Алло, Милиция? Часть 2

Глава 1

Прошу не отождествлять персонажей книги с их прототипами, ныне живущими или ушедшими в мир иной. Происшествия и поступки людей, в ней описанные, — плод авторского вымысла, без попытки соблюсти достоверность и хронологию событий.

1

Утром в понедельник по коридору общаги прокатился непередаваемый смрад. Егор, возвращаясь из туалета, зажал нос двумя пальцами. Пока собирался на службу, в комнату забежала Настя.

— Егорушка, милый! Сделай что-нибудь! На ваш этаж заселили четырёх вьетнамцев. Они жарят на кухне солёную селёдку.

— Говорить с ними пробовали?

— Не выходит… — Настя всплеснула руками. В этот раз она была без косметики, что выдавало чрезвычайную срочность. Неподведённые глаза, тем не менее, оставались яркими, излучая гнев. — Лопочут по-своему. И продолжают разводить вонищу.

— Комендант?

— Сказали ему. Слышать не хочет. Иностранцы, понимаешь. Уважение надо иметь.

— Ясно. Прокурор Лунинецкого района! За мной.

На кухне орудовал субъект роста ниже Насти, на всякий случай отставшей: вход без противогаза был небезопасен. Даже Гриня тормознул у порога. Не особо утруждаясь разговорами с азиатским братом по разуму, Егор вытащил мусорное ведро и поставил рядом с плитой.

Вьетнамец что-то пробормотал, сначала тихо, потом начал возмущаться, увидев, как указательный палец Егора выразительно ткнулся в сторону рыбы, а потом — мусорки. Сорвался на крик, когда вонючая стряпня полетела в ведро.

— Вали с кухни! — посоветовал ему Гриня.

Но желтолицый друг решил по-своему. И напал.

Трудно сказать, почему атаку в некоторых школах восточных единоборств рекомендовано начинать с ударов ногой в прыжке. Ожидая чего-то подобного, Егор без труда поймал драчуна за щиколотку и дёрнул на себя. Через миг тот лежал мордой в кафель с выкрученными за спину руками. Со всем уважением к иностранному гражданину, как велел комендант.

— Гриня! Подкинь пару полотенец.

Далее последовала забавная сцена. Вьетнамец с плотно связанными руками и ногами только тихо постанывал, когда руки и ноги соединились в едином порыве. Взяв его за узел, словно чемодан за ручку, Егор понёс студента на первый этаж. Гриня не отставал и готов был опоздать на зачёт ради такой небывалой сцены. Никому в голову не пришло бы не то чтобы бить и связывать иностранных студентов, советские граждане даже не дышали в их сторону.

В начале девятого комендант уже заседал за рабочим столом.

— Я вам сюрприз принёс, Пал Ильич!

Скрученное в полицейскую «ласточку» тело Егор взгромоздил прямо на стол. Опираясь на нижние рёбра, торчащие из худющего тела, сооружение приобрело некоторую устойчивость: живот — вниз, конечности — вверх.

— С ума сошёл Евстигнеев?! Это же узкогла… Иностранец, мать его, — поправился комендант.

— Напавший на белорусского студента с использованием запрещенных приёмов карате. Простите, дорогой Пал Ильич, но наша с вами дружба кончилась. Одолжите мне бумагу и ручку, буду писать на вас заявление ректору… Уточню, ваша военная пенсия позволит прожить без зарплаты после увольнения?

Открывши рот для гневной тирады, отставник вдруг забулькал и опустился в кресло.

— Что… что ты хочешь сказать, сволочь?

— Что во вверенном вам общежитии грубо нарушены все мыслимые и немыслимые правила. Перечислить? Правила пожарной безопасности — раз! Этот комнатный уродец так раскалил сковороду, что на ней бушевало пламя. Правила санитарии, потому что в жилых помещениях невыносимый смрад, это два. Нарушен общественный порядок, потому что эта бесхвостая макака ударила советского студента — меня. Наконец, вы только что публично в присутствии свидетеля оскорбили представителя органов внутренних дел — меня. Я, как стажирующийся в Первомайском РОВД, приравнен к работнику милиции.

Егор врал настолько вдохновенно, что, когда оглянулся на Гриню, понял — тот тоже поверил.

— Сейчас… — начал приподниматься комендант. — Я распоряжусь.

— Сидите, задержанный! — Егор пихнул его в плечо. — Для начала составим протокол. Гриня, мне нужно ещё двух человек — понятных на осмотр кабинета. Где этот субъект хранит взятки за то, что закрывает глаза на безобразия? Или он спиртным берёт взятки?

По несчастным глазам пенсионера несложно было догадаться: бутылка, полная или початая — неважно, здесь обязательно сыщется. И никаким «честным партийным» не доказать, что она не взяточная. Когда Гриня исчез, тот взмолился:

— А может… как-нибудь иначе?

— Зачем?

Последовал долгий проникновенный спич про то, как тяжело живётся пенсионеру, без пяти минут фронтовику, правда, немного опоздавшему на фронт.

Егор обшмонал вьетнамца и обнаружил в кармане штанов студенческий билет.

— Пал Ильич! С учётом наших прежних отношений пойду вам навстречу единственный раз. Он же и последний.

— Да-да! Что надо сделать?

«Ласточка» не слишком плавно опустилась на пол, освобождая столешницу.

— Пишите: ректору Белорусского государственного университета… Кто у нас там?

— Белому Владимиру Алексеевичу…

Комендант старательно выводил буквы, словно от этого зависела его жизнь.

— Сообщаю, что за грубое нарушение общественного порядка, правил пожарной безопасности и санитарии из общежития №4 выселен…

— Не имею права!

— Хорошо. «Санитарии» дописал? Дальше: изъят пропуск у студента Хуйинь Хыу Ха. Прошу рассмотреть вопрос о его выселении из общежития и отчислении из БГУ.

— Буду жальявотса! — просипела «ласточка» и заткнулась, получив пинок в бок.

— Штемпель общежития и подпись… Спасибо!

Вернулся Гриня в сопровождении двух третьекурсников. Вся комната была в сборе.

— Пацаны! Стучать — благородное дело, если ради благородной цели. Как говорится, дятел — полезная птица. Пишем заявления ректору.

Он продиктовал. К докладной коменданта приложилось четыре листка показаний очевидцев. За две неполных рабочих недели Егор уже усвоил, как работает советская бюрократия. Лишь только бумага попадёт в канцелярию БГУ и получит входящий номер, заработают шестерёнки огромного механизма. Любому чиновнику, включая ректора, в подобной ситуации проще выгнать студента, пусть даже из самой что ни на есть братской страны, чем потом объясняться и что-то доказывать.

Гриня вызвался лично отнести бумажную бомбу в главный корпус.

— Этого — развяжите, — попросил Павел Ильич.

— Вы уж как-нибудь сами, — вежливо улыбнулся Егор.

Из-за разборок с вонючкой он опаздывал на утреннюю пятиминутку. Но и оставить без внимания — никак. Студенты рассказывали, что на Октябрьской, где целый корпус общежития отдан иностранцам из «братских» народов, вообще хреново. Поляки, венгры и ГДРовские немцы там единичны, основная масса прибывает из малоразвитых народов третьего мира, куда СССР стремится принести свет социализма. Особенно наглели чернокожие. В мире капитала они — презираемые ниггеры, здесь же — голубая кровь и белая кость на фоне аборигенов. Вьетнамцы ещё даже ничего на фоне африканцев, но правильнее не давать спуску.

Вот только с каждым не поступишь, как с Хуйинем. Не поставишь на конвейер. Из блеяния коменданта проистекало, что азиатское счастье подвалило до марта. Из нескольких комнат белорусских старшекурсников, уехавших на практику, заставили убрать вещи. В общежитии на Октябрьской начат ремонт, жёлтых и чёрных распихивают куда могут, почему-то не дождавшись летних каникул.

То есть жареная селёдка и прочие радости соседства с вьетнамской молодёжью будут повторяться.

Разглядывая носки собственных сапог, пока троллейбус тащился в сторону Толбухина, Егор вдруг придумал выход. Когда окончились совещалки во всех отделениях, отправился к Давидовичу и Васе-Трамваю.

— Привет, мужики! Помощь нужна.

— Отдельным поручением на имя начальника оперативно-розыскного отделения, он поставит резолюцию, тогда заходи, — уныло отмахнулся Василий.

— Лёха, поможешь? Ты же не бумажный червь как твой товарищ напротив.

— Он не бумажный червь, а плоский. По нему Папаныч катком проехал.

При упоминании о катке-асфальтоукладчике что-то дзинькнуло внутри, как плохо натянутая и случайно задетая струна. Егор постарался не выпустить всплеск чувств наружу.

— Короче, у меня беда, пацаны. В общаге комнаты отдают вьетнамцам. А их любимое блюдо — жареная солёная сельдь.

— Тебе противогаз нужен? — спросил «плоский червь».

— Квартира. Пантелеич кавказцу Гиви сдавал. Тот разбился на машине. Квартира свободна. Прибраться — и можно жить.

— Пантелеич взвоет, кавказы ему деньги платили, — резонно заметил Лёха.

— Я тоже заплачу. Сколько такая стоит?

— Не знаю. Рублей, может, пятьдесят в месяц, — прикинул лейтенант.

— Заплачу. У меня остались стройотрядовские. Всё одно лучше, чем дышать жареной селёдкой. В общем, мне нужен Пантелеич и веское отеческое слово зонального сыщика отдать эту берлогу лично мне. Бухать не пущу! Но вот с девушкой уединиться — это святое. Посторонюсь на часок.

Заручившись обещанием поддержки, Егор честно впахивал часов до пяти на благо следствия. В этот день ему упало в производство первое очевидное уголовное дело, то есть где злодей был известен. А именно — семейный деспот, избивавший жену. Три подтверждённых факта за год — статья за истязание.

Вызванная на допрос потерпевшая была весьма неплоха с виду, хоть и чуть старше Егора. Тот даже подумал подкинуть её телефончик страдальцу Лёхе, как только изверг-супруг отправится в места не столь отдалённые, а разведёнке понадобится утешение. Правда, намерение довольно быстро растаяло по мере допроса.

— Бил он меня, бил! Не только вчера! В августе бил! До сих пор на ноге синяк остался!

— Гражданочка… Январь на дворе, — попробовал возразить Егор, но вызвал совершенно неожиданную реакцию.

— Глядите!

Одетая в тонкие колготки, несмотря на мороз, потерпевшая задрала юбку до ушей и продемонстрировала стройные бёдра. Колготки, правда, снимать не стала.

— Опустите.

— Нет, ну вы видите?

Она приблизилась и шире расставила ноги. Действительно, на левом бедре с внутренней стороны вроде бы наблюдалось какое-то пятно. След ушиба, пигментация кожи или просто грязь на колготках, Егор не стал выяснять и нехотя кивнул.

Женщина неторопливо опустила и одёрнула юбку, после чего принялась расстёгивать блузку.

— Зачем?

— Другой синяк остался на груди около соска. Сейчас сами убедитесь!

— Верю, верю! Не нужно.

С помощью Вильнёва, наблюдавшего за потугами стажёра с едва сдерживаемым роготом, Егор составил постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы для установления характера и тяжести телесных повреждений, вручив его доморощенной стриптизёрше. Когда за ней захлопнулась дверь, простонал:

— Его же отмажет любой адвокат! И ни один суд не поверит этой дурище.

— Дурак ты, Егор, хоть и отличник. Она же тебе ясно намекнула: можешь меня трахнуть, если посадишь мужа. Прелести демонстрировала. Неужели не клюнул?

— Ну её! Стрёмная.

— Молодец, кадет. Соображаешь. Поставишь палку, а потом огребёшь неприятностей по самое немогу. С такими — только сугубо официально. Будут ещё нормальные бабы, на любой вкус, не спеши. Через следственный кабинет столько проворачивается… А ноги у неё ничего так. Ладно, хватит писькострадать. Допрашивай мужа.

Какие-либо опасения по поводу судебной перспективы дела рассеялись, когда домашний тиран признался во всех заявленных его благоверной эпизодах бития и ещё в нескольких, горестно добавив:

— Дура конченная! Не бить такую невозможно.

Как бы он не оценивал её интеллект, упорства даме было не занимать. Видимо, снимать побои она рванула со скоростью кометы, потому что уже буквально минут через сорок раздался звонок из судмедэкспертизы живых лиц:

— Следователя Евстигнеева.

— Слушаю.

— Ваше имя-отчество?

— Егор Егорович.

— Так слушайте, Егор… гм… Егорович, — телефонный собеседник наверняка догадался, что сотрудника, составившего постановление о назначении экспертизы, пока ещё редко зовут по отчеству. — Потерпевшая утверждает, что у неё на внутренней стороне бедра, ближе к паховой области, имеется гематома.

— Ну и?

— Нет там никакой гематомы.

— Так и пишите, что нет.

— Дело в том… — эксперта начало пробивать на хи-хи. — Дело в том, что она утверждает, будто этот синяк, как и другой — на молочной железе, получен от побоев полгода назад.

— Дичь.

— Согласен. Но она убеждает меня, что молодой следователь лично рассмотрел оба синяка — у влагалища и у соска. Я даже боюсь вообразить, при каких интимных обстоятельствах вы всё это обозревали, — Егор не нашёл что возразить, и эксперт закончил, почти дословно повторив совет капитана: — У вас неплохой вкус на женщин, молодой человек, но от таких держитесь подальше. Есть у неё и пара свежих синяков, напишу «лёгкие без расстройства». Один, правда, больше похож не на след удара, а на засос. Сказать, где?

Он не сказал и положил трубку, сохранив интригу.

Примерно представляя, что говорит эксперт, Вильнёв откровенно развлекался.

— Ничего-то вы не смыслите в женщинах, пан капитан, — осадил босса Егор. — Она не предлагалась мне, а обеспечивала себе аргумент в духе «следователь видел».

Под ворчание начальника он сорвался из РОВД довольно рано — около пяти вечера, солгав, что решил допросить свидетелей по нераскрытым делам («глухарям») по месту жительства на Калиновского, тем более один из висяков действительно был оттуда родом. Спешил, потому что к 17-30 Говорков пообещал притащить на опорный Пантелеича.

Участковый сдержал обещание. Что любопытно, хмырь пребывал в достаточно приличном состоянии, пусть в той же липкой куртке и в летних сланцах с открытым верхом, но довольно трезвый и без выхлопа «после вчерашнего».

Поздоровавшись с капитаном, Егор приступил к операции «съём жилья».

— Пантелеич! Сколько тебе Гиви платил в месяц?

— Пятьдесят! И ещё наливал.

Не надо было иметь талант экстрасенса, чтобы понять: врёт.

— Соседи говорили, ты за сорок его едва уговорил. А проставлял он тебе всего-то пару раз. Ты что, вздумал милицию обманывать? — помог Говорков.

— Ну… дык…

— Короче. Я снимаю твою квартиру. Пока на год. Даю сорок пять рублей в месяц.

— Егор, смотри — аккуратнее, — предупредил участковый. — Он на сорок пять уйдёт в запой. Потом прибежит: дай выпить. И так до конца месяца будет душить.

— Да не… Я по чесноку… Ты ж меня знаешь, начальник!

— Сделаем так, — решил Егор. — Буду давать по пятнадцать рублей три раза в месяц. Смотри, откажешь мне и сдашь кому-то другому… Капитан! Он же нигде не работает?

— Естественно. Какой из этой рванины работник?

— Вот! Пантелеич, сейчас участковый выпишет тебе официальное предостережение по тунеядке. Начнёшь залупаться или строить мне какие-то подляны с квартирой, живо отправишься на зону. Пошли, сдашь мне жильё честь по чести.

— Так Гиви мне до конца месяца проплатил…

— Ух, какой честный! Гивина квартира где-то на кладбище в Москве, на два метра под землёй. Радуйся — и от грузина уплачено, и от меня получишь.

Тот натянул на башку замусоленную шапку.

— Разве с мусорами поспоришь…

По пути на Калиновского, 70 он пытался набить цену, рассказывая, какая хорошая квартира, мебель целая, телефон есть, ковёр на полу — тоже практически целый. Егор же думал о том, насколько он в длинном сером пальто и шапке-ушанке из кролика отличается от себя самого субботнего, когда суетился с кавказцами у этого дома. И уж точно кто-то должен был заметить, как джигиты тащили к машине свёрток с дохлым директором «Вераса».

Именно на отсутствие ковра он указал Пантелеичу.

— Был ковёр! — возмущённо причитал пьянчужка.

— Ты его пропил?

— Не-ет! Клянусь — нет! Какой хороший был ковёр, почти новый… Нам на свадьбу дарили.

Если чадо, рождённое в браке после той свадьбы, отбывает срок, и не по малолетке, действительно, хороший ковёр, главное — почти новый.

— Пантелеич! Замок не взломан. У кого есть ключи кроме тебя и Гиви?

— Не знаю… Наверно, у Евгения Михайловича… Это начальник такой большой. Друг Гиви.

— То есть здесь проходной двор. Теперь слушай сюда! — Егор прихватил деда пальцами за куртку и развернул лицом к себе. — Я поменяю замок. Ключи отдам, когда съеду. За деньгами будешь приходить в РОВД, заранее позвонив, понял? Сюда не шастать.

— Дык я…

— Понял?! Или хочешь сесть? Тогда я у твоей жены за тридцать рублей эту хату сниму!

С причитаниями, что «ментов хлебом не корми — дай обидеть честного человека», Пантелеич отдал ключ и расписался на листке в получении пятнахи.

Оставшись один, Егор смекнул, что заключил очень выгодную сделку. Следы его сапог могут остаться только здесь, в этой квартире, а он её законный пользователь. Так что избавляться от обуви не нужно!

Телефон есть, но отключен. Если за неуплату, то Пантелеич попал: с него вычет.

Нужно ещё разобраться, как вносится квартплата. Вроде бы в СССР она символическая, но всё же…

Сделав ревизию содержимого жилища, вообще-то довольно жалкого, но всё равно на порядок лучше общаги с вьетнамцами и прочей дружбой народов, он отправился за вещами.

В комнате было многолюдно. Её середину занял азиат необычно высокого роста и раскормленной комплекции. Утренний любитель жареной селёдки вроде бы ошивался в коридоре, но тут без гарантии: для Егора они казались на одно лицо.

— Что происходит?

— Да вот… — смущённо произнёс Гриня, сжимавший ручку и бумагу, намереваясь что-то писать. — Пришёл товарищ, председатель вьетнамского землячества. Рассказал про горестную судьбу студентов. Они получают от БГУ сорок рублей стипендии, двадцать сразу отдают Родине. Если того, кто готовил селёдку, отчислят…

— Его зовут Хуйинь. «Инь» — лишнее, — подсказал Егор.

Жирный вьетнамец засопел, но смолчал.

— Ну да. В общем, этот товарищ уговорил нас написать заявления, что никаких претензий не имеем.

— Гриня, ты же собираешься стать прокурором. Совсем идиот? Хочешь, чтоб в твоём личном деле лежало собственноручное признание, что ты оклеветал честного вьетнамского брата? Впору тебя самого отчислять.

— Вы же Егор Евстигнеев? Из комитета комсомола? Какой пример подаёте товарищам, призываете к неуважительному отношению к вьетнамским братьям, — на довольно чистом русском языке бросил азиат.

— Неуважительному? Слушай ты, скотина жирная. Советский Союз бесплатно вас учит, предоставляет общежитие, платит стипендию. На месте твоего Хуйина мог бы заниматься белорусский студент. А эта мразь не то что спасибо не сказала, провоняла своей селёдкой всё общежитие, что дыхнуть невозможно. А когда ему объяснили, этот каратист недорезанный пытался ударить меня ногой в голову. Скажи спасибо, что я этому уроду вообще ногу не вырвал. Мужики! Я что-то неправильно сказал?

По тому, как соседи по комнате отложили ручки и бумагу, Егор понял: парни, наконец, въехали в ситуацию адекватно.

— Я так не оставлю, Евстигнеев. О ваших поступках узнает комитет комсомола университета, — азиат бочком протиснулся к двери.

— Вали!

Когда толстяк скрылся, Гриня приуныл.

— Допустим, одного ты на место поставил. А остальные? На четвёртый лаосцы заехали. Знаешь, что они делают? Нанизывают на вязальные спицы куски сырого мяса и вялят на батарее. Причём в общей комнате, где стоят парты для занятий.

— Оно же протухнет.

— Да, Егорка. Уже сегодня воняет. Завтра червяки полезут. Эй, ты что делаешь?

— Собираю вещи. Снял квартиру. Теперь, пацаны, вы сами давайте, сражайтесь. Не сможете за себя постоять, будете дышать вьетнамской селёдкой и искать в постели лаосских червей.

Накидав в спортивную сумку самое необходимое, он отправился наверх в 404-ю. Все четверо обитательниц корпели над книжками, просто глаз радуется.

— Привет, гнездовье красоток. Настя! На два слова.

— Только на два. 20 января самый жуткий экзамен, потом еду в Гродно.

В коридоре он рассказал про квартиру на Калинина.

— Ой… Я бы к тебе попросилась. Но у меня месячные… И здесь мне плохо, вот только вьетнамская селёдка выветрилась, как потянуло мясной тухлятиной. Лаос!

— Ты — настоящая интернационалистка, дорогая. Ненавидишь все народы мира в одинаковой степени. Ладно. Собирай вещи, переночуешь у меня две ночи. Будем дружить, раз нельзя ничего другого. Хоть вызубришь свою филологию, не провоняв трупом. Там, правда, тоже уборка нужна.

Она бросилась ему на шею, чмокнула, а потом нырнула в комнату.

Пока Настя собиралась, Егор пробежался к телефону-автомату и набрал домашний Образцова.

Выслушав рассказ про вьетнамского нахала и пообещав помощь, надо понимать — через куратора иностранных землячеств в БГУ, майор вдруг спросил:

— Ты «Песняров» любишь?

— Слышал, конечно. Не так, чтобы фанат…

— Не фанат мне нужен, а проверенный и надёжный человек. Хочешь съездить с ними летом в турне по Южной Америке?[1]

— Так у меня военные сборы…

— Сдашь экзамен по военке экстерном. Не вопрос.

— И прежнее дело я не закончил.

— Так не завтра же вылетать. Заканчивай. С Виктором я договорюсь. Остальное — при встрече.

Это означает: «не телефонный разговор». КГБ боится говорить что-то секретное по телефону, так как телефоны прослушиваются… тем же КГБ. Но другим управлением.

В троллейбусе с Настей они начали обсуждать домашне-хозяйственные проблемы, словно женаты не менее года. Правда, увиденное в квартире отнюдь не обрадовало девушку и нагнало тучу на конопатый лобик.

— Полы я вымою прямо сейчас. Кухню и туалет так сразу не отодрать, потерплю до двадцатого. Но здесь же нет чистого белья!

Действительно, ложиться на простыни, на которых Гиви жарил местных потаскушек, не привлекало ни разу. Понимая, что жить здесь придётся как минимум несколько месяцев, Егор прикинул список самого необходимого хозяйственного, вышло под сотню рублей, и отправился в хозмаг.

Собственно, потихоньку поднимался над горизонтом ещё один вопрос, более глобальный, чем продовольственный или турне по Латинской Америке. Настя начала хозяйничать. Если, вернувшись из Гродно, захочет здесь жить и дальше?

Не семья с официальным браком, но… Де-факто — семья. Обязательства. Прошло лишь три недели со дня знакомства, но вскоре будет — а не пора ли нам завести детей.

А он готов к этому?

[1] Реальный график гастрольных туров «Песняров» здесь http://vma-pesnyary.com/hron/vistupl.php

Глава 2

2

Даже если бы у Насти не случилось «этих дней», вряд ли она рисковала подвергнуться сексуальной агрессии. Не притронувшись к учебнику и конспекту, барышня до ночи драила квартиру, обрадовавшись принесённым Егором моющим средствам, а потом, едва хлебнув чаю и ополоснувшись, уснула, едва только рыжая голова коснулась подушки.

К Егору сон не шёл. Не только из-за будоражившей близости девичьего тела в постели, хоть и это тоже не сбросить со счетов. После трёх сумасшедших дней и двух ночей следующую, с воскресенья на понедельник, он проспал мёртвым сном в общаге и не поднялся бы, даже если бы вьетнамец начал жарить солёную сельдь прямо у них в комнате. Теперь выпало время расслабиться и подумать.

Конечно, это сверхнаглость: вселяться в квартиру, где он с двумя кавказскими бандитами убил Бекетова. Пусть даже сам не стрелял. Но кто заманил сюда кандидата в покойники, вырубил, замотал в ковёр? Суд однозначно, коль до него дойдёт дело, признает подсудимого Евстигнеева организатором и исполнителем убийства группой лиц по предварительному сговору. Доказать необходимую оборону, когда мочил подельников, вообще невероятно. Так что — умышленное убийство двух и более человек, вышак.

Значит, никаких судов.

В оперативной сводке за 18 января заявы о пропаже Бекетова нет. Скоро его начнут искать. Лёха расскажет и про эту квартиру, и про гараж.

Квартира — не проблема. Следов здесь после Настиных стараний не нашлось бы и даже с техникой XXI века, не то что с нынешней. А квартира наверняка окажется в поле зрения из-за ковра, которым укрыты трупы. Ковры в СССР похожи как братишки, кроме настенных с оленями, но тот же Лёха запросто сложит один плюс один и вспомнит, откуда ковёр.

Так… В ближайшие дни нужно купить какой-то палас и кинуть на пол. Держать наготове версию, что ковёр пришлось выбросить из-за вони.

Поразмыслив, Егор пришёл к выводу, что скрывать происхождение ковра с дыркой от пули — глупо. Пантелеевич знает, что из его райского уголка ковёр пропал. И соседи из окон точно видели, как кавказы тащат ковровый свёрток с телом.

Но палас не помешает. Без него холодно становиться на пол босиком.

А тот ковёр придётся убрать, порезать на куски и скормить какому-то мусорному контейнеру. Как ни противно возвращаться в гараж и снова лезть в «Волгу» с трупами. Без вариантов — за собой нужно подчищать. Тогда не останется главной ниточки, ведущей от жмуров в гараже к квартире на Калиновского, 70. Вдруг пронесёт, тогда к Пантелеичу и жильцам не будет вопросов о происходившем тут 16 января.

Пистолет, наркотики и часть денег…

Сейчас они рассредоточены в двух заброшенных могилах на Московском кладбище, как раз в крайнем ряду, примыкающем к забору гаражного кооператива. Прикрыты отвалившимися плитками и присыпаны мусором. Потеплеет, земля отмёрзнет, вот тогда их стоит прикопать получше. Например — в лесополосе за «Трудовыми резервами».

Остальное? Остальное пока терпит.

За этими мыслями Егор уснул без сновидений. Дух Бекетова, умерщвлённого чуть более двух суток назад всего в паре метров от их общего с Настей лежбища, не приходил и не тревожил.

Утром, когда вернулся с пробежки, она уже проснулась и колдовала на кухне. Правда, при минимуме колдовских ингредиентов.

— Оставлю тебе двадцать рублей. Гастроном тут недалеко, прикупи поесть. В том числе на завтра, когда меня бросишь.

— Не надейся избавиться от меня надолго. Вернусь к первому февраля. Ты скоро сегодня?

— Не скоро. Вторник же. С работы помчусь на тренировку. Можешь учиться сколько влезет. Но вечером будь дома. Ключ один. Я потом поменяю замок, — он не сказал «дам тебе запасной ключ», хоть Настя наверняка ожидала. Но произнести что-то ободряющее следовало, и он добавил: — Ты так классно навела чистоту! Никогда бы не ожидал, что за три часа можно столько успеть.

— Без меня разводи свинство какое хочешь. А я люблю порядок.

Запечатлев братский поцелуй на её челе, более страстный привёл бы к непредвиденной задержке, и плевать на «эти дни», Егор потрусил к конечной троллейбуса на Кедышко.

Путь пролегал мимо трёх столбиков.

Чистенькая белая «шестёрка» Инги, теперь уже Элеоноры, стояла на прежнем месте, припаркованная по-женски криво. А вот вишнёвая с чёрными «очками» лишилась переднего колёса и сиротливо опиралась на кирпич. Шантрапа заметила, что «Жигули» несколько дней стоят без движения, занесённые снегом, грех не раскулачить.

Он шёл вниз по Калиновского. Гастроном уже заработал, принимая первых утренних покупателей — с восьми. Следы взрыва исчезли.

Кража колеса с машины Бекетова ускорит начало суеты вокруг его исчезновения. Неприятный поход в гараж к Амирану и Вахтангу откладывать нельзя. Но и в ближайшие сутки — вряд ли. Настя не должна знать, что он зачем-то слинял ночью.

Сев на троллейбус на Кедышко, Егор поехал в РОВД. Мимо «Вераса», ещё закрытого. История с ним не закончена.

День прошёл в обычной суете. В обеденный перерыв Егор заскочил в ближайший гастроном на Толбухина и прикупил две по ноль-две «беленькой», проставив их Лёхе за квартиру.

Тот мрачно заметил:

— Ну что возьмёшь со следователя? Две по двести стоят как одна ноль-пять. Сто грамм подарил государству!

— Это мой вклад в фонд войны в Афганистане. Лёха, я же неспроста. Ноль-пять вы бы в розыске расписали. А так — по двести тебе и Гаврилычу. Донесёшь ему, не расплескавши? Сам не могу, у меня вечером треня.

Лёха взвесил водку в ладони.

— Всё равно — спасибо. Вечером иду в рейд по району. Вот и согреюсь.

— Так в гаражи зайди. К Томашевичу. Там буржуйка есть.

Егор повернулся к двери, но Лёха его остановил.

— Может, не в своё дело нос сую. Но… Ты — как? После Инги?

— Никак. Херово. А что делать? Вызывать Бекетова на дуэль, попросив у тебя табельный «Макаров»? Или тихо открутить ему башку в подъезде? Лёша, это не закатки с огурцами красть. Ты же первый меня найдёшь и повяжешь. Она сама себя сгубила, хоть много раз предупреждал. Просил даже — беги! Нет, хотела и дальше раздвигать ноги, ожидая выходного пособия. Не раздвинула, так протянула. Да, убийца остался безнаказанный. Так это система наша гнилая виновата. И мы с тобой — часть гнилой системы. Но другой нет.

— Ты прав. Из-за чужой подстилки в петлю лезть не стоит. Давай-ка я лучше вечером к тебе греться забегу, после тренировки?

— Не сегодня. Я сразу с девушкой заселился. Но завтра она уедет.

— Деловой подход! — одобрил Лёха. — Быстро нашёл замену. Мне бы так…

Посмеиваясь про себя, потому что сыщик здорово переоценивал его успехи на амурном фронте, Егор сорвался из РОВД на полчаса раньше, чем требовалось, чтобы прибыть на тренировку к 19-00 заранее. Около спорткомплекса открыл дверцу и сел на переднее пассажирское сиденье «Волги».

— Здравствуйте, Николай.

— Привет, Егор. Называешь меня на «вы», но без отчества?

— У меня непосредственный начальник в следствии — Николай, «вы» и без отчества. Не взыщите.

— Ладно. Слушай. Я понимаю, при поступлении к нам ты попросишься к Виктору Васильевичу. Но есть одна проблема, и я хотел тебя привлечь. Ты же на гитаре играешь?

— Балуюсь.

— Английский?

— To be, or not to be, that is the question[1]…

— Ох…еть! — перебил Образцов, обычно к матерным оборотам не склонный. — Даже не знал. Произношение — просто диктор!

— Почему-то английский не забылся, когда падал с полки в поезде. Вы про «Песняров»?

— Да. Скоропостижно скончался один из техников. Наш человек. Нужен кто-то, если не из ансамбля, то хоть из персонала, чтоб информировал о настроениях.

— Анекдот, — вспомнил Егор. — Зарубежные гастроли, скрипач докладывает художественному руководителю: скрипку Страдивари украли! Тот успокаивает: купим другую, новую. Музыкант: вы не понимаете, товарищ майор, она мне дорога, как вам — маузер Дзержинского.

— Смешно. Но вернёмся к «Песнярам». Конечно, к ним приставлен «помощник художественного руководителя» капитан Волобуев. Но они же знают его профессию. При нём следят за языком, даже пьяные.

— А вы хотите меня внедрить как сексота. Не проще ли завербовать кого-то из техперсонала?

— У Волобуева не получилось. Мулявин сам отбирает каждого. Потом новичков проверяет хитрый еврей Даник Дёмин, осветитель и заодно помощник администратора ансамбля, мимо него ни один наш не проскочил. Я тебе тоже анекдот расскажу, всего из одной фразы: уезжает за границу на гастроли большой симфонический оркестр, возвращается малый камерный. В США «Песняры» могли бы заработать миллионы долларов. А они получали суточные два доллара в день. Если сбегут хотя бы трое — Мулявин, Мисевич и Кашепаров, возникнут американские «Песняры», а у нас начнётся звездопад. С погонов. С Мулявиным, надеюсь, проще, его жена, актриса Светлана Пенкина, беременна. Ей в середине лета рожать.

— Не бросит?

— Вряд ли. Но гарантии нет. Мулявин пьёт. А вдруг ЦРУ выберет момент и подложит под него опытную соску, тот забудет жену? Или скажут: оставайся, мы выменяем Пенкину на арестованного советского шпиона. Выбирай: или будешь жить в убогой «трёшке» в Минске или в собственном особняке на берегу Атлантики. Ездить на «Кадиллаке» и учить детей в Гарварде.

— Заманчиво.

— Первая гастрольная страна — Мексика, для ЦРУшников — родной дом. Пик славы «Песняров» прошёл, они ругаются. Их бросил Борткевич, лучший тенор. Но бабы и сейчас на них вешаются как шальные. И все в ансамбле — бабники. На приманку между ног летят как бабочки на огонь.

— Предлагаете мне влиться в ряды бабников? — Егор представил себе, как радостно ухватился бы за подобную возможность Лёха. Наверняка отсвет славы падает и на технарей, даже рабочих сцены. Если не удалось отдаться солисту, то хотя бы осветителю… Он видел подобных фанаток, когда в Москву приезжал Джастин Тимберлейк. Девки рыдали, бросались на ограждение и охрану, вопили «Джастин! Я люблю тебя», «Джастин! Возьми меня!» Будто он понимал по-русски.

— Ты против?

— Как комсомолец я против беспорядочных половых связей. А как патриот без колебаний принесу себя в жертву похоти. Но мне пора на тренировку.

— Договорились. Да, Егор… Ты ничего не сказал Сазонову про провалы в памяти? Про документы, что я тебе давал читать в тренерской?

— Николай Николаевич, не надо думать, что я враг самому себе. Тем более, уже много вспомнил.

— Например?

— Например — с какой стороны у бутерброда масло. Кстати, я съехал из общаги, наши восточные братья сделали её невыносимой для жилья. Пометьте мой телефон на съёмной квартире.

Образцов чёркнул номер в записной книжке. Заверил, что жирного прижали к ногтю. Но политику в отношении некультурных «братьев» по соцлагерю никто менять не подумает из-за смрада в общежитиях.

— Николай, когда я уезжал из общаги, видел сценку — негр из комнаты вытаскивает полуодетую девицу с филфака, отпихивает на коридор и захлопывает дверь. Она стучится в дверь, орёт как резаная: ты мне джинсики обещал! Если такова политика «дружбы народов», то она удалась.

— Назови фамилию и курс этой блядушки.

— Не дождётесь. Играем по-крупному. Для мелких доносов вербуйте кого-то из молодняка. А… и чуть не забыл. Передайте Аркадию, — он отдал, наконец, фальшивое милицейское удостоверение. — Николай! У меня есть пожелание. Нет, даже условие. О моей работе на вас знает толпа людей. Вы, Сазонов, Аркадий, техник, делавший мне ксиву. Хватит! Я на связи только с вами и, может быть, с Сазоновым. Пусть художественный руководитель с маузером Дзержинского даже не знает, что в «Песняров» внедрён новый сексот.

— Пока ничего не могу обещать.

— Обещайте другое. Если имела место необычная смерть, наверняка производилась проверка прокуратурой. Или возбудили уголовное дело, или отказали в возбуждении. Истребуйте копию.

— Мало времени прошло. Наверно, ещё нет постановления, только рапорт Волобуева, он их сопровождал. Парень захлебнулся рвотными массами в пьяном виде. Мерзкая, постыдная гибель.

— Странно. Пьют очень многие. Захлёбываются — единицы. Почти никто. В учебнике криминалистики пишут, что так иногда маскируют убийство. Но, сами понимаете, практического опыта у меня нет, а книжные знания — это просто книжные. Ещё раз: истребуйте документы.

Егор вышел из машины. Со временем нужно обзавестись своей. С грузинских денег мог бы позволить себе слегка уставший «Москвич». Но как объяснить, откуда деньги?

х х х

Валик Бадьяров взял гитару и запел:

А мне почти не верится,Что мы могли не встретиться,Могли совсем не встретиться,И друг друга не увидеть…[2]

— Бэдя! Это же попса ниже плинтуса, — сказал Анатолий Кашепаров, и сразу не понять было, чего больше в его словах — презрения к примитиву, к которому опустился бывший участник «Песняров», или тихой зависти от того, что Мулявин заставляет исполнять всё более сложные композиции, массовому слушателю непонятные. Народу подавай «Вологду», «Беловежскую пущу», «Александрину», «Касiў Ясь канюшыну».

— Муля! Тебе тоже не нравится?

Мулявин без длинной хламиды, стилизованной под одеяния литовской шляхты, в свитере и джинсах выглядел непривычно для поклонников. Он бережно поставил свой «Гибсон» и приблизился к Валентину.

— Неплохо. Но мы растём над собой. Я каждое утро просыпаюсь часов в пять и слушаю музыку. Внутри себя. С каждым годом она сложнее. На потребу публике пусть звучит «Вологда». А понимающим — «Гусляр». Ты же консерваторский музыкант, и то до «Вологды» без нас не дотянул. Поэтому, Бэдя, при всём хорошем к тебе моём отношении, не мешай репетиции. И никакой совместной программы у нас с группой Бадьярова не будет. Ты уже раз возвращался и снова ушёл, неужели ничего не понял? Нам не по пути. Приходи вечером, посидим, нальём по маленькой. Помянем заодно. У нас помощник звукача умер, Денис. А, ты его вряд ли знаешь.

Бадьяров пожал им руки и удалился, разочарованный, из филармонии. Здесь он поймал кусочек славы на самом восхождении «Песняров». Ни «Сябры», ни его нынешняя группа до такого уровня не поднимутся.

Кашепаров и Пеня стали у микрофонов.

— Слышал бы он, что мы пишем Бёрнса, — усмехнулся Владик Мисевич по прозвищу «Змей». — Давайте не мудрить с аранжировками. Пусть будет попсовее.

— Давайте не давайте, — оборвал его Мулявин. — Ты не Леннон и не Маккартни. У нас нет Леннона и Маккартни. Только Игорь Лученок. Всё! Работаем. Зубоскалить будем позже.

Новичок Боря Бернштейн, расположившийся позади вокалистов с шикарной бас-гитарой «Фендер», предметом зависти абсолютного большинства ансамблей СССР, тихо спросил Змея:

— А чего Бэдя ушёл?

— Самостоятельности захотел. Да и КГБ считал его диссидентом. Длинный язык у Бэди. С таким кадром проблемы выезда за рубеж.

Тем временем Владимир дал знак — пишем. После длинного вступления он шагнул к микрофону и начал петь:

Когда, бесцветна и мертва,Летит последняя листва,Опалена зимой,Опалена зимой.И новорожденный морозКусает тех, кто гол и бос,И гонит их домой…[3]

Музыку к этой песне написал не Лученок, а клавишник ансамбля Игорь Паливода. Была она незатейлива и вполне органична, но Мулявин с Паливодой сопроводили её таким длинным проигрышем в начале, что она воспринималась как нечто артхаусное, на редкий и изысканный вкус. Отнюдь не лёгкая-развлекательная, как её задумал шотландский поэт XVIII-го века. Мулявину не давали покоя лавры Давида Тухманова, организовавшего успешный диск-гигант своих песен «По волне моей памяти», в том числе со столь же древними словами. Не только основной мотив, но и аранжировки у Тухманова были на высоте. Мулявин пошёл не по пути простоты и попсовости, а максимального усложнения основной темы и аранжировок.

«Песняры» пели, крутились бобины бытового магнитофона «Грундиг», прогоняя ленту со скоростью 19 сантиметров в секунду. У самого обеспеченного ансамбля страны не нашлось средств на нормальный многодорожечный, использовали обычный стерео. Но Мулявин и не ставил задачу записать со студийным качеством. Он намеревался отдать бобину с альбомом «Весёлые нищие» на одобрение во Всесоюзную фирму звукозаписи «Мелодия», штамповавшую пластинки «Песняров» десятками миллионов, и те разлетались как горячие пирожки. Выделят время между гастролями, и ансамбль запишет «Весёлых нищих» в Москве, в успехе музыкант не сомневался.

Когда закончили, и звукач принялся отключать аппаратуру, Кашепаров напомнил:

— В пятницу девять дней по Денису.

— Замётано, — кивнул Мисевич. — Скажу Данику, чтоб резервировал столики в мотеле.

Пенкина, третья супруга Мулявина, неотрывно присутствующая на репетициях, нервно поднялась со стула.

— Володя! Это обязательно?

Владимир Георгиевич глянул на супругу, потом на ребят. Решился.

— Светочка! Не по-людски не вспомнить. Он столько лет с нами. Обещаю: всё будет в рамках.

— Ты всегда обещаешь… — прошипела Пенкина, и музыканты поняли, что она уступила.

Конечно, поехать в мотель, устроив весёлую автогонку по пути туда, в ресторане принять на грудь и не менее весело мчаться обратно в Минск можно и без Мули. Но ему же тоже хочется! Чтоб во хмелю освободиться от диктата супруги.

До пятницы все вечера были заняты, после репетиции — два выступления в день. Чтобы отработать ставку, а у Кашепарова и Мисевича, например, она равнялась всего ста десяти рублям, требовалась отыграть десяток концертов. «Песняры» не брали отпусков. Месяц-два, проведённых дома в течение года, причём не подряд, а урывками, можно было считать отдыхом, но и в эти дни приходилось давать концерты.

Филармония с кучей самых разных коллективов, едва собиравших ползала, если только пригонят военных, студентов и школьников за бесплатно, существовала за счёт доходов от продажи билетов на «Песняров». Их эксплуатировали на износ. Платой были зарубежные гастроли с щадящим ритмом — один концерт в день плюс командировочные в валюте (нищенские) и возможность купить что-то из одежды с фирменными лейблами, а если гастроли длинные — то и «Грундиг», вроде использованного при записи «Весёлых нищих».

х х х

— Та-а-ак… Ты хотя бы училась? У тебя же завтра экзамен!

Настя стопудово не уложилась в двадцать рублей и добавила своих, состряпав шикарный ужин: жареная курица с картофельным пюре, салат, бутылка шампанского и даже торт. На покупки и готовку истратила драгоценные часы.

— Ты не рад?

Минимум час ушёл на самоподготовку внешности, нанесение «боевого» макияжа, не меньше, чем в новогоднюю ночь. Новое платье кофейного цвета, очень зауженное и предельно короткое внизу — на грани приличий для 1982 года, туфли на высоком каблуке.

— Рад… но я о тебе беспокоюсь.

Он осторожно поцеловал её, стараясь не смазать раскраску на лице.

— Я всё выучила! Больше сидеть над книжками вредно, перегрею голову. Она у меня и так огненная.

Она не только обхватила руками шею, но и обвила одной ногой его ноги.

— Эй! Не дразни. Не удержусь.

— И не надо. У меня закончилось. Всё можно!

— Тогда курица немного обождёт.

— Остынет!

— Иначе перегреюсь я.

Он подхватил её на руки и понёс в комнату, там целовал, кружил, потом опустил на разложенный диван и снова целовал, понемногу раздевая. О том, что завтра ему на работу, ей — в БГУ, совершенно ушло на десятый план.

— Утолил первый голод? Тогда я грею курицу.

Полностью одевшись, Настя застучала каблучками в сторону кухни. Егор, посетив ванную, прошёл туда же, ведомый не столько зрением, сколько обонянием — курица пахла божественно.

Наверно, когда-нибудь ему будут важны детали: приличный кухонный гарнитур, посуда Zepter, варочная поверхность и посудомойка Bosch, микроволновка Samsung, но потом, потом… Сейчас, сидя в крохотной кухоньке в семь квадратов, а на Востоке-1 встречаются и пятиметровые, за качающимся столом, укрытым клеёнкой, под урчание холодильника «Минск», он был вполне счастлив и доволен жизнью.

Настя зажгла пару свечей и погасила свет, сама пристроилась у него на коленях, здорово мешая есть. Тем более, не хотелось капнуть куриным жиром на её новое платье или колготки. Но даже мысли не возникло отсадить девушку на другую табуретку.

Заметив некомфортность, она принялась отрывать куски от куриного бедра и закладывать ему в рот, потом подносить пюре и салат — как маленькому. Потом запивали шампанским.

— Почему сама не ешь?

— Слушай! Я вешу сорок шесть кило, поэтому клюю, а не ем. Иначе растолстею мигом, ты же не хочешь?

— Тогда торт зачем?

— Съем, но очень тонкий кусочек. Остальное — сам, за чаем.

Всё это было настолько трогательно и мило, что Егор просто таял… В его прошлой жизни он даже не слышал, чтоб девушки организовывали свидание подобным образом. Всё было куда проще, и у него, и у знакомых. Встретились, пошли в клуб. Потом к нему или к ней домой — у кого свободная квартира. Потрахались, разошлись сразу или на утро. Проголодались — заказали пиццу, дожидаясь бестолкового киргиза, везущего её на полчаса позже обещанного и остывшую.

Здесь всё иначе. Даже секс. Душевный, продолжение чувств, а не их замена.

После шампанского был дубль, не столь бурный как до ужина, скорее — нежный. Когда отдышались, она спросила:

— Не хочешь закурить? Как в американских фильмах?

— Хочу, чтоб ты немного поспала перед экзаменом.

— Ага… Растормошил, и теперь — спать? Целуй!

— Запросто…

Во что переросли поцелуи, догадаться несложно.

Постфактум девушка вдруг заявила:

— Музычки не хватает.

— Упс… На гитаре тебе не сыграю. Гитары нет. Слушай! А ты «Песняров» любишь?

— Кто же их не любит?

— Заказывай. На какие стихи им написать песню?

— Конечно — на стихи Богдановича!

Она соскочила с постели, обернувшись простынёй на манер римской тоги. Или дамы, моющейся в бане с мужиками и стесняющейся наготы. Видно, торжественность стиха не соответствовала обнажёнке.

Выпростав правую руку из-под простыни, Настя начала декламировать, взмахами кисти отбивая ритм. Освещённая только отсветами уличного фонаря далеко внизу да свечек из кухни, она была великолепна.

Толькi ў сэрцы трывожным пачуюЗа краiну радзiмую жах –Успомню Вострую Браму святуюI ваяраў на грозных канях.У белай пене праносяцца конi,Рвуцца, мкнуцца i цяжка хрыпяць...Старадаўняй Лiтоўскай ПагонiНе разьбiць, не спынiць, не стрымаць.[4]— Браво!

— Спасибо, конечно, но… — она неловко перелезла через Егора и улеглась рядом, смазав торжественность момента. — Но ты сейчас объяснишь, что текст не соответствует основам ленинской внутренней политики ЦК КПСС, я сама это прекрасно понимаю, и «Песняры» никогда не исполнят «Погоню».

— Никогда не говори «никогда».

Утром он ушёл раньше её, весь день бегал по поручениям, а вечером ему в дежурке передали ключ от квартиры с запиской: «Сдала на «пять». Уезжаю. Звони». И номер телефона с кодом Гродно.

Она забрала все свои вещи. Даже зубную щётку. Чтоб не было предлога заскочить за ними. Тем самым ясно дала понять: захочешь — зови. Нет — так нет, я гордая.

Остались обгорелые свечки, недоеденные торт и курица в холодильнике, а также невероятная для холостяцкой квартиры чистота. И ощущение какой-то пустоты без Насти.

Впрочем, Егор недолго оставался в одиночестве. Холодную курицу с удовольствием умял Образцов.

— Все твои запросы удовлетворены, — сообщил он, промокнув рот платком. — Связь только через меня. «Песняров» официально ведёт Волобуев, он о тебе не в курсе. Но в крайней ситуации откроешься ему, поможет. Не всегда, конечно. В Минске приглядывает. А на гастролях по СССР — чаще местные коллеги, и на тебя надежда.

Николай протянул ведомость с цифрой в 100 рублей и десять красненьких, без обмана.

— Какие у меня будут расходы?

— В пятницу сорвись из РОВД под любым предлогом. Например — вызывают в ректорат БГУ из-за скандала с вьетнамским недоноском. Кстати, про него не волнуйся, ему пригрозили депортацией, теперь тише воды, ниже травы. Я отвезу тебя в ресторан мотеля, это примерно двадцать километров от Минска в сторону Бреста. Сыграешь с местными лабухами.

— Они не в восторге?

— Они никуда не денутся. Но все чаевые отдашь. Сам закажешь столик и оплатишь заказ.

— Понятно. Для чего?

— Поступила информация, что в пятницу «Песняры» основным составом квасят там, девять дней по помощнику звукача. Уголовного дела нет, прокуратура, скорее всего, откажет в возбуждении. Но, сам понимаешь, нам не всё равно, если в главном ансамбле Белоруссии накануне зарубежного турне творится криминал. Кто-то может испугаться ответственности за убийство и попросить политического убежища. А это уже наша проблема.

— Стойте! На уровне лабуха из ресторана я, конечно, что-нибудь сбацаю. Но вы хотите, чтоб произвёл впечатление на «Песняров»? Они же — суперпрофессионалы!

— А ты постарайся. Придумай что-нибудь оригинальное. Репертуар там обычный. Из иностранщины — непременные «Битлз». Порепетируешь с местным ансамблем, вечером выступишь. Твоя задача, чтоб Муля пригласил за столик. Сразу заказываешь ему в уважуху лучший коньяк, разговор склеится. Дальше — импровизируй. В компании, возможно, будет Бадьяров, кличка — Бэдя, самый их известный диссидент и пустобрёх из «Песняров», к счастью — уже бывший участник. Расскажи анекдот про Брежнева, ради внедрения всё простительно.

Закрыв дверь за майором, Егор придумал один ход, быть может, не самый оригинальный, но проверенный. Раз молва говорит, что популярные музыканты — выпивохи и бабники все как один, гомосятина и наркотики прибавятся только после развала СССР. Вот и надо проверить. Тем более и наркота, и красивая женщина без комплексов — не проблема.

Часы показывали половину девятого. Не поздно. Одевшись, он быстро отшагал к хорошо знакомому столбику, помеченному белой «шестёркой», поднялся на этаж и позвонил в 16-ю квартиру.

— Элеонора? Откройте. Это Егор из Первомайской милиции. Есть срочный разговор.

[1] В.Шекспир. Начало монолога Гамлета.

[2] Слова Р.Рождественского.

[3] Р.Бернс, пер. С.Маршака.

[4]Только в сердце тревожно почую

За страну свою милую страх, -

Вспомню Острую Браму святую

И бойцов на могучих конях.

В белой пене проносятся кони, -

Рвутся, бьются и тяжко храпят...

Стародавней Литовской Погони

Не разбить, не унять, не сдержать.

(Авторский пер. с белорусского М.Богдановича)

«Песняры» действительно исполнили песню на эти слова, но только в 1991 г., музыку написал В.Мулявин. До 1995 г. упоминание герба «Пагоня», государственного герба Республики Беларусь, не носило оппозиционного характера.

Глава 3

3

Монументальная барышня открыла сразу и без возражений.

Она была в длинном зелёном махровом халате, на лице — нанесённый со вкусом вечерний макияж, пышные светло-русые локоны рассыпались по плечам. Без каблуков анекдотической высоты «мисс нархоз» не казалась чрезмерно высокой.

— Вы одни?

— Да. Проходи… Проходите.

— Если «вы» — это множественное число, то я один. Без Лёхи, — он снял пальто и накинул его на вешалку в прихожей. — Или надо было его позвать?

— Не обязательно, — она шагнула в комнату, продемонстрировав разрез на халате до попы, открывавший ноги в кружевных чулках и туфли на шпильках. Наверно, Бекетов лично выбирал своим секретаршам даже халаты — под свой развратный вкус. — Алексей забегал вчера в «Верас».

— Раз не похвастался мне, значит — хвастаться нечем, — догадался Егор.

Элеонора села на диван, закинув ногу за ногу. Аппетитная коленка выскользнула из-под махровой ткани, словно приглашая: не хочешь ли погладить?

Не захотелось. И не только потому, что девица расселась на диване, где всего несколько дней назад лежала мёртвая Инга, убитая их общим начальником и любовником. Дело в другом. Инга даже в рабочей одежде стиля «трахни меня» не опускалась до вульгарности. Сексуальность Элеоноры, тоже бьющая через край, была какая-то дешёвая. Просто красивая распутная девка из торгового вуза, мечтающая телом проложить себе путь в системе Министерства торговли БССР. Бекетов, судя по всему, рассматривается как начальная ступенька. Рассматривался. Но она ещё не знает. А что, кстати, она знает? Сейчас выясним, решил Егор.

— Сколько у нас времени на разговор? Бекетов не обещал нагрянуть?

— Не знаю! С субботы от него ни слуху, ни духу. Конечно, он предупреждал, что может исчезать на несколько дней без предупреждения. Хотя странно. Собирался первый раз навестить меня как раз на выходные, я только в пятницу въехала, когда мама Инги забрала её вещи. Поэтому готова к его приходу в любой момент. Говорил, не могу доверять своему секретарю, пока не… Ну, вы же взрослый человек, понимаете.

О предшественнице было сказано так, будто та просто уехала по путёвке в Таиланд. Или куда-то поближе, в 1982 году в Таиланд не летали.

Совсем близко. В морг на улице Кижеватова.

Зато вызывает насмешку, что Бекетов оплатил секс-абонемент на год и не успел воспользоваться. Поделом ему.

— Понимаю, Элеонора, в ваши дела не лезу, вы тоже взрослая, и я скоро уйду, чтоб не подставлять перед шефом. Вот только должен предупредить. Юлия Старосельцева, секретарша Бекетова, уволившаяся от него в восьмидесятом, утоплена в озере. София Бекетова была подорвана вместе с мужем и погибла, он выжил. Его московский друг Гиви разбился насмерть в банальном ДТП, хоть водитель от Бога. Инга Дауканте найдена мёртвой, а версия следствия о самоубийстве сшита даже не белыми нитками — соплями. Вам не страшно?

Она поёжилась. Даже закрыла коленку полой халата.

— Ох, Егор! Вы так ужасно говорите, что лучше и не жить. Поймите, у бедной одинокой девушки нет других вариантов. Точнее — есть, но они убогие.

Знакомо. Страус прячет голову в песок. Или разбивает её нахрен, если вместо песка под ногами оказывается бетон.

Он присел рядом.

— Хорошо. О печальном хватит. Давайте о приятном. Вы «Песняров» любите?

— Ну что вы спрашиваете! Их все любят. Раз только могла достать билеты — в Дворец спорта, на последние ряды в сектор… Горло сорвала, подпевая «Вологду»!

— Хотите…

— Хочу!

— Вы не дослушали. В пятницу вечером «Песняры» собираются гудеть в мотеле. Не выступать, просто водку пьянствовать. Петь им буду я. Но появится повод для знакомства.

Она аж подпрыгнула на диване.

— А можно будет на пластинке автограф взять?

— Как повезёт. Попробуем. Так Лёху не звать?

— Не надо, Егор. Если вы не грустите по Инге…

— Мы не были с ней настолько близки, чтоб убиваться и не жить. Но всё равно — грущу. Нельзя умирать молодой. Впрочем, вы правы. Неправильно говорить только о печальном. А раз мы вместе идём в ресторан, называй меня на ты.

— Значит, не особо грустишь, — резюмировала красотка. — И я предпочитаю сходить куда-то с тобой, а не Алексеем. При всём к нему уважении. Но если Бекетов…

— Когда приедет, узнай, будут ли поручения на вечер пятницы. Если нет, приезжай к семи вечера в мотель, спроси у швейцара на входе нового музыканта Егора, пропустит. Условие: не напивайся. Отвезёшь меня назад в Минск.

— Договорились. Позвони мне на работу в пятницу, хорошо?

— Замётано.

Егор отправился домой, намереваясь поспать несколько часов перед визитом в гараж Бекетова. Миссия предстояла куда менее приятная, чем вербовка Элеоноры в качестве живца для музыкантов.

х х х

В 2000-х годах он назывался бы олдскульным плеером для винила со встроенным фонокорректором. В 1982 году, купленный в комиссионке, проигрыватель «Аккорд», а ещё четыре пластинки «Песняров», обошёлся в сорок рублей, почти в половину суммы, отпущенной на операцию «Внедрение». Но незнание основных хитов группы подстрелило бы аферу на взлёте как охотник поднятую сеттером утку.

Вернувшись с тренировки в четверг, Егор приступил к прослушиванию, занимаясь домашними делами. Он даже пыль и пол протёр, стараясь хоть отчасти сохранить марафет, наведённый Настей.

Стандартные диски на 45 минут именовались претенциозно — гигантами. Фирма «Мелодия» чаще предпочитала штамповать миньоны на четыре песенки.

Ну что сказать… Все саундтреки звучали шикарно, профессионально, художественно. Голоса теноров были подобраны бесподобно. Но молодого человека, воспитанного на роке и поп-музыке XXI века, подобное не особо трогало.

Манера пения, стилизованная под народную, казалась несколько устаревшей уже к 1982 году. Особенно когда солист выдавал назальные звуки. Многоголосье слишком часто забиралось очень высоко.

Простые как грабли и гармоничные мелодии вроде «Вологды» соседствовали с переусложнёнными, наполненными диссонансами, часто вступительный гитарный проигрыш контрастировал с основной темой. Замысел композитора и аранжировщика был понятен, но избранное ими решение не доставляло удовольствия слушателю.

В Queen к Фреди Меркури или хотя бы в «Аквариум» внедриться не предложено, сказал он себе. Работаем с тем, что есть. Тем более для Queen пришлось бы брать с собой не Элеонору, а какого-нибудь женоподобного мальчика со сладкой попкой.

Зацепил только один трек. Не столько музыкой, сколько словами.

Не обижайте любимых упреками,Бойтесь казаться любимым жестокими.Очень ранимые, очень ранимыеНаши любимые![1]Пытаясь разобраться в себе самом, он мог уверенно сказать: его отношение к Насте — не любовь. Привязанность, да. С ней хорошо — безусловно.

Хотел бы видеть её каждый день? Вот в этом не уверен.

Но что он сам разбудил в ней чувства, соответственно — сделал ранимой, то факт неоспоримый.

На часах было уже начало одиннадцатого, Настя наверняка не одна в квартире… А, ладно.

Она подняла трубку сама, буквально на третьем гудке. То ли дежурила у телефона, то ли ломанулась как шальная через все комнаты, услышав междугороднюю трель. Это в XXI веке, когда тебя кто-то набирает, особенно по мессенджеру, без разницы, твой собеседник в ста метрах или на другом конце планеты, а смарт всегда в кармане.

— Алло!

— Привет, милая. Как ты?

— Нормально.

— Ага. Дома не одна. Понял. Спрашиваю, отвечаешь односложно. Хорошо?

— Конечно!

— Маму выписали?

— Да.

— Она дома, и за ней нужен уход?

Вздох.

— Да.

— Сестра и отец помогают, но мало?

— Ещё как мало!

— Как же ты вернёшься в Минск после каникул?

— Не знаю.

— Давай так. Выберем время, и ты позвонишь мне из автомата на почте. Поговорим без подслушивания.

— Обязательно.

— А я себе проигрыватель купил. «Песняров» кручу.

— Не слышу их.

— Так я выключил пока. Чтоб не мешали разговаривать.

— Они не мешают!

— Согласен. Ладно. Целую!

— Я тоже.

Егор положил трубку первым.

Одно очевидно. Настя не вполне уверена в продолжении их отношений. Наверняка не хвасталась дома кавалером, иначе говорила бы свободнее. Практически прямым текстом бросила: решай и определяйся. Скоро придётся. А он не готов.

Не чувствовал себя готовым и к роли кабацкого лабуха. Тем более, парни из местного ансамбля приняли его, скажем мягко, насупившись. Если бы не трижды повторённый приказ директора, послали бы новичка без хлеба.

— Что ты умеешь? — обречённо спросил бас-гитарист Пётр, лысиной чем-то напоминающий Мулявина и, естественно, отрастивший висячие усы.

— Песни сочинять. Пацаны! Не кипишите. Меня сюда прислали на один вечер. Если что-то из моего понравится, берите. Не одним же «Облади, облада» публику развлекать.

— Ты не понимаешь, — встрял ударник. — Народу оригинальное нахрен не упало. Это не всесоюзный фестиваль вокально-инструментальных ансамблей. Люди пьют и хотят слушать знакомую музыку. Орать, подпевая: «Распути́-ин», не зная больше ни единого слова из Бони-Му.

— О'кей, гайз. Четыре старых и четыре моих новых. Потом сваливаю и больше не испорчу ваш бизнес. А сейчас давайте попробуем.

Он не ударил в грязь лицом. Но и особого восторга не вызвал. Избранные им хиты 1990-х и 2000-х годов были простые, Егор взял на себя партию соло-гитары, парни легко подцепили мотив. Репетиция шла лениво и закончилась уже через пару часов. Пока не пришли посетители, он бренчал на гитаре в одиночестве, выкрутив громкость на минимум.

Аппаратура была не самая плохая: Beag и Vermona, мечта лабуха 1970-х годов. Некоторые даже в двухтысячных предпочитали их за «тёплый ламповый звук», а также за дешевизну по сравнению со свежими Marshall. Электрогитары — ГДРовские Musima. В общем, для уровня Дома культуры трикотажной фабрики «Большевичка» вполне годный комплект. Но как к этому отнесутся искушённые песняры?

Элеонора приехала раньше них. Егор, отставив гитару, усадил барышню за столик, отведённый для музыкантов.

— А если они не приедут?

— Тогда ты решишь, что я всё выдумал от начала до конца, чтобы заманить тебя в ресторан.

— Что, правда?

Освобождённая от обязанности носить эротическую спецодежду, та предпочла джинсы и зелёный свитер в обтяжку, собрав волосы в косу. Сапоги были вообще без каблука. Очевидно, сообразила, что на ходулях, на которых вышагивала на фаер-шоу, будет выше всех солистов «Песняров», а не все пацаны любят женщин длиннее себя.

— Неправда. Но если сорвётся, накормлю ужином, спою тебе со сцены, потанцуем. Ты же сказала — Бекетова нет по-прежнему, он бы тебя никуда не пригласил.

— Знаешь… Это становится странным. Практически неделя. Нет, по работе всё нормально, в «Верасе» у него способная заместительница.

— А поток левого товара прекрасно принимает и переваривает Прокофьевна. Не делай большие глаза, я многое знаю, но не собираюсь копать под «Верас», Прокофьевну или твоего шефа. Скажи, в отсутствие Инги я смогу прибарахлиться по особой цене? С директорской скидкой.

— Я человек новый… — Элеонора хитро прикрыла один глаз. — Давай так. Будут автографы песняров на пластинках, выберешь три любых шмотки по директорской цене в понедельник.

— А не будет, так только одна шмотка со скидкой? И за то спасибо, — он ненавязчиво погладил её по пальцам. — Сейчас позову официанта, выбирай. И мне закажи чего-то лёгкого. Чуть-чуть. Ещё по сцене прыгать. Опа… Незаметно обернись.

Между рядами столиков, пока ещё большей частью пустых, шли «Песняры». Впереди суетился шустрый чернявый молодец небольшого роста. Затем вышагивал Мулявин, он был единственный в женском сопровождении. Остальные не ехали в Тулу со своим самоваром, с удовольствием пеленгуя восхищённые взгляды девиц с нескольких столиков.

— Его-о-ор! Ты — супер!

— Значит, скидку заработал? Но смотри, какая у тебя конкуренция.

Элеонора окинула взглядом соперниц и скривила губы в высокомерной гримасе.

— Конкурентки? Мальчик, ты сидишь за столом с самой эффектной девушкой в зале. Хочешь, на пари отобью Мулявина у его дамы?

— По моим сведениям, он женат в третий раз, платит алименты и пьёт. Жена беременна. Хочешь романтических отношений — обрати внимание на теноров. Только не забывай: обещала отвезти меня.

Она обернулась и очень серьёзно ответила.

— Пока служу у Бекетова, не будет никаких походов на сторону. Он слишком хорошо платит. Но вот пощекотать нервы этим курицам — не откажу себе в удовольствии.

Ансамбль тем временем разобрал инструменты и принялся играть негромкую фоновую музыку.

— Мне пора на сцену.

— А я уже на сцене, — небрежно бросила Элеонора.

— В смысле?

— Не бросаюсь на «Песняров». Сижу в полоборота, демонстрируя профиль, покачиваю длинной ногой и изображаю полнейшее равнодушие. Это всё равно, как если бы зарядила пулемёт и высадила очередь. Пленных не беру!

Она шутливо изобразила пальцами пистолетик и послала «пафф» в Егора.

Он позвал официанта, чтоб принял у Элеоноры заказ, и поднялся на сцену.

— Восемь песен, — напомнил Пётр. — Дальше — что хочешь. Танцуй, веселись, надирайся до зюзи, щипай свою тёлку за задницу. Но не мешай работать.

— Тёлка, кстати, зачётная, — оценил ударник.

Егор повесил на себя гитару, чуть отпустил ремень. Клавишник тем временем взял в микрофон.

— Друзья! Сегодня у нас у нас новичок — Егор. Поприветствуем Егора! — он переждал жидкие хлопки и продолжил. — Он — студент. Поэтому первая его песня — студенческая.

Начало игралось в унисон гитары с клавишными.

В белорусской стороне, на чужой планетеПредстоит учиться мне в университете.До чего тоскую я — не сказать словами.Плачьте, милые друзья, горькими слезами[2].

Публике, уже практически полностью заполнившей зал, явно понравилась переделка с «во французской стороне» на «в белорусской». Один Мулявин нахмурился, Егор не мог понять — почему.

Так, сменим тактику, решил он. Со слов Образцова, Мулявин — фанат The Beatles. Будут вам Битлы!

Ob-La-Di, Ob-La-Da Егор постарался выдать максимально аутентично. Тем более вокальные данные не хуже, чем у Леннона или Маккартни, у тех, слава Богу, ничего запредельного. Публика радостно начала подпевать «Обляди-облада», с мулявинского лба сошла тень, а к концу песни подвалил мужик чиновного вида в костюме с белой рубашкой и галстуком.

— Повтори про блядей!

На сцену перед микрофоном шлёпнулась сиреневая четвертная.

Это было очень щедро. Стандартная ставка, как просветили лабухи, всего червонец.

— Петя! Спою им Ob-La-Da второй раз. Но не в счёт моих восьми.

— Нет!

— Тогда верну деньги клиенту.

— Даже не думай. Валяй.

Егор снял гитару и вернул хозяину. Сам снял микрофон со стойки и прикинул длину кабеля. О радиомикрофоне, понятно, можно было не спрашивать.

Он спрыгнул со сцены, начав петь. Подгадал Ob-La-Da ровно к тому моменту, когда поравнялся со столиком галстучно-костюмного посетителя, тот радостно проорал «О! Бляди!» и захохотал.

На втором куплете направился к двум столикам «Песняров», сдвинутым вместе. Самый щуплый из них, невысокий паренёк с русыми волосами, жестом показал — давай ко мне ближе.

Егор нагнулся и перехватил микрофон так, чтоб в него пели оба. Голоса сложились неплохо, песню они закончили вдвоём.

По окончании народ просто ликовал.

— Садись к нам за стол, — произнёс тенор.

— Спасибо! Но мне ещё надо спеть. И я не один, с девушкой, — он кивнул в сторону Элеоноры.

— С ней?! Ну ты даёшь, студент.

— Сейчас специально для вас исполню свою песню. Я, конечно, не Леннон, но… Короче, иду на сцену.

Там он взял у коллеги гитару и дал знак музыкантам. Сам начал петь Save me from drowning in the sea, «Дорогу на Мандалай» Роби Уильямса.

Её встретили ничуть не хуже, чем студенты в общаге. Тем более под «Облади» посетители успели принять минимум дважды, потеплели и стали благодарной публикой.

Первый припев Bum bum bum ba da dum bum bum, который он исполнял как «Пам-пам-парам-пам-пам-пам», Егор спел со сцены. Перед вторым дал сигнал сделать короткую паузу и снова передал гитару, кинувшись с микрофоном к «Песнярам». Те, тоже тёплые, с удовольствием вопили «пам-парам».

Один Мулявин молчал, напряжённо вслушиваясь в упражнения Егора.

Закончив последний куплет, полностью повторяющий первый, тот прокричал в микрофон:

— Премьера песни Егора Евстигнеева и ансамбля «Песняры» «Дорога на Мандалай» посвящается прекрасной Элеоноре! Радость моя, иди к нам.

Девушка показалась ему чуть ниже ростом, пока он не догадался — красотка идёт чуть ли не на полусогнутых, обалдев от того, что «Песняры», самая прославленная группа СССР, что-то подпела в микрофон, и на весь зал провозгласили: это ради неё!

— Парни, простите, мне ещё работать. Элеонора составит вам компанию.

Он подмигнул щуплому тенору и побежал к сцене, чтоб исполнить другие три хита, в 1982 году не написанных. Их снова требовали на бис, в банке ансамбля плескалось уже больше двухсот рублей. Никто не танцевал, просто слушали.

Публика была самая разнообразная. Кто-то приезжал парочками или небольшими компаниями. Или мужики группками по двое-трое, бросавшие глаза на девиц в ожидании медляков, и девицы известной профессии, готовые составить им компанию.

Взглянув на часы, Егор увидел — половина десятого. Он пожал руку отыгравшим музыкантам и отправился к великим. Ресторанные, уставшие, сели за столик, где раньше коротала время Элеонора.

Не зная, помнит ли щуплый, что приглашал его, или тот целиком переключился на яркую барышню, Егор шагнул к песнярам и услышал обрывок разговора.

— Муля! Слушай. Save me from drowning in the sea, — солист довольно точно схватил мелодию. — И на тот же мотив прекрасно ложится «Когда бесцветна и мертва». Музыка как будто специально написана под стихи Бернса. Пацанёнок талантлив!

— Музыку писал Паливода. Хотите обидеть его ради ресторанной самодеятельности? — возразила женщина, пришедшая с Мулявиным. Довольно эффектная, в броскости она всё же проигрывала Элеоноре, поэтому бросала на девушку неприязненные взгляды.

Та не претендовала на руководителя ансамбля, охмуряя трёх других.

Не навязываясь Мулявину, Егор подсел к своей спутнице, оживлённо болтающей с Владиславом, Анатолием и Валерой, их ему она даже не представила, будучи совершенно уверенной — «Песняров» все знают по именам, фамилиям и исполняемым песням.

Не желая что-то сказать невпопад, он больше молчал. С благодарностью принял рюмку и пригубил. Потом спросил:

— Пацаны! Может, проставить коньяк Владимиру Георгиевичу? В знак уважения.

— Ты бессмертный? — хохотнул щуплый, которого Элеонора звала Толиком. — Тебя Света Пенкина с говном смешает и похоронит в толчке.

— Вот не знал… А чего он окрысился, когда я «Из вагантов» пел?

Тут уже смеялись все трое, Анатолий подлил ему водки.

— Потому что Володе все талдычат: надо попсовее, как Тухманов. А наш — за серьёзное искусство. И возмущается, когда тухмановская попса лезет вперёд, — растолковал Валерий.

Всё развивалось не так, как предполагал Образцов. Без коньяка Мулявину. Без политических анекдотов. Образ застенчивого студента, автора неплохих песен, подходил к ситуации больше. И складывалось удачно.

Что интересно, Элеонора держалась молодцом. Не приняла ни капли, собираясь вести машину. Не поддалась на уговоры, что в компании «Песняров» никакие гаишники не страшны. Такая и Бекетову будет хранить верность.

Мулявин обернулся.

— Студент!

— Да, Владимир Георгиевич.

— Сам сочинил?

— И не только эти. Не всё споёшь в кабаке.

— Да. Жду тебя в филармонии. Мы пишем альбом «Весёлые нищие». Твоя музыка… интересна.

— Конечно, приду!

Но Мулявин уже отвернулся.

Анатолий начертал на салфетке свой телефон.

— Звони! Договоримся.

— Спасибо. И, простите, мне нужно ехать. Дорогая?

Элеоноре не хотелось уезжать, трём мужикам — её отпускать.

— Я — девушка порядочная, всегда ухожу с тем парнем, с кем пришла. Но в следующий раз могу прийти и не с Егором.

Она кинула им кость, но не дала телефон. А потом принесла от столика диски. Все трое расписались, Валера добавил свой номер. Пока собирала автографы, Пётр сунул в руку Егора пять червонцев с предложением поработать на следующей неделе, тот ответил уклончиво.

На обратном пути водительница спросила:

— Пригласишь меня на репетицию в филармонию?

— Честно? Пока — нет. Видела ту даму, что пасла Мулявина? И глядела на тебя как Ленин на буржуазию?

— Да. Это знаменитая киноактриса Светлана Пенкина, жена Мулявина.

— Похоже, ещё и цербер. Её не стоит дразнить. Думаю, смогу организовать пригласительные на концерт, причём в партер, а не в последний ряд сектора.

— Ты — душка. Инга правильно положила на тебя глаз.

Упоминание её имени, причём — в этой машине, прозвучало для Егора диссонансно на фоне предыдущего хорошего настроения. Пожалуй, даже цинично.

А ещё вернуло из мира кабацкого разгула в реальность повседневности, где скоро обнаружат тела Вахтанга и Амирана, за ними приедут следующие грузины — искать убийцу. Пулевую дырку и сломанную гортань даже Первомайская прокуратура не сумеет списать на ДТП либо самоубийство и похерить.

Элеонора включила радио, настроила на польскую радиостанцию на длинных волнах. Полилась музыка. Тем самым напомнила про другую девушку, обожающую польское радио и телевидение.

— Где ты живёшь, Егор?

— На Калиновского. Рули к себе домой, я дойду пешком. Если не боишься, что Бекетов застукает тебя с парнем.

— Если честно, то его отсутствие начинает напрягать. Если не появится до понедельника…

— Заявишь в милицию об исчезновении?

— Ни в коем случае! Девочки говорят — он убьёт, если привлечём лишнее внимание к «Верасу».

— А другие родственники?

— Маленький сын живёт с его тёщей. Инга говорила: та зятя и раньше не любила. После смерти Софии возненавидела. Не заявит до последнего.

Помолчав, Егор попросил:

— Подкинули бы вы ей денег, если Бекетов не объявится в ближайшие дни.

— Наверно. Когда вернётся, он одобрит.

То есть сами они даже не подумали бы, что ребёнок и пожилая женщина останутся без средств. Молодцы, нет слов.

— У Валеры нет обручального кольца. Хоть на вид ему лет тридцать, — промолвила Элеонора. — Неужели не женат?

— Не знаю. Если удастся познакомиться с ними поближе — расскажу. Но — не советую.

— Что ты хочешь сказать?

— С музыкантом можно флиртануть. Крутнуть короткий роман. Потом слава уйдёт, тяга к водке и бабам останется. Закончишь с Бекетовым, смотри на стабильных и положительных. Кто растёт по партийно-комсомольской линии. Он тебя и по торговой линии двинет. Заодно будете доставать билеты и на «Песняров», и на любых других звёзд.

— Ты такой правильный! Иногда нудный.

— Потому что тоже член комитета комсомола. Порой даже мозг.

Свернув на Калиновского, Элеонора даже не подумала высадить пассажира за полквартала, как это делала Инга. Наверно, не слишком верила, что Бекетов поджидает. Может, что-то учуяла женской интуицией.

— В общем, ты прав. С музыкантом можно встречаться, можно гульнуть. Но не строить серьёзные отношения.

— Клянусь: больше не собираюсь петь в мотеле. И заход к «Песнярам» — это так, баловство. Мои песни не вписываются в их репертуар, а как певец я не стою и мизинца того Анатолия.

— Да. Ты именно такой. Надёжно-положительный.

Элеонора погасила фары и выключила двигатель.

— Не хочешь подняться ко мне?

Объявленной верности Бекетову не хватило и на один вечер. Насчёт собственной неотразимости Егор не строил иллюзий.

— Ещё бы! Очень хочу. Но Бекетов убил Ингу из одних лишь подозрений. Тебя не подставлю. Пока ты с этим уродом, я к тебе не поднимусь. Не могу, если ты раз со мной, потом с ним. Прости.

Он приобнял её и чуть коснулся губами виска, но всё равно вышел отказ. Вряд ли Элеонору кто-то пробрасывал столь откровенно после предложения отдаться. Наверняка многие получили от винта и готовы были на многое, чтоб услышать долгожданное приглашение.

Она скрыла досаду и проговорила ровным тоном:

— Понимаю. Всё переменится и всё пройдёт. Бекетов не вечен. Жду тебя в понедельник. Даже если он приедет, с Прокофьевной решу, не волнуйся. Спасибо!

— Тебе спасибо. Мне очень приятно, что ты провела этот вечер со мной. В остальном… лучше иногда не спешить.

Смягчив пилюлю, он ещё раз её чмокнул и вышел из машины.

Можно как угодно относиться к Элеоноре. Она ничего плохого ему не сделала. А он её просто использовал.

Чего не сделаешь ради госбезопасности Родины!

[1] Слова И.Шаферана.

[2] Изменённый текст песни «Из вагантов» из альбома Д.Тухманова «По волнам моей памяти», оригинал — вольный перевод Л.Гинзбурга со средневекового источника.

Глава 4

4

Наступил понедельник, 25 января. Мелкие хлопоты съели всё время до часу дня. А потом стало не до покупок.

Чёрную «Волгу ГАЗ-2410» с московскими частными номерами, стоявшую в самом начале Инструментального переулка, он срисовал сразу же, когда вместе с Лёхой вышел из РОВД, отправившись на обед, в ту самую столовку часового завода, где разок преступно не нарезали огурцы. Когда переходили проезжую часть бульвара Толбухина, та же «Волга» показалась в сотне метров и покатила в сторону проспекта.

— Смотри. Какие-то залётные москвичи.

— Хрен их знает, — пожал плечами сыщик.

Его донимали кражи с автомашин. Вряд ли колеса, фары и лобовые стёкла тырили гастролёры на сверкающей с иголки «Волге». Тем более — московские.

— Ты про заявы грустишь? Я видел, машина Бекетова стоит без колеса на кирпиче.

— Я тоже видел, — подтвердил Лёха. — И чо? Пока заявления нет, не пошевелюсь. Вдруг он сам снял, чтоб машину не угнали. А болты рассыпал вокруг чисто по невнимательности. Тебе не понять.

— Почему?

Пропустив товарища вперёд в стеклянную дверь столовой, Лёха буркнул:

— Потому что у тебя сплошь бабы. Скажешь — нет? Захожу к тебе раз — звонок от твоей гродненской. Минут десять ворковал, пока Вильнёв не поднял параллельную трубу и не попросил её не звонить в рабочее время.

— Грубо разговаривал. Факт. Но я его не перевоспитаю.

Они разделись в гардеробе, поднялись наверх, где каждый взял по щербатому склизкому подносу. Водрузив подносы на направляющие, когда-то хромированные, двинулись вдоль деликатесов советского общепита: салат из капусты с ложкой сметаны, салат из тёртой моркови, но уже без сметаны, сметана в стакане до половины его высоты, жидкие щи из очень кислой капусты, хлебная котлета практически без мяса, липкие макароны или перловая каша — гарнир к котлете. Компот из сухофруктов. Если без сметаны, можно уложиться копеек в семьдесят пять. Талоны из «Динамо» Егор тратил в другой столовой. Она лучше, но гораздо дальше. В обеденный перерыв не успеть.

— А когда перед обедом к тебе зашёл, с другой любезничаешь, — продолжал гундеть сыщик, лишь сели за столик. — Болт на отсечение — не свидетельница и не потерпевшая по уголовному делу.

— Элеонора из «Вераса».

Лёха от обиды даже перестал щи хлебать.

— Эй! Ты мне обещал.

— Да кто же против. Я ей под юбку не лезу. Но мне прибарахлиться надо. Без Инги — кто меня за руку отведёт в комиссионку?

— Живут же некоторые. Даже со скидкой — сколько это бабла надо. Хату снимать. Девок ублажать.

— Подрабатываю. Я же пока не аттестован в офицеры. Мне не запрещено. Вечер сыграл в ансамбле — пятьдесят рублей.

— Сколько?! — у Лёхи даже дыхание перехватило от названной суммы. Щи окончательно подверглись забвению.

— Ты мысленно перемножил полташ на двадцать рабочих дней в месяц, и получилась тысяча? Не всё так хорошо, братан. Играть могу один-два дня в выходные, полтос выпадает далеко не всегда. Зато кормят ресторанным нахаляву. Посетители зовут за столик — наливают. Но я ни-ни, ни капли, это же работа. Кстати, не такая уж лёгкая.

— Всё равно… И Папаныча над тобой нет. Раскрывай кражи, раскрывай кражи…

— Супчик-то ешь. Мозгам питание надо.

Без аппетита они домучили и второе блюдо, отхлебнув компота, с чем и спустились вниз. Пока Лёха крутился у зеркала, выравнивая шарфик, словно собирался сделать ещё один заход на Элеонору, и от укладки шарфика что-то зависело, Егор осторожно выглянул на улицу.

«Волги» не видно. Выше и ниже по тротуару по одному непонятному мужику, тётки с детьми, забулдон с каталкой, полной стеклотары. Но всё же…

— Лёха! Табельный с собой?

— Нахрена? В оружейке дежурки.

— Бли-ин. Не нравятся мне эти москвичи. Будь наготове. Прикрывай мне спину.

Не может быть, чтоб горячие грузинские парни вычислили его так быстро. Но кто тогда?

Внутри поднялась какая-то чёрная волна. Ещё несколько месяцев назад даже представить не мог себя такого. Московский студент-ботаник из 2020-х годов, что он мог?

А потом покатилось.

Нужда дать отпор «дяде Володе». Выживание в СССР, о котором знал только по фильмам и книжкам. Необходимость отстоять себя в отношениях с КГБ в теле прежнего Егора, который «пятаку» в жопу дул и подмётки лизал.

Главное же, конечно, случилось в позапрошлую субботу, когда пришлось четверть часа выдержать под прицелом пистолета в руках Бекетова, реально готового спустить курок. Окончательно вызрело осознание права постоять за себя. Тебя бьют по правой щеке, ты не подставляешь левую, а выносишь челюсть нападающему. Иначе ты — труп.

Расправа с подонком Бекетовым, пусть руками кавказских гангстеров, открыла новые шлюзы. Как только грузин достал ствол и приказал лечь под каток, не возникло ни малейших колебаний. Если решил отнять право на жизнь, автоматом сам лишается этого права.

Чувствуя, как колотится сердце, а адреналин кипит в крови, Егор толкнул дверь.

Когда вышли на улицу, сзади взревел автомобильный движок, потом раздался свист тормозов. Правая задняя дверь чёрной «Волги» распахнулась. Один из замеченных мужиков кинулся наперерез Егору. Как сказал бы Лёха — болт на отсечение, чтобы запихнуть в машину.

Успев удивиться, что лицо не кавказское, скорее — славянское, невыразительное, Егор ушёл от захвата и провёл тройку в корпус. От их возни захлопнулась задняя дверь. Чтобы скорее избавиться от энтузиаста, он разбил стекло в этой двери головой нападавшего и обернулся. Вовремя: набежавший сзади завалил Лёху и вознамерился переключиться на новую цель.

Уронив второго нахала на асфальт, Егор развернулся к «Волге», ожидая, что двое других выскочат из салона на помощь павшему. Мнение москвичей не совпало с его прогнозом. Первого хулигана, застрявшего в оконном проёме, кто-то втащил внутрь по пояс. Машина рванула с места. Возможно, в суматохе и от неожиданности водитель забыл, что их товарищ остался лежать, нежно прижавшись щёчкой к тротуару.

— Хотя бы браслеты у тебя есть?

— Хотя бы есть.

Лёха поднял с асфальта трикотажную шапочку, водрузив на ушибленную голову, и достал наручники, прихватившие запястья нападавшего за спиной.

Егор перевернул незнакомца пузом вверх и наскоро обшмонал, сыщик начал успокаивать собирающихся зевак, демонстрируя ментовское удостоверение:

— Спокойно, товарищи, работает милиция. Проходите.

— Вы ещё не знаете, с кем связались.

Это были первые слова приходящего в себя мужчины.

— Выясним. Документов нет. Пистолет Макарова с запасным магазином есть. Незаконное хранение и ношение огнестрельного оружия и боеприпасов.

— Я — капитан Главного разведывательного управления Генштаба Советской армии Сергей Максимов. Во внутреннем кармане удостоверение.

Егор похлопал его по карманам.

— Врёшь! Нет там ничего.

Лёха шепнул:

— Если он и правда из ГРУ, его нельзя в дежурку. Те архаровцы выйдут на наше начальство, начнётся…

— Всё равно начнётся. Нам нужно время — побеседовать по душам. Где?

— Тут рядом на Толбухина опорный.

— То, что доктор прописал. Идёмте, задержанный.

Когда ни москвич, ни Лёха не видели, Егор сбросил удостоверение Максимова в решётку ливневой канализации. Оно провалилось в мусор.

В опорном, заняв комнату для инструктажа народной дружины, Егор перецепил наручники вперёд. Мужчина положил скованные руки на столешницу.

Выглядел он как типичный топтун наружного наблюдения — среднего роста, среднего телосложения, без особых примет. Готовый персонаж для серии «Звездных войн» под названием «Война клонов», похожий на своих собратьев один в один.

— Ты точно из ГРУ?

— Точно. Прошу позвонить моему начальству.

— Сейчас я — твоё начальство.

Егор расселся напротив. Лёха занял позицию у двери.

Задержанный если и нервничал, то умело скрывал волнение.

— Скажи, Максимов, допустим, это подлинная фамилия, ты знал, на кого нападаешь?

— У нас приказ.

— Какой?

— Задержать вас и допросить.

— Хороший мальчик. Откровенный, — ухмыльнулся Егор, хоть был лет на восемь-десять младше «мальчика». — Только уточни — кого именно «нас». Меня с ним?

— Вас, Евстигнеева Егора Егоровича, 1960 года рождения.

— Теплее. Почему вы ловили меня именно у Первомайского РОВД?

— Мы установили: вы проходите практику в следственном отделении.

— То есть пользуюсь всеми правами следователя. В том числе — не сходя с места возбудить уголовное дело, оформить протокол задержания и отправить тебя в изолятор временного содержания.

— За что, интересно?

— За нападение на следователя и сотрудника милиции при исполнении, покушение на похищение, незаконное ношение огнестрельного оружия. Пяток свидетелей у нас есть, работяги из столовки часового завода. Лет пять как с куста. Сколько тебе будет через пять лет?

— У нас был приказ.

— Кажется, я уже слышал эти слова. Сейчас дам ручку и бумагу. Напиши чистосердечное признание, кто дал преступный приказ и какой, почему ты пошёл на сделку с совестью, приняв преступный приказ к исполнению.

— Ничего я подписывать не собираюсь. А ты, щенок, ещё не понял, что играешься с огнём.

Слово «щенок» было лишним.

Егор обошёл задержанного и стал за спиной.

— Угрожаешь? Сотруднику органов внутренних дел? Ладно. Нам показывали один приём на тренировке, давно собирался проверить.

Хукнув, он резко и без замаха рубанул военного ребром ладони в левое плечо.

Хрясь!

— Ты что творишь? — ужаснулся Лёха.

Задержанный застонал от дикой боли.

— Я? А что я? Когда спасал работника милиции, подвергшегося нападению вооружённого неизвестного, применил приём боевого самбо. Неизвестный упал, в падении случайно вывихнул плечо. Вот только не помню, одно или оба плеча?

В опорном было прохладно, но по лицу капитана струился пот.

Пошарив по ящикам, Егор отыскал бумагу и ручку.

— Пиши подробно. Чьё задание. Почему решили провести незаконный арест без санкции прокурора. Больше напишешь — больше здоровья сохранишь.

Он снова зашёл за спину. Максимов наклонился вперёд, ожидая худшего.

Его ожидания оправдались. Крепкие пальцы стиснули вывернутый сустав. Лицо человека-клона посерело, он скатился на грань болевого шока. Когда Егор отпустил плечо, шепнул:

— Напишу…

Через двадцать минут Егор набрал телефон Сазонова. Тот как обычно нёс службу в кабинете, словно охрана поста №1.

— Товарищ подполковник! Со мной опер Давидович. На нас совершено нападение тех, кто покрывал Бекетова. Одного мне удалось задержать и разговорить. Полученная информация свидетельствует о чрезвычайной и скорой угрозе государственной безопасности СССР.

Он продиктовал адрес и положил трубку.

— Ты кому звонил? — прошипел Максимов, пытаясь пристроить пострадавшую руку удобнее.

— Управление КГБ по городу Минску и Минской области, контрразведка. Но не волнуйся, если они установят, что ты — в самом деле военный, передадут в тройку, в военную контрразведку.

Капитан зажмурил глаза. Он больше не пытался скрыть эмоций.

— Дурак! Малолетний имбецил! Даже представить не можешь, какую лавину ты сейчас обрушил. Думаешь, в стороне останешься? Хрен тебе в зубы! Тебя первым засыплет.

— То есть быть похищенным боевиками из ГРУ, чтобы подвергнуться допросу с пристрастием, а потом исчезнуть, чтобы никому не пожаловался, лучше?

— Мы не ломаем руки.

— Сразу ломаем шею, понятно. Расслабься. Поезд ушёл, и стоп-кран не дёрнешь.

Он обернулся к Лёхе. Тому происходящее совершенно не нравилось.

— Я ещё нужен?

— Лёша, конечно. Только твоё присутствие удерживает меня в рамках здравомыслия. Иначе не знаю, смог ли удержаться, хотел пристрелить этого хорька при попытке к бегству, — Лёха со стуком положил «Макаров» разведчика на стол.

На лице сыщика его отношение к происходящему читалось так явно, словно было написано метровыми светящимися буквами и матерными словами.

— Хорошо. Дождусь гэбистов. Но потом иду в РОВД. И, сам понимаешь, вынужден доложиться Папанычу.

— Не забудь напомнить, что я спас тебя от ГРУшного ублюдка, когда тот возил бравого сыщика мордой по асфальту.

Следующая четверть часа прошла в молчании, и Егор уже начал беспокоиться, пока не услышал тяжёлые шаги в коридоре опорного. Пожал руку Сазонову и без слов сунул ему писулю разведчика. За спиной босса маячил Аркадий.

— Надо было приехать в другом составе, раз военный, — процедил подполковник.

— Виктор Васильевич, вы считаете, мне по открытой телефонной связи следовало доложить обстоятельства во всех подробностях? Даже Давидович не осведомлён. Потому что… Извини, Лёха, вынужден был бы тебя застрелить.

— Не паясничай! — оборвал его Сазонов. — Давидович! Официальную подписку о неразглашении брать некогда, но ляпнешь хоть одно слово — пожалеешь, что у тебя вообще есть язык.

— Наручники за мной числятся…

— Евстигнеев тебе их вернёт. Дай ключи.

Аркадий прихватил Максимова за локоть здоровой руки и повёл к выходу. Сазонов прибрал его пистолет.

Егор придержал Давидовича за рукав.

— Лёха! Спасибо тебе. Если б не ты у меня за спиной, вдвоём эти гады меня бы уработали. И прости за неприятности. С меня причитается.

— Отвали, гестаповец.

— Филологини с сессии вернутся, свожу тебя в гнездовье. Кабак и хата — с меня. Ну? Мир?

— Бля-а-а! Ну да. Мир. А то не отвяжешься. Но всё равно, ты — сука и садюга. Даже по меркам уголовного розыска.

х х х

Улучив минуту наедине с Егором, Аркадий зло бросил:

— Почему удостоверение отдал Образцову, а не мне?

— Ты же торопил. Вот, я при первом удобном случае.

— Ты совсем олух или прикидываешься? Ещё бы самому Сазонову отдал с присказкой: Аркадий оставил и разрешил пользоваться.

— Так Сазонов не в курсе?

— Николай не сказал ему. Но теперь имеет компру на меня и держит на крючке. Эх, Егор, сопля ты ещё… Куда тебя несёт?

Продолжить не дали. Из кабинета раздался голос подполковника:

— Евстигнеев! Заходи.

Максимову уже вправили вывих и подвесили левую клешню на перевязь. В лицо Егору капитан смотрел со смесью ненависти и брезгливости.

— Не обижайся, служивый, — чуть виноватым тоном произнёс тот. — Рассказал бы всё сразу, обошлось бы. Стакан уже сегодня поднимешь, завтра почешешь затылок. Я не со зла.

— Иди в задницу, — отрезал капитан. У Сазонова спросил: — Что с моими товарищами?

— Машина объявлена в розыск. Спасибо, коллега из милиции запомнил номерные знаки. Всем постам предписано задержать, при необходимости применить оружие.

Скорее всего, блефует, подумалось Егору. Даже если у КГБ с ГРУ столь же скотские взаимоотношения, как с МВД, это совершенно не повод развязывать войнушку.

Как вояки вышли на него, выяснить удалось очень просто. Элеонора успела шепнуть Прокофьевне, что молодой человек снова придёт покупать. Когда москвичи начали расспросы в «Верасе», золотоносная мадам, считавшая, что Егор сгубил Ингу, а сейчас готовит подобную участь новой красотке-секретарше, с радостью вывалила всё ей известное про «хахаля», сдобрив ворохом выдумок. Уцепившись за крупицы реальной информации, разведчики буквально за час разнюхали остальное. Не успели узнать только про спортивную подготовку и организовали захват наскоро, халтурно. Ботаника полугодичной давности спеленали бы без проблем, с нынешним Егором вышел нежданчик.

Сазонова судьба обеих девушек, живой и мёртвой, сейчас интересовала в наименьшей степени.

— Максимов! Какие именно компрометирующие материалы имелись у Бекетова?

— Точно не могу знать.

— Плохо. Когда мы задержим ваших сообщников, в ваших же интересах рассказать об этом первым. Позже ваша откровенность обесценится. Кого именно касаются компрматериалы?

— Или Ивашутина, начальника ГРУ, или кого-то из окружения. Мне лишь известно, что Бекетов использовался в спецоперациях на Ближнем Востоке в 1973 году. Вскоре был уволен по отрицательным мотивам. По слухам — за тупость и жестокость. Могу лишь догадываться: у него сохранились документы, выставляющие в крайне неблагоприятном свете деятельность ГРУ в Сирии, в стране-союзнике. Их публикация в западных и арабских газетах существенно подорвёт наш авторитет.

— Неужели вы не пытались на него надавить? Не обязательно ломая руки и ноги, — подполковник укоризненно глянул на виновника торжества.

— Наверняка пытались. Не мой уровень информированности — как именно. Знаю лишь, что на самом верху было принято решение соглашаться со всеми его требованиями.

Человек поставил раком грозное и непобедимое Главное разведывательное управление, а я его закатал в ковёр и подставил под грузинскую пулю, ужаснулся про себя Егор. Возможно, Аркадий прав — рано ещё играть в подобные игры.

— Как именно он связывался с вами?

— Регулярно звонил в воскресенье утром с десяти до одиннадцати. Если у него случались очередные проблемы, приезжал. Для него мотнуться в Москву ради десятиминутного разговора — дело обычное.

— Вчера не звонил?

— Нет. И в прошлое воскресенье. Впервые за много лет. Нас послали выяснить. Узнали, что в «Верасе» он последний раз появлялся в позапрошлую пятницу. Ночевал дома, затем исчез. Машина стоит у подъезда со снятым колесом.

— Человека нет десятые сутки, и нет заявления в милицию о пропаже, — подсчитал Сазонов.

— Тёща его не любит. В «Верасе» проинструктированы: не привлекать лишнего внимания милиции.

Егор едва заметно кивнул, подтверждая слова задержанного.

Теперь внимание привлечено. И надежда, что трупы в гараже пролежат незамеченными до оттепели, пока не завоняют, растаяла на глазах.

— Капитан! — Сазонов навалился животом на край стола. — Бекетов исчез. По-вашему, запущен его «страховой» механизм, когда компра отправляется в газеты?

— Да. Если только он не блефовал. Мы полагаем, что таймер механизма долгий. Человек может заболеть, попасть в аварию, внезапно сесть на пятнадцать суток за пьянку, не успев связаться ни с кем. Наши аналитики считают, что бомба взорвётся через двадцать-тридцать дней после его пропажи.

— Последний вопрос. Почему вы решили, что именно Евстигнеев — ключ к пропаже Бекетова?

— Он имел мотив мести за Ингу Дауканте. Другие подозреваемые неизвестны.

— Глупо, — прокомментировал Сазонов. — Во-первых, желающих устранить Бекетова много. Покрываемый вами мерзавец много чего успел натворить. Во-вторых, допустим, вы бы установили, что Евстигнеев или кто-то другой Бекетова ликвидировал. Как бы вас это приблизило к решению проблемы неразглашения информации?

— Никак. Но знали бы, что угроза скандала реальна и близка.

— Почему же затеяли клоунаду с попыткой похищения, не обратились к нам?

— Начальство не желало выхода информации за пределы ГРУ.

Сазонов сложил бумаги в папку.

— В любом случае ГРУ внутри страны не имеет полномочий задержания граждан. Попытка похищения человека — преступление. Сокрытие угрозы для государственной безопасности СССР — тягчайшее должностное преступление, — он поднял телефонную трубку. — Аркадий! Задержанного — в Американку.

Когда Максимова увели в ИВС, подполковник вперил тяжёлый взгляд в Егора.

— Если выяснится, что Бекетов убит или где-то насильственно удерживается, начиная с прошлой субботы, рекомендую тебе вспомнить каждый свой шаг в эти дни и подумать об алиби.

— Спасибо за совет.

— Ты не сказал: «я не убивал». Впрочем, я и не спрашивал. Знай: в тот же период времени бесследно исчезли два родных брата Гиви Кучулория — Вахтанг и Амиран. Они отправились в Смоленск, якобы по поводу розыска убийцы Гиви.

— Помню их. Аркадий рассказывал вам: они отирались в Ярцево, собираясь увозить разбитую «Волгу» на восстановление. Там такая засада на правом заднем крыле — ребёнок смекнёт, что был удар другой машиной, по остаткам краски — вишнёвой. Если москвичи знали, что Бекетов собирался ехать к ним на двух тачках одновременно с Кучулория, то дальнейшее представить не трудно.

— Почему же и они пропали?

— Понятия не имею. Спрятались в Грузии на несколько месяцев, ожидая, будут ли искать труп Бекетова. Или по любой другой из тысячи причин. В деле осталось много невыясненного. В том числе, кто лично взорвал гастроном.

— Кого ты подозреваешь?

— Больше других подозревал Ингу, — Егор кратко пересказал ту же версию, что выдал Бекетову в последний час его жизни.

— Она — родная сестра Томашевича?! — обычно невозмутимый Сазонов, похоже, был больше впечатлён этой информацией, чем признанием Максимова.

— Я сам узнал только после её смерти. Украл с места происшествия комсомольский билет Дауканте. Следак всё равно получил приказ отказать в возбуждении. Поэтому — уликой больше, уликой меньше.

— Почему мне не сказал?

— Во дворе дома на меня наорал ваш Аркадий. Не суйся, мол. Значит — вам не интересно.

Сазонов задумчиво покрутил в пальцах шариковую ручку.

— Теперь — крайне интересно. Понимаешь, что ты только что раскрыл заговор в руководстве ГРУ, направленный на сокрытие преступным путём их промахов в Сирии?

— Вы же сами знали об этом заговоре. В связи с неприкосновенностью Бекетова.

— Но ты провернул дело так, что грязь уже не замести под ковёр. Кто-то наверху очень крупно заработает очков, положив доклад на стол Андропову.

— А ГРУшники решат мне отомстить.

— Не исключено. Но и не обязательно. Виноваты в проколе с тобой мелкие сошки-исполнители вроде этого горемыки-капитана, их точно пустят в расход. В смысле — отправят куда-нибудь под Владивосток командовать разведротой стрелкового полка. Я лично вижу только один способ тебя обезопасить: зачислить к нам в штат и аттестовать лейтенантом госбезопасности. Не панацея, но чтоб покушаться на офицера ГБ — нужно совсем мозги потерять. Вот только с каждым твоим успехом я всё больше тебя опасаюсь. Ты правда пытал военного в опорном, а не вывихнул руку при задержании?

— Пытал. Без всякого удовольствия. Так надо было. У меня дед — партизан. Знаете, как партизаны пытали перед расстрелом пленных немцев?

— Вот. Только что ещё раз подтвердил. Ты не подходишь для КГБ. Не умеешь играть по правилам.

— С ноября они изменятся. Но вы не хотите меня слушать.

Подполковник секунд тридцать рассматривал неудобного агента в упор. Решившись, спросил:

— Кто после Брежнева?

— Андропов, конечно. Вначале народу больше всего запомнится, что вместо концерта ко Дню милиции будут бесконечно крутить «Лебединое озеро». Виктор Васильевич! До 10 ноября ещё дожить надо. Я вот думаю, какой такой механизм Бекетов мог себе соорудить на случай провала в Сирии.

— И что ты надумал?

— Если он облажался там, ГРУшники сунули его в самолёт и сразу отправили в Союз без права выезда. С собой он точно не мог вести никакой компры — его бы обшмонали, а тело уронили с высоты десять тысяч над Чёрным морем.

— Ты слишком много насмотрелся дурацких боевиков. Все делается проще и тоньше.

— Не важно. Суть идеи вы уловили. Значит, компрматериалы остались в Сирии у доверенного лица.

— Думаешь, разведка это не просчитала?

— Запросто. Но у них связаны руки. Боялись: одно неловкое движение, и ты — отец. В смысле — компромат попадёт в прессу. Теперь следующее, у Бекетова должен был сохраниться пульт дистанционного управления механизмом страховки. То есть звонки или письма в Сирию с кодовым словом, означающим: я жив и на свободе.

— Если ты считаешь себя таким умным, умнее всей контрразведки, то не заблуждайся. Сведения обо всех звонках в Сирию за прошлый год и январь этого запрошены и тщательно изучаются. Их немало: у нас учатся сирийские студенты.

— А вдруг доверенное лицо Бекетова уехало в какой-нибудь Ливан или Египет? Виктор Васильевич! Думаю, взаимоотношения ПГУ и ГРУ всегда были такими же сердечными, как и сейчас. Значит, у вашей резидентуры в Дамаске наверняка сохранились сведения о наблюдении за Бекетовым. Но дальше развивать тему не собираюсь, иначе вы будете вынуждены меня застрелить ради сохранения тайны.

х х х

В РОВД Егор вернулся после шести вечера.

— Кадет! Ты ушёл на обед около часа. Вернулся в восемнадцать тридцать. Хорошо покушал?

Вильнёв уже спрятал уголовные дела в сейф, собираясь уходить.

— Нормально покушал. А сытым чуть не умер.

— Вот об этом сейчас поговорим. Идём к Сахарцу.

Начальник отделения, занимавший кабинет этажом ниже, читал какую-то бумагу, подчёркивая красным отдельные места. Увидев вошедших, указал на стулья.

— Егор Егорович, ничего не хотите нам рассказать?

— Хочу и много. Но не скажу ничего. Дал подписку о неразглашении.

— Наглец! — констатировал Вильнёв.

Сахарец принялся перечислять факты.

— С опозданием на час с обеда вернулся Давидович, взъерошенный и с расплывающимся фингалом на физиономии. В дежурку поступил звонок о том, что около двух возле входа в столовую часового завода была драка, кого-то хотели запихнуть в чёрную «Волгу», потом один из дерущихся демонстрировал милицейское удостоверение, убеждая очевидцев разойтись.

— Это — да, Давидович, — согласился Егор. — У меня корочек нет.

— Потом участковый с Толбухина рассказал о странном происшествии. Почему-то вы с Давидовичем не завели задержанного в дежурку и не оформили, а кололи на опорном. Вызвали каких-то мужиков в штатском, похожих на комитетчиков. Лёха вернулся на службу, тебя забрали.

— Уже отпустили.

— Егор, я сейчас тебя ударю. Больно. И пох, что ты каратист, — предупредил Вильнёв.

— Не ударите. Совсем не потому, что я могу ответить, и вас придётся лечить как оленя, напавшего на Лёху. А потому, что вы хороший человек и только строите из себя демона.

Следователи на миг остолбенели, потом рассмеялись.

— Твою мать, Егор… Что ты ему сломал? — спросил Вильнёв. — Руку?

— Всего лишь вывихнул плечо и аккуратно надавил на вывих. Николай, я же не изверг, а активист комитета комсомола. Но вам не говорил про руку, подписка.

Начальник переглянулся с замом, потом изрёк:

— Егор, ты вроде бы неплохой парень. Сообразительный. Но на каждом шагу допускающий такие ляпы, что не хочу нести за тебя ответственность. Влезаешь в дикую историю, из-за которой подвергаешься нападению целой банды, ломаешь руки задержанному… Я чего-то ещё не знаю?

— Пел в ресторане с «Песнярами». Мулявин пригласил репетировать с ними.

— Ему пальцы не ломай, хорошо? В общем, в РОВД можешь не приходить. Я подпишу тебе дневник практики и характеристику. Считай, практика тебе зачтена.

— Щедрое предложение, товарищ майор. Позвольте принять его… частично. Всё равно буду наведываться, подготовлю и отправлю в суд хотя бы пару уголовных дел. Но мне и правда зачастую придётся отлучаться к тем, кому сегодня дал подписку. Там не меньше чем на месяц работы. Да и Лёхе обещал помочь, через меня ему морду разбили. Обещаю — вам проблем не создам.

Попрощавшись со следователями, он шёл на остановку троллейбуса и заметил в себе желание крутить головой, отмечая подозрительных людей и подозрительные машины.

Глава 5

5

Элеонора уже смыла косметику и переоделась в обычный спортивный костюм, выйдя из режима непрерывного ожидания Бекетова в секс-готовности №1.

— Егор? Заходи. Я волновалась целый день, почему не звонил.

— Только из-за того, что не звонил?

Он разделся и разулся.

— Нет! С самого утра припёрлись четверо. Не представились, не предъявили удостоверения, но вели себя как властелины мира. Я отнекивалась, но Прокофьевна…

— Знаю. Мне рассказал один из «властителей мира», когда нашёл меня по её наводке. Налей чаю горячего, посекретничаем.

— Идём на кухню. Рассказывай!

Он сполоснул руки над раковиной. Конечно, кухонная мебель и посуда здесь были на два порядка роскошнее, чем в логове Пантелеича. Как только Гиви, человек не бедный, наверняка привычный к комфорту, терпел неудобства в той съёмной квартире?

— Много не расскажу, только главное. Бекетов пользовался поддержкой очень влиятельных людей. Он исчез, те уверены, что совсем. И нервничают.

— Сильно нервничают?

— Самого нервного пришлось отправить к доктору — вправлять конечности. Немного погорячился, со мной бывает. Не волнуйся! Выздоровеет. Проблема в другом. Пока они крышевали Бекетова, прикрывали и «Верас». Сейчас вы голые как попа новорождённого младенца. Скоро набегут шакалы, в первую очередь — ОБХСС. Ваши левые схемы с реализацией грузинского левака из Москвы, художества с золотом и прочие нетрудовые доходы давно взяты на карандаш. А мясо? Я видел у вас в гастрономе. По госцене лежат одни кости, срезанное с них продаётся рядом в ларьке «Потребкооперация» по удвоенной цене. Опера ждут только команды «фас».

— Валентина Ивановна сегодня это почувствовала. Она — заместительница Бекетова. Начала дёргаться, потом распоряжаться. Наорала на меня, грозилась уволить.

— А ты?

— Пообещала переспать с директором торга, чтоб он уволил её.

— Эля, ты — прелесть!

— Правда? Что же ты не замечаешь? Кстати, если списали Бекетова со счетов, я — свободна.

— Кого мне уволить или убить, если ты переспишь со мной? Чай обещанный поставь, кстати.

— С тобой — по-дружески. За так. Или мне одеть шпильки, прозрачную ночнушку, намазать свисток?

— Да ты и в спортивном прикиде сексуальнее девяноста девяти процентов виденных мной девушек. Один процент оставим Голливуду. Пойми. Ты сама сказала: по-дружески. А друзей не трахают. Если я сплю с девушкой, то это уже — отношения, а не дружба. Не поверишь, мужчины очень привязываются к дамам, оказавшись с ними в постели.

— Правда?

Она нагнулась к Егору, рассевшемуся на кухонном стуле, и принялась поглаживать его по джинсам, медленно и настойчиво наращивая напор. Не могла не почувствовать, какое напряжение возникло под джинсовой тканью.

Он вытерпел с минуту, откровенно получая удовольствие. Потом перехватил её кисть и убрал от себя.

— Сейчас штаны испачкаю, не надо. Лучше налей чаю, и поговорим за жизнь.

— Я уж думала, ты — педик. Нет, возбуждаешься как нормальный. Чуть джинсы не порвались. Ну и сила воли у тебя!

— Эля, не спеши. Ещё в прошлый раз просил. Сейчас… успокоюсь немного.

Она действительно сделала чай и поставила вазочку с печеньками.

— Что ты хотел обсудить?

— Ты достаточно освоилась и, наверно, ответишь на вопрос: все процессы отлажены, без Бекетова работают?

— Большей частью — да. Знаем, где товар получать, как рассчитываться. Конечно, возникают проблемы, но тут же решаемые.

— Эта Валентина Ивановна — толковая?

— Вполне. Только стерва редкостная, хуже меня.

Егор чуть чаем не поперхнулся от такой оценки.

— Замечательная характеристика. Короче, идея такая. Я предлагаю очень высокому человеку взять «Верас» под крыло. Если согласится, подчёркиваю — если, твоя Валентина Ивановна должна будет исполнять все его приказания. Нет, спать с ним не обязательно, ни ей, ни тебе. Сохранишь ту же работу, квартиру, служебную машину, зарплату по ведомости и левую тоже.

— Квартира принадлежит кому-то из родственников Бекетова.

— Которому проще платить рублей шестьдесят в месяц и не выселяться.

— А секс-услуги… Поверь, я — не проститутка. Жить с определённым мужчиной, одиноким, пусть за деньги, это совсем не то, что давать направо и налево. Хотя он предупреждал, что может потребовать извращений. Например — дать снотворное и поиметь безжизненное тело, — Элеонора подпёрла подбородок ладошкой. Она сидела напротив через стол, больше не приставая с фривольными подкатами. — В общем, твоё предложение супер. В чём подвох?

— Не знаю. Это только на словах всё просто. Начнём с того, что высокий человек может меня не послушать. Что выплывут обстоятельства, с которыми справлялся только Бекетов. Вот так, на кухне и за чаем, я не в состоянии просчитать игру на десять ходов вперёд. Но надеюсь, что получится. Ты же меня поддержишь? Спасибо за чай.

Он поднялся.

Элеонора стремительно шагнула навстречу и обвила руками его шею. Но не тёрлась, не приставала с поцелуями.

— Если у тебя есть такой хороший друг, то никакой любовник не нужен.

— Ты пока подумай, куда сплавить Прокофьевну и кого поставить на её место. Она запросто навлечёт на вас массу неприятностей.

— Если тебе что-то надо из её товаров, я принесу. Выбирай и меряй здесь. Понравится — заберёшь.

— Если есть такая хорошая подруга, особенно в торговле, то любовница… Нет, всё равно нужна.

Он ушёл от Элеоноры, посмеиваясь. Если отбросить чистоплюйство и забыть, что та была готова сожительствовать с Бекетовым за деньги или решать вопросы в торге через трахен-трахен, вполне неплохая девушка, а что без комплексов — это её выбор.

Вот только поглаживание через штаны не прошло бесследно, там осталась тяжесть. Раз предоставлен свободный график, честнее всего сгонять в Гродно на денёк. Если Настя сумеет найти, где уединиться.

Вдруг благостные мысли, перемешанные с эротическими фантазиями, словно ледяным ветром сдуло.

«Дать снотворное и поиметь безжизненное тело».

Тут у убийцы два варианта. Отмерять гораздо больше снотворного. Или дождаться, когда жертва уснёт, а потом закачать принудительно раствор снотворного в смертельной дозе. Человек склонен к рефлекторным глотательным движениям. Пока жив.

Теперь понятно, как Бекетов убил Ингу. Не исключено, что опробованный сценарий ждал и Элеонору. Потом — следующую девицу. Безнаказанно.

А ГРУшники сдували пылинки с этой гниды в страхе, что Бекетов раскроет их неблаговидные делишки.

Хрупкую конструкцию круговой поруки Егор разрушил. Лично. Если бы не вмешался, Бекетов продолжал бы рулить «Верасом» и менять секретарш, три грузинских брата считать денежки, а московские разведчики спокойно ждать, когда компромат устареет и утратит токсичность.

Если правда раскроется во всех неприглядных деталях, а угроза Бекетова реализуется и разразится международный скандал, Егора будут заинтересованы порвать на молекулы КГБ, ГРУ и грузинские воры в законе.

Интересно, что с момента попадания в СССР прошло каких-то двадцать восемь суток. Что он натворит за год? Спровоцирует ядерный конфликт с США?

х х х

В восемь утра разбудил телефонный звонок. После треволнений понедельника Егор надеялся воспользоваться либерализмом Сахарца, не спешить в РОВД к девяти и выспаться, потом совершить пробежку…

У Сазонова было иное мнение.

— Через десять минут машина будет у твоего подъезда. Не задерживайся.

Поминая ласковыми материнскими словами государственную безопасность и людей, её охраняющих, Егор успел только одеться и умыться. Всё равно получил упрёк от Аркадия за опоздание.

— Что за спешка?

— Обменяем тебя и Максимова на задержанных ГРУшниками агентов КГБ.

— Лучше тебя менять, ты менее ценный. А если серьёзно?

Гэбист вырулил из двора, а Егор вдруг подумал, что ему последнее время не нравится ездить в чёрных «Волгах». Особенно с кузовом «универсал».

— Москвичи подвалили к нам целой толпой. Пытаются договориться. Прилетел кое-кто из нашего начальства.

— Дай угадаю. Добытое мной признание легло на стол Андропову, и тот поставил на уши Политбюро?

Аркадий провёл рукой в перчатке по глазам, как будто отгоняя наваждение.

— Даже представить не могу, как мой начальник тебя терпит. Потребуй ещё, чтоб ту бумагу обсудили на Генеральной ассамблее ООН.

— Не хочешь говорить — не надо. Подремлю.

— Ладно. Кое-что могу сказать. Старлей, которого ты сунул мордой в дверь, сильно порезал шею битым стеклом. Машину нашли на Варвашени, около военного госпиталя. Салон залит кровью так, словно свинью кололи.

— Жива свинья?

— Спасли. Зашили, донорской кровушки закачали. Уже у нас сидит, хоть военные едва не забаррикадировались в его палате. Признался. Заметь — обошлись без твоих варварских методов. Двое других исчезли. Предположительно, их укрыла разведка Белорусского военного округа. Солидарность, знаешь ли.

— А мы разве не защитили бы гэбиста, попади он в переплёт?

— Защитили. Но ты — внештатник. Не торопись говорить «мы».

— Ладно. Какое я отношение имею к толпе? Нужно выломать конечность какому-нибудь армейскому генералу?

— Сазонов просто хочет иметь тебя под рукой.

На Комсомольской это сидение «под рукой» вылилось в два часа бесцельного ожидания в отдельном кабинете без телефонов. И без мобильного телефона с интернетом, позволившего бы скоротать их не напрягаясь.

Наконец, тот же самый Аркадий привёл его к начальнику.

Там на стульях для посетителей расположился высокий худой мужчина в штатском с глубокими залысинами на узком черепе, какой-то сжатый по горизонтали по сравнению с массивным хозяином кабинета. Судя по властному выражению лица, московский гость даже в бане чувствовал себя генералом. Но не таким благодушным, как в «Особенностях национальной охоты».

— Присаживайся, Егор, — распорядился Сазонов. — Это наш коллега из военного ведомства, его фамилию и должность называть не буду. В общих чертах мы обсудили и разрешили возникшие недоразумения. К тебе у них никаких претензий больше не возникнет. Но товарищ хотел бы задать тебе пару вопросов.

— У меня тоже есть вопрос. Формулировка «больше не возникнет претензий» означает, что передо мной извиняются за незаконную попытку захвата и похищения?

У генералоподобного глаза на лоб вылезли от его слов.

— Вот так, коллега, — усмехнулся одном уголком рта Сазонов. — Мы потому всегда опережаем вас на шаг или два, потому что привлекаем нестандартно мыслящих и действующих людей.

— Виктор Васильевич, при всём уважении. Если он считает такие действия нормальными, я не вижу возможности с их конторой сотрудничать.

— Приношу извинения, — проскрипел москвич. — Мы можем приступить?

— Начинайте, — разрешил Сазонов.

— Где Бекетов?

— Понятия не имею.

— Где вы его видели в последний раз?

— Не считая фото, я вообще его видел один-единственный раз. Выехал на место убийства Бекетовым его секретарши. Следователь прокуратуры получил приказ очевидное убийство замять и представить как суицид. Мы с начальником уголовного розыска возвращались в РОВД на служебной машине. Около «Вераса» он мне показал идущего к машине Бекетова с новой смазливой секретаршей-любовницей, хотя убитая им прежняя ещё не остыла. Я спросил: будущая жертва? Начальник розыска ответил: не обязательно следующая. Если Бекетова покрывает высокое начальство из Москвы, он и до неё замочит кого угодно.

— Секретарша… — генерал попробовал на вкус это слово. Кажется, даже покатал на языке. — Шлюшка. А тут дело государственной важности!

— Егор, молчи! — рявкнул Сазонов. — Мальчишка сейчас скажет: советское государство — это советские люди. И если какая-то государственная структура позволяет безнаказанно убивать наших девок, честных или шлюх — не важно, я очень сомневаюсь в необходимости существования такой структуры вообще. Но мы с вами договорились не выяснять отношения дальше. Задавайте вопросы по существу.

— У вас был роман с этой секретаршей? — продолжил москвич.

— Роман — нет. Только связь по поручению КГБ ради расследования теракта с гибелью четырёх человек.

— Вам приходила в голову идея отомстить Бекетову?

Егор обхватил колено руками и откинулся на стуле.

— Не месть. Я хотел бы, чтоб ему обломали рога в установленном законом порядке и не допустили новых преступлений. Но творить самосуд не собирался и не собираюсь, если он всё же объявится. Хотя слово «закон» вам не известно.

— Егор! — одёрнул Сазонов.

— Кто мог желать его смерти? — не унимался военный.

— Виктор Васильевич, ему огласить все версии, рассмотренные в деле о взрыве?

— Только последнюю.

— Бекетов убил московского подельника по противозаконному бизнесу, заподозрив его в связи со своей женой Софией. Вы наверняка в курсе, потому что заставили милицию Смоленской области представить ДТП с тем грузином несчастным случаем. У покойного остались два брата. Я их видел во время осмотра разбитой «Волги» в ГАИ Ярцево. На заднем правом крыле — след удара другим автомобилем вишнёвого цвета, как у Бекетова. Те парни — вряд ли гении сыска, но тут даже дебил догадается. Вы могли прикрывать говнюка от официальных властей, но от всего криминального мира — вряд ли. Бекетов настолько обнаглел благодаря вам, что рано или поздно нарвался бы однозначно.

— Так он нарвался? — вопрос разведчика прозвучал в тональности: «так его убили?», на что Егор только плечами пожал.

— Факт его исчезновения, даже если Бекетов жив, свидетельствует — что-то с ним произошло. Мёртв, лежит в коме как неопознанный без документов или просто скрывается. Мне откуда знать?

Секунд на десять повисла пауза. Затем приезжий подвёл черту:

— Не знаю, где он врёт, где говорит правду. Но наверняка недоговаривает.

Егор поднялся.

— Я могу быть свободен? У меня репетиция с ансамблем.

— Обожди четверть часа в том же кабинете. Аркадий проводит.

— Слушаюсь, Виктор Васильевич.

Не прошло и десяти минут, как подполковник снова его позвал. На этот раз он сидел один.

— Не хотите проветрить кабинет после московского шакала?

— Это не шакал. Тигр. Очень опасный. Пока не тронет, но ты зря его провоцировал.

— Натура такая.

— В общем так. С твоей подачи произошёл самый большой взрыв во взаимоотношениях госбезопасности и ГРУ за последние годы. Что происходит наверху, я сам не знаю. Хочу надеяться — наша позиция более сильная. Как только закончим, вернусь к вопросу о премии. Пока не самый подходящий момент.

— Зато самый подходящий дать старт новому проекту. Уделите пять минут?

— Надеюсь, из-за этой твоей инициативы не придётся запасаться валидолом.

— Срок операции — одиннадцать месяцев, до конца года. Так как ГРУ потеряло Бекетова, оно больше не контролирует «Верас», он им и не нужен. Туда скоро кинутся ОБХССники и прочая ментура. Я предлагаю взять это злачное место под оперативный контроль.

— Зачем?

— Потому что после «Лебединого озера» первый естественный шаг — тотальная чистка чиновников, избавление госаппарата от взяточников. «Верас» — это живая картотека информации о семьях номенклатуры, которые тратят деньги в суммах, гораздо больших, чем получают в качестве зарплаты. Убийственный компромат, вплоть до уровня секретарей горкома и обкомов КПБ. Но и это не всё.

— Продолжай.

— Я боюсь спросить: какая премия мне грозит? Пятьсот? Вижу — не близко. Двести рублей? Понятно. Не более сотки. А я жизнью рискую, как убедился вчера. Так вот, «Верас» — это приток неучтённых наличных денег. Маленький клондайк. То, что Бекетов клал в карман и тратил на шлюх, можно направить на оперативные нужды. Что показывать в отчётах, что нет — сами определитесь.

— КГБ не имеет права организовывать преступные схемы.

— Так там уже всё организовано. Фактически нужно только намекнуть милиции и прокуратуре, что до поры до времени их трогать не следует. Поставить нового директора, Валентину Ивановну Кабушкину, она сейчас ИО. Дать ей расписаться в сотрудничестве с КГБ.

Сазонов задумался. Надолго. Потом решился.

— Это выше моих полномочий. Но — заманчиво. Я доложу в правильном ключе. С твоей аргументацией откажут сразу. С моей подачи, надеюсь, выгорит. Но одно условие. Ты лично контролируешь направление.

— Условие принято. Когда привести Валентину Ивановну на беседу?

— Сообщу дополнительно. Прощупай пока её сам. Не обязательно буквально — в телесном смысле, как ты привык. Ступай.

х х х

Первый же визит в филармонию к «Песнярам» обернулся разносом.

— Во сколько тебе сказали быть? — строго спросил Мулявин, морально поддерживаемый Пенкиной, маячившей позади и справа. — В двенадцать!

На самом деле, Кашепаров сказал по телефону «где-то к двенадцати или завтра», а сейчас только полпервого, и петь на голодный желудок после визита к «кровавой гэбне» совершенно не привлекало. Но Мулявина Егор уважал куда больше, чем тощего генерала из ГРУ и не стал демонстрировать ершистый характер.

— Простите. Не знал, что у вас так строго, Владимир Георгиевич.

— Запомни, студент. Ты видел нас в кабаке на отдыхе. Здесь — работа. Учти разницу.

— Ещё раз простите. Отогрею руки и, если вы не против, сыграю что-то из своего. Вдруг вам сгодится.

Мулявин великодушно разрешил. А пока Егор хукал на пальцы, красные от мороза, «Песняры» продолжили играть своё.

Как можно было догадаться, звучал один из треков для альбома «Весёлые нищие». Контраст между лёгким и даже несколько фривольным текстом и переусложнённой музыкой бил по ушам. Казалось, музыканты пресыщены попсовой популярностью и намерены сделать нечто высокохудожественное… Увы. И уж точно новый альбом не составит конкуренции тухмановскому «Из вагантов», где микс современного и средневекового выполнен идеально.

Мулявин заставлял добиваться звучания, технически безупречного, практически недостижимого для большинства групп. А для зрителей и слушателей важно другое. Наверно, мечтал, чтоб остаться в памяти на века, как The Beatles с их Yesterday, которую не считают зазорным исполнять и симфонические оркестры. Не получилось. Егор знал: в 2022 году будут помнить The Beatles, но не «Весёлых нищих».

Наконец, основному составу руководитель объявил перерыв и позвал Егора.

— Надеюсь, ты не доверишь ему ломать свой «Гибсон»? — строго спросила Пенкина.

Бас-гитарист Бернштейн усмехнулся и вытащил откуда-то из подсобки очень простецкого вида ритм-соло гитару с жирно выведенным инвентарным номером на деке. Её под одобрительным взглядом Пенкиной вручил Егору.

— Шедевр Борисовской фабрики мебели и музыкальных инструментов. Если на ней сыграешь, сам Ричи Блэкмор тебе в подмётки не годится.

Возможно, это был специальный прикол для новичков. По сравнению с ней «Музима» из ГДР — это «Фендер». От привычных гитар неизменным был только разъём для джека.

Включив, Егор услышал негромкий, но мерзкий гул из колонки. Борисовское недоразумение отчётливо фонило. Наладил далеко не сразу, как только трогал колок шестой струны, первая тут же теряла строй. Регуляторы тембра проектировал, наверно, студент кулинарного техникума.

Что любопытно, в течение десяти минут, пока он объезжал шестиструнного непокорного мустанга, никто не проронил ни звука.

Добившись очень условного предела совершенства, чуть хуже, чем у музыкантов в переходе метро «Щёлковская» в 2022 году, Егор встал у микрофона и начал:

Time, it needs timeTo win back your love againI will be thereI will be there…

Гитара уже на четвёртой строчке жалобно мяукнула, теряя строй и испохабив любимый егоров хит «Скорпов».

Он снял её и, отсчитав сто рублей, положил их на комбик перед Мулявиным.

— Владимир Георгиевич, можно, я её выкуплю?

— Зачем?

— Чтобы разбить о ступеньки филармонии. На ней даже под фанеру не сыграешь.

— Нельзя. На гитаре инвентарный номер, это государственное имущество, — ответил Мулявин, чьи усы зашевелились от улыбки, а среди музыкантов прошелестел одобрительный шепоток.

— Тогда дайте хотя бы какой-нибудь болгарский «Орфей», я не знаю. Хотел показать вам пару песен на английском, могут пригодиться в иностранных турне.

— Муля, дай ему «Гибсон», — заступился Кашепаров, Мулявин кивнул.

После пятничной встречи Егор заучил имена и внешность артистов.

— Спасибо.

Он ещё раз спел, теперь от начала и до конца, Still Loving You («Всё ещё люблю тебя»), потом добавил:

— Я думал и над русским вариантом слов, для советской сцены.

Лес, русский лес...Сколько костров, партизанских огнейТы ночью скрывал,таил ты в ночи...

— Стоп-стоп, — перебил Мулявин. — Мелодия неплохая, и английские слова тоже. Но уж если мы возьмём, то русский и белорусский вариант текста напишем сами.

— А что так? Ведь и по-белорусски подходит. Лес, рускі лес... Колькі кастроў, партызанскiх агней ты ноччу хаваў, ты ноччу хаваў, — спел Мисевич, точно попадая в мотив.

— Костёр по-белорусски — вогнішча, — засмеялся Кашепаров. — Эх, москали вы наши москали…

— Заканчивайте базар, — оборвал Мулявин. — Я сейчас включу запись. Спой про Мандалай. Ту, что в ресторане. Готов подписать с тобой авторский договор как с композитором, если худсовет одобрит.

— Нет проблем. Только ноты вы уж как-нибудь сами. Я не умею закорючки в линейках рисовать.

Он сыграл. Потом ещё несколько песен. Специально для зарубежных гастролей парням почему-то особо понравилась песня Holding Out for a Hero из репертуара Бонни Тайлор, только чуть переделать слова, чтоб она не звучала как женская.

Егор поздно спохватился, что «Всё ещё люблю тебя» и «Герой» — хиты 1980-х годов, они скоро появятся в репертуаре реальных авторов. Поэтому добавил My heart will go on из «Титаника», длинные проигрыши и невысокий темп — как раз проходные для Мулявина. В английском тексте не очевидно, какого пола партнёр, к которому обращён спич, и если не видеть клипа Селин Дион со словами Near, far, wherever you are (Рядом, далеко, где бы ты ни был), зритель воспримет их как «где бы ты ни была», если песню споёт Кашепаров.

Вот она действительно произвела фурор. Егору пожимали руки все. Даже непробиваемая Пенкина смягчилась, но не сильно.

— Помнишь мультфильм про Чебурашку? Мы принимаем вас в отряд! — схохмил кто-то, а вынырнувший из-за кулис Даник Дёмин тут же уточнил: — В качестве Чебурашки или крокодила Гены?

Договорившись о следующей встрече с «Песнярами», Егор распрощался.

Здорово было бы привести на их концерт Настю, даже всю четвёрку филологинь. Но не за кулисы. Там кто-нибудь из музыкантов непременно спросит: а где та высокая? И спалит на корню.

Глава 6

6

Валентина Ивановна Кабушкина, несмотря на совершенно русские фамилию, имя и отчество, принадлежала к неславянской нации, очень характерной для торговли и бытового обслуживания СССР. К той же, что и Дёмин.

— Пройдёмте в кабинет директора, — предложил ей Егор. — Разговор долгий и серьёзный, не будем мешать вашей коллеге.

— А вы кто, молодой человек? — деловито спросила Кабушкина.

— Член оперативно-следственной группы прокуратуры Первомайского района, Первомайского РОВД и УКГБ в связи с расследованием прошлогоднего взрыва в гастрономе.

Он произнёс эту дребедень на одном выдохе. Лёха просто махнул бы раскрытым удостоверением и буркнул «милиция». Но у Егора не было корочек, и пришлось изгаляться, чтоб торговка поверила: он точно при делах.

Больше женщина ничего расспрашивать не стала и величественно поплыла в кабинет бывшего начальника, оставив вторую даму сгорать от любопытства в одиночестве.

Как и многих других представительниц богоизбранного народа, Валентину Ивановну, при всех её достоинствах, несколько портила излишняя пышность форм ниже талии, характерная для них в возрасте тридцать плюс. Несколько странно смотрелись блондинисто-выбеленные волосы в сочетании со жгучими карими глазами. Похоже, Бекетов специально подбирал светлых: Юлию, Ингу, Эльвиру, если не от природы, то хотя бы крашеных в блонд или светло-русых. Не исключено, Егор проигнорировал бы совет Сазонова прощупывать не за телеса, если бы женщина была лет на двадцать и килограмм на десять моложе. В глазах с характерным семитским разрезом таилось что-то загадочное и привлекательное. Среди золотого изобилия, столь же обязательного в торговле как обувь, обручальное кольцо по массивности напомнило дужку амбарного замка.

Если бы Егор собирался делать в СССР карьеру грабителя, то не пошёл бы в ювелирный магазин. Гораздо лучше взять пистолет и сумку, с ними навестить отчётное собрание директоров магазинов какого-то торга. «Сидеть! Это ограбление, снимаем ценные вещи…» Сумка понадобится объёмистая и с очень крепкими ручками.

Отперев дверь, женщина села в кресло Бекетова. Чувствовала себя в нём, прямо скажем, не совсем по-хозяйски.

— Егор Егорович Евстигнеев, следственное отделение Первомайского РОВД, — он устроился в удобном кресле напротив. — Не буду ходить вокруг да около. В качестве одной из версий взрыва мы принимали покушение на Бекетова. Желать его смерти могли многие. Поэтому его исчезновение — это, возможно, новое звено в цепи покушений. Кто именно действовал, я пока сказать не могу. Но, во всяком случае, московские товарищи, посетившие «Верас» вчера, исходят из того, что Бекетов исчез навсегда. Соответственно, они сняли прикрытие любой торговой деятельности через «Верас».

— И кто же были наши покровители? Секрет?

— Сами не удосужились их спросить? Ладно. Для вас — никакого секрета. Главное разведывательное управление Минобороны СССР. В конце 1973 года Бекетова оттуда изгнали с позором, но он сохранил нужные связи и рычаги давления. Поэтому разведчики прилагали усилия, чтоб вас не трогали. До сегодняшнего дня. Теперь вы — голые.

— И что же нам грозит?

Она улыбнулась, демонстрируя полное пренебрежение к угрозе.

— Рассмотрим простейший вариант. Районные ОБХССники узнают, что ваша страховка окончилась, и вся ваша защита — телефонная книжка с номерами жён и любовниц минского начальства. Допустим, вплоть до жены заместителя заведующего отделом административных органов ЦК КПБ. Как только внешнее наблюдение и прослушка установят прибытие новой партии нелегального товара из Москвы, к вам прилетает бригада «Ух» в компании со следователем. Он заполняет вот такой бланк, — Егор протянул пустой бланк задержания подозреваемого в преступлении. — Вам не дают позвонить и увозят. Прокофьевну, естественно, тоже. Опера конфискуют товар и документы. Прокофьевна, спасая шкуру, сдаёт вас с потрохами. Она и без давления выбалтывает направо и налево то, что не следует говорить.

— Фантазируйте дальше.

— Охотно. На супружницу партийного начальника выходят ваши подчинённые. С некоторым запозданием происходит вмешательство. Вас освобождают, дело хоронят. Но с трудом. Всем, причастным к сокрытию преступной деятельности в «Верасе», нужно бросить кусок в пасть. Улавливаете? А через пару недель к вам прибегает бригада «Ух-2», например — из городского ОБХСС. Или транспортной милиции. Или из Советского РОВД якобы из-за встречной проверки. В результате муж вашей покровительницы говорит: дорогая, «Верас» слишком дорого нам обходится. Пусть их прессуют. Ты пока закупайся в «Берёзке», чеков навалом. А потом откроется «Верас-2» в другой части города, свято место пусто не бывает. В общем, ничего страшного. Срок получите небольшой, два-три года, чтоб держали язык за зубами. Но после освобождения устроитесь не лучше продавщицы в сельпо.

— Звучит складно, но вы меня не убедили. Вы слишком молоды, чтобы знать, как всё работает.

— Ну, это объясняют новичку в первый час, чтоб не ломал дров. Похоже, разговор никуда не привёл. Вот что, исполняющая обязанности. Исполняйте. Если люди, заинтересовавшиеся «Верасом», окончательно решат взять его под крыло, здесь будет другой директор. А также заместитель директора и заведующая комиссионным магазином. Всего доброго.

Как он и ожидал, вслед полетел вопрос:

— Ну и кто эти ваши люди?

Егор обернулся.

— Я же вам рассказал состав группы, работающей по взрыву и Бекетову — районная милиция со следствием, прокуратура и КГБ. Мы, органы внутренних дел и прокуратура, это как раз те, кого надо держать в узде. Кто остаётся третий, догадались? В общем, я оставлю контакт вашей секретарше. Думайте, но быстро.

— С кем я могу обсудить… ситуацию?

— Естественно, не со мной. Я просто оказываю старшим товарищам небольшую любезность. Им решать, каковы условия и требования для нового директора «Вераса».

— Оставьте телефон мне. Элеоноре не нужно знать слишком много.

— Охотно. Виктор Васильевич. Пишите номер.

Она задала последний вопрос:

— А если Бекетов вернётся?

— Место занято. Пусть ищет другую работу.

Послав воздушный поцелуй Элеоноре, царившей в приёмной, он отправился домой.

Разговор с Валентиной Ивановной в целом ему понравился. Особенно её сопротивление. Если бы сразу согласилась, то, скорее всего, только чтоб быстрее избавиться от визитёра и начать накручивать телефонный диск тем самым дамочкам из телефонной книжки.

Всё же чтоб «делать предложение, от которого невозможно отказаться», как говорили гангстеры в «Крёстном отце», нужен навык. Как-то он справился.

Не очень хорошо, что эротические мысли шевельнулись даже при виде сорокапятилетней тётки. Как тогда противостоять Элеоноре? Она же переждёт время и повторит. Особенно, если у Кабушкиной срастётся с Сазоновым. Наверняка секретарша захочет укрепить «дружбу» постелью.

Дома Егор первым делом набрал Гродно и после нескольких приветственных фраз спросил прямо:

— Можешь мне забронировать одноместный номер в хорошей гостинице с пятницы на субботу?

— Соскучился?

— Спрашиваешь!

— Будто в Минске девушек нет.

Провокационный вопрос требовал ответа в духе «ну ты же — единственная в мире и неповторимая». Он чуть понизил градус патетики.

— Зачем ты себя нервируешь такими вопросами? Явно же рада, что приеду.

— Ну, не знаю. Посмотрю, что у меня там на пятницу и субботу, вдруг занята… Приезжай!

Поболтав ещё минут десять, большей частью ни о чём, Егор поднял себе настроение и, прихватив сумку «Динамо», поехал на тренировку.

х х х

В среду Давидович пришёл в РОВД, красуясь в дешёвых, но очень широких тёмных очках, уместных зимой, только если собрался кататься на лыжах в солнечный день. А он был не солнечный, как и сам Лёха.

Егор пристроился на стуле у окна в его кабинете.

— Знаешь, обидно было, что ты назвал меня гестаповцем. Ему вывих плеча моментально вправили. Сегодня уже в волейбол играть сможет. Если, конечно, в СИЗО КГБ есть волейбольная площадка. А ты — вон какой герой-любовник. Фингал на половину рожи.

Сыщик достал из ящика стола маленькое женское зеркальце и в бесчисленный раз осмотрел урон.

— Бил меня, конечно, москаль. Но, мать твою, теперь с тобой даже в столовку ходить опасно.

— Ты же в милицию пришёл служить. Наша служба и опасна, и трудна…

— Никому она и нахер не нужна, — грубо перебил Лёха. — Ты поглумиться пришёл или по делу?

— Конечно — по делу. Я же — следователь уголовного розыска, забыл?

— Редкая птица. Занесённая в Красную книгу как давно вымершая.

— Правильно. Теперь слушай. Однажды увидишь фильм «На Дерибасовской хорошая погода». Там главный герой говорит: преступника надо ловить на живца. Я нашёл тебе живца по автомобильным кражам. Только тс-с-с! Ни Васе-Трамваю, ни Говоркову ни слова.

— Ну и?

— Скоро две недели со дня исчезновения Бекетова. Тёща видела его в последний раз утром шестнадцатого. Официальной заявы нет, она его ненавидит. Но есть информация, полученная оперативным путём…

— От Элеоноры?

— Нет, Отелло. И, кстати, я с ней не спал, если это имеет отношение к делу. От Кабушкиной услышал, пышной такой дамы. Из-за безвестного отсутствия Бекетова она назначена на его место. А машина потерпевшего брошена без присмотра у дома пропавшего. Милиция обязана позаботиться о сохранности имущества честных советских граждан. Ты же можешь её вскрыть и завести?

— Без проблем. Но она без колеса.

— Ставим запаску и отгоняем на как бы охраняемую площадку — в проезд между гаражами. Чтоб удобнее было разбирать. Лучше всего — у гаража Томашевича. Печку топить не стоит, но электричество там есть. Возьмёшь электрообогреватель. И шило.

— Шило зачем?

— Ну как. Дырку на кителе прокрутить под орден. Когда задержишь гадов.

— То есть предлагаешь мне бомжевать в гараже, а сам — тискать студенток и работниц торговли в уютной квартирке? И кто ты после этого?

Егор радостно осклабился.

— Твой спаситель. На время операции не будешь видеть Папаныча, отказных материалов, дежурств, заявителей… Отпуск! Радиостанцию возьми, чтоб звать на помощь. Не знаю, решишься ли стрелять при задержании, но драчун из тебя не особо.

— Составь компанию. Ты же — не хрен собачий, а «следователь уголовного розыска». Твою мать, даже звучит дико.

— Обещаю забегать. Принесу чекушку для сугреву. Ну, а если что, и рация не добивает, звони от дежурного на въезде. Прибегу, мне близко.

— Можно было бы и гараж Бекетова использовать. Логичнее, — подумал вслух Лёха, а Егор внутренне напрягся.

— Ты же говорил — там его битая «шестёрка» стоит.

— Уже нет. И замок новый, крепкий. Там если только петли автогеном срезать.

«Интересно, откуда новый и такой хороший замок?» Ухмылку удалось сдержать.

— Я только через щель заглянул, — продолжил лейтенант. — Там какая-то другая машина уже. Чёрная. Вроде бы «Волга»-пикап.

— Значит, у подонка новые гешефты. Чтоб он и вправду сдох!

— Да! — согласился Лёха. — Но только чтоб не повис глухарём на нашей территории.

Он отправился к Папанычу согласовывать план операции, а Егор наведался в пока ещё свой кабинет, где Вильнёв встретил его примерно с такой же радостью, с какой пациент стоматолога привечает приближающуюся бормашину.

— Вот вчера у тебя был правильный день… Когда ты не приходил в РОВД.

— Да, пан капитан. Я работал и приблизился к раскрытию серии краж из автомашин. Как бы мне посмотреть все уголовные дела по кражам из машин за полгода по Востоку-1 и Востоку-2?

— Даже не думай. Пусть лучше висят, чем раскрываются твоими методами.

— А если я обязуюсь никому не ломать руки-ноги?

— Не верю. Ты — ходячее бедствие.

— Копии основных документов имеются у розыска. Как хотите.

В отличие от визита к временной директрисе «Вераса», никаких реплик типа «постой, поговорим» в спину не прилетело. Капитан милиции всё крепче душой, чем напуганная торговка.

Освободившись быстро, Егор двинул в филармонию и попал к «Песнярам» гораздо раньше, чем его приглашали. Скользнув внутрь репетиционного зала, замер у стены.

Солировал Анатолий Кашепаров.Бывай, абуджаная сэрцам, дарагая.Чаму так горка? Не магу я зразумець.Шкада заранкі мне, што ў небе дагараеНа ўсходзе дня майго, якому ружавець.Пайшла, ніколі ўжо не вернешся, Алеся.Бывай смуглявая, каханая, бывай.Стаю на ростанях былых, а з паднябесьсяСамотным жаўранкам зьвініць і плача май[1].

Когда прозвучали последние ноты, отиравшийся рядом Даник шепнул:

— До новых твоих не дошли. Репетируем старые перед гастролями по России. «Алесю» солировал Лёня Борткевич. Он ушёл, теперь Кашепаров вместо него. Хорошо, да? Но Лёня лучше пел.

Мулявин тем временем что-то втолковывал музыкантам, а Егор, отстранившись от трепотни осветителя, переживал внутреннее потрясение от «Алеси». Он понял не более половины белорусских слов, но не важно: британские и американские исполнители часто щеголяют такой дикцией, что и две трети текста не разобрать. Ну и пусть. Мелодика потрясла!

Если раньше и слышал «Алесю» с какого-то из купленных дисков, то, наверно, она звучала, пока мылся в ванной.

А сейчас пробрала до ливера.

Подготовленный, он совершенно иначе воспринял следующую исполненную песню, русскоязычную «Олесю». Пропустил её внутрь, та как-то очень уместно устроилась в сознании, словно для неё с детства забронировал место, но случайно прошёл мимо, не заметил. Теперь проникся.Живет в белорусском ПолесьеКудесница леса Олеся.Считает года по кукушке,Встречает меня на опушке.Олеся, Олеся, Олеся!Так птицы кричат в поднебесье.Олеся, Олеся, Олеся,Останься со мною, Олеся,Как сказка, как чудо, как песня[2].

Потом была «Александрына». Естественно, и обязательный военно-патриотический репертуар: «Молодость моя, Белоруссия, песни партизан, сосны да туман». Окажись сейчас рядом Настя, и она не стала бы упрекать Мулявина за «Белоруссия» вместо «Беларусь». Скорее всего, тихо сползла бы по стене от восторга.

Наконец, «Беловежская пуща». Она сработала как контрольный выстрел.

Ну зачем размениваться на попсу типа «Вологды» или «Косил Ясь конюшину», не говоря об украденной Егором «Дороги на Мандалай», если спеты такие шедевры?

Кашепаров догнал его на лестнице, когда тот шёл к выходу.

— Эй! Меня Муля за тобой послал. Ты чего?

— Анатолий… — он даже не знал, что сказать. — Всё, что я принёс вам, это такая муть по сравнению с «Алесей»!

Кашепаров ответил с закосом под Маяковского:

— Песни разные нужны, песни разные важны.

— Уверен?

— «Весёлые нищие», что с твоими мелодиями, что без, мне самому не нравятся. Но Муля с Пенкиной на следующей неделе везут запись на показ в Москву. А вот из My heart will go on мы сделаем настоящую бомбу на трёх языках, подправим твой английский вариант, добавим русский и белорусский. «Лес, русский лес» тоже ничего. Ну? Не кисни. В «Лявонах» поначалу тоже не шадевры лабали.

— Не сравнивай.

— А что сравнивать? Тебе, кстати, сколько лет?

— Двадцать один.

— Вот! И я в двадцать один играл в ресторане, когда меня заметил Мулявин. Он — деспот, особенно с Пенкиной на прицепе. Второй цепной пёс — это Мисевич по прозвищу «Змей», наша грёбаная народная дружина. Но Муля выводит музыкантов в люди. Поработай с нами, прокатись на гастроли. Не понравится — уйдёшь. Но уже устроишься как бывший песняр, как те же Борткевич или Бэдя.

— Мне ещё юрфак закончить надо, у меня скоро диплом.

— Ну а я политех заканчивал. В итоге из меня инженер, как из тебя — юрист. Ладно, чего я тебя как бабу уговариваю? Идём.

— Да иду я, иду.

Они поднялись обратно на второй этаж.

— Кстати, про баб. О той, что ты в мотель приводил, пацаны спрашивали. Ты с ней мутишь?

— Нет, просто знакомая. Привести на репетицию?

— Пенкина убьёт. Я на тебя и на ту девушку пропуск на концерт дам, потом проведёшь за кулисы.

— Элеонора точно не будет против. Но встречаюсь с другой. Диск для неё подпишешь?

— Подпишу. А потом сам будешь раздавать автографы, как только твоя фамилия появится на новой пластинке, хотя бы в качестве композитора.

Для поднятия настроения новичку Мулявин позволил ему сыграть партию на гитаре в My heart will go on. Правда, в обработке Владимира Георгиевича и в исполнении «Песняров» саунд постепенно стал звучать практически неузнаваемо для будущих фанатов «Титаника». Но всё равно здорово, просто — иначе. С многоголосьем инструментов и вокала.

Высокое искусство!

А вечером предстояло, если называть вещи своими именами и не маскировать «оперативной необходимостью», совершить взлом и угон чужого автомобиля.

Вот уж действительно — песни разные нужны, песни разные важны.

Вечером позвонил Сазонов. Сообщил: Кабушкина вызвалась на беседу. Велел не соваться в «Верас» до принятия по объекту окончательного решения.

[1] Слова А.Кулешова. Переводы на русский выложены в Сети, но ни один из них не передаёт оригинал. Слушаем как есть в исполнении Кашепарова: https://www.youtube.com/watch?v=lbPG-iDEVQg или Борткевича https://www.youtube.com/watch?v=aqYZjYf2hF0 . Возможно, понадобится VPN.

[2] Слова А.Поперечного.

Глава 7

7

На наживку клюнуло практически сразу. Как назло — в самое неподходящее время, около четырёх утра, когда спать хочется куда больше, чем ловить жуликов.

Егора разбудил телефонный звонок. Спросонья он даже не сообразил, чего хочет Лёха. А через пару минут, нацепив спортивку для утренних пробежек, мчался к гаражам.

Сыщик отирался у входа в кооператив.

— В дежурку Первомайского звонил?

— Естественно. Сказали: в УАЗике дежурной части залиты последние десять литров бензина. Утром начальника РОВД везти в управление. Мне объяснили, насколько бестактно с моей стороны отвлекать единственный транспорт на задержание какой-то там преступной группы.

— Папаныч?

— Живёт на Сурганова. Но пока растормошит нашего водилу, пока тот заведёт «РАФик»… В общем, ты ближе всех. Тем более — твоя инициатива. Что, пошли геройствовать?

Егор тоскливо посмотрел наверх, на будку сторожа.

— У него есть хотя бы дробовик?

— У него есть полбутылки водки. От первой полбутылки его скосило. Табельный прихватил. Две пары браслетов.

— А я вооружён только непоколебимой уверенностью в собственной правоте. И отвёрткой. Предлагаешь с этим играть в «погнали наши городских»? Рассказывай.

— Почти нечего рассказывать. Услышал шум. Посмотрел в щель. Подъехал «Москвич». Вышли трое, осмотрели бекетовскую «шестёру», завели и отогнали в гараж на соседнем ряду.

— Тебя видели?

— Вряд ли. Я аккуратно. На цыпочках шёл и из-за угла осторожно выглядывал.

Весьма скудное освещение кооператива благоприятствовало угонщикам. Но и наблюдавшим за ними — тоже.

Они осторожно подкрались к углу, за который вели следы двух машин, отпечатавшиеся на снегу.

— Какой гараж?

— Третий по левой стороне, — шепнул на ухо Лёха.

Из-за угла доносились приглушённые звуки металла, звякающего о другой металл.

— На стрёме кто?

— Наверно, один из троих.

— Гениальный ответ, пан лейтенант. Короче, я выхожу. Как только начнётся херня, выскакивай с табельным. Патрон не забудь дослать.

— А что ты собираешься… — начал было Лёха, но не успел закончить вопрос.

Егор решительным шагом отправился за поворот, через несколько шагов наткнувшись на белый «Москвич-412» и высокого парня около него, изображавшего скуку.

— О, мужик! Выручи прикурить! Моя через два ряда стоит, аккумулятор сел.

Сочувствия у автолюбителя он не нашёл и был послан на три буквы. Егор сокрушённо поднял руки, а затем резко опустил правую, угодив в основание шеи.

Давидович выскочил на шум, вполне подходящий под научное определение «начавшаяся херня», когда Егор всунул отвёртку в проушины для навесного замка.

— Лёха, посмотри в «Москвиче» баллонный ключ или монтировку какую, сделать засов понадёжнее. И этому фрукту браслеты одень.

Балонник сменил отвёртку за несколько секунд до того, как изнутри принялись колотить.

— Длинный! Что за дела? — донеслось из гаража.

— Дело одно. Уголовное. Оперуполномоченный Давидович, Первомайский уголовный розыск. Выходите по одному в компанию к Длинному.

Удары усилились. Похоже, кто-то лупил всем телом.

А потом раздался выстрел. Пуля никого не задела. В гаражных воротах появилась дырочка, через которую пробивался тусклый свет батарейного фонарика.

Сыщик и стажёр, не сговариваясь, отпрянули за «Москвич».

— Мусора! Даю минуту, чтобы открыть ворота, а самим свалить.

Как назло, у этого гаража не было засова, фиксируемого замком, только две петли, за которые из последних сил цеплялся баллонный ключ.

Егор оттащил за «Москвич» вырубленного Длинного и обыскал, обнаружив ключ зажигания.

— Кажется, я знаю, как подпереть дверь.

После «Волги», принадлежавшей грузинским браткам, разобраться с управлением оказалось несложно. «Москвич» со скрежетом притёрся правой стороной к гаражным дверям.

Егор открыл дверцу и кувырком вывалился на снег — вторая пуля сделала новую дырку в воротах и прошла насквозь через салон. Посыпалось стекло двери.

— Лёха, ждём Папаныча?

— Второй вариант — самим лезть под пули. А ты что выберешь?

— Выберу побеседовать с Длинным.

Усаженный на снег спиной к соседнему гаражу со скованными спиной руками, тот пришёл в себя после пары затрещин. Можно было и просто пятак снегом натереть, но Егора не тянуло на предварительные ласки.

— Кто внутри? Я знаю — двое, один с волыной.

— Сдурел, мент? Мне всё равно — зона. Сдам подельников — посадят на пику.

— Они уже у нас в руках. Если только не снесут крышу и не убегут вверх. Но крыши здесь прочные.

Правда, один способ выбраться Егор не учёл. Внутри гаража заурчал мотор «Жигулей». Если кореша Длинного что-то и отвинтили от «шестёрки», то сейчас поставили на место.

Двигатель взревел. Раздался удар в ворота и свист покрышек колёс, буксующих на полу гаража в бесплодной попытке сдвинуть «Москвич» с места. Мизерное пространство не позволило разогнать «Жигули», поволжская мотоколяска только дёргалась вперёд-назад не более чем на метр и раз за разом лупила в ворота. Если бы не «Москвич» в качестве затычки, створки давно бы уже не выдержали и распахнулись.

— Дымовую шашку бы внутрь кинуть, — размечтался Егор. — Покашляли и вышли бы лапки вверх.

— Нет у меня дымовой шашки.

— Значит — не подготовился. Чекушку не забыл?

— Если хочешь коктейль Молотова приготовить, то водка не катит, — возразил Лёха. — Могу из «Москвича» бензина слить, пока его совсем не расфигачили.

— Мысль хорошая. Допустим, от ударов «Жигуль» загорелся, оба урода погибли в огне. Но не подпишусь. Во-первых, могут соседние гаражи заняться, там машины честных советских граждан. Во-вторых, вам с Папанычем нужно выбить признания и списать на эту троицу все автомобильные кражи района за год. Или за два, — Егор взялся за пленного: — Где храните краденое?

Демидович предпочёл отвернуться и не смотреть, что напарник делает с задержанным. Тот просипел:

— Подвал… На Седых, 4… Третий подъезд… А-а-а! Сука-а-а!

— Хороший мальчик. Осталась мелочь. Рассказать кто внутри гаража. Или повторим?

— Не-ет… Главный — Кабан. Две ходки за колёса. Третьего первый раз вижу.

Он высыпал целую кучу ненужных подробностей.

Удары тем временем продолжались. Передок и багажник несчастных «Жигулей» должен были уже сплюснуться в лепёшку о ворота и стенку гаража, а спереди — двигатель, сзади — топливный бак. Тем не менее, машина не желала умирать. Она снова билась о ворота. И с каждым ударом те поддавались на сантиметр-два, отпихивая «Москвич» в бок.

— Батина машина, — вздохнул грабитель. — Была.

Наконец, подкатил бусик с Папанычем. Тот, узнав диспозицию, неожиданно повеселел.

— Кабан, говоришь? Сейчас побеседуем.

Он притиснулся к погнутым створкам ворот и в паузе между ударами закричал:

— Я — начальник Первомайского угрозыска майор Папанин! Ковтун! Ты меня знаешь. Перетрём?

Мотор заглох. Или «шестёрка» всё же сдохла, или будущий собеседник Папаныча выключил зажигание.

— Помню тебя, мусор!

— Тогда знаешь, что со мной лучше не шутить. Я сейчас прикажу откатить «Москвич» от гаража. Попробуешь уехать на «Жигулях» — расстреляем нахер, пока будешь разворачиваться.

— А я выброшу ствол! По безоружному ты, мент позорный, стрелять не имеешь права. Слабо зайти внутрь?

— Не слабо, — негромко ответил майор. — Егор! Отгони тачку и поставь раком поперёк проезда. Лёха! Длинного — в автобус. Оружие к бою. Если Кабан заведёт мотор и выедет — расстреливаем колёса.

— А если он расстреляет вас? — резонно предположил Егор.

— Кишка тонка. Ты заводи «Москвич» и сдрисни.

Обменялся взглядом с Давидовичем. Тот пожал плечами. Мол, раз Папаныч — начальник, ему и решать.

Запуская мотор, Егор нагнул голову как можно ниже, даже бибикнул, случайно зацепив башкой звуковой сигнал, очень не хотелось получить пулю нахаляву. Руль влево, поехали. Остановил с парковочной аккуратностью Элеоноры — поперёк проезда и наискось, вплотную к старенькому автобусу сыщиков.

Когда вылезал, со стороны гаража послышалась перебранка.

Егор побежал к месту событий, не желая пропускать веселье. Мелькнула дикая мысль — мотнуться на кладбище, потому что близко, и притащить бекетовский «Макаров». Но это уже слишком.

— Кидай! Захожу! — Папаныч поставил точку в яростном споре.

В полумраке межгаражного проезда на снег упал тёмный предмет. Свет фонарика погас.

Начальник розыска скинул на снег куртку, поверх неё — оперативную кобуру с пистолетом, и ринулся в тёмную гаражную глубину, подняв сжатые кулаки к подбородку в боксёрской стойке.

Почему сыщику не пришло в голову, что у автогангстеров может быть другой ствол, Егор не понял. Сам метнулся к лежащему на снегу пистолету.

Патрон в патроннике. Патроны в магазине.

Он стал чуть сбоку от гаража. Лёха недвижимо замер напротив в симметричной позе с «Макаровым» наизготовку, образовав живую скульптурную группу: первомайцы охотятся на живого человека.

Если Папаныч воображал, что через минуту вернётся на свежий воздух, сжимая в одной могучей пятерне шиворот Ковтуна-Кабана, в другой — последнего третьего подельника, то немного не рассчитал. Из гаражного мрака минуты две доносились звуки ударов, сначала мягкие, как по человеческому телу. Потом — подозрительно напоминавшие грохот чьего-то лба о капот или крышу «Жигулей». Наконец, всё стихло.

— Егор! Что делать будем? — тревожно охнул Лёха.

— Стрелять. Эй! Пацаны! Считаем майора Папанова мёртвым. Сейчас высадим два магазина в темноту наугад и зайдём.

И он пальнул в изувеченный десятками ударов багажник «Жигулей».

Лёха выразительно покрутил пальцем у виска.

— Не стреляйте! Живой ваш мусор. Пока.

Из гаража вышла процессия. Первым семенил майор с запрокинутой назад головой — так, будто хотел рассмотреть через низкие облака созвездие Кассиопеи. Выпрямить голову и шею мешал нож, плотно прижатый к его горлу.

Руками он изо всех сил пытался отдалить лезвие от своего кадыка. Но, видимо, автомобильный вор, носивший погоняло Кабан, был многократно сильнее. А на вид — гораздо массивнее. Возможно, Папаныч намеревался вырубить его апперкотом, но что-то пошло не так.

— Короче, слушать сюда, менты. Ключ от «Москвича» и вашей тарантайки — мне. Мы уезжаем.

По идее, решение должен был принимать Папаныч как старший по званию. Но он ничего не говорил, как ничего не могла сказать и его физиономия, носившая следы соударения с кузовом «Жигулей», причём поволжская жесть с честью выдержала сражение. В полумраке на избитом лице нельзя было прочесть какие-либо гримасы или намёки.

И Егор решил сымпровизировать.

— Как тебя? Кабан? Предлагаю другую сделку. Режь его!

— Пургу гонишь, ментяра… Зарежу его, и ты меня мочканёшь!

— Эх, ты не представляешь, как этот жирный меня достал. «Олень», «дятел», «выговор с занесением в печень»! Других добрых слов от начальственной свиноматки не слышу. Так что давай, кончай его. Пальну в воздух для острастки, и беги себе на все четыре стороны.

Взгляд Папаныча сфокусировался на Егоре и пообещал: выживу — тебе хана.

Третий вор нерешительно мялся сзади. Пришлось надавить.

— Я слов на ветер не бросаю. Или веришь моему обещанию, или ты гарантированный жмур. Давай, решайся. Считаю до трёх, иначе буду стрелять в тебя через майора.

Егор боковым зрением видел замешательство Лёхи, совершенно не понимающего, что происходит. Не веря никаким богам, внутри себя молился: сдайся! Если высказал угрозу, надо её исполнять, иначе все твои слова воспринимаются как безответственный базар.

— Дай пройти к машине!

— Не могу. Там в «РАФике» наш водитель. Мне он не нужен как свидетель. За Лёху я спокоен, его тоже майор достал во все дыры, а вот за водилу — не поручусь.

Глазки Кабана отчаянно бегали. Рука по-прежнему держала нож у горла Папаныча.

— Не… Фуфло гонишь!

— Тогда давай по-другому. Смотри. Я ставлю пистолет на предохранитель. Лёха тоже. Третий, кто там третий? Вали нах. Но не к машине, а через забор и через кладбище. Лёха, пропусти его.

Кабан на миг повернул голову, убедившись, что подельник свободно побежал к изгороди. Этого мига хватило, чтобы Егор сделал шаг вперёд и пальнул ему в локоть.

Стрелял самовзводом, дёрнув ствол, но с метра промазать сложно. Папаныч отпихнул от себя, наконец, перебитую пулей руку с ножом.

— Без меня не уезжайте, товарищ майор! А я побегаю-разомнусь.

Когда Егор перемахнул через забор, воришка уже скрылся среди могил.

Куда бежать? По логике вещей — прямо.

По лицу хлестали ветки.

Ближе к центральной аллее, где горели фонари, он увидел мелькавшую впереди фигуру в телогрейке и в тёплых меховых сапогах вроде унт, удобных, но совершенно не приспособленных для бега. Спортивный костюм и кеды на два тёплых носка давали Егору огромное преимущество в движении.

Мужик, обнаружив преследование, часто оглядывался и топал дальше, замедляя бег. Егор мог бы попробовать прострелить ему ногу, но тут, на могилах высших белорусских чиновников, чем-то подобным пробавляться не хотелось. Поцарапаешь пулей надгробье — не отпишешься. Тем более без права ношения и применения оружия.

Основательно запыхавшись от спринта всего лишь метров на триста, человечек перевалился через забор на противоположной от гаражей стороне кладбища, Егор легко настиг его там и сбил подсечкой.

— Вставай. И выстави ногу вперёд.

— Зачем? — хрипло спросил лежачий.

— Аккуратно прострелю самый носок сапога, где пальцы. Идти сможешь, но не убежишь. Давай скорее. Хочу поспать ещё часок до службы, сдав тебя в дежурку. Подъём!

— Начальник! Не надо! — из положения лёжа тот перевернулся на коленки и молитвенно сложил руки.— Я на вашего человека работаю. На капитана Говоркова.

— Стучишь ему? Хороший навык. Будешь стучать на сокамерников.

— Не-ет… Делюсь с ним. И с тобой буду делиться. Давай позвоним ему домой, он сам тебе скажет.

— Это сильно меняет дело. Но отпустить не могу. Если правда, а Говорков подтвердит, получишь пару лет химии. Но наврал — будет реальный срок, и вся зона узнает, что ты — стукач. Топай вперёд! Вокруг кладбища и к проходной стоянки.

Бегали они минуты три, шли вокруг четверть часа.

— Где тебя носит? — рявкнул Папаныч.

— Да так, в гастроном забежал.

Егор всунул задержанного в автобус к двум сотоварищам.

— Выйди из автобуса, парень. Разговор есть, — когда они отошли на пару шагов, начальник розыска продолжил: — Во мне борются два желания: разбить морду за «свиноматку» и проставить поляну, ты всё же мне жизнь спас.

— Про морду забудьте, вы драться не умеете. Насчёт поляны — кто же против?

Папаныч положил ему руку на плечо.

— Запомни. Ты не стрелял. Это Лёха, понял? Ты не имел права даже поднять тот ствол с земли. Кстати, где он?

— Держите. Мне без надобности.

Они полезли в автобус. Егор сел рядом с лейтенантом, напротив задержанных.

— Лёха! Что будет, когда ты сдашь ПМ с двумя израсходованными патронами?

— С нами? Примерно то же, что и с машиной Бекетова. «Не бит, не крашен» будет не про нас. Сначала примчится ответственный по городу. Потом прокуратура. Кабана повезут в травматологию: ты ему пулей перебил обе кости у самого локтя, Ворошиловский стрелок, бля. Ну, выходит, что я перебил. Короче, увидишь, мало не покажется.

Значит, о «поспать часок до службы» следует забыть.

— Угу… Теперь скажи главное: ты сам лично видел Бекетова перед взрывом гастронома?

— С чего это… Я — нет.

— А Говорков? Он же рядом с тобой был, у самых ступеней магазина?

— Ну да.

— Тебе осколок стекла от витрины впился в спину. Значит, вы шли от магазина. Зачем?

— Так взрывы самодельных взрывпакетов начались. Гаврилыч посмотрел на часы и говорит: пошли, составим протокол на хулиганов. Рукой в планшет полез, там у него бланки. Но буквально через шаг — как ахнуло!

— Понятно.

Внешне Егор пытался оставаться спокойным. На самом деле хотелось биться головой о стойку крыши автобуса! Или просить отчисления с юрфака за профнепригодность. Ведь с самого начала ниточка была! Бросалась в глаза, просилась: вот она я! Не лез бы к Бекетову и Инге в погоне за химерой, девушка осталась бы живой.

Теперь очевидно: Говорков подбил жэковского сварщика привлечь торговского коллегу варить решётки, чтоб тот сварщик не успел забрать баллоны из гастронома. Пульт управления бомбой лежал у участкового в планшете. Разгадка три недели висела под самым носом, и никто её не унюхал!

Правда, пока нет ответов на кучу вопросов: каков мотив, как связался с Томашевичем. Почему, поглядывая на часы, всё же опоздал со взрывом. Именно опоздание погубило Томашевича и не позволило воспользоваться добычей. Это выяснится, но не всё сразу.

В РОВД, как и обещал Лёха, произошло извержение Везувия. Один из прибывших почему-то проверил наличие свистков, блокнотов и даже расчёсок у всех присутствовавших аттестованных. Видно, не знал к чему ещё придраться.

Написав рапорт, в котором отвёл себе роль статиста, Егор отправился подремать в кабинет. Но так и не уснул до девяти.

Ровно в девять набрал Сазонова.

— Я выяснил, кто подорвал гастроном. Разрешите приехать и доложить немедленно.

х х х

Первое, что уточнил Сазонов: не выболтает ли задержанный и другим, что преступная группа действовала в связке с Говорковым.

— Гарантии нет, но надежда есть. Я предупредил его держать язык за зубами, пока не перебазарю с участковым.

— Где он?

— В обезьяннике Первомайского РОВД. Следователи рисуют официозные бумаги, чтоб отправить в ИВС, а завтра запросить в прокуратуре санкцию на арест. Сыщики уговаривают написать повинные на нераскрытые кражи с автомашин в Первомайском районе. Вся тройка уедет в ИВС на Добомысленский переулок с десятками пачек папирос — по пачке за каждый признанный эпизод.

— То есть может проболтаться. Чёрт… Придётся вмешаться, а не хотелось.

Сазонов, обычно невозмутимый, был предельно сосредоточен.

— Виктор Васильевич, мои действия?

— Не догадываешься? Звони Говоркову, зови на приват. Вытаскивай на откровенность. Все улики против него хлипкие и косвенные.

Приватом в постсоветское время будут называть иное — индивидуальный танец стриптизёрши перед распалённым клиентом. Егор, наверно, сейчас был готов даже танцевать на шесте перед участковым, и не ради купюр, засунутых в трусы, а чтоб поставить точку в истории.

— Он сегодня с четырёх на опорном. Могу набрать ему домой, встретить у подъезда.

— Нет. Встречу назначай именно в ОПОП. Чрезвычайность не нужна. Если Говорков действительно виновен, то соскочит, испугавшись.

— Позволите?

Он подвинул к себе аппарат и набрал домашний участкового. Ровно месяц в СССР, пальцы привыкли к диску телефона, как и сам Егор — практически уже ко всему. Уже не казалось странным держать в голове добрую сотню номеров, не полагаясь больше на мозги смартфона. Память о двухтысячных была ещё совершенно чёткая, но странная: будто это не его воспоминания, а что-то вроде просмотренного очень реалистичного кино.

— Гаврилыч? Доброе утро. Да, уже добрый день. Слушайте, мы тут ночью кентов задержали, раскручивали машину в гаражах у кладбища. Один мне про вас шепнул. Я ему велел пасть захлопнуть и больше ни с кем не откровенничать. Даже с Давидовичем. Пока я с вами не пересекусь. Что? Не горит. Хорошо, тогда ближе к концу вашей смены. К двадцати двум на опорный.

— Надо, чтоб ты выспался, — посоветовал Сазонов. — Или бежишь к «Песнярам» на репетицию? Не смотри волком, не отпустил бы я тебя к Образцову, не зная ради чего.

— Мулявин сегодня в Москве. Презентует альбом «Весёлые нищие» на фирме «Мелодия».

— Презентует? В смысле — дарит?

— В смысле — демонстрирует. Так что репетицию проведут без него, мне не обязательно. Но у меня тренировка. А в ночь собирался ехать в Гродно до воскресенья.

— Тренировка — не помеха. Аркадий заберёт тебя в 21-00 у «Динамо», проинструктирует. И у нас есть время подготовиться. А вот с Гродно — не знаю. Разговоришь капитана без водки? Вряд ли. Так что тебе придётся выпить, а потом проспаться перед поездкой.

— Слышал, у вас есть особые таблетки, чтоб не пьянеть.

— Чего только о КГБ не говорят, — хмыкнул Сазонов. — Есть. Но крайне вредные для печени и почек. Да и объект заподозрит подвох, если почувствует, что ты пьёшь, но не пьянеешь. Лучше уж на силе воли держись.

— Сила — есть. Воли — хоть отбавляй. Вот с силой воли — проблемы. До вечера, товарищ подполковник.

Глава 8

8

Первым делом Аркадий протянул сто грамм и кусок хлеба с колбасой.

— Службу надо нести в удовольствие. Разомнись. Бутылку водки взял?

— Нет, конечно.

— Почему?

— Потому что бутылка — это воробьиный чих. Гаврилович тёртый калач. Ему мало. Взял не бутылку, а две.

На несколько минут Егор выпал из диалога. Как заправский алкаш, он дёрнул соточку прямо из горлышка. Потом зажевал колбасно-хлебным.

— Вот спрашивается, хожу на тренировки, выдерживаю спортивный режим, не курю, питаюсь правильно. Ради чего? В прошлый четверг ужрался до свинства ради вхождения в коллектив следователей. Сегодня — по заданию КГБ. Там не отверчусь накидаться с угрозыском, и никак не откажешься: с моей подачи сделали засаду и отловили банду автомобильных воришек. Дальше начнутся упражнения с одним творческим коллективом. Те бухают хуже сыщиков. Аркадий! Алкоголизм — это профессиональная болезнь оперативных работников?

— Бывает. Плохо, что не получаешь удовольствия от пьянок. Такая служба не в радость.

— Возьмите меня в аналитики. Или там тоже на трезвую голову не приходит хороших идей? Музычку включи, Аркаша, под водочку душа песен просит.

— Помолчи, трепло. Выслушай инструкцию, пока не захмелел со ста грамм. В опорном установлены прослушивающие устройства. Твоя задача — разговорить Говоркова… Чёрт, сама его фамилия — говорящая.

— Да понял я.

— Но он не прост. Раз опустился до криминала, может попытаться тебя убрать, тем самым заткнуть.

— Заткнуть ему лучше не меня, а задержанного ночью Федосейчика. Но тот — в ИВС на Добромысленском.

— Тот — в КГБ на Комсомольской. Но в Первомайском об этом знать не должны.

Машина выехала на Платонова, двигаясь параллельно искалеченному метростроем проспекту.

— Аркадий, вы же наверняка не удержались и задали гаду пару вопросов про Говоркова.

— Само собой. Колется, что ваш капитан давал наводки — на оставленные надолго автомашины во дворах или в гаражах. Несколько раз — на квартиры, где хозяев нет, а золотишка и деньжат хватает. Этот хмырь подбирал исполнителей вроде Кабана-Ковтуна, никто из них не должен был знать о соучастнике в милиции.

— Никогда бы на Гаврилыча не подумал. Участковый — низовая должность. Власти и влияния мизер. Максимум, от мелкой хулиганки и от суток может отмазать, если задержали и доставили на его опорный. А ты мне про какого-то короля гангстеров рассказываешь.

— Скажешь, я его выдумал? Ты сам же Говоркова нам сдал.

— Ну да. Стучу помаленьку. Кстати, если менты узнают, мне — кабзда. Даже если бы маньяка-педофила отловил, в ментовской шинели, надо сдавать своим.

— Работай по-умному и не засветишься. Запомни стоп-фразу: невероятно, но факт. Значит, тебе что-то угрожает, представление пора сворачивать, и мы придём на помощь. Если Говорков собственноручно убил четверых в гастрономе, можно ожидать чего угодно.

— Сейчас ты скажешь: будь осторожен.

— Зачем? Сам всё понимаешь.

— Хорошо. Невероятно, но факт. И вы успеете, чтобы опустить мне веки.

— Мне не нравится твоё настроение.

— Мне вообще много чего не нравится, Аркадий. Больше всего хочется отправиться к себе домой на съёмную квартиру, докинуть ещё сто грамм и спокойно уснуть. А завтра услышать, как вы устроили очную ставку Гороркову с его подручным и раскололи.

— Ты сам говорил: тёртый калач. Такой не расколется, даже если допрашивать его твоими методами. Вырывая руки из плеч. Придётся отпустить и извиниться. Рано или поздно он узнает, кто передал в КГБ информацию от его сообщника. Хочешь, чтоб он устроил у тебя на кухне взрыв бытового газа со смертельным исходом?

— Пугаэшь, нашальника… Савсэм-савсэм страшна. А, знаю. Это называется умным словом «мотивация».

— Иногда мне хочется пожелать, чтоб Говорков тебя ликвидировал.

— Спасибо за добрые слова.

Егор покинул «Волгу» довольно далеко — у перекрёстка с улицей Филимонова, где-то в полукилометре от опорного. С гарантией, чтобы подозреваемый не видел, откуда и на чём приехал его будущий собутыльник.

Под ногами чавкало. Прошло время морозов, и первый раз после Нового года накатила оттепель. По прогнозам — всего на несколько дней. Если от бравых грузинских парней пойдёт душок, то какое-то время он не распространится вокруг гаража из закрытой кабины «Волги». Наверно.

Миллион раз возникало желание снова отправиться в кооператив и перегнать «Волгу» куда-нибудь в глухой лес, лучше — в Россию, чтоб отвязать пропажу грузин от Бекетова. И каждый раз, взвесив «за» и «против», Егор уговаривал себя не суетиться и оставить как есть.

Кто-то более хладнокровный, наверно, раскатал бы их там асфальтоукладчиком, на радость воронья Смоленской области. А машину оставил себе, позже легализовав под поддельные документы. Умельцы есть, надо только поискать.

Но… Покопавшись в себе, Егор понял, почему поторопился уехать быстрее с места происшествия и не пытался присвоить «Волгу». Братьев он прикончил в состоянии необходимой обороны. Перед своей совестью чист. Пусть и не чист перед законом, потому что закон находится в руках людей, его применяющих, и оттого по определению непредсказуем.

Короче — поступил правильно. Плохо только, что один из убитых несёт след профессионального удара в горло. С другой стороны, ГРУшник Бекетов наверняка умел бить не хуже. Очень трудно оказалось его завалить в квартире. И удар ломиком оставит ровно такие же повреждения.

Развлекая себя мрачными мыслями, Егор стряхнул грязь с щёгольских сапог и переступил порог опорного.

Место, наверно, людное порой, пустовало. Исключение составил кабинет Гаврилыча с хозяином внутри.

— Вечер в хату!

Он встряхнул спортивную сумку. Бутылки отозвались звоном и бульканьем. Взял и кое-какую закусь, нарвавшись на насмешливый взгляд участкового. Тот извлёк из сейфа шмат сала шириной в ладонь, брусок чёрного хлеба и пару луковиц. Нарезал их настоящим армейским штыком, потемневшим от времени и со свастикой на рукоятке. Этот немецкий штык смотрелся несколько необычно среди обстановки кабинета с плакатом «Милиция и народ едины», а также бюстиком Михаила Фрунзе на полочке, основателя минской ментовки.

Налили по первой и выпили, чтоб не портить серьёзными, чаще всего — неприятными проблемами кайф от протекания тепла по пищеводу. Только после этого Егор перешёл к повестке дня.

— Гаврилыч, ты, конечно, в курсе, что ночью в гаражах задержаны двое — Окурок и Кабан?

— Да. Ты, говорят, нагеройствовал, руку урке прострелил.

— Залижет. Проблема в другом. Окурок, по паспорту Федосейчик Зиновий Михайлович, 1955 года рождения, судимый, заявил, что неоднократно совершал кражи автомобильных частей в Первомайском районе, пользуясь покровительством участкового инспектора Говоркова.

— Обычный зэковский прикол, — участковый разлил по второй. — Послужишь с моё — привыкнешь. Знаешь, на что они рассчитывают? Что следак, прокурор и судьи будут в глубине души сомневаться: вдруг и правда, перед ними — шестёрка, лошарик, обычный тупой исполнитель, а глава преступной группировки сидит себе в милицейских погонах и в ус не дует. Глядишь, срок на год-два меньше выпишут. За здоровье, Егор. Слишком многие у нас его хотят отобрать.

Первая бутылка под удвоенным напором опустела минут за двадцать. К началу второго пузыря мир уже не казался столь мрачным, как в начале встречи. Сохранять направление беседы становилось всё труднее. Егор сосредоточился.

— Гаврилыч! В натуре — тебе я верю. В главном верю, ты поступал как надо… В натуре… Я там не про законы, уставы всякие… По жизни — правильно.

— А то! — Говорков скинул китель с форменными брюками. Очередную порцию он опрокинул, стоя в трусах и майке. Потом нацепил гольф и джинсы. — Столько лет, брат, научат из любой задницы выкручиваться.

— Так научи, как в этот раз крутиться. Что говорить, на… Когда трясти начнут обоих.

— В смысле? — оправив гольф, капитан вернулся за стол.

— Окурок-Федосейчик. Слишком много рассказывает. С подробностями. Как ты корешился с Томашевичем.

В приятном тумане от водки с салом Егор бросил бомбу про Томашевича настолько без напряжения, что, наверно, даже самый проницательный не раскусил бы блеф.

— Трепло-о! Мать его… — участковый хлопнул себя по лбу. — Ему пасть никак не заткнуть?

— Пока не знаю как. Слыш, Гаврилыч… Прикинь, кто-то сложит факты… А они очевидные. В нос тычутся. Никаких связей между Бекетовым и Томашевичем не доказали. А у тебя Томашевич в корешах. Взрыв на Калиновского — для отвлечения, чтоб ограбление банка прошло гладко, вы там с Лёхой двое топтались. У всех терпил на виду. Из-за Федосейчика тебя будут прессовать. И меня спросят: почему сразу не доложил, что Окурок начал колоться, тебя закладывая. Хрен отмажусь, что я не при делах.

— Та-ак! — капитан отставил налитый стакан. — То есть ты уверен, что я — при делах?

— Мне пофиг, если честно. Ты — нормальный мужик, Гаврилыч. С квартирой помог. На районе человек уважаемый. В розыске тебя ценят.

— Продолжай.

— Я его предупредил: молчи про Говоркова. Свяжусь с тобой, решим как помочь. Если ты, Гаврилыч, здесь, на службе, и тебя не дёргали, значит — пока молчит, сука. Но единственный способ его заткнуть…

— …Это — заставить замолчать навсегда.

Повисла пауза. Её робко нарушил Егор.

— Подговорить кого-то в изоляторе… Для этого охрененные связи нужны, с криминалом или операми. Я — пас.

— Расскажу тебе историю… — Говорков, подвинув кресло вплотную к столу, удобно на нём устроился и подпёр челюсть ладонью. Он пространно пустился в воспоминания, словно не висело над головой, что в любой час его могут взять за пятую точку из-за связи с покойным уголовником. — Было это в семидесятые. Пришла повинка с зоны. Зэки любят покататься за счёт государства. Написал один олень, что совершил три квартирных кражи на Востоке-1. Похищенное прикопал за кольцевой. Ясное дело, что повинка фуфловая, но в каждом районе есть квартирные глухари, делать нечего — повезли. Старшим конвоя был старый опер, майор, зам начальника розыска. Умер потом от сердца.

— Помянем…

Егор глотнул и впился зубами в закуску. Убедился ещё при поглощении первого пузыря — сало у участкового высшего сорта.

— Поехали, значит, — продолжил тот. — Час колесили по району, само собой — без малейшего эффекта. Ладно, показывай, где зарыл. С уркой опер возится, я для мебели, водила крутит руль куда прикажут. Выкатились к шоссе Колодищи-Заславль. Зима, снег лежит. Этот хорёк побегал кругами, типа схрон ищет, потом попросился облегчиться. Представь, армейский нужник, стройбат работал, вырыта канава, лежат две неструганных доски по краям, заборчик по пояс. Короче, курим. А зэк исчез. Только вот сидел в позе горного орла, и нет его. Свежий снег вокруг, ни одного следа…

— И где вы его нашли? В сортире?

— Да… Смотрим туда, ледок разбит в центре, из жижи трубка торчит, кусок изоляции. Водолаз, на… Я схватился за доску, хотел пихнуть, а сыщик говорит: не мельтеши. Просто выдернул трубку.

Егор представил уголовника в чернильно-чёрной тьме, в зловонной фекальной массе выше головы … От отвращения передёрнуло.

— Вылезает. Весь коричневый. Только зубы блестят — железные вставные. Лыбится, падла.

— Так и повезли его?

— Неа. Водила подпёр собой заднюю дверь «УАЗа», сказал: только через его труп. Иначе свой «луноход» до пенсии не отмоет. Да и Володарка бы его такого не приняла. Отдали вам осуждённого опрятного, в том же виде и верните.

— Где же вы его вымыли?

Тема разговора соскользнула с опасной на обычный ментовский трёп. Под рассказ Гаврилыча Егор снова принял и почувствовал, что все приготовления — разминка, кусок сливочного масла в рот — пасуют перед новыми порциями водки. Да и после вчерашней сумасшедшей ночи смог заснуть совсем ненадолго из-за перевозбуждения. В результате развезло в сосиску с дозы в пятьсот грамм. Тепло, хорошо…

— …Негде его было мыть! Что, из шланга обдать? Но не при минус шесть! Подхватил бы пневмонию, сдох, нам отвечай… Чтоб ты сделал?

— Я? — Егор икнул. — Я не… Не знаю… Привязал бы его тросом к «УАЗу» и тащил на привязи.

Говорков рассмеялся. Он захмелел гораздо меньше, хоть пил столько же, а по весу уступал.

— Представь картину. Едет ментовской «УАЗ» по району и на привязи тянет зэка в чёрной телогрейке, номер отряда на груди… С ног до ушей обляпанного дерьмом. Граждане в восторге!

Капитан начал двоиться. Егора это позабавило.

— Колись, Гаврилыч! Что вы учудили?

— А ничего. Опер снял браслеты с рук, обернул их пакетом, чтоб потом отмыть от говна. Сели в «УАЗ» и уехали. В дежурке он написал рапорт: побег. Через два часа сделали шмон по всем притонам района, нашли гада. Чистенького, переодетого. Суд ему за побег пару лет накинул.

— К чему ты клонишь, друг? Вывести Окурка и отпустить? Не катит… — вторая бутылка опустела, Егор уже с трудом подбирал слова. — Спалится и нас спалит…

— Точно. А если бы лет десять назад я тому уроду врезал как следует по башке, он бы и остался в яме дерьма. Навсегда!

— Ага… Точно. Гаврилыч, в натуре… Но не вар… вар… Не варьянт. Ждать выезда с проверкой показаний слишком долго… Завтра их на арест повезут… Меня как самого молодого точно отправят. Дело-то нехитрое, прокурору папочку поднести. Потом задержанного под прокурорские очи. От ступенек прокуратуры до «УАЗа» метров пять… И грохнем нахрен, — усилием расползающейся воли Егор вернулся к главному. — А если Окурок тебя сольёт…

— То не сложно будет доказать, что я взорвал магазин.

— Гы… Не может быть. Гонишь, Гаврилыч. Чо, правда?

— Правда, — вздохнул Говорков и достал из нычки свою поллитру, в общем счёте третью на двоих.

Егор больше не пил и только пытался слушать. Голос участкового то становился чётче, то уплывал.

Главное было не закрывать глаза. Неведомая сила тут же начинала кружить. Он с усилием поднимал веки и цеплялся глазами за капитана как за скалу во время шторма. Больше ничего говорить не требовалось, капитан, перешагнув черту откровенности, спешил выговориться перед пьяным собутыльником, согласившимся ликвидировать свидетеля… Правда, без всякой гарантии, что согласие останется в силе после вытрезвления.

— Я никого не собирался убивать, понимаешь? Даже в мыслях не было! — обычно спокойный Говорков вскочил с кресла и принялся сновать по кабинету — к бюстику Фрунзе и обратно к столу. — Томашевича попросил сделать мне шашку, чтоб рыбу в озере глушануть. Он в сапёрах служил. Любитель взорвать. Точь-в-точь как наркоман — только дай ему что-то на куски разнести.

— Как же ты с ним позн… познакомился, а?

— Год назад. Пришёл из армии, приехал к сестре. Та вся в шоколаде, устроилась на работу, получила квартиру, машину. Он ей и ляпни: насосала. Слово за слово, мордобой, соседи вызвали милицию. Я на опорном у него спрашиваю: что ты творишь? А ему тоже хочется красивой жизни, но не очком же торговать. В общем, уговорили Ингу забрать заявление, я его в общагу устроил. И начал готовить к серьёзному. Но тот, долбодятел, не утерпел и сам полез, погорел на первой же краже.

— Фраер…

— Точно. В декабре заявляется: сбежал. Ну и что с ним делать? Поселил его в пустующем гараже. Потом думаю, его же сестра у каких-то подпольных цеховиков или фарцовщиков ошивается, раз вся из себя. Нашёл её, сказал — твой брат здесь. Ну она и разболтала всякое во время их встреч про «Верас». Невольно, конечно. Он как её спрашивал, она сразу замыкалась, мол — служебные тайны. Потом всё равно выбалтывала, дура. Начал я Бекетова прессовать. На пенсию скоро, благодарности не видать, сам начал по капле пенсионный фонд собирать… Ты нормально, Егорка?

— В порядке. Т-только больше не н-наливай…

— Ясно. Но соображаловку ещё не потерял? Слушай дальше. Томашевичу всё денег не хватало. Нетерпеливый был. Я его успокаивал, вот Бекетова дожмём, начнёт платить как правильный терпила. А он — нет. Давай по-быстрому что-то. Сам предложил сберкассу. Я и согласился… мудак старый. Взрывпакет этот рыбный засунул в гастроном под баллон, думал — пустой баллон. Шастаем мы с Лёхой около магазина, смотрю по часам — Томашевич должен вход в сбер подорвать. Тут Бекетов наш тащится, голубь сизокрылый. Я подгадал момент, Лёху с крыльца стащил от греха подальше и тиснул в планшетке на кнопочку…

— Р-рвануло путём…

— Да, Егор! — участковый остановился по другую сторону стола и ещё налил водки. — Крепко рвануло. Что там Томашевич насовал… И, главное — зачем? Я его чётко просил: для рыбы! Не кита же глушить! А там полмагазина разнесло.

— К едреней фене разнесло… Как же ты мог, Гаврилыч?!

— Не знал я! Ты чем слушаешь? Морда пьяная, глаза залитые! — тоже далеко не трезвый капитан влил в себя очередной стакан. — Взрыв должен был только испугать, на… Может, поцарапать кого. А что там баба беременная у кассы станет — так не видна была беременность под шубой. Я не знал! Не мог предположить… Зачем мне их убивать? Детей малых…

Сквозь туман Егор разглядел мутную слезу на осунувшейся мордочке Гаврилыча.

— Презираешь меня? Думаешь, у других ментов всё-всё чики-пуки? Белоснежное и по закону? И у следаков? Ха-ха три раза! Я про них такое могу рассказать!

— Рас-ска-жи…

— Сейчас… Увидишь!

Говорков присел в кресло и начал колупаться в столе. Потом нырнул куда-то под шкаф и достал тряпичный свёрток. Развернул его на столе. Окосевшим глазам собутыльника предстал «Наган», ухоженный, тускло поблёскивающий чёрной сталью.

— Вижу. Не… немев… Нем… вероятно… но факт!

— Вот из этого самого ствола начальник розыска Папанин…

Закончить он не успел. Дверь кабинета влетела внутрь вместе с коробкой, издавая грохот, слышный, наверно, до девятого этажа. Но это была не группа захвата из КГБ. Лёгкий на помине Папаныч вломился внутрь с грацией атакующего носорога. Был он трудноузнаваем: синева от ударов о «Жигули» залило лицо. Но данное обстоятельство не снизило боевого духа. Он вскинул руку с «Макаровым» и выстрелил.

Говорков завалился на спину, упав между столом и стеной. Егор немедленно вцепился взглядом в сыщика в отсутствие прежнего ориентира; голова кружилась настолько сильно, что, закрыв глаза, не мудрено сверзиться со стула.

Не долго думая, Папаныч перешагнул через тело и быстро обыскал стол. Затем ключом Гаврилыча отпер сейф.

И только тогда комната начала наполняться сотрудниками Госбезопасности.

Егор опустил веки. Вертолёт, огромный как Ми-26, набрал обороты и пошёл на взлёт.

— Надрался в хлам, свинья, — зло бросил Аркадий. — Он же профнепригодный, Виктор Васильевич, если не может перепить допрашиваемого!

— В органах внутренних дел точно не нужен, — заявил неблагодарный Папаныч, чью шею Егор менее суток назад спас от бандитского ножа. — Забирайте себе.

— Нет уж. Нам такое счастье ни к чему, — отреагировал Сазонов. — А вот с вами нам придётся поработать.

Егор активно шевелил пальцами ног в сапогах, до боли впивался ногтями себе в ладони. Сказанное было очень важным и не предназначалось для его ушей. Очень обидно, что по вытрезвлении он может ничего не вспомнить, талант забывать всё начисто у него непревзойдённый.

— Вряд ли. Компру на меня Говорков здесь не хранил, тайна умерла вместе с ним, — отбрыкивался сыщик. — Револьвер вижу впервые в жизни. Этим револьвером пьяный и неадекватный преступник угрожал стажёру следственного отделения, и я был вынужден…

— Не был. Револьвер не заряжен, к тому же на записи разговора будет отчётливо слышно, что покойный угрожал не Егору убийством, а вам разоблачением. Умышленное убийство с целью сокрытия другого преступления, статья сотая, исключительная мера. Могу задержать вас прямо сейчас.

— Можете… — голос Папаныча звучал хрипло. — Так почему не одеваете мне наручники?

— А зачем? Чтобы всё вышло наружу, и советская общественность узнала, что террористический акт учинил работник государственных правоохранительных органов? Который вашими усилиями, пусть и абсолютно незаконными, получил по заслугам. Но процесс против вас можно организовать в любой момент. Закрытый. Догадайтесь, с каким приговором.

— Что я должен подписать? Заявление о сотрудничестве? Ох как не в тему... Но уж лучше под вами ходить, чем под шантажом этого капитана-упыря.

Дальнейший разговор уплыл в неизведанную даль. В другую галактику.

Егор очнулся на скамейке у подъезда. Аркадий растирал ему физиономию снегом, причём снег был влажный, плотный из-за оттепели и потому особо противный.

— В норме… Отвали… Отдышусь.

— Твоя норма — сто грамм детского морковного сока. А ты водку глушил. Переоценил я тебя. Встать можешь?

Егор распрямился, но не упал только благодаря поддержке госбезопасности. Аркадий отбуксировал его к «Волге» и запихнул в салон на заднее сиденье.

— Не блевать!

После короткой поездки машина остановилась около дома №70 по Калиновского. Опер помог дойти до квартиры, занёс сумку с надписью «Динамо».

— Ты как?

— Говорил же — в норме. Даже язык не заплетается. Сорокапроцентный раствор этилового спирта великолепно успокаивает нервы. Тебе налить?

Вместо того чтобы оставить подопечного, максимум — стащить с него пальто и отконвоировать к дивану, Аркадий расположился на ночь, разложив себе кресло.

Для чего — Егор не спрашивал. Он отрубился окончательно, на этот раз — до утра.

Глава 9

9

Пробуждение напомнило эпизод из фильма «Бриллиантовая рука», утро с большого бодуна. Не открывая глаза, Егор услышал лёгкий шумок на кухне и манящий запах яичницы. Неужели Настя приехала?

Он побежал на кухню раньше, чем в туалет, пить хотелось больше остального.

Вместо женщины у плиты колдовал оперативный работник. В отличие от персонажа «Бриллиантовой руки» — ничуть не улыбчивый. И он не сказал «доброе утро, Семён Семёнович», а буркнул:

— Сколько можно спать?

— И тебе доброе утро.

Почему-то последствия «после вчерашнего» оказались существенно меньше, чем после разгуляева со следователями. Привыкает организм, решил Егор и потопал чистить зубы.

— А в чём спешка? — спросил он, возвращаясь на кухню, где аппетитно дымилась яичница с жареной колбасой, восхитительное холостяцкое кушанье, если не употреблять его каждое утро, конечно.

— Коллега едет в Гродно в командировку на служебном транспорте. Сазонов распорядился тебя подбросить. Ты же просил.

— Какая забота! И личная официантка на завтрак.

— Будешь каркать — специально пересолю. Жуй и слушай, — Аркадий вторую порцию кинул себе и сел напротив, ковыряя её вилкой. — Запоминай. Тебя вчера не было на опорном. Пришёл с трени прямиком сюда, бухнул, лёг спать.

— Меня вроде Папанин видел… Если это был он.

— Он. И майор больше всех заинтересован молчать. Его, кстати, тоже не было. Говорков — прекрасный работник, гордость Первомайской милиции. Но вот беда — ужрался как свинья и пустил себе пулю в лоб.

— А на самом деле?

— Ты что, не помнишь?

— Грохот, Папаныч, чей-то выстрел… И ты трёшь меня по роже грязным снегом. Я что-то пропустил?

— Даже если вспомнишь, забудь.

Слопав половину яичницы, Егор поинтересовался:

— Каким ветром Папаныча туда занесло?

— Не допетрил? Говорков сам его позвал. Если бы ты не стал ему предлагать пришить свидетеля, он надеялся, что майор грохнет тебя. Но Папанов сделал правильный выбор. Тоже установил прослушку и тихо сидел в соседней комнате, пока участковый спьяну не начал хвастаться собранной на Папаныча компрой. Тогда не выдержал.

Егор доел завтрак.

— Папанов знает, что я — ваш сексот?

— Нет. Ты как член оперативно-следственной группы обязан был сообщить о возникшем подозрении руководителю группы в прокуратуру. То есть похоронить версию. С присущей тебе недисциплинированностью стуканул в КГБ, а не ему. Остальное знаешь. Поэтому, встретив Папаныча в коридоре РОВД или в кабинете, даже не думай намекать ему о событиях вчерашнего вечера.

— Ясно. Кофе ты не варил?

— Перебьёшься. Попей водички, полезнее. И пошли.

Наскоро собравшись, Егор вышел из подъезда и услышал проклятия Аркадия. За ночь с «Волги» спёрли щётки стеклоочистителей.

— Снега и дождя нет. Едем.

— Но грязь из-под колёс летит. Суки!

— Население микрорайона Восток-1 внесло свою лепту в борьбу с кровавой гэбнёй. Цените меня, на редкость лояльного к госбезопасности чисто по велению комсомольского сердца.

Если Аркадий, спутник по двум командировкам, кое-как раскручивался на болтовню и реагировал на шуточки, то другой гэбешник, призванный подкинуть в Гродно, только буркнул своё имя и три часа изображал из себя глухонемого.

— Слушай! — попросил Егор перед тем, как служебный «Жигуль» миновал знак с городской чертой. — Мне должны были заказать гостиницу. Если облом, могут ли ваши люди помочь?

Тот, остановив на первой попавшейся троллейбусной остановке, чиркнул на листке шестизначный номер и попрощался, расщедрившись на кивок.

Нащупав две копейки, Егор отправился на поиски телефонного аппарата.

— Настя?

— Ты? А звонки длинные…

— Да, не межгород. Я в Гродно.

— По делу…

— Конечно! Моё дело — это ты. Гостиницу заказала?

— Да. Гостиница «Беларусь», одноместный номер. Но ты вчера не позвонил…

— И бронь сняли?

— Не волнуйся, сейчас всё решу. Ты где?

— На самом въезде в город.

— Троллейбусом нужно ехать в центр…

— Попробую поймать такси.

— Хорошо! Я живу на Калиновского, недалеко от «Беларуси». Встретимся у стойки администратора.

— Еду.

— Его-ор! Спасибо, что приехал.

Гудки.

Про «поймать такси» он погорячился. Набрать заказ в приложении, увидеть время ожидания и цену поездки — в 1982 году это было столь же фантастично, как выехать за рубеж, не собирая характеристик от партийно-комсомольской организации, прямого начальства и профкома. Стоянка такси обнаружилась неподалёку, на ней — небольшая, но уже хорошо замёрзшая очередь.

Махание рукой у края проезжей части привело к тому, что минут через двадцать около Егора остановился молоковоз, чей водитель смилостивился подкинуть в центр за два рубля.

Гостиница, которую совершенно не тянуло назвать словом «отель», находилась по адресу: улица Калиновского, дом 1. Почему-то улицы, названные в честь польского бунтаря, попадались Егору в 1982 году чаще других.

Настя уже ждала и бросилась на шею, едва не опрокинув на спину.

— Тише! Пластинки поломаешь!

— Какие?

— «Песняров».

— У меня есть все.

— Таких нет. С автографами Кашепарова и Мулявина.

Настя взвизгнула. Громко. Наверно, кто-то подумал: сработала сигнализация.

— Не пищи. И показывай номер.

— Сначала форму заполнить нужно, давай паспорт. И вперёд оплатить. Гостиница дорогая. Одиночные тут только полулюксы.

— Кутить — так кутить. Кстати, ты обедала? Здесь должен быть какой-то ресторан.

— Не важно… Главное — с тобой.

От смешного кокетства, когда она при разговоре по телефону делала вид, что не знает, будет ли свободна в пятницу и в субботу, не осталось даже следа. Настя разве что не подпрыгивала. Если первым шагом была проведённая вместе ночь, вторым — совместные походы в кино и в театр, означавшие завязавшиеся отношения, то теперь её парень приехал за ней в другой город!

В номере Егор крепко обнял её, но в койку не потянул.

— Ты разве по этому делу не соскучился? — удивилась она.

— Я соскучился по тебе вообще. А что до кроватки, хочу на тебя насмотреться. Ещё больше нагулять аппетит.

— Даже накраситься толком не успела. Как была, такая и побежала, хорошо что не в домашнем халате.

— Давай так. Оставим здесь верхнюю одежду. Пообедаем. Побудем вместе. А на вечер закажем столик и посидим в ресторане. Я тебе дам отгул на час, припудришься.

— Хотя бы два… Ещё десять минут до дома и обратно столько же. Но ты ко мне не заходи! Мама вернётся с дневных процедур. Из-за болезни у неё очень сложный характер.

— Ничего, если завтра ты с ней днём не побудешь?

— Один день не страшно, папа и сестра дома. Ох… если бы это были самые сложные проблемы.

— В ночь на воскресенье я уеду.

— Жаль. Хотя я и сегодня на ночь у тебя не останусь. Облик моралес. Папа до сих пор думает, что я — девочка. Мама в курсе, как я стала недевочкой, и переживает втрое больше. Как будто могут проверить, чем занимаюсь в общаге.

Он подхватил её на руки, покружил.

— Вот прямо так? Недевочка? Ни разу не замечал, что ты — мальчик. Грех-то какой! Содомитский!

Настя шутливо стукнула кулачком ему по груди.

— Намекаешь, что я недостаточно женственна?

— Придётся отложить обед и доказать обратное.

Он даже не успел проверить, заперта ли дверь. Табличек «не тревожить» в советской гостинице не водилось.

— С обещанием «сначала обед, потом — секс» ты меня прокинул, — заметила девушка через четверть часа, застёгивая вельветовые брючки. — С автографами «Песняров» будет то же самое?

— Держи! Сразу отнесёшь домой. Если очень повезёт, на следующем диске под названием «Весёлые нищие» будет и моя фамилия — в качестве автора музыки одной из песен и гитариста. Его я сам тебе подпишу.

— Ты стал участником «Песняров»?!

— Возможно. До конца не уверен. В качестве мента я же тебе не особо нравлюсь? Придётся менять профессию.

Заперев дверь в номер, Егор повёл Настю вниз, в ресторан.

Он, конечно, отличался в лучшую сторону от столовки Минского часового завода, куда после приключения с ГРУшниками не тянуло обедать, и сильно выигрывал в размерах. Как правило, ресторанчики и кафешки 2000-х годов делались небольшими и максимально уютными, зато их было много. В СССР предпочитали «предприятия общественного питания», масштабом соперничающие с промышленными. А чтоб не простаивали, количество мест в них на душу населения держали мизерным, чтоб люди стремились попасть сюда, в эти огромные пространства, большие, чем фудкорты в постсоветской России.

— Комплексный обед будете? — произнесла официантка тоном, не терпящим возражений.

— А из ресторанного меню? — эту попытку Егор предпринял сугубо для очистки совести.

— Можно. Но ждать два часа.

— Хорошо, давайте комплексный, — торопливо согласилась Настя. — Егорушка, здесь хорошая кухня, и комплексы хорошие.

В комплексное меню вошли два сета на выбор: рыбный суп и шницель с пюре либо борщ и минтай с кашей. Борщ со шницелем не сочетался ни под каким предлогом.

Настя поклевала борщ и салат, половинку второго блюда отдала Егору.

— Расскажи про «Песняров».

— Гении, чей пик славы прошёл, они ищут новый путь, но, похоже, не найдут.

— Почему?

Он рассказал о метании между попсой и претензией на камерность, об уходе ведущих музыкантов. О том, как Мулявин сделал настоящий прорыв в белорусской музыке, объездив десятки деревень, слушая народных исполнительниц, родившихся ещё в прошлом веке, «спявачак», улавливал разницу между российской и белорусской мелодикой. Придумал особый музыкальный рисунок для «Лявонов», позже ставших «Песнярами», что прославило их на весь СССР, вывело в Европу и в Соединённые Штаты. А потом всё покатилось вниз. На той же новогодней дискотеке в «мраморном» зале БГУ звучала одна иностранцина — попса и рок. Подспудный протест против замшело-советского привёл к болезненному интересу на всё западное. «Песняров» потеснила Итальянская волна, Новая волна, панк-рок, а также традиционные рок-н-ролл и тяжёлый металл. С 1979 года Мулявин периодически скатывается в запои. Отвалился Борткевич и другие, у оставшихся — брожение.

— Наверно, зря я тебя о них расспросила. Они были кумирами!

— Да, зря. Всё в жизни имеет изнаночную сторону. Звёзды, поющие со сцены про любовь и добро, в частной жизни оказываются мелочными и вредными. В каждом дворце есть котельная с копотью на стенах и канализация, совсем не обязательно совать туда нос.

— Но ты же суёшь!

— Из меркантильных соображений. Там больше заработок, чем в милиции. Если, конечно, не брать взяток.

По окончании трапезы Егор подошёл к администратору заказать столик на вечер.

— Все заняты! — безапелляционно отрезала дама, не чертами лица, а скорее повадками удивительно напомнившая Прокофьевну из «Вераса».

— Я жилец гостиницы.

— Ну, вас же накормили обедом.

— Не поверите, я иногда и поужинать люблю.

Он сунул трёшку. Пальцы с длинными малиновыми ногтями показали пять.

— Ваш столик недалеко от сцены, будет удобно послушать и потанцевать. Счастливого отдыха!

Примерно так же преображалась Прокофьевна при известии, что посетитель пришёл по протекции нужных людей, а не лошарик с улицы, готовый платить столько, сколько написано на бирке.

Они с Настей поднялись в номер. Девушка упорхнула где-то около шести, уставшая, но, похоже, ничуть не жалевшая о проведённом времени и готовая найти силы для продолжения.

А Егор набрал Сазонова. Тот находился на месте и, насколько можно проникнуть через броню невозмутимости, пребывал в хорошем расположении духа.

— Здравствуй. У меня Кабушкина. Есть сложности, но, думаю, мы придём к взаимопониманию. Как твои дела?

— Я в Гродно. Всё отлично.

— Когда явишься ко мне?

— Приеду ночным поездом рано утром в воскресенье, передохну пару часов и пойду на тренировку. После часа — к вашим услугам в любое время.

— Ничего горящего нет. В понедельник в десять. К своим коллегам пока не появляйся. Они разгребают события прошедшей недели, не мешай им.

Подмывало задать вопрос: что слышно с миной замедленного действия, оставленной Бекетовым под задницей ГРУ. Но, конечно, не по телефону.

Второй звонок он сделал Кашепарову. Тот был слегка под мухой и зол. Не без причины. На фирме «Мелодия» зарубили «Весёлых нищих». Намертво и без права апелляции. Муля всё же пытался жаловаться, пробился к какому-то чину в ЦК КПСС и получил отлуп: вы допущены на всесоюзную сцену и к зарубежным гастролям как фольклорный белорусский ансамбль, которому ни к чему песни на стихи англичанина Бернса из государства, являющегося теперь членом НАТО. Что при жизни британского поэта НАТО не существовало даже в проекте, для истинного коммуниста оказалось не важно.

— Что теперь?

— Муля вернулся в Минск и квасит, бля, как бы ни пыталась удержать его Пенкина. Хоть не люблю её, но сочувствую. В понедельник на репетицию не приходи. Позвони вечером. И я тоже приму на грудь… Полгода репетиций в жопу…

По поводу собственной фамилии на диске «Песняров» Егор сглазил.

Он завалился на кровать, выдержанную в соответствии с ГОСТом СССР шириной ровно в 90 сантиметров, полуторка, потому что полулюкс. В обычной комнате полагалась бы односпальная в 60 сантиметров, как койки в общаге. В Советском Союзе вообще всё чётко стандартизировано. В том числе идеология. Наверно, скоро вспомнят, что Гомер, Шекспир, Гейне и Бальзак — тоже из стран НАТО.

Крах проекта «Весёлые нищие» не выталкивает его из «Песняров». С большего — зацепился. Нужно думать, как строить с ними отношения дальше. Появление на репетициях пару раз в неделю ничего не даст. Нужно кататься с ними на гастроли, слушать разговоры. И постепенно выяснить, как погиб помощник звукача, а до этого — украинский композитор. Конечно, концентрация смертей вокруг «Песняров» не столь велика, как вокруг Бекетова и «Вераса», к которым добавилось убийство Говоркова. Но всё же…

А может, это он притягивает смерти?

Последняя мысль, пробивающаяся из глубины исподволь, словно травинка сквозь асфальт, была Егору очень неприятна. Особенно перед приходом Насти.

Он отправился караулить её в полвосьмого. Одиноких девиц вечером в пятницу и в выходные дни в гостиницу пропускали только «аккредитованных», кто точно знал, сколько нужно отстегнуть на выходе по окончании рабочей смены в номере. Настя не выглядела как проститутка, у швейцара вообще не было смысла её впускать. А звонить куда-то и доказывать, что она — дочь высоко сидящих родителей и имеет право входить в подобные учреждения, не отстёгивая администрации, хлопотно.

Настя постаралась. Не скованная ограничением не злить и не будить зависть у соседок по комнате, надела длинное узкое чёрное платье, сапоги сдала в гардероб вместе с дублёнкой, переобувшись в изящные туфельки. На шее висели бусы из тёмных, почти чёрных камней, на горле — три тонких золотых цепочки. Пара лёгких золотых колечек, в ушах — золото с прозрачными камушками, явно не цирконами. Золотые частики, на правом запястье — золотой браслетик. Золотого много, но без самоварного изобилия.

Косметика была наложена куда более искусно, чем на Новый год, где филологини соревновались, наверно, по принципу: чем гуще — тем лучше.

Словом, смотрелась она роскошно.

— Мне к тебе подойти страшно. Королева! Я рядом с тобой — пастушок.

В рубашке без галстука и сменив лишь тёплые сапоги на теннисные туфли, он и правда смотрелся непредставительно.

— Кстати, это проблема. Я была уверена, что возьмёшь с собой костюм с комсомольским значком. «Беларусь» — ресторан элитный, здесь боссы из обкома и облисполкома отдыхают. Для них костюм-галстук — униформа везде. Кроме бани.

— Не взял комсомольский значок, виноват. По крайней мере, попытаемся пробиться.

Как и предполагала Настя, швейцар у перехода из гостиницы в ресторан отличался непреклонностью почётного караула у мавзолея Ленина, только не пугал штыком. Егор достал сиреневую бумажку, больше половины месячной стипендии Насти.

— Пройдёмте, молодые люди. Без пиджака и галстука нельзя, но сейчас кое-что подберём. Не забудьте возвратить.

Светло-коричневый приталенный пиджак и зелёный галстук, выданные швейцаром, стилистически подошли к синим джинсам-бананам примерно как будёновка к космическому скафандру.

Сделав морду кирпичом, Егор согнул руку в локте, позволив Насте уцепиться, и отправился к заказанным столикам.

— Ты такой смешной…

— Скоро все накидаются, покраснеют мордами и начнут скидывать пиджаки да распускать галстуки. Чуть потерпи.

— Да запросто! Но вот двадцать пять рублей за пиджак напрокат…

— Я просто анекдот вспомнил. Приходит мужик вечером к мавзолею Ленина и говорит часовому: хочу вождя посмотреть. Тот: поздно, закрыто уже, не положено. Мужик ему на штык четвертную — тыц. Часовой: внутрь пройдёте или вам его вынести?

Настя прыснула, прикрыв ладошкой рот, и чуть не споткнулась на каблуках, удержавшись только за рукав Егора.

Сели за столик.

— Ты такой весёлый… Как всегда.

— Сегодня грустный, милая. С «Песнярами» облом. Оказывается, Бернс, автор слов к «Весёлым нищим», где и я сыграл, отнесён к авторам из страны НАТО.

— Это же бред!

— Ну почему? Потом запретят Гомера. Греция — это тоже НАТО. Не думай плохо, на самом деле в руководстве Министерства культуры и в Отделе культуры ЦК КПСС далеко не все твердолобые. Но Мулявину посчастливилось нарваться на динозавра. И всё. Конечно, можно зарегистрировать песни, получить на них авторские права, Бернсу не надо платить авторские отчисления, будут исполнять «Весёлых нищих» на концертах. Но не то, всё не то. Там такая специфическая музыка… Прокатит, если только Мулявин решится делать целое отделение концерта на «Весёлых нищих», а во втором отделении гнать «Вологду» и прочие беспроигрышные вещи. Не знаю.

Они сделали заказ, но дальше говорить было трудно. Ансамбль заиграл довольно громко.

— Неутолёны в перши жаль, бо за една сина даля — друга даль![1]

Когда закончили, Настя сообщила:

— Это очень модная у нас песня Nie Spoczniemy польской группы Czerwone Gitary. Слава Богу, Польша не в НАТО. «Червоных гитар» не запретят. Даже при военном положении.

— Ну да. Пока не в НАТО.

— Что ты хочешь сказать?!

— Всё в этой жизни может поменяться. И гораздо быстрее, чем ты думаешь. Военное положение в Польше закончится.

— Сейчас напророчишь, что не только Польша, но и Советский Союз или по отдельности Литва, Беларусь, Украина вступят в НАТО? Егор, я много слушаю «голоса», но даже они такого не говорят.

— Так и я не говорю. Коммунистическая партия и всё прогрессивное человечество ничего подобного не допустят. Пока не принесли кушать, идём танцевать!

На высоких каблуках Настя могла только качаться и двигать одними руками на быстрых композициях или очень плавно кружиться в такт медляков, повиснув на Егоре.

У него мелькнула шаловливая мысль напоить её, чтоб сбросила туфли и отплясывала босиком… Но потом отводить её домой полупьяную и тем самым провоцировать скандал в семье — не лучшее решение.

Вскоре алкогольный угар в той или иной мере накрыл все столики. Очень коротко стриженый мужчина подошёл к музыкантам и протянул красную купюру. Солист отрицательно крутнул головой. Тот добавил ещё, и ансамбль вдарил разухабистым шансоном:Загаўкалі сабакі — прыехалі палякі,І стала, мой ты брат,Тых палякаў, як сабак...[2]

На танцполе перед сценой моментально стало тесно. Мужики обкомовского вида, но со снятыми пинжаками, и дамы в причёсках с высоким начёсом лихо отплясывали под откровенный блатняк.

Ещё рублей двадцать сверху, подумал Егор, и музыканты согласились бы на «Боже царя храни»?

— Ты всё понял? — спросила Настя в минуту перерыва между плясками. — «Сапсавалi танцы, худыя як цвiкi…»

— Ну… переведи.

— «Испортили танцы, худые как гвозди…» Нет, по-русски весь блатной колорит пропадает.

Когда уже лежали вместе на 90-сантиметровой кровати и отдыхали, она заметила:

— Я всё же поражаюсь твоему незнанию белорусского. Что, к примеру, по-твоему, значит, «пах чабаровы»?

— Ну, ясно… Чабар — это какое-то животное. Если чабан — овечий пастух, то чабар — овца. Пах, понятное дело, это промежность, между задними ногами овцы.

Настя чуть не скатилась с кровати. Потом продекламировала:

— «Кружыць, кружыць галаву пах чабаровы!..»[3] Ну? Понял? Запах чебреца, травы такой.

— Точно! Вспомнил белорусскую афишу фильма «Запах женщины». Назывался «Пах жанчыны». Я ещё думал, причём тут… — Егор осёкся. Фильм появился гораздо позже 1982 года. — Когда-нибудь его тоже посмотришь, — чтобы перевести разговор на контрастную тему и уйти от скользкой, спросил: — Так из-за чего у тебя проблемы с «облик моралес»?

— Из-за Антона. Моего первого. Я пыталась тебе рассказать…

— Сугубо личное не надо. Давай только то, что касается семьи.

— Я и пытаюсь. Он — сын большого областного начальника. Семьи дружат. Антон старше меня на год, учится на факультете журналистики в БГУ, сейчас — выпускник. Когда я приехала домой на каникулы летом после второго курса, моя мама чуть ли не сама уложила меня к нему в постель. Говорила: лучше всего, если забеременеешь. Он мне нравился… но не настолько, чтобы хотелось сразу рожать. В общем, сделали так, что он пришёл к нам в гости, мои сразу же собрались и ушли, оставив меня с ним наедине. Ну и…

— Не понравилось?

— А кому из девушек нравится в первый раз? Даже если понимаешь, что нужно начинать… Всё равно — больно, неприятно. Просто надо перетерпеть. Вот. Когда родителей и сестры не было дома, ещё заходил несколько раз. Я маме рассказала, она: «Ну? Когда свадьба?» А он даже не думал жениться. С удовольствием потрахался и объявил об окончании каникулярного романа. По-честному, мне даже не в чем его упрекнуть. Может, только в неумелости и эгоизме в постели. Чёрт!

— Что?

— Жаль, что я не курю. После таких воспоминаний самое время закурить на пару и смотреть, как тлеет красный кончик сигареты в темноте. Антон, кстати, курил.

За окном давно стемнело. Через незадёрнутые шторы в номер проникал слабый свет уличных фонарей, достаточно тусклый для интима и в то же время позволявший видеть симпатичный девичий профиль на подушке.

— Что родители?

— Мама пришла в ужас. Но, скорее всего, Маргарите Станиславовне, матери моего, так сказать, женишка, я почти уверена, ничего не сказала в упрёк. Папа делает вид, будто не догадывается, что мы переспали. Или правда тупит. Мама вешает ему лапшу на уши, что в Минске мы продолжаем встречаться. Папа Антона избран вторым секретарём обкома. Мой папа надеется укрепить с ним дружбу через наш брак и получить повышение.

— Бред! Как Бернс в НАТО.

— Ага. Матери я заявила, что теперь буду спать с кем угодно по своему, а не по её выбору. Она обозвала меня шлюхой. Чисто из вредности я дала однокурснику в общежитии, он оказался ещё хуже обкомовского сынишки, рассказала ей. Мама — в слёзы, «кого я вырастила». Теперь понимаешь, почему не могу пригласить тебя домой?

— Не понимаю другого. Ты намереваешься через полтора года возвращаться в Гродно. И жить в этом дурдоме?

— Честно? Вот что я прямо сейчас хочу? — она поднялась на локте и подпёрла щеку ладонью. — Чтобы мои проблемы взялся решить мужчина. И не просто мужчина, а тот, с которым мне захочется жить дальше, и не только за то, что выручил меня. Конечно, в Гродненском университете имеется общежитие, номера для аспирантов — двух-, а не четырёхместные, с туалетом и душем на две комнаты. Но поднимется скандал, почему не вернулась в четырёхкомнатную квартиру, где у меня своя комната, а отираюсь в казённом жилье. Я заикнулась, что как вариант рассматриваю остаться в Минске. Или уехать по распределению в другой город. И у мамы срочно заболели почки. Причём я не знаю, насколько серьёзно она больна. Заявляет, что ей нужен постоянный уход. Мой. Позавчера спросила: могу ли я перевестись на заочный и вернуться в Гродно прямо сейчас.

— А ты?

— Сказала: если надо — переведусь. Но вчера пошла в булочную, домой возвращаюсь, вижу — мама идёт с ежедневных процедур. Как моя ровесница! Походка лёгкая, даже сумочкой помахивает. Я обождала три минуты и зашла за ней в квартиру. Мама уже согнутая, правой рукой что-то делает, левой держится за спину, вся такая больная-несчастная.

— Значит, она пытается таким образом привязать тебя к себе. Вернуть утраченную близость.

— Да понятно… Но не ложью же! Егор, ты не подумай. Я не прошу тебя срочно делать мне предложение выйти замуж или иным способом взять меня на буксир. Ты сам — студент, без жилья и с туманными пока перспективами. Я тебе не навязываюсь. Просто… Просто ты — единственный, с кем мне когда-либо было хорошо и в постели, и вообще. Другой мне не нужен. Но давай не спешить! Огромное тебе спасибо, что приехал. Остальное как-то образуется.

В холодной плацкарте по дороге в Минск, вспоминая счастливые пятницу и субботу, проведённые в Гродно, он постоянно думал, что Настя ведёт себя с ним идеально. Не навязывается. Не заставляет брать на себя какие-либо обязательства. Но при этом делает всё, чтобы их отношения становились прочнее.

Разоблачив обман матери, конечно же вернётся в Минск и не согласится на заочку. Будет приходить на Калиновского, периодически ночевать. Однажды останется на всё время?

Ну и пусть остаётся.

[1] В груди неутолённая печаль, за одною дальней далью — другая даль (искаж. польск.).

[2] По мотивам песни гродненского шансонье В.Шалкевiча.

[3] Сл. К.Кірэенкi.

Глава 10

10

Сазонов огорошил: надо обязательно найти Бекетова. Или его труп.

— Зачем? — спросил Егор.

— Дело можно считать законченным, причём — успешно законченным, а успех будет считаться достигнутым благодаря тебе, если закрыть все хвосты. Ты не выяснишь, что именно этот негодяй оставил в Сирии, там работают наши люди. Пока никаких компрматериалов не всплыло. А вот что касается Бекетова…

— Виктор Васильевич, по состоянию на четверг, насколько я слышал, заявление о пропаже человека в Первомайский не поступало. Желательно иметь официальное основание для розыска.

— Я поручил Кабушкиной сделать такое заявление. Кроме всего прочего, в «Верасе» крутятся личные деньги Бекетова, его капитал. Не менее двухсот тысяч рублей. Нелегальных. Она боится, что он вернётся и начнёт их требовать.

Вспомнив ужимки Валентины Ивановны, Егор понял — в самом деле опасается. Иначе, контролируя расчёты за левак, могла запросто их присвоить.

— Хорошо. Я возьму розыск из Первомайского под контроль. Будет основание узнать, что творится в гараже Бекетова. Лёха заметил, что на воротах новый крепкий замок, без автогена не открыть. А внутри — чёрная машина вместо битой вишнёвой «шестёрки».

— Одобряю. И напоминаю про обещание подключиться к контролю за «Верасом».

— Кадры решают всё. Незаменимых людей нет. Товарищ Сталин сказал.

— Уточни.

— Вы одобрили оставить Кабушкину во главе конторы?

— За неимением кого-то другого. Она идёт на сотрудничество, но не откровенна до конца, скользкая, будет склонна к двурушничеству. Слишком избалована свойскими контактами с семьями партийного и советского начальства.

— Предлагаю альтернативную кандидатуру. Пока на ключевое место заведующей комиссионкой. Можно — по совместительству заместителем директора. И лишь через какое-то время директором.

— Кто?

— Элеонора Рублёвская, секретарь.

— Смеёшься?

— Нисколько! — Егор перекинул ногу на ногу. — Да, стаж работы в «Верасе» у неё невелик. Но Бекетов целенаправленно её готовил быть не только согревальщицей в постели, но и помощником. В том числе контролировать Кабушкину и Прокофьевну. Знает все входы и выходы. Кроме поддержки директора, собиравшегося её шпилить, у Элеоноры ни черта нет. Кабушкина намерена её уволить. Если Элеонора получит поддержку от вас, то будет верна. По крайней мере, пока сама не обрастёт связями, позволяющими послать КГБ подальше. То есть не скоро, если вообще когда-нибудь. Следовательно, она — уникальный на настоящее время кандидат. И, наконец, я ей доверяю.

— Ты сам её…

— Нет! И не буду. Деловой секс нужен для решения деловых задач. В Гродно у меня есть девушка. На днях вернётся в Минск. Но если ради госбезопасности СССР от меня потребуется жертва, я её принесу.

— Учту. Жертвенный ты наш... Побеседуй с Рублёвской. Подумаю, как воздействовать на торг, чтоб сделать кадровые перемещения. Там есть люди, кто не посмеет отказать. И повторяю: сегодня в РОВД не ходи. В милиции кипит работа с тремя задержанными в гаражах, тщательно укрывается твоя стрельба. Надо же, ты за неделю одному руку вывихнул, другому прострелил!

— Если честно, кроме того разок ещё пальнул в багажник «Жигулей» Бекетова. Чтоб урки вышли наружу. Сработало. Всё жду, когда вы, Виктор Васильевич, скажете, наконец, как Остап Бендер в «Двенадцати стульях»: тебе я дам «парабеллум».

— При такой недисциплинированности не доверю даже рогатку. Ступай!

До филармонии Егор отправился пешком. За полчаса можно дойти. Заодно кое-что додумать.

Сегодня последний шанс выгнать «Волгу» с двумя жмурами и откатить куда-нибудь. Да? Нет? Прикинув все «за» и «против», решил, что всё же нет. Не говоря о том, что сама поездка без водительских прав и ментовского удостоверения в кармане уже довольно рискованная. Привлечь кого-то невозможно, тот же Говорков погорел лишь из-за того, что был вынужден действовать не в одиночку, а с подельниками. Как ни парадоксально, самый доверенный человек сейчас — это Настя. И одновременно последний, кого бы он втянул в свои проблемы.

В воскресенье вечером позвонил в Гродно. Трубку сняла женщина, по голосу — старше Насти на поколение.

— Здравствуйте. Анастасию позовите, будьте любезны.

— А кто её спрашивает?

Пришлось включить интонацию «по какому вопросу плачешь, девочка».

— Егор Евстигнеев, комитет комсомола БГУ. Сверка учётных документов.

— Какая сверка?

— Простите, Анастасия дома?

— Нет её! — рявкнула собеседница.

— Спасибо. Запрошу в деканате.

То есть отлучки из дома в пятницу и субботу с возвращением после одиннадцати вечера не остались неотомщёнными. А понедельник, 1 февраля, начало занятий у четверокурсников. Приехала Настя или задержится, передав заявление о переводе на заочку, либо по блату ей сделают фиктивную медицинскую справку, чтоб продлить каникулы на неделю, он пока не знал.

В филармонии на втором этаже царила атмосфера «русская армия после Бородино». С Мулявиным Егор разминулся, тот заехал на час и покинул зал, не в состоянии репетировать. Дёмин сказал — вполне трезвый, но подавленный.

Мисевич, пытаясь руководить в отсутствие босса, предложил: готовим программу к гастролям в России. Вместо «Весёлых нищих», они под вопросом, нужно хотя бы три-четыре новых песни. Пара есть, нужно доделать «Русский лес» и My heart will go on, для обеих допилить текст, согласовать их включение в репертуар.

— Меня возьмёте в качестве гитариста? — ненавязчиво спросил Егор, тон удивил бы и Сазонова, и Демидовича, привыкших к его нагловатой манере поведения. — На вокал я не гожусь даже в бэк.

— А вакансия? Состав утверждён Министерством культуры, — расстроил его Мисевич.

— Так помощника звукача нет! — подсказал Дёмин. — Егор, тебе ж на первый раз не важно? Только жить будешь в двухместном номере, одноместные полагаются музыкантам. Мы — чёрная кость.

По хитрющему лицу администратора Егор понял, что «чёрному сословию» при «Песнярах» живётся вполне неплохо. Он попытался расспросить его — как именно.

— Ой вей! Поначалу ставка была 90 рублей в месяц для солистов, когда выступали, а в репетиционные недели, без концертов, из расчёта 45 руб. в месяц, — увидев, как вытянулось лицо у «композитора», хихикнул и добавил: — Не мельтеши. Всё будет пучком.

И хитро подмигнул.

Такая постановка вопроса не нравилась совершенно. Как «пучком» перевести в конкретную сумму? Но, похоже, требовалось решение самого Мулявина, включение в штат филармонии на должность помощника звукооператора и лишь потом…

В принципе, он волен уйти в любой момент, на представительские расходы во время гастролей сумеет что-то выдоить из Образцова. А в качестве источника дохода сам собой напрашивался «Верас».

Отыграв партии ритм-гитары, не особо сложные, и изображая бэк-вокал, но вдали от микрофонов, Егор тиснул руки музыкантам и отправился к троллейбусной остановке — единственный, потому что все новообретённые коллеги расселись по «Жигулям» да «Волгам» или заказали по телефону такси.

Около гастронома «Столичный» он бросил двушку в автомат и набрал рабочий номер Элеоноры. Больше всего бесило в дисках номеронабирателей уличных телефонов, что они были подёрнуты ржавчиной, а металл в дырках немилосердно шваркал по ногтям. Ему-то, мужику, всё равно, а каково девушкам? Правда, самые находчивые из них носили с собой карандаш и набирали абонента, вставляя этот карандаш в нужные отверстия.

— Привет! Пойдёшь работать заведующей комиссионным магазином?

Девушка, похоже, пила кофе или чай, потому что поперхнулась.

— Валентина Ивановна вообще меня уволить хотела.

— У тебя есть рыцарь, хоть он и не твой любовник, а лишь поклонник-воздыхатель, и этот рыцарь защитит. Если не сообразила сразу, то он — это я.

Судя по тихому голосу, Элеонора отвечала, прикрыв трубку ладошкой.

— Кобра в кабинете Бекетова. Может услышать. Наберёшь меня вечером?

— Не по телефону. Проставишь ужин за хорошие новости? К семи я у тебя.

Он немного опоздал. В полседьмого позвонила Настя.

— Егор! Наконец-то. В РОВД отвечают — тебя нет и сегодня не будет, дома тоже…

— Был у «Песняров». Вопрос о моём приёме подвис, но репетирую с ними. Ладно, это мелочи. Ты где?

— В Минске. В общежитии.

— Где пахнет братьями нашими из стран социализма. Приедешь?

— Только из-за запаха?

— А, прости. Ты девушка гордая, без приглашения не навязываешься.

— Встречу — покусаю.

— Для укуса всё же нужно встретиться. Так приедешь? Только я сейчас убегаю из дома где-то на час-полтора, тут одна дама согласилась со мной поужинать. Давай в восемь. Жду.

— Зачем я тебе? Если у тебя дама…

— За час-полтора успею только поужинать. Остальное люблю делать медленно и не торопясь, ты больше других в курсе. Упс, ещё прибраться…

— Убрать чужие волосы с подушки?

— Ах, да, ещё и волосы. Всё равно успею. В восемь!

— Ненавижу! Приеду. Но только чтобы покусать.

Он обвёл глазами квартиру. Не то чтобы за эти дни сильно её изгваздал. Но всё же… Прибрался с большего и пошёл к другой женщине.

Элеонора уже ждала и постаралась. В основном, как не сложно заметить, ужин был составлен из добытого в кулинарии «Вераса». Всё равно, её старания оценил и наградил диском «Песняров», какого у неё не было в мотеле, правда, только с автографом Кашепарова, без Мулявина, за что получил смачный поцелуй.

— Разбалуешь меня нежностями. Привыкну забегать по соседству.

— Кто же против?

Несмотря на грядущую встречу с Настей, сегодня он предпочёл бы видеть Элеонору в секси-стайл. И даже как раз именно потому, что проведёт ночь не один. Ровно так же женатые мужчины идут в стриптиз, чтоб воспалённое воображение помогло раздуть жар на семейном ложе. Но, видно, та решила, что Егор имеет свой резон сдерживаться, и ничуть не провоцировала, оставшись в застёгнутой до горла блузке и широких чёрных брюках.

Взявшись за салат, он первым делом спросил:

— Дорогая! Не мечтала ли ты в детстве стать тайным агентом госбезопасности?

— И сейчас не мечтаю.

— А придётся, — Егор кратко обрисовал расклад. — И Валентине Ивановне придётся. Потому что иначе «Верас» начнёт штормить, а вы далеко не все перенесёте морскую болезнь. С точки зрения буквы закона, ваша организация — настоящий вертеп. Уголовный кодекс нервно курит в сторонке, теряя листы как осенняя берёза, и плачет. Кабушкина только за время своего ИО наработала лет на двенадцать. У тебя усмотрят если не пособничество, то недонесение. А ведь не хочется не только в тюрьму садиться, но и вообще менять образ жизни. Согласна?

— Ты кушай, кушай отбивнушку.

— Надеюсь, после этих угроз ты не подсыпала в неё стрихнина. В общем, смотри сама. Кураторы из КГБ Валентине Ивановне не особо поверили. Слишком она хитросделанная. Предложение такое: становишься её заместительницей, возглавляешь комиссионку и контролируешь все финансовые потоки, что идут мимо официальной кассы. Кабушкину утверждают в должности. Ну а если Бекетов вдруг всплывёт, скажете: прости, место занято, но можешь купить джинсики со скидкой процентов так двадцать.

Представив, как она предлагает бывшему работодателю и бывшему фактическому хозяину «Вераса» отовариться джинсами, закупленными на его же бабки, Элеонора начала смеяться.

— Он меня убьёт.

— Не убьёт. И ты — не Инга. Если бы она не позволяла вытворять с собой всё, что угодно, осталась бы жива. Но, прошу тебя, давай наши отношения не будут омрачать тени прошлого: ни он, ни она.

— Согласна!

— Отлично. Последний момент. В КГБ — чистоплюи. Брать наличные деньги от вас, так сказать — уголовного элемента, им западло. И доверенных людей не хватает. Говорю откровенно: пасти тебя намерены поручить мне. Я должен буду контролировать вашу нелегальную бухгалтерию. Всю прибыль, что раньше забирал Бекетов, приносить куратору.

— Вот так и всю? А сам?

— Сам тоже не останусь у разбитого корыта. У вас же в руководстве на человечка меньше будет, коль заведующая комисса и зам — одно лицо? И секретарше можно платить не столько, сколько тебе, а 110 рублей, только по ведомости. Посади туда старуху с бородавками на носу.

— Всё прекрасно! Только согласится ли Кабушкина? Сегодня зверем на меня смотрела.

— Не ей решать. А что вы будете в одном террариуме, две кусачие кобры, старая опытная и умная молодая, так лучше не придумаешь. Только сразу предупреждаю, если сговоритесь против меня и куратора, мои нежные чувства к тебе сразу иссякнут. С ними и покровительственное отношение.

— Ты за меня решил…

— Нет, Эля! Ни в коем случае. Исчезновение Бекетова породило ситуацию, в которой я тебе предлагаю выбор: поискать счастья в другом месте, потому что Валентина Ивановна тебя терпеть не захочет, или вырасти. Видела, сколько у Прокофьевны золота? Хватит на зубные протезы кашалоту. Её источник дохода станет твоим. Но только при одном условии — твоём согласии. Я женщин не насилую. Предпочитаю уговаривать.

— А вот твой Лёша…

— Он пробовал насиловать? Смотри, получишь срок за сопротивление работнику милиции. А пока на свободе, налей кофе. Душевная отбивная была, кстати. Спасибо! Как-нибудь повторишь.

Она встала и принялась заваривать кофе в турке, не размениваясь на растворимый.

— Он такой настойчивый, этот лейтенант, что уже противно стало. Такому дала бы… ну только по очень большой необходимости.

— А из жалости?

— Из жалости — нет, — Элеонора аккуратно налила кофе через ситечко в две чашки. — Тебе с сахаром и сливками?

— Только с сахаром. Расскажи, почему тебе не присуща жалость.

— Присуща. И именно поэтому Лёху к себе не подпущу. Понимаешь… Есть мужики, нуждающиеся исключительно в самоутверждении. Ему надо только отметиться — поставил палку красивой высокой бабе. Чтоб перед другими кобелями хвастаться. Мне с таким достаточно убедиться, что надел презерватив, раздвинуть ноги, главное — быстрее сходить помыться после его грязных лап и слюней. Лёха не такой. Я ему правда нравлюсь. Если дам разок, а потом пошлю подальше, удар получит по самолюбию недетский. Говорят, у некоторых после такого облома вообще не встаёт. Он мне ничего плохого не сделал. Зачем его обижать?

— Вот я к тебе и не пристаю, чтобы не быть обиженным. Ты умеешь относиться к подобному легко, я — нет. Угостишь меня по дружбе, неминуемо в тебя влюблюсь, но без взаимности, значит — и без продолжения. Расстроюсь не меньше Лёхи. В общем, спасибо за кофе и ужин, но, моя драгоценная, я не услышал твоего крайнего слова. Согласна ли ты… — он перешёл на тональность, которой в ЗАГСах говорят «согласны ли вы взять в жёны Марьпетровну». — Согласна ли ты стать заведующей комиссионки и лично контролировать всю противозаконную деятельность, временно допускаемую в «Верасе» в интересах госбезопасности СССР?

— Куда я денусь?

— Эй! — Егор протянул руку и положил пальцы на её запястье. — Не так. Или ты доверяешь мне, и мы всё делаем как надо. Либо я докладываю, что ошибся в рекомендации, никакого сотрудничества не будет. Тогда с тебя берут подписку о неразглашении, и вся любовь.

Она думала с минуту, покусывая губу. Зубы, кстати, были не идеальные. Время повального увлечения брекетами ещё не пришло.

— Ты меня точно не оставишь?

— Не оставлю. Но и каждый день опекать не буду. «Песняры» предлагают прокатиться на гастроли по России, попеть песенки, что я им горланил в мотеле. Это примерно неделя-две. Оттуда смогу контролировать процесс только по телефону. Кстати, парни про тебя спрашивали.

Он поднялся, Элеонора тоже встала и полуобняла его, положив руки на плечи.

— Если не считать отца, ты — первый мужчина, делающий мне добро и ничего не просящий взамен.

— Как это? Через тебя намерен получать долю от криминала в советской торговле. Я — не просто твой лучший друг, Эля. Гораздо больше. Я — твой соучастник в преступной деятельности.

Её лицо было очень близко. Наверно, рост девушки — максимум 178 сантиметров, в общем — умеренно, она такая же или чуть ниже Егора, если не злоупотреблять каблуками, возносящими на баскетбольную высоту.

— Я тебе верю. И одновременно немного боюсь. Ты непонятен мне. Даже не тем, что не пытаешься затащить меня в койку. Вообще… другой. Вроде юрист, из следственного отделения РОВД. Но о хождении на грани закона и даже за гранью говоришь столь легко… И не только.

— Там, где я воспитывался, совсем другие представления о частнопредпринимательской деятельности, прибыли, свободных деньгах. Только, прошу тебя, никого не убивай, не торгуй детьми, наркотиками и оружием, хорошо?

— Да… Что дальше?

Она не убирала руки.

— Тебя вызовут и всё объяснят, чего я не досказал. А мне позволь удалиться. У меня сегодня ещё одна встреча, очень нужная.

— Заходи. По делу и как угодно. И не считай меня бессердечной, циничной. Я ранимая и сентиментальная. Только после разочарований юности пришлось это запрятать глубоко.

Её прикосновения не прошли бесследно. Настя пришла в ужас:

— От тебя женскими духами пахнет!

— Когда буду пахнуть чужим мужским одеколоном, начинай беспокоиться.

— Противный! — стоя в прихожей и даже не сняв верхнюю одежду, Настя уткнулась ему в грудь. — Мне и так тяжело.

— Раздевайся и проходи, расскажешь. Это новый этап отношений.

— Какой?

— На первом девушка сияет как начищенная бляха на ремне солдата-первогодки, какие бы кошки не скребли на душе, потому что мальчики сочувствуют грустным, но предпочитают весёлых. На втором она делится горестями.

— На третьем просит решить все её проблемы, поэтому предусмотрительные парни убегают при первых признаках второго этапа.

Она извлекла из сумки домашние тапки, не приезжавшие на Калиновского в конце сессии. Сейчас они знаменовали ещё один шаг к завоеванию территории.

Всегда остаётся выход — сообщить, что хозяин требует освободить квартиру, обоим вернуться в общежитие, а там видно будет. Иногда так проще, чем честнее сказать: конец.

Но в этот вечер, 1 февраля, Егору совершенно не хотелось заглядывать в неприятные перспективы.

— Знаешь, я соскучился. Хоть не виделись всего-то двое суток. Не знаю точно, что у тебя взорвалось в Гродно, но рад, что ты здесь. Располагайся и не уезжай, даже когда общагу проветрят.

— Мама взорвалась.

Больше ничего не объясняя, Настя принялась раскладывать вещи. Кроме сумки с тапочками и кучей мелочей она притащила довольно объёмистый чемодан. Скорее всего, вызывала такси.

— Меня покормили. Ты наверняка голодная. Хочешь, метнусь в гастроном?

— Я кое-что взяла с собой. И если не хочешь усугублять студенческий гастрит, позволь мне выбирать продукты и готовить. Конечно, у тебя талоны на спортивное питание…

— Обычная столовка. Только бесплатно. Расскажи про маму, скинь с души.

Настя оставила вещи в покое и уселась на неразложенный диван.

— Особо ничего не произошло. То, что и так все знали, стало очевидным. Утром в воскресенье отцу кто-то заложил, что видел нас с тобой в ресторане «Беларуси». И ты ничуть не подходишь под описание Антона. Значит, можно не притворяться, будто они верили, что я гуляю до полуночи и пахну вином, повеселившись в компании подружек.

— Эпитеты в свой адрес можешь опустить, у меня всё равно другое мнение, — Егор уселся напротив на новенький палас, застеленный вместо дырявого ковра.

— Папа сказал, что давно знает о моём разрыве с Антоном. Его отец чувствует неудобняк за сына. Мама истерила, почему же он ей не сказал, что знает. Слово за слово. Оба упрекали друг друга в том, что распустили дочь и не привили моральных принципов. Тут они правы. Если бы у меня имелись моральные принципы, я бы ещё позапрошлым летом послала маму подальше с её подкатами «забеременей от Антона» и сама бы решала, с кем и где.

— Сейчас ты сама решаешь, с кем и где. В новогоднюю ночь тоже сама решила, я только повёлся на твои намёки. Ты всё правильно сделала.

— Но при этом разосралась с родителями. Мама носилась по квартире как заводная, жестикулировала. Потом опомнилась, схватилась за почки, мол — как её скрутило, потому что всё из-за нервов, а причина нервов — это я. Теперь она прикована к дому и не может закрыть больничный, выйти на работу. Само собой, нуждается в уходе. А неблагодарная дочь два дня где-то шляется.

— Что ответила причина? То есть ты?

— Рассказала, как мама ходит по улице, когда не знает, что я её вижу. И тут Яна, моя сестра, обычно подхалимка и ябеда, всегда меня закладывавшая, говорит: «Правильно-правильно. Я тоже видела, как она идёт. Чуть ли не вприпрыжку». Мама в слёзы. Я на вокзал. Билет купила перед самым отправлением, снятый из брони. Папа успел пятьдесят рублей сунуть. Пришла с занятий — глаза красные от слёз и бессонницы. Смогла часок поспать, чтоб не испугать тебя своим видом.

— Не бойся. Я смелый и девушек не боюсь. Даже угрожающих покусать.

— Ну да… И ещё ты! «Ужинаю с дамой». «Не всё успею».

— А вот тут — тпру. Осади, — он подхватил её на руки и опустился на диван, усадив Настю на колени. — Надеюсь, ничего не изменится, и я на гастроли в Россию еду с «Песнярами». Если сыграю единственную песню, а на «Беловежской пуще» и других просто постою с гитарой без микрофона как мебель, то уже тоже — песняр. А после концерта девки ломятся, лезут в окно, прижимаются к стеклу голыми сиськами. В общем, тут только на доверии или никак.

— На доверии, — согласилась Настя. — Но чтоб я этого не видела и об этом не слышала.

х х х

Лёха с кем-то договорился. К обеду в гаражный кооператив подкатил «УАЗ-буханка», из него пара неторопливых мужиков вытащила баллоны, шланги и горелку. Этих же работяг Егор записал в понятые на осмотр. В кармане пальто, правда, лежал ключ от этого замка, но его происхождение объяснить сложно, поэтому просто ждал.

В 2000-е годы никому бы и в голову не пришло тащить автоген, проблему за тридцать секунд решила бы батарейная болгарка. Но в СССР не искали лёгких путей.

Пока сварщик разжигал пламя да резал дужку замка, Егор прикрыл глаза. При всём спокойном, даже циничном отношении к ситуации, видеть два трупа людей, которых он сам сделал покойниками каких-то полмесяца назад, было непросто. А потом начнутся вопросы, гипотезы, версии, приезд родственников-москвичей или родственников-кавказцев… Проблема уничтожить тела убитых всегда будет главной головной болью большинства киллеров.

Наконец, замок упал.

Лёха распахнул створки.

Гараж дыхнул на них запахом въевшегося моторного масла.

И пустотой.

Никаких ароматов разложения.

Ни «Волги» с кузовом «универсал», в СССР их почему-то часто называли «пикапами», ни трупов там не оказалось.

— Лёха! Ты говорил, что там какая-то чёрная машина!

— Ну, говорил. Может — показалось в темноте.

Сыщик только развёл руками.

В гараже нашлась порожняя пластиковая канистра, немного ветоши, деревянный ящик из-под пива. Собственно, всё.

Стараясь не выдать эмоций, Егор вытащил из папки бланк и принялся писать протокол осмотра. Лёха скомандовал рабочим, и они прихватили петли гаражных ворот сваркой, тогда не обязательно тратиться на новый замок.

Пока те грузили автоген в машину, Егор подобрал срезанный замок и, сказавши, что отойдёт отлить, удалился в сторону.

Его ключ даже не вошёл в замочную скважину.

Значит, кто-то обнаружил бесхозную «Волгу» в гараже и угнал её вместе с трупами. И был настолько щепетилен, что заменил срезанный замок на точно такой же.

Кто мог знать, что машина в гараже Бекетова какое-то время не будет востребована? И кто мог постараться, навесив похожий замок, чтобы гараж казался нетронутым?

Лёха сбивал снег, налипший на ботинок. А ведь именно он был наиболее вероятным подозреваемым.

— Если черная «Волга» в кузове «универсал», как ты мне говорил, всё же стояла, кто её мог угнать?

— Япона мать… Ты уже месяц в милиции и не усвоил самого элементарного, — возмутился Лёха. — Пока нет заявления об угоне, нет и угона. Вдруг Бекетов до исчезновения разрешил кому-то пользоваться его гаражом, тот пригнал тачку, через сколько-то дней забрал.

— Наверно, ты прав, — вынужден был согласиться Егор, не имевший возможности признаться: я сам её загнал и никому не разрешал выезжать. — Но ответь мне на один вопрос, один единственный раз: кому кроме меня рассказал про беспризорную машину? Больше спрашивать не буду. Но обещаю: соврёшь — будет плохо.

Лёха развернулся и чуть развёл руки как борец, готовый броситься на соперника, обхватить и повалить. От злости у него задрожали губы.

— Ты… бля… ты сука-бля! Считаешь, что я машину спёр? Или навёл?

— Знаю, что по гаражам болтаются десятки машин не хуже, — невозмутимо парировал Егор. — Но с них что-то свинчено на зиму, чтоб не завели и не уехали. А тут только ты один знал про аферы Бекетова. И что машина, появившаяся в его гараже после исчезновения хозяина гаража, наверняка тоже связана с какой-то аферой, поэтому заявления можно не ждать, спокойно и с сухой спиной ей распорядится.

— Ты тоже знал!

— Хороший ответ. Но не полный. Кто ещё? Ну, не отводи глаза. Понятно, что Папанину, да? Ещё кому?! Говори!

— Ну, с Гаврилычем рядили про кражи…

— То есть растрындел всему свету. Выгонят из милиции — устраивайся на всесоюзное радио, трепло.

— Да что ты взбеленился из-за этой «Волги». Она твоя, что ли?

Окончание вопроса прилетело в спину. Егор быстрым шагом нёсся к Калиновского, к телефонам.

Кто-то сам принял на себя хлопоты с трупами. Говорков? Не спросишь. Папаныч? Сазонов велел не расспрашивать. Вот пусть сами и узнают, подвёл черту Егор. Договорившись о встрече на вечер, он по привычному теперь маршруту отправился в филармонию и застал парней в полном раздрае.

На площадке стояла ругань. Не смущались в выражениях даже при Пенкиной. Чуть ли не половина угрожала Мулявину уходом.

Воспользовавшись моментом, Егор подмигнул звукачу и нацепил на себя гитару, показал — сделай мой микрофон погромче.

Надо было что-то убойное, чтоб бросили выяснять отношения…В лоб, без вступления и сразу с припева, на разрыв:Комбат-батяня, батяня-комбат, ты сердце не прятал за спины ребят.Летят самолеты, и танки горят, так бьет, ё, комбат, ё, комбат!..Комбат-батяня, батяня-комбат, за нами Россия, Москва и Арбат.

Они изумлённо смотрели, а Егор, играя очень примитивно, эта замечательная песня «Любэ» вроде бы незамысловата музыкально, но требует виртуозного исполнения, чтоб звучать на все сто, начал с начала «А на войне как на войне…»

Потом, без перекура, сделал микс, исполняя по куплету лучшую, по его мнению, иностранщину восьмидесятых и девяностых: The Final Countdown группы Europe, The Show Must Go On группы Queen, No Doubt из репертуара Don't Speak и пяток других песен, мог бы и больше, но далеко не все мог нормально сыграть, располагая только гитарой, включённой clean, без эффектов и аккомпанемента, сбацать, чтоб музыканты вполне оценили эти произведения.

Конечно, проваливаясь в прошлое, попаданцу стоило бы прихватить с собой ноутбук с фонотекой изо всех хитов от восьмидесятых до современности, но это только мечты… Оставалось полагаться лишь на собственную память.

Когда гитара смолкла, секунд десять песняры молчали. Потом Мисевич высказал то, что, наверно, думали многие из стоявших в репетиционном зале.

— Муля! Для гастролей поём в одном отделении старые шлягеры, а для новой программы берём у Егора. Если ты будешь категорически против, создаём ещё один коллектив, чтоб не мешать «Гусляра» с попсой.

Мулявин побледнел. Пенкина вышла у него из-за спины, готовая, кажется, разорвать несогласных.

Егор отставил гитару. Попробовал пальцем — микрофон остался включённым.

— Владимир Георгиевич! Я точно не пойду ни в какой другой ансамбль, если будет возможность работать с вами. А песни… Вы вправе брать их или отдельные музыкальные темы, но если только подойдут для «Песняров».

Он притушил пожар, но лишь чуть. Да и без него в коллективе появились трещины.

Промаявшись день с «Песнярами», Егор не успел на встречу с Сазоновым и оставил только письменный рапорт.

Он сообщал, что ниточка в Минске, связанная с чёрной машиной в гараже, оборвалась. Надо тянуть ниточку из Москвы.

Вахтанг и Амиран Кучулория приехали в Ярцево на «Опель-Рекорд». Машина пижонистая, привлекает внимание всей округи. Надо выяснить через московских коллег, на чём ещё ездили браты-акробаты. Чёрная «Волга» в кузове «универсал» — редкость. Такие в основном идут на «Скорую помощь», но они белые. Вообще, «универсалы» мало продают населению. В частных руках эта «Волга» является предметом гордости, не сильно уступая в выпендристости «Опелю».

При подтверждении предположения, что братья Кучулория уехали из Москвы на чёрном «универсале», внезапно обнаруженном в гараже Бекетова, два исчезновения связываются воедино.

Грузины могли без проблем найти смоленского свидетеля, видевшего Бекетова у разбитой машины Гиви, даже запомнившего цифры номерного знака. Или мента, опрашивавшего того свидетеля до поездки с Аркадием. Встреча братьев с Бекетовым стала, вполне вероятно, последней для кого-то из них.

Неплохо бы расспросить Папаныча, что ему Лёха наболтал про «Волгу», и как информация использована. Тот же ушлый Говорков был способен немедленно подмыть машину.

Вручив рапорт дежурному для передачи Сазонову, Егор усмехнулся. Выполнивший единственное поручение подполковника об осмотре гаража, агент озадачил начальство целым ворохом хлопотных заданий. Сазонов опять будет вопрошать: кто кем командует? Пусть сам отвечает на свой вопрос.

Глава 11

11

В республиканском отделении Всесоюзного управления по охране авторских прав (ВУОАП) удалось зарегистрировать только две песни, якобы принадлежащих авторству поэта и композитора Егора Евстигнеева: «Русский лес» и «Комбат». Причём первую пришлось посвятить партизанам Брянщины, иначе не объяснить, почему лес не белорусский. Вторую — защитникам Москвы 1941 года, в противном случае фраза «за нами Россия, Москва и Арбат» резала чуткое идеологическое ухо — почему не Ташкент, Фрунзе, Орджоникидзе или другие города Советского Союза.

— Не хмурь бровки! — увещевал Егора Дёмин, пока «Песняры» репетировали песни, к нему отношения не имевшие. — Регистрация может месяцами длиться. Муля контакты напряг, да и я подсуетился. Всё же военно-патриотические, правильные вещи. Попсень твою пропихнёт позже.

— Сколько же я буду получать за концерт на гастролях?

— Нисколько, — противно захихикал администратор. — Ты же принят на ставку помощника звукооператора, шестьдесят рублей минус подоходный.

— Что, и всё?! — конечно, в ожидании золотого дождя с «Вераса» Егор не думал, что будет нуждаться в деньгах, но трудная работа на гастролях за сущие гроши ни разу не порадовала.

— А ты что думал? Мало?

— А другие?

— У Мулявина ставка 37 рублей за концерт, у Мисевича и Кашепарова по 11 рублей. Ладно, не ссы, жадина. Я, Медведко, Серёгин, ты и прочая прислуга господ получаем по десятке.

— Мне десятка — нормально, но 11 рублей Мисевичу и Кашепарову… Не верю.

— Я же не Иисус Христос, чтоб в меня верить, хоть он тоже был крещёный еврей. Таки слушай дальше. Как исполнители народных песен, а та же «Вологда» у нас канает за народную, они получают удвоенную ставку по сравнению с этими эстрадными. 2 рубля 60 копеек в день — командировочные, гостиница и проезд оплачиваются сверх того. Дальше, несколько рублей даётся авторского вознаграждения за песню. То есть две твои песни на концерте спели — на коньяк ты заработал. Муля и парни, конечно, гораздо больше, но не завидуй. Теперь считай. Программа концертов утверждена, 18 концертов. То есть по одному в рабочий день и по два в субботу-воскресенье. Начинаем с Москвы, дальше по «Золотому кольцу».

— Допустим, бутылка коньяка, если считать по-твоему, в пузырях, это около десяти рублей, то после подоходного мне останется 160-170? Не густо…

— Ой вей, какие мы жадные и нетерпеливые! Это не кабак, парень, где за каждую «Облади» на сцену падает червонец на четверых. Ладно, не дрейфь. На самом деле, играем до четырёх концертов в каждой точке. В 12-00, 15-00, 19-00 и 21-00. Получишь с концерта по той же десятке, без разницы — один раз размотал-смотал провода, когда два-три дня пашем на одной сцене, или с переездами каждый день. Солисты с тура по Камчатке до двадцати тысяч везли. Сколько ты в стройотряде заработал?

— Шестьсот.

— За месяц?

— За два.

— Богатый! — хихикнул Дёмин и продолжил: — Потом, каждый вечер нам проставляют ресторан. Девки вешаются — выбирай любую. Со мной не забудь поделиться, если всех не осеменишь, ладно? Не смотри, что я ростом тебе по плечо. Кое-что могу! Знаешь анекдот? Бегал еврей по деревне и всех пугал своим обрезом!

— А когда обещают Кавказ? — не поддержал веселье Егор.

— Весной, перед Латинской Америкой. После Украины. Но лучше всего Дальний Восток. Специально фамилию с еврейской поменял на фамилию жены, не пускали в погранзону. Там набираем икры, ценного меха… Везём обратно больше, чем аппаратуры. На них подъём не меньше, чем с концертов.

— Ага… Ты мне скажи, через филармонию и Министерство культуры можно ещё какие-то блага получить? У меня жилья нет, кооператив бы. И талон на машинку.

— Про кооператив поговори с Мулей, когда будет в хорошем расположении духа и Светы Пенкиной рядом нет. А вот про машину забудь. Они свои коляски разбивают и всё требуют новые.

Вышло так, что о жизни внутри «Песняров» Егор узнавал не от музыкантов, а от «чёрной кости», и не всё радовало. Самые хлебные и, по отзывам, самые весёлые гастроли — по российскому Черноморскому побережью Кавказа и Грузии — выпадут на госэкзамены, а это не военные сборы, откосить практически никак.

Отыграв репетицию, Егор бежал в РОВД, чтобы передать дела о нераскрытых преступлениях другим следователям, кроме того самому хотя бы пару мелких довести до передачи в суд, тем самым действительно отработать практику, а не получить зачёт по ней по принципу «отвали и не путайся под ногами». Из милиции спешил в спортзал под гневные очи тренера, узнавшего, что из-за участия в российских гастролях «Песняров» Егор пропустит соревнования.

Он слишком много на себя взял. И не успевал.

Ввалился домой, избитый морально и физически.

Настя ни о чём не спрашивала, только разогрела ужин.

— Меня не будет пятнадцать дней. Справишься? Деньги оставлю. Десятого и двадцатого придётся встречаться с хозяином квартиры Пантелеичем. Дашь ему по 15 рублей, но только без сдачи. Не наливай, даже если будет умолять, внутрь не пускай.

Раньше предложил бы ей пересечься с тихим алкоголиком на опорном, но теперь по очевидной причине этого делать не стоило.

— Благодаря тебе познакомлюсь с очень интересными людьми. У меня ни одного алкаша в компании не было! Скажи, ты к 23 февраля успеешь?

— Впритык. А что?

Увидев, как Егор за минуту смахнул с тарелки кашу с гуляшом, она подложила добавку.

— Ну… праздник. Мужской день.

— Знаешь ежегодную мужскую примету? Чем больше подарок для мужчины на 23 февраля, тем сложнее подобрать женщине ответный на 8 марта.

— То есть ты хочешь сказать… — она упёрла руки в бока. — Тебе вообще ничего не дарить?

— Ну, этим ты меня не освободишь от 8 марта. Но пойми, я зарабатываю и никому ничего не должен, сам распоряжаюсь деньгами. Тебя содержат родители, а они ко мне не расположены. И твой подарок за их деньги — не лучшее решение.

— У меня есть стипендия.

— Ты до неприличия богата, знаю. Приму подарок в десять процентов от размера стипендии. И добавку натурой. Причём добавку можем репетировать прямо сейчас.

— Такой уставший?

— Ну, если работа мешает лично-интимной жизни, в пень такую работу.

Когда они лежали в темноте после «репетиции», весьма успешной, и Егор боролся с желанием немедленно заснуть, что невежливо по отношению к девушке, он спросил:

— Ты вошла во вкус. Как же вытерпишь две недели без меня?

— Как-нибудь.

— Ну, смотри. Если приеду и найду на подушке чей-то волос…

— То мы будем в расчёте. Сам рассказал, что поклонницы «Песняров» беснуются в приступах страсти, прижимаются к их окнам голыми грудками.

— И что?

— Так февраль месяц! Холодно грудкам. Как не согреть?

Формы самой Насти были, конечно же, невелики, под стать её ну очень тонкой фигурке. Естественно, она рассчитывала на заверения, что Егор готов согревать только одну пару женских грудок на свете и осыпать их поцелуями, а именно — её маленькие полушария. Дождалась только половины ожидаемого — в виде действий.

х х х

В среду утром «выговор с занесением в печень», естественно — в фигуральном значении, получил от Папаныча сам Егор.

— Садись, практикант, — он показал на стул у стены, увешанной боксёрской атрибутикой. — Пошто холопа обидел?

«Холоп» переминался с ноги на ногу в углу кабинета. Выглядел Лёха грустным. Впрочем, его босс, светящийся от побоев в гараже всей палитрой, доступной человеческой коже, от лилового колера до синего, тоже не годился для фото на рекламный постер.

— На обиженных воду возят. Что же на этот раз задело его трепетную душу? — Егор опустился на самый край стула.

— Ты обвинил его в крысятничестве! Что слил наводку на чёрную «Волгу». Небось, думал, что Лёха ещё и деньги за наводку взял.

— На — водку? — очень раздельно произнёс Егор. — Водку он любит. А про деньги я ни слова не сказал. Богатая фантазия у холопа.

— Намекал. Угрожал, — угрюмо прогудел Лёха.

— Ну и?

— Вот тебе и «ну и», — буркнул Папанин. — Нашлась «Волга». В одном из гаражей Кабана. Целая, чистая, без номерных знаков. Номера кузова и двигателя спилены. При ней техпаспорт ГАИ Чечено-Ингушской АССР, незаполненный пока.

— Что Кабан говорит?

Папаныч раздражённо глянул на подручного.

— Выйди!

— Ну, товарищ майор…

— Нах!

Не трудно было догадаться, что сейчас начнётся разговор на тему, запрещённую для обсуждения Сазоновым.

— Пока Лёша клеит ухо к двери, скажите: где машина и можно ли её осмотреть?

Начальник розыска, очень мягко ступая, приблизился к двери и с размаху врезал по ней ногой. С коридора донеслось «ой», свидетельствовавшее, что предположение оправдалось.

— Во дворе РОВД стоит.

— Давайте там и пообщаемся. Заодно посмотрим.

Оба спустились во двор.

Чёрная «Волга» была та же и чуть-чуть не та — обзавелась меховым рулём и меховыми чехлами на передних сиденьях. Кулиса коробки передач «украсилась» набалдашником в виде розочки внутри плексигласа. Кто-то подсуетился, чтобы изменить интерьер, сделать менее узнаваемым.

Машина не была заперта. Егор открыл багажник, принюхавшись, и обнаружил только запах какого-то едкого моющего вещества, как в туалете столовки часового завода. В бардачке пусто. Пошарил под сиденьями. Аккуратно за предохранительную скобу вытащил два ствола — иностранный короткоствольный револьвер и пистолет Макарова.

— Вы осматривали «Волгу»?

— Выходит — нет, — почесал мясистый загривок Папаныч. — Надо бы протокол…

— Успеем. Присаживайтесь.

Егор сел на водительское место, розыскник — рядом.

— Так чего ты на Лёху окрысился? Да, это я сказал Говоркову про «Волгу». Тот, сука ненасытная, спёр её, получается, в первый же вечер. Подмарафетили к продаже.

— И даже доукомплектовали, — Егор показал на огнестрелы, лежащие на торпедо.

— Если ты думаешь, что я был посвящён во все его делишки…

— Я думаю, что вы должны были намекнуть Лёхе держаться от того гада подальше. А ведь такой благообразный, старательный, аккуратный. Сколько у него наград-значков-медалей?

— До хрена и больше. Но и не выдвигали на старшего участкового, майора не давали. Видно, у нашего начальства имелись на его счёт подозрения.

— Которые он истолковал по-своему и решил склепать пенсионный фонд. В общем, пан майор, мне гэбешники очень не рекомендовали обсуждать с вами последние события, и я намерен к ним прислушаться. А вот с Лёхой разрулите. Из-за ваших прогибов перед Говорковым он попал в дурацкую ситуацию.

— Стой! — до Папанина начало доходить. — Ты же сам её спровоцировал! Дал ему понять, что подозреваешь в нечистоте на руку, чтоб он побежал плакаться ко мне, и мы расшиблись в поисках «Волги», чтоб доказать: Демидович — не крыса…

— Уважаю уголовный розыск за дедуктивный метод. А теперь объясните это самому Лёхе. Парень он недалёкий, но порядочный. И с девушками ему не везёт. Такого грех обижать.

Егор нанизал пистолет и револьвер на палец, укрыв руку под пальто, чтоб не бросались в глаза, когда будет вышагивать по коридорам РОВД. Под изумлённым взглядом Вильнёва выгрузил их на стол, после чего набрал Сазонова.

— Товарищ подполковник! Евстигнеев, группа по взрыву гастронома. Обнаружена чёрная «Волга» в кузове «универсал», вероятно, принадлежавшая подельникам Бекетова. Находится в Первомайском РОВД. При поверхностном осмотре в ней обнаружены револьвер и пистолет, пахнут кислятиной, из обоих стреляли несколько дней назад. Нужен хороший эксперт для тщательного осмотра, наш из милиции только сфотографирует и составит справку «ничего не обнаружено».

Гэбисты появились через полчаса, с ними Аркадий. Его Егор увёл в сторону от машины. Первым делом отдал бумажные свёртки с оружием. Потом спросил:

— Не знаешь, Москва подтвердила про «Волгу»?

— Вроде бы да, у Вахтанга как раз была такая чёрная, купленная за чеки через «Берёзку». В этом кузове — редкая. Ждём номера кузова и двигателя.

— Слушай… И не сочти за наглость. Просто очень нужно. С номерами агрегатов там всё равно, что костяшка домино «пусто-пусто». Спилены. Можешь изъять машину как вещдок и принять в КГБ на хранение?

— Зачем?

— Сазонов мне премию обещал. А поскольку дело движется к концу, и к взрыву в гастрономе «Волга» прямого отношения не имеет, хозяев тоже не имеет, как-то будет обращена в доход государства через то ведомство, где окажется. То есть через ваше управление КГБ. Я буду просить Сазонова продать мне её по остаточной стоимости. Официальной, с учётом износа, амортизации и мехового руля.

— Вряд ли.

— Аркадий! При всём уважении, не тебе решать. Сам буду подполковника упрашивать. Но тачка сегодня же должна уехать к вам. Менты уже на неё глаз косят. Замётано?

— Девяносто девять процентов вероятности, что машина пополнит гараж КГБ или достанется кому-то из офицеров-очередников. Оставшийся процент — не твой. Доложу. Прикажут — перегоню на Комсомольскую.

— Умничка! А права поможешь сделать? Водить умею.

Капитан иронично поднял бровь.

— Ничего себе! Ты же среди ментов плаваешь. По сути — и сам мент. Не можешь найти здесь крючок в ГАИ?

Признав его правоту, Егор снова отправился к Папанычу.

— Товарищ майор, коль сегодня вообще день не обычный…

— Как только ты возник в Первомайском, слишком много необычных дней. И ночей, — Папаныч потёр самую яркую шишку на лбу.

— …То у меня есть очень особенная просьба. Помогите сдать экстерном экзамен в ГАИ.

— На дороге будешь так же опасен, как и на допросах или задержаниях?

— Хуже. Так поможете?

— Запросто. Только не раскатывай губу на тот конфискат, — он кивнул на окно, под которым ждала дальнейшей участи грузинская «вах какая ласточка». — Зам начальника РОВД её уже застолбил.

Егор не стал уточнять, что бравый замнач благодаря КГБ скоро услышит забавную итальянскую песенку под названием «Обломиссимо», и спокойно обождал, пока Папаныч накручивал телефон. Разговор вышел короткий. Положив трубу, он выкатил счёт:

— С тебя ящик водки.

— Бегу!

— Не мне. Захару. Подъедешь к нему, скажешь — от меня.

— Мне ещё медсправку делать…

— Не важно. Сегодня сдашь экзамен. Но к получению прав донеси справку обязательно, иначе подведёшь хорошего человека.

Из-за экзамена Егор сорвался с репетиции намного раньше. Гаишник Захар, рекомендованный Папанычем, хмуро оглядел будущий источник повышенной опасности на дорогах и спросил:

— Почему без фото, без справки медицинской, без справки об окончании автошколы?

— Папаныч сказал — срочно к вам. Я вот сразу с репетиции из филармонии…

— Лабух?

— Чуть выше, чем просто лабух. На подпевке у «Песняров».

— Врёшь!

— Справку от Мулявина мне проще принести, чем медицинскую.

— Охренеть… Так если от «Песняров», никакой Папанин не нужен! Идём.

Они вышли из здания ГАИ на Грушевской и сели в «шестёрку» с частными номерами.

Со словами «сейчас будешь сдавать экзамен», капитан отъехал метров пятьсот и тормознул у ближайшего гастрономчика колхозного вида, затерянного среди одноэтажных домов частного сектора. Там могло не быть нормального мяса и колбасы, но водка продавалась всегда.

Опустив ящик в багажник «Жигулей», Егор удостоился оценки «сдано» за вождение.

— Принесёшь фото и медсправку, считай — и теорию сдал, — просветил Захар. — Справки, кстати, выдаёт 26-я поликлиника в Первомайском районе. Папанин свистнет — тебе её на дом отправят. Но не затягивай.

— Да прямо сегодня! В воскресенье едем на гастроли по России.

— Вернётесь — с тебя пригласительный на концерт, — подмигнул капитан.

Егор поставил себе заметку на память — с пригласительным надо решить. Такой контакт в ГАИ полезен и весьма.

Организовав справку, Егор отправился на последнее для сегодняшнего дня дело — к Элеоноре. К его неудовольствию, в квартире уже находилась Валентина Ивановна. Секса и прочего интима он не планировал, но Кабушкина ему была просто неприятна. Кроме всего прочего, с ней он испытывал некомфортное ощущение, будто та видит его насквозь. А также знает гораздо больше, чем говорит.

— Ох, девочки! Даже с каждой из вас по одной бедному милиционеру сложно меряться интеллектом. Если на два фронта — сразу сдаюсь.

— Это мальчики любят между собой меряться разным, — ответила директриса, уже не ИО. — Девушки во всём, что не касается любви, предпочитают конкретность и определённость.

— Хорошо, давайте поговорим о любви к деньгам. Конкретно и определённо.

Он сел на стул, на котором в прошлый визит уплетал ужин, Кабушкина напротив, Элеонора стала сбоку и ровно посредине, чтоб не казаться на чьей-то стороне.

— Вот, молодой человек, наш отчёт за январь, на другом листике — за весь прошлый год.

Если наверху этих аккуратно отпечатанных страничек приписать «Прокурору Первомайского района, повинная», она дала бы начало уголовному делу томов на пять, а то и восемь. Самой Кабушкиной принесла бы лет двенадцать и пятнаху с конфискацией имущества Бекетову.

Доход с нескольких схем оказался невелик.

— Зачем же индпошив одежды?

— Для официальной самоокупаемости предприятия, мы на хозрасчёте. И для выполнения плана по обслуживанию населения.

— Почему вопрос в графе ювелирки?

— Потому что хитрых евреев, сидящих на золоте, проконтролировать невозможно, — откровенно ответила Валентина Ивановна, ничуть не смущаясь такой оценки собратьям по богоизбранной нации. — Поэтому они обеспечивают самоокупаемость точки и платят фиксированную мзду. Поднять нельзя — уйдут в другие КБО или в ремонтные пункты ювелирных магазинов.

Спрашивал Егор больше для порядка, чем ради придирок. Частный бизнес, умело прикрытый государственной ширмой, процветал и набухал деньгами.

Отдельный листок содержал сведения о материальном поощрении участников нелегальных схем. Бекетов забирал ежемесячно не менее десяти тысяч! Кабушкина на столько, естественно, не претендовала, но надеялась на прибавку по сравнению с долей зама.

— Вы хотите, если приплюсовать зарплату по ведомости, получать вдвое-втрое больше полковника КГБ?

— Хочу. И вы объясните, Егор Егорович, своим старшим товарищам, что за эти деньги я готова и дальше развивать, холить и лелеять «Верас». Если уйду, то моя преемница на этом месте, получив меньше, будет воровать и вас обманывать. Мне столько достаточно.

У Элеоноры на месте Прокофьевны вышло семьсот плюс оклад. Она увещевала:

— Егор! Десять тысяч ежемесячно и даже больше мы гарантируем. У нас есть предложения ещё от нескольких поставщиков. Если чуть изменить планировку, добавим комиссионку аппаратуры.

Цифры показывали, что сверх десяти тысяч остаётся ещё часть, идущая на пополнение оборотного капитала, и не меньше шестисот-семисот можно забирать самому Егору. Наверно, в удачные месяцы — не менее тысячи.

Жить можно. Инженеры на сто двадцать умудряются кормить семью.

— Девочки! Сколько экземпляров этой бумажки отпечатано?

— Два. Первый — тебе, второй у нас, — ответила Элеонора.

— Я вас прошу, позаботьтесь, чтоб ваши экземпляры хранились в удобном, но очень укромном месте. Если вдруг забегут залётные, понадобится время, чтобы вы набрали один из телефонов, оставленных вашим куратором. Пока поспеет кавалерия, не нужно, чтоб чужие глаза видели слишком многое. Конечно, решаемы любые проблемы. Но лучше создавать их меньше. Поймите и меня. Я — не сотрудник КГБ и даже не внештатник, просто человек, к которому у них чуть больше доверия, не знаю, чем заслужил. Вас обеих рекомендовал я. Если что-то не так, пострадаем все трое, хоть и не в одинаковой степени. Мы друг друга понимаем?

— Надеюсь! — сказала Кабушкина, начиная собираться.

— Гешефт вступил в силу с начала месяца. Но, Валентина Ивановна, что делать с доходом за январь? Бекетов был на работе ровно половину января. Сколько он выбрал денег?

Директриса заглянула в сводку.

— Здесь же написано — две шестьсот.

— Будет вопрос про остальные. И хоть их организация никак не вмешивалась в процесс, рекомендую отправить им какую-то сумму чисто из уважения. Совсем не обязательно столько, сколько выгреб бы Бекетов. Поверьте, это облегчит нам всем жизнь в дальнейшем.

Дамы переглянулись.

— Элеонора! Пометьте две тысячи, — решила Кабушкина и открыла сумку. Сколько в её глубинах ещё, Егор не спросил. Два косаря — нормальные карманные деньги, навскидку — больше трёх тысяч долларов США по покупательной способности в 2022 году.

— Я вас люблю обеих. Надеюсь, Валентина Ивановна, ваш муж не ревнивый.

Он тоже двинул в сторону выхода, взял пальто. За спиной директрисы Элеонора показала одними глазами «останься» и Егор кивнул. На улице, убедившись, что Кабушкина достаточно удалилась, вернулся.

— Посидишь?

— Буквально пятнадцать минут. Скоро уезжаю на гастроли, а столько дел… Вот, сегодня сдал на водительские права. Хочу от тебя не отставать. Поможешь выбрать машину?

Он снова примостился за кухонным столом.

— Смеёшься? Будто у нас есть автосалоны, где продавец тебя уговаривает: купи «Мерседес», купи «Форд».

— Предпочитаю «Хонду». Когда-нибудь всё это будет и у нас.

— У нас с тобой? — она широко открыла глаза, садясь напротив.

— У нас — в этой стране. Не веришь? Правильно делаешь, пока к такому повороту ничто не предрасполагает. Но сама посмотри на экономику, как действует ваш «Верас», теперь уже наш, и обычные государственные торговые предприятия. Тебя же учили в нархозе, экономические законы непреложны как законы физики.

— Но одновременно внушали, что деньги скоро отомрут, и наступит коммунизм.

Егор подбросил на руке две стянутые резинками пачки десятирублёвок по тысяче каждая.

— Ты замечаешь приближение отмирания денег? Никто не замечает. Зато ежу понятно, что предприятия, основанные на частной инициативе, работают эффективнее. И однажды наступит момент, когда экономика СССР не выдержит напряжения, потому что добрая треть её, если не половина, работает на военные нужды, а наша армия должна меряться силами и с США, и с Западной Европой.

Элеонора грустно улыбнулась.

— Помнишь, ты спрашивал, каково мне жить в квартире убитой девушки, ездить на машине убитой девушки и готовиться спать с мужчиной, убившим ту девушку? А я отмахивалась — не хочу думать о плохом, у меня нет другого выхода, кроме самого нищебродского.

— Помню все наши разговоры. Не дословно так, но примерно.

Она взяла в руки солонку и принялась вертеть её в пальцах.

— Думаю, ты понял. Я забивалась в раковину. Поставила себе цель быть высокооплачиваемой содержанкой богатого мужика и зареклась оглядываться по сторонам.

— А я заставил оглянуться.

— За что тебе благодарна. Ты нашёл другой путь, где мне не обязательно торговать телом и одеваться на работу как на панель. Шанс быть обнаруженной трупом — тоже куда меньше.

— Не стоит благодарности.

— Но что касается политики… Мне удобнее делать вид, что я верю судьбоносным решениям ЦК КПСС, как в детстве верила словам матери. Хоть понимаю, что все эти кремлёвские дедушки вряд ли сумеют придумать что-то толковое.

— Дорогая! На тысячах минских кухонь сейчас обсуждается большая политика, и ни одна кухня не в состоянии что-то сдвинуть даже на миллиметр. Более того, в жизни обитателей кухонь ничего не меняется. Но начнутся перемены, которые коснутся всех нас. Ты тоже не сможешь остаться в раковине, когда её будет кидать по штормовым волнам.

— Что же делать?

— Пока — ничего. Готовиться морально. Зарабатывать деньги, до конца года не думаю, что произойдут крупные перемены. Но… Готов поспорить, Кабушкина намеревается за год-два заработать на всю оставшуюся жизнь. Кто у неё муж?

— Стоматолог.

— Если хватит мозгов, вложит бумажки в золото, а потом муж прокрутит золото через протезы. Пока они не выйдут из моды. Обрати внимание на американские и французские фильмы, никто золотыми фиксами как Прокофьевна не блестит. В общем, деньги нужно вкладывать с умом. Иначе превратятся в фантики.

— Ты же в машину собрался вложиться?

— Машина — это траты, а не вложение. Транспортное средство. Расходный материал. Вот недвижимость, драгметаллы, валюта… Нет, валюта тоже не вариант. Доллар постепенно дешевеет.

Она подпёрла лицо руками.

— Похоже, я опоздала родиться. В семидесятые было спокойно. Стабильнее.

— Или поторопилась. Родилась бы при капитализме. В общем, пока что мы с тобой распорядились ситуацией наилучшим образом.

Он снова поднялся и, как нетрудно было предсказать, подвергся атаке. Ненавязчивой. Даже не стал особо сопротивляться, наоборот — обнял.

— Эля! Дорогая моя! Подумай своей не только красивой, но и умной головкой. Если у нас начнётся роман, а мне очень сложно сохранять дистанцию, самого к тебе влечёт безумно, то я не смогу принимать решения с трезвой головой. Но должен контролировать ситуацию, коль сам тебя втянул в дело, и даже не важно — ты одна, со мной или даже с кем-то. Конечно, если с кем-то, даже с Лёхой… — девушка возмущённо фыркнула, но он продолжил: — Тогда буду ревновать. Гастроли с «Песнярами» — дело случая. Раза два, может — три. Они в музыке глыбы, я — прыщ на ровном месте. К тому же режим два дня дома — восемь в поездках, он не по мне. Летом ещё военные сборы после пятого курса. К осени прочно осяду в Минске. Вот тогда… Не знаю, что тогда. Посмотрим. Прости, что не вешаю сладкую лапшу на уши и говорю правду.

— Хорошо. Ступай.

— Скоро загляну. Нужна приличная куртка на демисезон, пара свитеров, обувь. Пора чуть прибарахлиться.

Если бы Настя видела, как они расставались, лопнула бы от злости.

По дороге домой он вдруг подумал: а если отмотать назад, и перед ним бы стоял выбор: Инга или Настя? Тот выбор Инга сделала сама, он оказался трагическим, но вот если… Голос разума рогами и копытами проголосовал бы за Настю или, на худой конец, подсказал поискать другой вариант. А голос тела напоминал, что в погибшей девушке была какая-то особая порочная привлекательность, будившая первобытные чувства, и ей противостоять очень трудно. Наверно, он и не пытался бы.

В жизни столько противоречий!

Егор видел воочию, насколько коррупция разъедает поздний СССР. А сам запросто вписался в правила игры и вовсю пользовался возможностями. Щелчком пальцев организовал водительские права и медсправку. Выстроил прикрытие «Верасу», обеспечив себя заработком куда большим, чем любой из одногодков-выпускников юрфака. Фактически усилил этот же коррупционный механизм.

Коррупция скоро развалит страну, уничтожит всё лучшее, что в ней есть от «развитого социализма».

Что может сделать один Егор, если даже решится плыть против течения? Ничего. Именно потому и рухнул Советский Союз, что каждый считал: лично от меня ничего не зависит.

Но можно сделать мелкие полезные дела. Выяснить, например, что же творится в «Песнярах», как погиб помощник звукорежиссёра.

Если бы каждый на своём месте делал это «хоть что-то», то СССР просуществовал бы ещё десятилетия.

х х х

К постановлению об отказе в возбуждении уголовного дела по факту убийства Дениса Сафронова было подколото всего несколько бумаг, присланных в Минск в виде копий. Протокол вскрытия, заключение, что смерть наступила в результате асфиксии вследствие заполнения дыхательных путей рвотными массами, два объяснения: Серёгина и Волобуева.

— Николай, самое интересное содержится в протоколе осмотра места происшествия. Читали внимательно?

— Бегло. Получили только утром.

Егор сложил бумаги на панель под ветровым стеклом «Волги», оставив себе протокол.

— В вещах покойного найдены следы белого порошка. Как вы думаете, когда свободно доступен болгарский «Поморин» или советская зубная паста «Клубничная», кто будет покупать зубной порошок? Или крошить мел на одежду в своём чемодане.

Даже в полумраке салона «Волги» стало заметно, что Образцов побледнел.

— Ты намекаешь, что это — наркотик?

— С большой степенью вероятности. Но где его вещи? Где одежда? Где тело?

— Тело кремировано там же в Горьком, для удобства перевозки в виде урны. Одежда возвращена родственникам. В каком виде, постирана ли, выброшена, не знаю, сегодня выясним.

— Николай, это очень плохо?

— Хуже не бывает. Ну, если только Мулявин крикнет в микрофон в Лужниках «долой КПСС».

— Почему?

— Любой человек под наркотическим воздействием может крикнуть что угодно и где угодно. Если не разберёмся с наркотиками до отлёта в Мехико, никаких гастролей не будет.

— Быстро не обещаю. Мне нужно внедриться в коллектив, стать своим. Простите, спешу к «Песнярам».

Глава 12

12

В четверг назначили прослушивание песен нового репертуара, комиссия, худсовет. Явилось руководство филармонии, чины из Министерства культуры и горкома КПБ. Дёмин показал Егору на Волобуева, официально — заместителя художественного руководителя ансамбля.

— Вот наш Пиночет. Доморощенный. Умеет только морду надувать и покрикивать. Да стращать: «вы ещё узнаете у меня», «на гастроли дальше Бреста не уедете». Вдохновляет, короче.

За полчаса до появления высокопосаженных гостей репетировали новые вещи. Егор попросил в виде эксперимента «Русский лес» сыграть с оригинальной мелодией «Скорпов», подговорил бас-гитариста и ударника. Сам вывел гейн на микшерском пульте почти на максимум. Тронул струны, «Музима» отозвалась, реагируя на прикосновение владельца как верный пёс на хозяина. В том месте, где в оригинальной композиции Still Loving You звучит мощное If we'd go again аll the way from the start, врубил футсвичем овердрайв[1]. Гитара взревела, поддержанная тяжёлым басом и ударными.

— Стоп-стоп! — замахал руками Мулявин, звукач по его сигналу отключил усиление. — Этот вариант играем только на концертах. Егор! Ты с ума сошёл? Придёт комиссия, нас зарежут без ножа. Тяжёлый рок — реакционная буржуазная музыка. Бас-гитару используем минимально. Ударные — тоже минимум, из них больше тарелочки. Все по местам, начинаем.

Начали. Длинный проигрыш на двух гитарах.

— Лес… Русский лес… — очень высоко затянул Пеня, к пятой строчке подключился Кашепаров, подыгрывая на баяне. Берштейн боязливо прикоснулся к струнам бас-гитары, её вообще почти не было слышно. Демешко стучал по тарелочкам. Там, где у «Скорпионс» звук взлетал до форте, Пеню голосами поддержали Мулявин и Дайнеко. Примерно то же самое случилось и с суровой песней «Комбат». Чтобы пропустил худсовет, «Песняры» переделали её, добавив длинное лирическое вступление. Потом якобы грохнула пушка, возвещавшая переход от мира к войне, чтоб милитари-текст звучал логично, после её выстрела вступали сразу четыре тенора. Они могли спеть низко, но Мулявин велел тянуть вверх на манер «Молодость моя, Белоруссия». Саркастичный Дёмин называл это «хором мальчиков-зайчиков», а Владимир Георгиевич обещал разрешить на концертах нормальную рок-версию.

Егор прикинул, что Николай Расторгуев в 1982 году уже взрослый мужчина. Услышит это… Позорище! Зря «Комбата» спел «Песнярам». Нужно было жертвовать европейской попсой, её не жаль извращать как угодно. От такой версии «Комбата» хотелось рыдать, и отнюдь не от восторга.

С таким настроением встретили комиссию.

Когда началось прослушивание, шесть чиновничьих лиц, четыре мужских и два женских, а также гэбист Волобуев, вытянулись в выражении критического и сосредоточенного внимания. Музыкальное решение двух новых композиций, естественно, никакого отторжения не вызвало, тут Мулявин угадал. Прицепились к словам.

— У меня вопрос к автору текста, — тоном классной дамы произнесла немолодая мадам из Минкульта, в очках и с высоким начёсом, чей облик как нельзя лучше подошёл бы для снижения энтузиазма у сексуального маньяка. — Почему Россия и Москва, а не Советский Союз и другие города?

— Егор, отвечай, — кинул его под танки Мулявин.

— Егор Евстигнеев, — представился он. — Песня написана в декабре и посвящена сорокалетию подвига советских воинов, остановивших врага, рвущегося к Москве со стороны Вязьмы. Если бы они сломили оборону наших воинов, то прорвались бы к центру столицы, там Калининский проспект и Арбат. Украина и Белоруссия уже были оккупированы фашистами, впереди оставалась только Россия — до самой Камчатки. Кавказ и республики советской Средней Азии южнее этого вектора наступления.

Он выдохнул.

— Как точно географически продуман текст песни, — пророкотал партийный чиновник, а Егор похвалил себя за то, что не обнародовал тут «Рассея, моя Рассея от Волги и до Енисея», иначе угодил бы в диссиденты за сокращение чуть ли не вдвое географической территории РСФСР.

Волобуев, низенький крепыш с ранними залысинами, тоже решил внести свою лепту.

— Скажите, молодой человек. Почему «Русский лес», а не «Белорусский лес»?

С этим было проще.

— Потому что у нас уже есть «Молодость моя, Белоруссия», песня партизан, сосны да туман. А партизаны братского русского народа не воспеты. Мы не можем допустить, товарищ, чтоб нас обвинили в белорусском национализме, причём именно на гастролях по России.

Сам посыл, что идея переименовать лес, всего лишь лес, может быть истолкована как националистическое проявление, прозвучал столь тревожно, что дама из Минкульта и директор филармонии даже слегка отодвинулись от Волобуева.

Он злобно зыркнул на Егора, но промолчал.

В целом, всё прошло благополучно.

Эх, слышала бы эта надменная комиссия про поляков и собак в гродненском ресторане, на смену которым прогремели «Поспели вишни в саду у дяди Вани»… А здесь перемывали кости за Россию вместо СССР.

Немного перенервничавший новичок, «автор музыки и слов», поспешил на Комсомольскую.

Как только Сазонов увидел деньги, жестом показал: спрячь! Потом вывел Егора из здания, сам сел за руль неприметных серых «Жигулей», предложив ему занять место рядом, и поехал к Немиге.

— Откуда деньги?

— Валентина Ивановна — женщина с понятием. Хоть наше сотрудничество с ними начинается с февраля, Бекетов не забрал всю январскую прибыль. Кабушкина отдала две тысячи.

— Не ожидал, что так быстро, — признался подполковник, не скрывая замешательство. — Пойми, приток левых денег в нашу структуру — явление, скажем мягко, неординарное. Конечно, случалось, что сотрудники накрывали валютчиков, схроны банд, изымались ценности, контрабанда. Они приходовались и шли в доход бюджета, частью — для нужд госбезопасности. Но вот так, на регулярной основе, в результате внедрения агента в преступную группировку, это нечто небывалое. Признаться, я не выработал механизма приёма твоих взносов.

— Тогда держите и вырабатывайте. Как определитесь — приходуйте. Я не прав?

— Если история получит огласку, даже только внутри КГБ БССР, мне, да и тебе со мной, очень сложно будет оправдаться, что это — не взятка за покровительство криминальной структуре. Я согласовал операцию, напирая на сбор средств о коррумпированных чиновниках парт— и госаппарата. Не подумал, что ты и здесь будешь шустрее карманника на Привозе.

— Что же, мне оставлять всю долю Бекетова себе? Десять тысяч в месяц?

— Губа не треснет? — Сазонов свернул на Машерова. Слева показался серый кубик 4-го общежития БГУ, с которым у Егора, несмотря на краткость пребывания, столько всего связалось. — Евстигнеев, поступим так. Поскольку с премированием тебя за раскрытие взрыва вопрос долгий, бери тысячу себе. Заслужил. Следующие неси…

— Только по возвращению с гастролей, не раньше конца февраля.

— Да, эти твои «Песняры»…

— Наши. Национальное достояние.

— Что-то заработаешь и на гастролях. На «Верасе» больше. Становишься состоятельным мужчиной.

— Пара тысяч ещё есть. От матери и от стройотряда.

— Итого три… По поводу твоих просьб — о машине и кооперативе. С чёрной «Волгой» не советую шутить. Она — универсал, приметная. Грузины не оставят нас в покое. Обнаружат тебя на ней, будут проблемы. Отложи. Пусть с ней возится милиция. Кооператив — тоже дело не быстрое. Но у меня есть более интересный вариант. Так и быть, уделю полчаса времени.

«Жигуль» доехал до Орловской, свернул в сторону Карастояновой и по ней углубился в Сельхозпосёлок. Читая названия улиц и улочек, недавно слышанных, Егор вспомнил, где именно они фигурировали: в справке об ограблении Томашевичем сберкассы, это был маршрут погони за «УАЗом».

В целом район выглядел непрезентабельно, просто — кусок деревни, ещё не уничтоженной в черте большого города. Такого не найти в Москве не только 2022-го года, но наверняка — и в текущем году.

— Смотри. Вон там живут мои знакомые. Собираются переезжать в Россию. Никакой жилой обмен не получается, никто не хочет менять квартиру в российском областном центре на эту избу, даже с доплатой. Поэтому решили продавать. Просят шесть тысяч, торгуйся, если умеешь.

— Жить в городе… но в деревне? Срать на толчке во дворе, носить воду ведром из колодца и топить печь зимой?

— И читать книжки, запалив лучину, а окна затянуть бычьим пузырём. Мы в ХХ веке живём, Егор. Совсем не сложно этот сарай превратить в нормальный дом со всеми удобствами. Кроме того, рано или поздно Сельхозпосёлок уйдет на снос. Всем жильцам за счёт государства предоставят бесплатные квартиры, никаких кооперативов. Потому и дерут шесть тысяч — именно в расчёте на будущие квартиры для таких бездомных как ты.

«Бездомный» обхватил голову руками, пытаясь воскресить в голове обрывки воспоминаний о Минске 2010-х годов, когда ездили по городу с друзьями отца. Ну точно, выезжали в сторону Логойска на грибы, а слева ещё виднелись между современными домами старые частные… То есть лет тридцать халупу, на которую указал Сазонов, скорее всего не снесут.

— Газ тут есть?

— Только в планах на текущую пятилетку. Не беда, поставишь электрообогреватель и электроплитку. Скважину и насос — будет вода в доме. Канализацию у меня соседи по даче сделали, унитаз в доме стоит, не пахнет. Смотри, здесь до улицы Богдановича пешком — всего ничего, по ней ходят троллейбусы. Гараж есть, накопишь на машину — будешь ездить на машине. Лучше — «Ниву», зимой тут улицы чистят плохо, видишь сам.

Больше всего удивило, что у Сазонова имеется дача. А вдруг — семья и личная жизнь? Он казался Егору каким-то статичным персонажем, родившемся сразу сорокалетним или выпущенным на сборочном конвейере, с которого сходили готовые подполковники КГБ, уже в костюме, в галстуке и с характерным прищуром глаз. Чуть ли не единственный сбой в программе был замечен, когда вдруг решил вмешаться в дело об убийстве Юлии Старосельцевой и не дать его закопать районным «правоохранителям». Из-под пиджачно-галстучной брони на миг выглянул живой человек, даже с совестью. И тут же исчез. Забота о сотруднике — тоже человечна, но всё же она проявляется ради службы. От наказания того душегуба Сазонов не мог получить ничего, кроме хлопот, но не счёл возможным остаться в стороне.

— Подумаю. Мне надо решить, что лучше — платить 45 рублей квартирному хозяину, но без стабильности, или вложиться в дом, потом ещё и в реконструкцию. До отъезда на гастроли сообщу. А вас попрошу высадить меня на остановке, поеду в ГАИ на Грушевку. Вот, решил права получить.

— Остепеняешься, растёшь. Это хорошо. С личной жизнью определился?

— Да.

— Надеюсь, не Элеонора Рублёвская?

— У меня живёт девушка, студентка БГУ, будущая аспирантка. Родители — из гродненского областного аппарата, не судимые. Моя трудовая книжка в филармонии, я — помощник звукооператора. Так сказать, рабочий класс.

— Филармония… Это сложно. Чтоб принять тебя в партию, надо спустить разнарядку на филармонию. Там своя очередь из старожилов, квота на вступление в КПСС скудная. И ещё несколько гордых «свободных художников», отказывающихся вступать, таких, мать их, «адептов чистого искусства». В милицию немного проще. Я подумаю.

— Спасибо.

— Об остальном. Какие-то движения по цепочке Бекетов-Вахтанг-Амиран закругляем, если, конечно, кто-то из них не всплывёт — живьём или в виде трупа. После осмотра «Волги» я склоняюсь к мысли, что ты прав, братья приехали разобраться с убийцей Гиви, которого вычислили столь же просто, как и вы с Аркадием. Бекетов их застрелил, сам ушёл на дно. У Вахтанга и Амирана нет мотива прятаться, уверен — они мертвы. Бекетов как опытный шпион наверняка заготовил резервные пути отхода, документы и машину на другое имя, деньги, план побега. Пока его нет, он всё равно что мёртв. Если засветится, закрываем его за убийство Дауканте. В отказном материале предостаточно доказательств, надо лишь сказать прокуратуре «фас» и объяснить, что преступника больше никто не покрывает.

— Если он появится, то в первую очередь — в «Верасе», там у него деньги. Девочки перепугаются и немедленно стукнут — куратору или мне. Ещё у Бекетова остался маленький сын.

По реакции Сазонова нетрудно было понять — наблюдение за ребёнком — последнее, что его взволновало бы.

Расставшись с ним, Егор отметил две важные для себя вещи. Подполковник складывает пазл для рекомендации к приёму в КГБ на аттестованную должность: высшее юридическое, женат, обеспечен жильём, кандидат в члены КПСС. Другое насторожило. Контрразведчик сильно разволновался при виде налички. Одно дело — принять под роспись сумму «на оперативные нужды» и отчитаться об использовании, хотя бы на словах. Ни Образцову, ни Аркадию Егор ни разу не возвращал «излишки», вопросов не возникало. Плохо, если кто-то в руководстве управления задумает какие-то резкие телодвижения, чтобы прикрыть задницу на случай скандала с наличными.

В какой-нибудь восточной республике поток кэша наверняка воспринимается проще.

х х х

В субботу, вернувшись с занятий, Настя охнула.

— Это ты?

— Нет. В квартиру забрался домушник в концертном костюме. Специально, чтобы украсть утюг. Красавчег, да?

— Тебе его так быстро пошили…

— Перешили из числа забракованных для одной из песняровских звёзд.

Он крутился перед зеркалом, поднимал руки.

— Красивый. Не то, что наивные джемперки в фильме «Эта весёлая планета», где Мулявин пел «Наши любимые». Что, неудобный?

— Не то слово, Настя. Хорошо, что один. «Песняры» переодеваются между отделениями. Этот, синий с золотом, считается попсовым вариантом. Поэтому я чуть-чуть играю при исполнении двух песен моего авторства, стоя во втором ряду. А когда идёт классика, «Александрына» или «Крик птицы», костюмы другие. Мне можно расслабиться и ждать за кулисами.

— И меньше получать? — повесив верхнюю одежду на плечики, Настя подошла вплотную и разгладила невидимую складку на сценической хламиде.

— Представь, нет. Весь концерт лабаешь или один саунд, ставка за концерт одинаковая. Пять тысяч в зале, десять тысяч на стадионе или пятьсот в ДК автозавода, без разницы, та же ставка. Но Мулявин всем пацанам раздал авторство или соавторство песен или музыки. За каждое исполнение — капает. Но при исполнении на бис — нет. Знаешь, почему? Потому что репертуар утверждается заранее, бухгалтеры Росконцерта наперёд рассчитывают, сколько платить всем и каждому, и из-за любых отклонений никто перерасчёт не сделает. Плановая экономика, не хухры-мухры.

— Жаль, что запись пластинки сорвалась, — Настя ушла на кухню, помыв руки, и принялась греть обед, но денежные вопросы её не отпускали. — Миллионные же тиражи. Если бы хоть копеечку с каждой… Десять тысяч рублей с пластинки!

— Такая маленькая, а такая меркантильная, — Егор подобрался сзади и обнял за талию. — Надо тебе специальную машинку купить.

— Для пересчёта денег? Разве такие есть?

— Для закатывания губы. Все, участвующие в записи пластинки, сыграл ли ты от первой песни до последней или только числишься аранжировщиком одной, получают сто двенадцать рублей. Чтоб ты понимала, Мулявин поднимает столько с двух-трёх концертов. А на гастролях их четыре в день. То есть не деньги — насмешка. Композиции для пластинки готовятся год. Сто двенадцать рублей за год труда Народного артиста БССР. Год!

Сели обедать.

— Я всё-таки не понимаю, Егор. Ты же не можешь совмещать службу в милиции и работу в «Песнярах». Да ещё тренироваться и выступать на соревнованиях. Скажи, кем ты будешь осенью?

Он неторопливо доел первое.

— Нужно ещё диплом и госы сдать. Военные сборы после пятого курса, хоть от них собираюсь откосить… Не знаю! Похоже, я тебя не устраиваю ни как музыкант, десять месяцев в году гастролирующий, ни как мент. Тут наклёвывается ещё один вариант — устроиться юрисконсультом в торге. Работа нудная, но с возможностями. Плохо, что в любой момент обо мне вспомнит военкомат, — отстукивая ложкой по столу нехитрый ритм, он спел:

Идет солдат по городу, по незнакомой улице, И от улыбок девичьих вся улица светла. Не обижайтесь девушки, но для солдата главное Чтобы его далекая любимая ждала[2].

— Ждать два года?!

— Боишься, что состаришься? Не успеешь. Меня другое напрягает. Город может называться: Кабул. Или Кандагар. Чот туда не хочется. Разве что на гастроли с «Песнярами», но всё равно — лучше не надо.

Обед прервался телефонным звонком, женский голос, слышанный в трубке в прошлое воскресенье, требовательно позвал Анастасию.

Та подошла и отвечала односложно.

— Да… Всё хорошо. Конечно. Да, занятия начались. Да, кушаю, сама готовлю. До свиданья.

Вернулась за стол.

— Всё плохо?

— Как раз наоборот, — она задумчиво намотала на палец рыжий вихор. — Хорошо. Слишком. Хоть к ране прикладывай. И как раз плохо, что хорошо.

— Парадокс?

— Никакого парадокса. Мама же не могла измениться за неделю. Значит, что-то придумала. Играет какую-то роль… Но ведь она — моя мама! Я её люблю, хоть порой ненавижу за всякие фокусы, интриги и мещанство. А если бы действительно требовалось оставить Минск и ехать за ней ухаживать, куда делась бы. Мама!

— Охотно верю. И даже больше скажу: не смог бы сохранить к тебе прежнее отношение, если бы узнал, что ты с лёгким сердцем бросила мать. Ты — хорошая.

Протянула руку И сказала: «Настя». А на всю округу Прозвучало — «счастье».

Ой ты, Настя, Настя, Ой, Анастасия, Я сегодня счастье Повстречал впервые[3].

Она даже вилку выронила.

— Что это?

— Нравится? Новинка у «Песняров». Володя Кудрин поёт, только начали репетировать. Нет, я к её появлению отношения не имею. Но попрошу парней, однажды на концерте обязательно сыграем её и посвятим исполнение тебе.

— Знаю, что подарить тебе на 23 февраля! Гитару. Как раз стипендии хватит.

— На хорошую — вряд ли. Электрические нормальные к нам попадают через централизованные госзакупки. У меня в студии — ГДРовская «Музима», лет десять назад сам Мулявин на ней играл. Кто-то заказывает и покупает инструменты через фарцовщиков. Мисевич свой саксофон так заказывал, говорят — несколько тысяч отвалил, точно не знаю.

Настя подпёрла ладошкой щёчку.

— Если верить твоим рассказам, на гастролях лично тебе не много придётся напрягаться. Играть две песни в концерте. Утром размотать шнуры и соединить аппаратуру, вечером смотать. Остальное время — мебелью? Странно…

— Правильно, что не веришь. Просто не посвящал тебя в детали. Начнём с того, что аппаратуру, инструменты и костюмы везёт специальный супер-МАЗ, тягач с фурой, подарок Машерова. Вот он подъезжает к Дворцу спорта, и набегает команда грузчиков, чтоб всё это богатство разгрузить, отнести, поставить, а там придёт лёгкой походкой Егорка только разматывать шнуры… А, нет, не набегает никакой бригады. Мы, пролетарии музыкального труда, и музыканты тоже, кроме самого Мулявина и его Пенкиной, должны разгрузить фуру, затянуть аппаратуру на сцену. Если света не хватает — то и осветительную. Дальше собираются строительные леса. Я, исполнитель песен, полезу на эти леса затаскивать колонки. Потом снимать после концерта, и всё в обратном порядке. Ставка оклада — шестьдесят рублей в месяц. Теперь представь сэра Пола Маккартни, поющего Yesterday, запыхавшись от переноса железяк. Мне — двадцать один, и я устал заранее от одной мысли об этой физкультуре. Все остальные меня старше. Кашепаров — на десять лет старше, у него не телосложение, а теловычитание, но, говорят, таскает тяжести как ливерпульский докер. Такой жизнью можно пожить несколько месяцев, ну — пару лет, заработать на машину или на кооператив. Но больше… Нет. Гребец найдёт себе другую галеру. После получения диплома.

— Зная тебя всего лишь месяц с небольшим, почему-то уверена: найдёшь. А машина… Надо несколько месяцев на курсы ходить, чтобы получить права. Говорят — сложно.

— Ещё как сложно! — он сбегал в прихожку и принёс красные корочки. — Я целых полдня потратил и ящик водки. — Тебе сделать?

— Настоящие?! За ящик водки?

— Да. Дорого нынче всё, аппетиты растут. И машину купить сложно. Я узнавал: открытка на «Жигули», если не ждать двадцать лет в профкомовской очереди, стоит от пятисот до тысячи пятисот рублей, на «Волгу» — несколько тысяч. Поэтому в гастрольные туры придётся поездить неоднократно, чтоб собрать и на машину, и на жильё. До осени, думаю, управлюсь.

— До осени? За полгода? Всё, не задаю глупых вопросов. Зато…

— Что?

— Теперь я уверена, что ты не американский агент. Никакой иностранец не сумел бы так устроиться в советской жизни.

— А так?

От увиденного Настя прижала обе руки к губам, потом засмеялась до неприличия громко. Театральный парик, натянутый на коротко стриженую голову Егора, тогда как все остальные участники группы в той или иной мере отрастили длинные патлы, сидел как шляпа на пугале.

— Сейчас веник из уборной принесу. Будем усы делать.

— Ты ещё предложи из унитазного ёршика. М-да, не вписываюсь я в их коллектив — ни усов, ни длинных волос. И бухать не люблю. А за кокаин посадят.

Настя стянула с его головы парик и взъерошила волосы.

— Где же ты кокаин достанешь?

— Тут недалеко. Хочешь попробовать? С одного раза не пристрастишься, честное комсомольское. Шучу.

Он неловко освободился от длинных песняровских одежд, оставшись в трусах и футболке. Настя тут же запустила руку под майку и погладила по крепким мышцам груди.

— Тебя так долго не будет…

— Нет, это тебя, Настя, не будет. У каждого своя точка отсчёта.

— Какая разница! Не хочу терять ни одной минуты в последние два дня.

Он постарался изо всех сил. Но в восемь утра Настя проснулась одна, Егор бегал свои десять километров по «Трудовым резервам», а к одиннадцати потянулся на тренировку, причём задержался ещё на час, объяснив, что «давал последние указания», не объяснив — кому именно.

Около пяти вечера отсчитал сто рублей на расходы, прихватил сумку и кофр с костюмом, после чего отвесил прощальный поцелуй.

Его уже ждало такси к раннему московскому поезду.

[1] Больше не буду утомлять терминологией, здесь разъясню: футсвич — это педалька, что-то переключающая при нажатии ногой, если руки заняты; овердрайв — режим перегруза, искажающий чистый звук гитарной струны, он превращается в характерный для рок-звучания энергичный рёв. В СССР с овердрайвом боролись как с «иностранщиной», кроме того, заставляли глушить бас и минимально использовать бочку.

[2] Сл. М.Танича.

[3] Сл. И.Шаферана.

Глава 13

13

Гостиница «Юбилейная», отведённая для ансамбля, находилась на въезде в центр Ярославля со стороны Москвы, где-то три или четыре километра от железнодорожного вокзала. Дворец культуры — совсем в другом месте, на проспекте Ленина.

Больше наблюдая, чем доставая вопросами, Егор впервые видел кошмар организации концертной деятельности в РСФСР. С Белорусского вокзала на Ярославский добирались сами, узнаваемые и горячо приветствуемые в поездах. В Ярославле их встречали. Но не автобус с водителем, а двое мужчин в пыжиковых шапках, представители Росконцерта и Дворца культуры. После короткого энергичного спора, в котором участвовали Пенкина и администратор Юра Серёгин, Мулявин с Мисевичем не вставили ни слова, стороны разошлись, взаимно недовольные друг другом. Муля с женой и с админом отправились в гостиницу на «Волге» Росконцерта. Вещи всех приехавших она, конечно, вместить не могла, отчего возник следующий спор: кто должен платить два рубля за такси, нанятое для подвоза вещей. Мулявин сердито сунул две мятых бумажки, и они уехали.

— Нам как? — спросил Серёгин у дворцового.

— Так запросто! На троллейбусе по проспекту Ленина, там покажут.

— Мы берём такси, чеки предъявим, будьте добры включить их в расчёт за концерты. Иначе все наши договорённости пойдут к чёрту.

Юра начал закипать, а Егор навострил уши. Какие договорённости? Если верить Дёмину, заключён договор между Белорусской государственной филармонией (а разве в 1982 году могла быть негосударственная?) и Росконцертом, все условия прописаны, наверняка и транспорт. Деньги и музыканты, и плебс получат под роспись по официальной ведомости, о чём ещё можно добазариваться?

В общем, поехали на такси, минчане оплатили сами, вышло копеек по пятьдесят с человека. Поскольку командировочные были выданы на две недели вперёд, пока не больно. Больше не драли, хоть и вокзал, потому что водители узнавали артистов из «Песняров». Но это не двухтысячные, когда официалы и просто нелегальные извозчики вербуют пассажиров прямо у ступеней вагонов. Такси пришлось ждать по одной машине. Когда, наконец, собрались у колонн Дворца культуры, где уже ждал МАЗ с белорусскими номерами, прошёл лишний час.

— Твою налево… Даниель! Первый концерт в 19-00. Успеем?

— Даже и без тебя успели бы. Не кипиши.

Он был прав. Фуру разгрузили за час. Леса собрали минут за двадцать и взгромоздили на них колонки по несколько сот ватт каждая. На том артисты отправились в «Юбилейку», прихватив паспорта технарей для оформления заселения, Егор и полудюжина парней остались готовить зал.

Хлопотно, но справились. Уже за час до начала аппаратура работала, микрофоны стояли на исходной позиции, готовые в бой. Звукооператор Андрей Медведко, проверив всё, вывел регуляторы громкости на ноль и крикнул Егору:

— Молодой! Куснуть не хочешь?

— В буфете?

— Мда… Надо было тебя в самом деле выпустить в буфет. Лучше — сразу в сценическом. Не задавал бы глупых вопросов. Если бы вообще остались силы на вопросы. Аккуратно подойди к двери и послушай, что в вестибюле делается. А я пока ссобойку разверну.

Из любопытства Егор в самом деле пробежался к высоким дверям, отсекавшим фойе от зрительного зала. Через них просачивался шум, отдалённо напоминавший морской прибой. Из общего гула выделялись голоса.

Несколько девичьих:

— Ну дяденька! Пусти автограф взять!

— Я только посмотрю одним глазком.

— Я потом и тебя поцелую!

Сердитый бас в ответ:

— Не положено.

Егор вернулся к пульту звукооператора.

— Андрюха, а выходить как? Или нас на вертолёте вывезут?

— Сам ты вертолёт. Бери хлеб с колбаской. Что с вокзала встретили без помпы и полкового оркестра, это ладно. А вот выход из Дворца культуры — всегда боевая операция с ментами и с посадкой в автобус. Потом ещё более сложная, с входом в гостиницу. Самые прошаренные поклонницы просачиваются внутрь загодя, ждут несколько часов и бросаются в атаку, когда мы поднимаемся в номера.

Сюда бы Лёху и Гриню, подумал Егор, обрядить их в длинные кафтаны, напоминающие песняровские, натрахались бы вперёд на три жизни. Или стали бы импотентами от передозировки счастья.

Разделив с Андреем его запасы, он понял первый урок: всегда надо что-то иметь с собой. О графике музыкантов хоть немного думают. Пока же статус половина на половину, недомузыкант и больше рабочий сцены, заботиться о собственной персоне лучше лично.

Наконец, в зал хлынули люди, и он забился до предела уже к восемнадцати сорока пяти. А зрители продолжали прибывать, часть со стульями, загромождая проходы с самым диким нарушением правил пожарной безопасности. Кому-то не досталось и стула, переминались на ногах.

— Тебе во втором отделении? Я тут один справлюсь. Иди сейчас, пудри нос в гримёрке, переодевайся.

— Хочу немного из зала послушать. Успею.

Он не прогадал. Звучание концерта здорово отличалось не только от жалобного писка проигрывателя пластинок «Аккорд», но и от репетиционного в филармонии. Когда Валера Дайнеко запел «Берёзовый сок», музыка захватила настолько, что мир вообще исчез, в нём не осталось ничего, кроме этого мелодичного, чуть слащавого голоса.

Лишь только подснежник распустится в срок,Лишь только приблизятся первые грозы,На белых стволах появляется сок,То плачут берёзы, то плачут берёзы[1].

Концертное исполнение совершенно не походило на лайтовый вариант, записанный на грампластинке. В апофеозе «мы трудную службу сегодня несём вдали от России, вдали от России…» Андрей двинул от себя движок гейна гитары Мулявина и громкость баса, мощное звучание тяжёлого рока сплелось с вокалом Дайнеко, Кашепарова и самого Мулявина, это было непередаваемо здорово…

Куда делся «хор мальчиков-зайчиков», блеющий перед худсоветом филармонии? Возможно, из-за дурацких ограничений, охов-ахов «это не советская музыка» вышло так, что поклонники «Песняров», знавшие их творчество только по дискам и по телевизору, даже не представляют, как мог бы звучать ансамбль. Да и сидящие в концертном зале — тоже, потому что и здесь действуют ограничения, запреты, «соответствует ли исполненное вами генеральной линии КПСС в области искусства?» и прочая дребедень.

А во втором отделении, вступив с гитарой в композиции «Русский лес», Егор вдруг почувствовал потрясающий драйв. Зал никогда не слышал эту композицию, но уже настолько был наэлектризован предыдущими песнями, что буквально дышал в ритм музыке. Казалось, тысяча сердец бьётся в унисон с музыкантами! Тысяча пар глаз, со сцены невидимая — в лицо бьют огни софитов, устремлена на тебя, ты не можешь, не имеешь права сыграть плохо… Прав был Мисевич, когда говорил: чем больше людей в зале, тем сильнее у тебя вытягивают энергию.

Но отдавать эту энергию было величайшим наслаждением.

Потом погас свет. Прожектор выхватил одного Мулявина.

Егор выкрутил на ноль громкость гитары и тихо отступил назад, в последней композиции он был не нужен даже в качестве мебели. Раздвинув занавес, скрывавший задник сцены, он оставил себе только щель для подглядывания.

— Друзья! Нас часто просят сыграть наши старые композиции. С удовольствием исполним песню «Крик птицы».

Зал взорвался овациями, не дожидаясь начала. А оно было громоподобным!

Соло на гитаре с фузз-эффектом, под аккомпанемент только бас-гитары и ударника, получилось настолько сногсшибательным, что Led Zeppelin в компании Deep Purple могли отдыхать и нервно курить в сторонке.

После двухминутного вступления шёл очень сложный текст, сопровождающийся не менее сложной музыкальной темой, дисгармонирующей с тяжёлым роком вступления. Отставив гитару, Егор напряжённо вслушивался. И вдруг сзади услышал серию звуков, что называется, совершенно не по теме.

Один из музыкантов-стажёров, задействованный, как и Егор, только для некоторых песен, задрал подол девице-поклоннице, привалив её к куче сваленного на пол театрального реквизита. Наверно, какая-то энтузиастка всё же пробилась через «не положено» суровых дядек у входа и, пока основные певцы делали свою работу, захватила участника ансамбля со скамейки запасных.

Мулявин как раз дошёл до апофеоза:

Тебя не хотел простить я, а кто же простит меня?[2]

Включились Кашепаров, Дайнеко и Пеня, исполняя крик птицы, а из-за сцены, сливаясь и перемешиваясь с ним, донёсся женский вопль. Наверно, не из-за оргазма, а от торжества, что ей удалось отметиться, трахнув кого-то из «Песняров».

Грандиозная песня произвела шокирующее впечатление. Когда стихли последние ноты, к тому времени возня за сценой уже закончилась, Дворец культуры охватила гробовая тишина. Лишь секунд через десять донеслись отдельные хлопки, моментально подхваченные.

Егор снова смотрел в щель между половинками занавеса.

Зал рукоплескал стоя.

Если «Песняры» выступали бы в Кремлёвском Дворце Съездов, стоило бы записать эти овации и смонтировать с выступлением Брежнева. «Дорогому товарищу Леониду Ильичу» тоже долго хлопали, но без всякого энтузиазма, по обязанности, с резиновыми улыбками на физиономиях. Из-за бьющих в лицо прожекторов Егор, конечно, не видел зал в подробностях. Но точно — в нём нет резиновых лиц и вымученных гримас, восторг и даже слёзы — самые натуральные.

Мулявин ушёл за кулисы.

— Мужики! Кто-нибудь ещё слышал? Во время крика птицы какая-то баба орала.

Слух у него был отменный. Стоя среди киловаттных колонок, он разобрал сексуальные звуки за сценой.

Егор пожал плечами. В отличие от прежнего хозяина тела, он не любил стучать.

На «бис» не выходили. Нужно было ещё вытолкать публику из зрительного зала, а многие не хотели его покидать, и запустить следующих, страждущих высокого искусства.

— Егор, позволь, я использую тебя как молодого, — деликатно попросил Мулявин по пути в гримёрку, сунув пару купюр. — Сгоняй в буфет, принеси две фляжки коньяку.

Он наскоро переоделся в свитер и джинсы, не потому, что по правилам советской торговли «лицам в спецодежде спиртное не отпускается», боялся, что безбашенные девицы, подобные исполнительнице «крика птицы», порвут сценический костюм на сувениры. Протиснувшись мимо охранника, предупредив, что скоро вернётся обратно, Егор побежал в буфет.

Сунулся мимо очереди «я для артистов без сдачи», едва не получил по уху. Коньяк оказался раза в два дороже, чем в гастрономе, и был самого единственного вида, увы — похабного качества.

Обратил внимание, что в фойе идёт бойкая торговля дисками ансамбля, причём разных лет, по цене многократно дороже официальной — по десять рублей. Зато на каждом конверте двенадцать автографов всех членов ансамбля.

Зная, что жёсткие правила СССР не позволяют так баловаться с наценкой за товар, не на одну копейку, как преступно ненарезанные огурцы, а на сотни процентов, Егор легко распознал левак. Естественно, никакого кассового аппарата. Впрочем, и в буфете его не стояло, а должен был.

На обратном пути парня буквально обвили две девушки, одна ничего, вторая — некрасивая подружка. Наверно, слышали диалог, когда прорывался без очереди.

— Вы точно из «Песняров»? Проведите нас за сцену, отблагодарим!

— Барышни, я рабочий сцены Дворца культуры. Какой, мать, из меня песняр? Охрана всё равно вас не пустит.

Егор для убедительности образа шмыгнул носом и утёр его рукавом, после чего был отпущен с миром.

Мисевич, завидев коньяк, змеиным шёпотом предупредил: пей сам, главное — побольше. Иначе Муля выйдет из строя до конца второго выступления. А Медведко сказал быть начеку. Во время последнего концерта нередко случаются неожиданности.

Первой неожиданностью стало, что музыканты не только не подавали признаков усталости, наоборот — разыгрались и распелись как надо. А вот в конце…

Едва Мулявин в «Крике птицы» успел спросить «Тебя не хотел простить я, а кто же простит меня?», как что-то мелькнуло в луче световой пушки, бьющей в солиста, на миг отбросило тень на певца.

На сцену перед ним приземлился живой гусь.

Хотели кричащую птицу — получите. В натуральном виде.

Как именно было обеспечено его приземление ровно перед Владимиром — загадка. Возбуждённый от принудительного полёта гусь тоже принялся кричать, и его возмущённое «га-га-га» с хлопаньем крыльев подхватил стоечный микрофон Мулявина.

Слова песни закончились, он поблагодарил жителей Ярославля за столь оригинальный подарок и раскланялся. Аплодисменты перемешались со смехом.

О том, чтобы выйти на бис, не было и речи. Егор выбежал из-за кулис, схватил птицу за шею и утащил за сцену, преодолевая сопротивление крылатого участника представления.

— Убери этого гада! — рявкнул Мулявин. — Су-у-уки! Такую песню запороли. Где директор дворца?!

Пернатого диверсанта отобрал Мисевич и куда-то уволок, а весь ансамбль, включая технарей, прошествовал в банкетный зал.

— Икорка, красная рыбка… Хорошо! — облизнулся Дёмин. — Знал бы ты, Егорка, как в первые годы питались. В столовках за командировочные!

Здесь всё было организовано качественно и прошло пристойно. В торце сидел чиновник из отдела культуры обкома с супругой, ещё человек пять местного истеблишмента и молчаливая личность, повадками смахивающая на Волобуева, скорее всего — коллега по глубинному бурению.

Юра Серёгин, сидевший рядом с директором Дворца, что-то яростно тому втолковывал, тот разводил руками. Что там за «договорённости» обсуждались помимо договора, с места Егора было не расслышать.

Обслуживали молоденькие и симпатичные официантки. Одна, подкладывая на тарелку Валерию Дайнеко, будто невзначай потёрлась бедром. Музыкант что-то сказал, девушка нагнулась, ближе ухом к его губам, и обрадовано кивнула. Наверняка речь шла не о добавке супа.

К технарям подошла фемина попроще.

— Какие ещё пожелания есть у наших мальчиков?

Егор промолчал, Демин не смог бы усидеть с закрытым ртом даже под расстрелом.

— А какие есть предложения? Огласите весь список, пожалуйста.

Чисто внешне фемина была намного выше минимального уровня, на который при случае согласился бы Егор. Но слишком злоупотребила духами. Такую раз обнять — запах не выветрится за все гастроли. Да и во время этого дела, если до него дойдёт, от ароматического изобилия заплохеет. Дёмин, кстати, тоже ограничился болтовнёй.

Заседали всего час, на завтра было назначено четыре концерта. Песняры практически без помех проникли в холодный автобус «ЛАЗ», пара милиционеров легко оттолкнула поклонниц и поклонников, стоически дежуривших на морозе в ожидании кумиров. Егор заметил, что у многих в руках виднелись конверты пластинок и шариковые ручки, люди действительно просто хотели автографов, а не секс-удовольствий. Всё же в 1982 году публика в основном адекватная, «крик птицы» за кулисами скорее относится к области исключений, правда — частых исключений.

В номере гостиницы Дёмин сказал без околичностей:

— Хочешь трахаться — веди любую. В коридоре точно будут рассекать. Только учти: в восемь-тридцать поедем на завтрак, потом сразу же репетиция. По окончании четвёртого концерта музыканты отдыхают, мы убираем аппаратуру и грузим в МАЗ. Если думаешь кувыркаться, реши для себя, хватит ли сил.

Учитывая очень умеренную занятость во время самого выступления, можно было бы и рискнуть. Но он не стал. И не пожалел. Утром, когда по комнатам пробежал Мисевич, изображавший будильник, Егор представил, как обувает кеды и несётся на утреннюю пробежку… После чего понял — бежать не сможет даже мысленно.

К концу следующего дня вдруг понял, что самое сложное на гастролях. Однообразие. Это зрители, не видевшие «Песняров» несколько лет, а многие — никогда, воспринимали каждый концерт как что-то новое и на ура. Музыканты играли одну и ту же программу. Шесть раз за двое суток! И Мулявин с Мисевичем зорко смотрели, не дай Бог кто-то расслабится. Каждый концерт обязаны выкладываться на все сто, и никак иначе.

В перерыве между второй и третьей серией в гримёрку забрёл обкомовский чин. Тоном, не терпящим возражений, он потребовал сфотографироваться возле ДК для газеты «Северный рабочий», непременно — в концертных костюмах.

Вышли на мороз.

Фотограф расставил их и умолял не скручиваться и не съёживаться, а счастливо улыбаться на фоне афиши с огромными Мулявиным, Кашепаровым, Дайнеко и почему-то покинувшим ансамбль Борткевичем. Наверно, расписывавший полотно художник взял за образец какое-то старое фото.

Этот же парень прибежал поздно вечером, когда грузили колонки в фуру, и протянул пачку листков, пачкающихся типографской краской, из завтрашнего выпуска газеты.

— Бери себе, — хмыкнул Медведко. — У нас такого добра… А у тебя — первый раз.

— Один раз — не пидарас, — плоско пошутил другой песняровский пролетарий.

Сунув газету в карман, Егор пошлёпал в ДК по полутёмным коридорам в тусклом свете дежурных лампочек. Обнаружил свёрнутый, но неупакованный шнур. Открыл наугад один из кофров, чтоб засунуть провод внутрь, и обнаружил, что тот плотно набит пластинками.

Стало интересно. Достал одну, как и ожидалось — «Песняры». Это был третий альбом, песни «Явар і каліна», «Пацалунак», «Па воду ішла» и другие. На конверте красовались росписи музыкантов, поднимавшие цену экземпляра до десяти рублей.

Он прислушался, поблизости никого. Быстро разобрал сумку с принадлежностями, перегрузил в неё диски, извлечённое из сумки запихал в тот кофр.

Наконец, появились Дёмин и Медведко.

— Вот, вроде всё, — Егор показал руками остатки.

— Да, — подтвердил Медведко. — Молоток! С тобой быстрее получилось. Ну, давайте.

Закончив загрузку и отправив МАЗ, они помчались в банкетный зал — перехватить остатки ужина.

Переезд был совсем короткий — на автобусе до Костромы. Но следующий концерт уже в двенадцать. На поспать отводилось всего несколько часов.

Упав на сиденье «ЛАЗа», Егор почти сразу уснул, пропустив переезд через Волгу. Потревожили его всего раз, впереди разгорелся скандал.

— Что там ещё?

— Муля, похоже, опять уволил Змея, — сонным голосом ответил Дёмин.

— За что?

— Выдернул у него из рук бутылку коньяка и выбросил в окно.

— Знаешь, в Минске я живу в пятиэтажке на Калиновского. Там бы за такую выходку не уволили бы — убили.

— Муля не убьёт, — заверил Дёмин. — Более того, к утру забудет, что уволил. Да и права не имеет. Отстранить от концерта — да. А принимать на работу или увольнять нас имеет право только директор филармонии. Кстати, с тобой нормально расплатились?

— Не жалуюсь. Говорили — по десять рублей с концерта, итого шестьдесят, заплатили намного больше — как в ведомости написано. Командировочные почти не тратил, только пятьдесят копеек, когда скидывались на такси.

— Значит, администрация Дворца культуры что-то ещё приписала сверх десятки. Если у них есть фонды, такое часто бывает. Кстати, ты же автор двух песен, вот и за них прибавка. Главное — всё по-честному, по ведомости. Никаких левых концертов. Юра наш — молодец.

Осталось выяснить, кто немолодец, спекулирующий пластинками. Скорее всего — тот, кто обнаружит, что в кофре лежат шнуры и прочие приблуды, а не диски, и начнёт истерить.

Егор ещё немного покемарил и был довольно сонный, когда в номере Дёмин заказал Минск, несмотря на глубокую ночь, и почти сразу прозвучала телефонная трель, означавшая: контакт установлен.

— Золотце? Таки я тебя разбудил? Прости, родная, только пришли в гостиницу.

Положив телефонную трубку, поделился секретом.

— Перед каждыми гастролями я звоню на узел связи и обещаю девочкам пригласительные на концерт. Теперь достаточно сказать «Песняры», и соединят моментально. Пользуйся!

— Нас во сколько выгонят из номера?

— В семь.

— Ну так будь другом, закажи мне звонок в Минск на семь.

Насте к восьми на занятия, в семь она ещё будет на Калиновского.

Угадал.

— Егор? Как ты?

— Сюжет «мама, роди меня обратно». Четыре концерта в день. Четыре часа на сон. Если не втянусь, брошу «Песняров» на половине гастролей и уеду домой.

— Всегда тебе рада! Прости, убегаю.

— Хорошая девушка? — поинтересовался Даниель, хоть его это совершенно не касалось.

— Отличная. Но надо ещё одной позвонить. Только после девяти.

— Или завтра утром, или придётся в обед из ДК бежать на почтамт.

Лучше на почтамт. Там можно забиться в кабину, набрать ещё и Образцова, не только Элеонору.

По поводу «мама, роди меня обратно» Егор приврал. Нужно было лишь приспособиться к сумасшедшему ритму, чётко использовать для отдыха любые паузы, распределять силы. К приезду в Сергиев Посад, в эти годы именовавшийся Загорском, это в основном удалось.

Измельчали залы. Если в Ярославле и Костроме набивалось вместе со сверхнормативными зрителями около тысячи человек, в райцентрах пели для нескольких сотен. Ставки сохранялись, правда, уже без добавок, ровно десять целковых за концерт плюс авторские.

Каждый раз, когда не нужно было переезжать или вкалывать в потогонном режиме четыре смены на сцене, Мулявин безжалостно объявлял репетицию. Отрабатывали вроде бы абсолютно знакомые композиции — и музыкантам, и публике. Он добивался идеального звучания. Или менял на другое идеальное.

После одной из репетиций подошёл к Егору.

— Хочешь получить больше гитарных партий? Тогда придётся учиться.

— Я только за, но на гастролях…

— Именно на гастролях, когда всё время с нами. Ты не музыкант. Но Борткевич тоже не был музыкантом, ему даже бубен доверяли редко. Зато талант, голос. Научили его. У тебя голос слабый даже для бэк-вокала. Зато слух абсолютный и пальцы неплохие. Мне играть с каждым годом трудней. Буду петь и руководить. Нужен гитарист, чтобы взять мои партии.

— У меня военные сборы… И распределение в МВД, иначе в армию загребут. Но я бы с радостью!

— Спросишь, как Борткевич сделал себе освобождение от армии. Или я вмешаюсь. Сборы… плохо. Но я подумаю. Играй!

— Такие предложения бывают раз в жизни, — прошептал за спиной вездесущий Дёмин. — Думаешь, ему так твои песни нужны? У него самого идей — на двадцать «Песняров» хватит. Что-то Муля в тебе разглядел. Цени!

Мисевич пообещал дать в Минске приличную гитару домой для занятий, намекнув: твоих песен нужно больше. И «Песняры» будут ближе к народу, и сам больше заработаешь.

Одни гастроли в ансамбле, и любой понимал: медленно зреет раскол. Кашепаров, Дайнеко и пара других смотрят Мулявину в рот, не осмеливаются ни слова сказать. Мисевич ратует за более простое, рыночное, «Вологду» весь зал подпевает, а вот «Крик птицы» — нет, слишком сложно. Несогласные уходили, но по одному, не разваливая весь коллектив.

Когда ехали из Москвы в Минск, Егор осторожно спросил Мисевича:

— Золотое время прошло?

Они стояли в коридоре вагона, идущем вдоль дверок в купе, и смотрели на мелькающие в темноте огоньки.

— Проходит. Нам нужен рок. Фолк-рок, но в первую очередь — классический рок. Время изменилось, надо меняться и нам. В семидесятых мы соревновались с «Самоцветами», «Весёлыми ребятами» да «Орэра». Может, ещё с польскими «Червоными гитарами». Сейчас навезли дисков из Европы и ещё везут. Теперь наши конкуренты — вся поп-индустрия Европы, США и Австралии. Они в моде, мальчики в коротких штанишках, прыгающие по сцене и кричащие Highway to Hell![3] Муля не хочет ни под кого подстраиваться, ему подавай эксперименты с народным материалом.

— Слава, история с «Весёлыми нищими» его не научила?

— Огорчила. Но не заставила измениться. Пока мы собираем полные залы, давая четыре концерта в день, он считает — и на нас найдётся благодарный слушатель, не обязательно нравится абсолютно каждому. А вот когда увидит свободные кресла, и Юре перестанут совать взятки, выпрашивая договор на «Песняров», задумается. Как бы только не стало поздно.

Мимо них прошёл Игорь Паливода, насквозь пропитанный табаком. Он курил настолько часто, что его прозвали «Вечный огонь», и спокойно относились к его пристрастию, потому что клавишнику не важна сохранность голоса. Из купе доносился голос Дёмина, как обычно — травившего анекдоты.

Сложно объяснить почему, но именно среди этих, во многих отношениях довольно необычных людей, русских, белорусов и евреев, Егор себя чувствовал лучше, чем среди студентов, ментов, КГБшников или, тем более, торгашей. Даже Пенкина, не пользующаяся особой любовью в коллективе, играла, тем не менее, в нём свою роль. «Змей» Мисевич, вырывавший коньяк у Мулявина во время гастролей, был не в состоянии контролировать его двадцать четыре на семь.

х х х

Маленькое послесловие к 13-й главе.

С конца 1970-х гг. начался закат «Песняров», наверно — лучшего советского эстрадного коллектива времён «расцвета застоя». Представление, что бы они могли спеть и сыграть, не зажатые в рамки системы, дают записи, сделанные в постсоветской Беларуси, когда Мулявин давно прошёл пик формы и неумолимо двигался к финишу.

«Песняры» существуют до сих пор, непотопляемый государственный ансамбль на бюджетном финансировании. Их песни звучат безупречно, технически совершенно. Но почему-то не будят тех чувств, что саунды первых составов.

У меня есть просьба, её выполнение необходимо для лучшего понимания и восприятия дальнейшего.

Прошу россиян и других читателей этой книги из-за пределов Беларуси одеть наушники и включить «Молитву», ссылка ниже, запись 1994 года. Слова Янки Купалы, музыка Олега Молчана, исполнение Владимира Мулявина. Соотечественники, уверен, слышали эту песню практически все. Многие её называют духовным гимном нашей страны.

Она — на беларускай мове. Поверьте, перевода не нужно.

Для некоторых регионов придётся включить VPN.

Мулявин ушёл из жизни в 2003 г., Молчан в 2019 г.

Просто смотрим, слушаем и склоняем голову.

https://www.youtube.com/watch?v=s_MFnZXICTQ&t=25s

Если youtube.com по каким-то причинам не открывается, вот ссылка на vk:

https://vk.com/video299404677_171457020

[1] Сл. М.Матусовского.

[2] Сл. Ю.Рыбчинского

[3] «Шоссейная дорога в ад», название альбома и сингла австралийской группы AC/DC.

Глава 14

14

Дверь открыла женщина лет сорока пяти, стройная, ухоженная и прилично одетая. Гладкокожая, без единой веснушки.

— Вы — Егор? Я — Екатерина Вацлавовна, мама Анастасии. Она на занятиях.

Посторонилась, пропуская в прихожую. Хорошо хоть не сказала «проходите, чувствуйте себя как дома».

— Здравствуйте.

Квартира блестела чистотой, с кухни доносились приятные запахи. Но лучше бы бардак и пустой холодильник, чем эта женщина.

Он бросил сумку, скинул верхнюю одежду. На полочке шкафа лежали его выглаженные майки и трусы.

— Если не возражаете, я с дороги приму душ.

Фирменная «троечка» прибыла до семи, Настя почти наверняка бы профилонила первую пару, чтобы обнять. Но поспешила на занятия. Или выпихнутая Екатериной Вацлавовной, или не желавшая встречи втроём.

Последний раз звонил домой в пятницу, Настя ни словом не намекнула, что мамадорогая собралась в Минск. Надо надеяться, для неё это такой же сюрприз.

Он мылся и чистил зубы с особым тщанием, потом побрился. Не спешил, понимая, что общение с незваной гостьей не будет приятным.

А если оно неприятно, то и не нужно.

Выйдя из ванной, принялся одеваться. Вытащил газету «Северный рабочий» из сумки, переложив в карман.

— Егор, Анастасия приготовила вам завтрак, — женщина вышла из кухни.

— Очень трогательно с её стороны. Но я убегаю.

— Мне необходимо с вами серьёзно поговорить.

Он одел пальто.

— Если разговор серьёзный, то требует времени, которого сейчас нет. Вернусь во второй половине дня, отметим 23 февраля и поговорим.

— Я хотела без Насти.

— Зря. У нас с ней не бывает друг от друга секретов, — соврал Егор и покинул квартиру.

Первый секрет заключался в общении с Элеонорой. Её он застал почти готовой к выходу в «Верас» и наносившей последние штрихи на лицо.

— Угадай загадку: художник, мольберт и картина — единое целое, что это такое? Красящаяся женщина. Кстати, картина хороша даже в слегка недокрашенном виде.

Она засмеялась, шмыгнула в комнату и вынесла роскошный пышный свитер в прозрачном пакете.

— С Днём Советской армии!

— Спасибо! Ты — прелесть, и не спорь, — он схватил её за талию, оторвал от пола и покружил. — Кстати, а где твоя машина?

— В автохозяйстве торга. На прошлой неделе с неё сняли сразу два колеса, — Элеонора чмокнула его, оставив мазок помады, и возобновила покрас. — Кабушкина сразу стала в позу: — Ты — материально ответственная за машину, за твой счёт покупка колёс. А ещё я крыло помяла.

— Сколько приключений за такое короткое время… Бекетов не прорезался?

— Нет. И о нём начали понемногу забывать. Только раз приезжал какой-то грузин уголовного вида. Не из наших поставщиков. Спрашивал Вахтанга и Амирана.

— Угрожал?

— Нет. Водил жалом, едва ли не обнюхал меня и Кабушкину. Исчез. Знаешь… Не очень-то нужна мне машина. Это Бекетов требовал, чтоб секретарша всегда была с колёсами — по поручениям гонять. Валентина наняла какую-то знакомую тётку, и та прекрасно катается на троллейбусе. Как зайка. Мне десять минут на работу пешком, если не на каблуках по пятнадцать сантиметров.

— Мне приятнее, когда твоя макушка не выше моей.

— Тогда — не более десять сэ-мэ, буду только чуть выше. Договорились. Я готова! Проводишь девушку? У нас новый товар, есть кожаные пиджаки. Загляденье! Идём мерить.

Егор посмотрел на часы. У Образцова минимум до десяти совещания. Можно, конечно, заехать на филфак, найти Настю и спросить — что за дела с её мамой… Нет, потом.

Они направились в «Верас» пешком, Элеонора просунула руку ему под локоть, вдвоём смотрелись как воркующая парочка.

— В остальном — порядок?

— Да. Заходил Цыбин. Тоже жалом водил, хоть у него и короче, чем у грузина. Вынюхивал. Я ему ласково объяснила: новый директор, над нами новые люди.

— А он?

— Попросил связать его с покровителями, убедиться в их существовании. Вроде они пообщались.

— И как он?

— Понятия не имею. Исчез и не появлялся больше. Джинсы под свою худую попу заказывал, даже за ними не пришёл.

Статус «секретного агента госбезопасности» Элеонору ничуть не напрягал.

— Хорошо, что всё хорошо. Одно плохо. Если директриса отберёт у тебя машину, выходит, ты уступила территорию. Потом что-то ещё отгрызёт. Так что откажись от служебной сама и заяви: нужна открытка на новую.

— На новую у меня денег нет…

— Я выкуплю. А ты напишешь на меня доверенность. Потом переоформим договором купли-продажи. Будь добра, пусть это будет ВАЗ-2105.

— На них очередь!

— А сколько стоит её подвинуть? Сама машина стоит тысяч восемь. Узнай цену открытки. Со скидкой, в честь 23 февраля.

В преддверии такой покупки стоило экономить, но Элеонора всё же развела его на кожаный пиджак и ещё на кое-какие вещи, скушавшие без остатка гастрольные накопления.

— Ничего. Первого марта рассчитаемся за февраль, — обещала она. — Главное, тебе идёт.

Свёрток с обновками мешал, пришлось снова пилить домой и встречаться взглядом с Вацлавовной. Заодно набрал Образцова и назначил встречу на двенадцать. Как раз выдалось окошко для визита на филфак.

Корпус находился около помпезного здания ЦК КПБ. Между ним и Ленинским проспектом, основным в городе и потому часто называемым просто «проспект», был Александровский сквер. Настя рассказывала, что причудливой формы небольшой домик в том сквере — это акт мести одного архитектора богатому магнату, заказавшему дворец и не оплатившему проект. Расстроенный зодчий купил кусок земли напротив дворца и возвёл общественный туалет, пародирующий формы дворца. Наверно, магнатское гнёздышко не сохранилось, Дом офицеров и ЦК КПБ никак не напоминают дореволюционные строения. А туалет жив и продолжает принимать облегчающихся посетителей.

Правда это или обычная городская легенда, Настя не знала. Нашлась она достаточно быстро в лекционной аудитории, где мелькнули лица и других девочек из комнаты 404.

Бросилась навстречу, обняла, прижалась…

— С праздником, милый!

— Спасибо. Но забавно, что с днём Советской армии поздравляют меня, из шкуры вон выпрыгивающего, чтоб от армии откосить. А самый лучший подарок — дома.

— Ага… Ты уже поговорил с мамой.

— Нет. Сказал, что в отсутствие тебя никаких бесед вести не собираюсь. Не поверишь, она не пыталась меня искусать или исцарапать. Ты во сколько придёшь?

— В два. Надо мальчиков поздравить. Их всего пять на поток.

— Везёт им.

— Да ну! За три с половиной года обабились. С ними уже можно про кремы и косметику советоваться. Ты — не такой.

— Надеюсь.

Заверещал звонок на лекцию.

Получив ещё один поцелуй, Егор поспешил на Комсомольскую. Там преимущественно мужчины, ни с кем целоваться не придётся.

— Другое дело, — похвалил Образцов. — Приехал, доложился.

Его кабинет был практически полной копией сазоновского, но меньше и на другом этаже.

— Но встречаться лучше не здесь, Николай. Не хочу, чтоб меня срисовал Волобуев.

— Виделся с ним?

— Видел его и не впечатлился. Образ туповатого солдафона — это маска или истинное лицо?

Образцов сделал жест пальцами, означающий «так и так». То есть опасения по поводу куратора «Песняров» подтвердились, но частично.

— Сам что-нибудь выяснил? Какие у них настроения? Особенно касательно предстоящих иностранных гастролей.

— Рассчитывают расслабиться и отдохнуть.

— Странно. Я думал — за границей должны собраться, выложиться по полной. Нет?

— Похоже, Волобуев даже самого отдалённого представления о «Песнярах» не имеет, если вам так об этом докладывал. Сами о нём говорят — приходит на худсоветы, задавая дебильные вопросы о репертуаре. Иногда на концерты, всегда — с бабой. На гастроли ездит редко и там почти ни с кем не общается. Хмурится вечно, стращает: то не позволю, того не выпущу. Довольно странно. Если у него был осведомитель Денис, захлебнувшийся по пьяни в блевоте, то должен был рассказать…

— Я запрошу все донесения покойного агента и рапорты Волобуева о работе с ним. О чём должен был доложить Денис Сафронов?

— О криминальных схемах. Я пока насчитал их две. Вполне вероятно, одна из них стала причиной смерти помощника звукооператора. Денис не особо пил, так о нём говорят. И ансамбль всегда вместе, следят друг за дружкой. Номера у пролетариата чаще трёх-четырёхместные, сложно представить, чтоб человек блевал, хрипел, а никто не слышал, не помог бы.

— Дело было в Горьком. Милиция и прокуратура ничего не нашли.

— Как не нашли криминала в убийстве Валеры Мулявина. И списали на самоубийство гибель композитора Василия Ивасюка, хотя весь Львов знает имена убийц, а «Песняры» до сих пор исполняют его произведения. Знаешь, Николай, почему в СССР не появилось Джека-Потрошителя? Потому что маньякам нужна слава. Каково же бедному душегубу узнавать, что все его блестяще удавшиеся покушения милиция и прокуратура списывают то на несчастные случаи, то на самоубийство? Невольно потеряешь мотивацию. Но про них — ладно. Сейчас о современных «Песнярах». Там крутятся огромные деньги, львиная доля идёт в карман Юре Серёгину, дельцам из концертных организаций и директорам домов и дворцов культуры. Почему нас редко пускают в «Лужники»? А ведь каждый московский пацан скажет: «Песняры» гарантируют стопроцентную продажу билетов, даже если будут играть там по два концерта неделю подряд, знаете? Потому что — не выгодно. «Лужники» — слишком большие, левак не организовать, заметно. А вот по городам да весям в глубинке — сам Бог велел. Но если вам не интересно…

— Отчего же? Я внимательно слушаю. Не забудь только черкануть письменный рапорт.

— Не забуду. Память наладилась. Так вот, перед выездом в Россию я слышал цифру концертов — восемнадцать. Один-два раза в день, переезды. Знаете, сколько мы сыграли на самом деле? Сорок один! Большинство дней — по четыре концерта, в двенадцать, в три, в семь и в девять вечера. Угадайте, сколько я заработал за две недели? Больше пятисот рублей, потому что десятка — ставка помощника звукача за концерт, плюс авторские за две песни. Даже с командировочных осталось рублей двадцать, почти ничего не тратил.

Он кинул на стол газету с фотографией «Песняров» на фоне афиши, где чётко были прописаны четыре выступления в день.

— Сорок один… Одуреть!

— Именно. Мулявин и пацаны думают, что всё законно. Получают наличные под роспись, по ведомости. А ведомость — не бланк строгой отчётности. По существу, просто линованная бумага. Теперь понимаете? За восемнадцать концертов прибыль в казну. За двадцать три — жуликам. Причём государству идёт заниженная прибыль, потому что выступаем в мелких залах. Теперь прикиньте, кто-то рискует потерять эту золотую жилу. Чем не повод для убийства? — он достал из сумки пластинку «Песняров». — Вам в подарок. Видите? С автографами всего коллектива. Только автографы липовые. Но Серёгин уверяет лохов, что настоящие. А кто проверит? Их толкают возле зрительного зала по десятке. По пятёрке — фото с автографами. И это ещё не всё, но пока — хватит.

— Непорядок, согласен, — не стал спорить Образцов. — Этим, по идее, обязан заниматься ОБХСС. Но милиция…

— Милиция «Песняров» даже за пьяную езду не наказывает. Без команды «фас» не набросится. По команде — порвёт как Тузик грелку.

— Мы подошли к поворотному моменту, Егор. Не так сложно подать в УБХСС МВД БССР собранную тобой компру, сопроводив рычанием из отдела адморганов ЦК КПБ: фас! Ваш Серёгин схлопочет лет десять, а все оставшиеся на свободе будут думать, кто же сдал? Раньше не было такого, а тут… Уверен, никто не ропщет на потогонную систему, потому что помощник звукооператора за две недели получил больше, чем я, майор госбезопасности, имею за месяц. В поисках виноватого сообразят, кто у нас новенький?

— Трое. Я, бас-гитарист Боря Бернштейн и ударник Володя Беляев.

— С лабухами проще. Наведут справки, что там у них было в прежних коллективах. А ты? Единственный раз засвечен выступлением в мотеле. Парни из «Песняров» бухали там десятки раз, знают местных. Те особого секрета хранить не будут, ты им навязан единственный раз приказом директора их злачного места.

— Ну, «Песняры» — не колония усиленного режима. На пику не посадят.

— Не посадят. Но ты — далеко не того уровня талант, чтоб за тебя держаться. Выживут. Следующая гастроль станет последней, в Латинскую Америку не возьмут.

— Следующая? — новость прозвучала неприятно. — Они едут на Украину двадцать восьмого февраля, я объяснил Мулявину, что у меня сдача практики, он в курсе…

— Плохо. Пойми, все администраторы шиты по одним лекалам. Все гребут на карман, иногда присаживаются в тюрьму, когда наглеют и не делятся. На вашего Серёгина я закрою глаза. А вот убийство Дениса Сафронова, если это убийство, штука серьёзная. Нельзя допустить, чтобы в загранпоездке песняры мочили друг друга, такой скандал ударит и по кураторам из КГБ. Ты только что подтвердил — ехать надо.

— Бли-и-и-ин… Не рассчитывал. Хоть и деньги нужны. Да и поручения Сазонова требуют присутствия в Минске.

— Поговори с Сазоновым. Я подключусь.

— Пока ничего не могу обещать. Одно лишь скажу: дёрните Серёгина. Сами. Вы — умный человек, Волобуев завалит. Перед встречей натравите Комитет госконтроля на проверку начислений гонораров в филармонии. Мне говорили, в конце семидесятых вышло какое-то постановление о завышенных расходах в организации концертной деятельности, порезали ставки за концерты. Отличный повод. Пусть снимут фотокопию с договора с Росконцертом. Потом предъявите договор и мою газетку Серёгину с условием: стучишь или садишься.

— Ни в коем случае. Егор! Не путай методы КГБ и МВД. Менты вербуют агентуру на компре. Чем более отъявленного подонка вербанули — тем лучше. А если Серёгин замешан в убийстве? Сотрудники КГБ, даже внештатные, ты знаешь, должны быть с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Как ты сам. И это не лозунг на стене. Криминал к негласной работе не привлекаем. Да… С праздником! И зайди к Сазонову прямо сейчас.

Подарок к поздравлениям до этого присовокупила одна Элеонора. Следующим был Сазонов, сунувший ведомость с цифрой сто рублей.

— Премного благодарен! И вас с праздником. Премия подразумевает, что сирийское дерьмо Бекетова не всплыло на поверхность?

— Не всплыло. И у нас решено считать вопрос закрытым. Бекетова нет и следов осуществления им угрозы — тоже. Тем более, скорее всего, пострадает репутация ГРУ, а не авторитет СССР в целом. У нас есть основания так полагать.

— Значит, по линии вашего отдела у меня остаётся одна обязанность — курировать «Верас»?

— Верно. Поскольку работа начата, жду от тебя главного, — Егор не успел заверить, что деньги принесёт в срок, как подполковник поставил другой акцент. — Нужен первый сводный отчёт за месяц, сколько человек из семей высокого белорусского начальства отоваривалось там, фамилии, размер потраченных сумм, размер скидки.

— Сделаю в конце месяца. Сводку и… остальное.

— По поводу остального я урегулировал. Сдаёшь мне. Даже Аркадию — ни слова. С письменным рапортом об источнике. Я визирую рапорт и сам сдаю в кассу.

— Можно — не здесь? Не хочу встречаться с Волобуевым из «пятака». Он видел меня в «Песнярах», мы уже поговорили на повышенных.

— Случайный человек в организации. Он больше похож на пехотного прапорщика, чем на нашего сотрудника. В «Песнярах» получается что-то узнать?

— Не знаю пока. Все выявленные шалости — мелкие, исключительно из компетенции ОБХСС. Мне нужно раскрыть убийство, совершённое в январе в Горьком и успешно похеренное как несчастный случай. Тогда похвастаюсь, что получилось. С вашего разрешения, о подробностях умолчу. У вас же не принято, чтобы лишняя информация перетекала из отдела в отдел?

— До дисциплинированного сотрудника тебе далеко, но постепенно начинаешь вникать, — одобрил Сазонов. — Теперь вопрос неслужебный. Дом на посёлке брать будешь? Они с шести тысяч снизили до пять пятьсот.

Если бы не машина… Егор чувствовал — он с Элеонорой продавит Кабушкину, чтоб та достала заветную открытку, и не по самой дорогой цене. Но одна только официальная цена — восемь тысяч, шестнадцать гастролей типа прежних российских. На дом, машину и ремонт дома не хватит, даже если использовать самые грязные деньги от грузин и Бекетова.

— Возьму и за шесть, но в рассрочку. Буду отдавать всё, получаемое с «Вераса». Месяцев за девять-десять рассчитаюсь полностью.

— Могут не согласиться.

— Подпишем договор, что право собственности переходит ко мне только при уплате последней суммы, и лишь тогда имею право переоформить дом на себя. Шесть тысяч реальных — всё же не пять пятьсот желанных негарантированных.

— Получишь ответ до конца недели. Ну что… Иди празднуй!

Прикинув по времени, что рискует вернуться на Калиновского до возвращения Насти и нарваться на тухлые разборки с Вацлавовной, Егор отправился в Первомайский. Первым делом зашёл в розыск.

— Лёха, привет! Пойдёшь на концерт «Песняров» в четверг во Дворец спорта? Есть пригласительный на двоих.

— Привет… — он растерянно глянул на посетительницу, что-то ожесточённо шкрябавшую на листе бумаги, очевидно — заявление, куда менее интересное, чем перспектива похода на «Песняров». — Откуда такое счастье?

— Не догадываешься? Я — песняр. Правда, играю всего две композиции.

Лёха и Вася дружно загоготали.

— Слышал анекдот про Битлов? — спросил Вася-Трамвай. — Джон Леннон говорит Джорджу Харрисону: Пол Маккартни сошёл с ума, у него мания величия, носится по студии и кричит «я — Лев Лещенко». Короче, шутка зачтена.

— Пригласительный — тоже шутка? — Егор положил листок перед Лёхой. — Причём, на концерт нужно будет сходить с девушкой. Прости, с моей девушкой, тут тебе ничего не светит. Просто пока я буду за кулисами и на сцене, некому за ней приглядеть. Поможешь?

— Вот. Приплыли, — приуныл тот. — Я тут за тебя звиздюлей получал, по роже — от всей души, думал, ты что-то хорошее принёс. А ты снова за помощью.

— То есть нахаляву в шестой ряд партера на «Песняров» тебе в напряг?

— Граждане милиционеры! — скрипнула гражданка заявительница. — Вы работать будете или лясы точить?

— Схожу, — покорился Лёха. — Набери меня в четверг.

Следующий визит был к Цыбину.

— Димон, привет, с праздником.

Тот пребывал в очередной меланхолии.

— Это у вояк праздник. А у нас праздник ежемесячный — не хватает палки до конца месяца.

— Придумаешь, я в тебя верю. А теперь слушай, дело есть. Меня в «Песняры» приняли гитаристом, чуть деньжат появилось, думаю домик прикупить на Сельхозпосёлке, нужны стройматериалы на ремонт.

— Стоп-стоп! — замахал руками ОБХССник. — Ты столько всего наговорил, на роман хватит. Что за «Песняры»? Какая-то подделка под Мулявина?

— Сам ты подделка под милиционера. Я только что с гастролей приехал по Центральной России. Сорок один концерт. Нагрузка дикая. Мулявин старше меня лет на двадцать, но играет и поёт каждый номер, хотя бы на бэк-вокале. Кремень-мужик.

— Охренеть! Бабы на вас вешаются?

— Тут свои ноги к ночи едва переставляешь. На девок просто сил нет. А так — да, выбор богатый.

— С домом понятно… Стройматериалы? С чем-то помогу. Но мне с этого…

— Для начала — вот. Пластинка с автографами. Запишут с моим участием — тоже распишусь. Как-нибудь принесу пригласительные в первый ряд.

— Солидно! Только парный, чтоб девушку пригласить. На «Песняров» да в партер — со мной любая пойдёт.

— Главное, чтоб пошла куда надо после концерта, — подколол Егор. — А то: спасибо, ты хороший друг, но у меня жених есть.

— М-да, продинамить — их хлебом не корми. Будешь в «Верасе», зайди в комиссионку. Там вместо старухи с золотым зубом такую кралю поставили!

— Так дерзай. Покажи корочки ОБХСС. Чем не повод для знакомства?

— Показал. Дерзнул. А за ней такие папики стоят, в миг оторвут мне и голову, и женилку. Обхожу стороной. А вот ты, коль песняр…

— Мне тоже женилка дорога. Как память о нескольких удачных ночках. Будь! Позвоню, — он собирался уходить, но, бросив взгляд в окно, не удержался от вопроса: — Здесь стояла чёрная «Волга»-универсал. Её кому-то расписали?

— А ты не слышал? Весь РОВД гудел. Её присмотрел первый зам. Потом комитетчики пришли, типа забрать как вещдок. Он закричал «я вам покажу вещдок!», залез внутрь и заперся. Те ушли. Потом приказал запереть запасной выход во дворик, короче — никого не пускать. Тачку оприходовали, провели приказ за подписью начальника УВД — продать отличившемуся сотруднику по остаточной. Написали ему остаточную по минималке — девять тысяч, а ей цена не меньше тринадцати. Он три дня бегал по всем родственникам-знакомым, занимал по тысяче, по пятьсот… Выкупил. Получил номера. И через день его тормознули на выезде из Инструментального переулка какие-то кавказы. Без церемоний выбросили из машины на снег, хоть подполковник наш был по форме, и уехали.

— Что подполковник?

— Подобрал шапку, побежал пешком в райотдел заявлять угон с ограблением. И что заявишь? В ней нет ни номера кузова, ни номера двигателя. А номерные знаки угонщики прикрутят другие, техпаспорт нарисуют. Короче, остался наш без «Волги», зато с кучей долгов.

— Сочувствуете ему?

— Сочу-у-увствуем! — протянул Цыбин. — Но гораздо чаще — смеёмся.

Хорошо, что у самого не сработал хватательный рефлекс, понял Егор.

Глава 15

15

Настя приготовила ему в подарок тонкий элегантный джемпер. Стоил он больше, чем месячная стипендия, но всё равно уступал по цене и свитеру Элеоноры, и покупкам в «Верасе», поэтому их Егор даже не доставал.

— Спасибо! Под него буду носить рубашку с галстуком. Осталось купить приличные брюки, и можно выбрасывать костюм комсомольского задрота.

Вацлавовна выплыла в этот момент из кухни и ханжески скривила губы при слове «задрот».

— Дети! Обед готов. Егор, мойте руки.

Обед был очень кстати, потому что вместо завтрака в пустой желудок упала только печенька, залитая слабым чайком, принесённым в купе проводницей около шести утра.

Конечно, мало что напоминало ужин с шампанским и при свечах. Более того, если бы присутствовал ящик шампани и три горящих канделябра, а на улице сгустился вечер, всё равно не получилось бы интимных посиделок. Некрупная с виду, Вацлавовна заполняла собой всю кухню, всю квартиру и даже всё мироздание.

— Как твои успехи, дочь?

— Занимаюсь, мама. Только начало семестра.

— А ваши, Егор?

— Мне зачли практику за раскрытое преступление. На этой неделе забираю аттестацию из милиции. Потом диплом, госы и военные сборы.

— Настя мне говорила, вы подрабатываете в «Песнярах»?

Он рассказал про потогонную систему на концертах, правда — приносящую неплохой доход. В конце добавил:

— Ну не на стипендию же снимать квартиру, живя с девушкой.

За последние два слова она уцепилась как коршун за мышку.

— Живя с девушкой… Без росписи? Или у вас и так семья?

Настя сверкнула глазами, но не ответила, предоставив выпутываться Егору. Сама, видно, исчерпала аргументы.

— Знаете ли, Екатерина Вацлавовна, сказочку про сороконожку? У неё спросили: у тебя сорок ножек, как же ты ходишь и не спотыкаешься? Она задумалась, и ножки начали заплетаться. А мы просто живём, хорошо живём, предохраняемся, но пока нет определённости — куда и как двигать по окончании вуза, не принимаем кардинальных решений, чтоб не запутаться в ногах. Насте не нравится ни моё милицейское, ни музыкальное поприще.

— С ней-то как раз решено, — возразила женщина непререкаемым тоном. — После окончания вуза устраивается в заочную аспирантуру и начинает работать ассистентом кафедры в Гродненском университете.

— Видите, как хорошо, когда заранее известно. Я определюсь только в октябре, когда получу диплом.

— Почему так поздно?

— Ну, ма! — вмешалась, наконец, Настя. — У мальчиков на юрфаке после пятого курса военные сборы на три месяца. Только тогда им вручают дипломы. Я же тебе говорила.

— И я тебе говорила. Ты собираешься жить с молодым человеком до октября. Без росписи и без определённости. То гржешне! И по католицким, и по человеческим законам.

— Мама! — Настя швырнула вилку, мелкие крошки пюре разлетелись по столу. — Кто бы говорил про «грешно», но не ты. Вспомни про моё «грехопадение» и своё участие.

— Антон — мальчик из хорошей семьи, — невозмутимо парировала та. — И уже давно был бы твоим мужем, если бы себя правильно повела.

— Он никогда не собирался на мне жениться. С твоей подачи — потрахался в своё удовольствие и свалил.

— Фу… Как ужасно сказалось на тебе милицейское влияние. «Задрот», «трахаться»… Вы, наверно, без меня и матом ругаетесь?

Пришло время вмешаться Егору.

— Что бы мы ни делали, одно гарантирую: если у нас с Настей будет дочь, мы точно никогда не подложим её под сына начальника ради моей карьеры.

— Матка боска… Настя! Как ты могла! Зачем Егору знать в таких подробностях?!

— Знает он или не знает, мама, это не влияет на мою оценку твоего поступка. Сожалею лишь о том, что тебя послушала.

— Нет, ну вы видели? Она жалеет, что слушается мать! Ты всего за два месяца неузнаваемо изменилась! Я никогда не видела тебя такой — вздорной, упрямой, непослушной. Цо то бендзе далей? Если останешься с ним до октября?

— Далей я хочу спросить вас, глубокоуважаемая Екатерина Вацлавовна, надолго ли вы в Минск? Скоро ли собираетесь домой?

— Пшепрашам… Вы меня выгоняете? Уезжаем сегодня же.

— Мама имеет в виду, что я должна ехать с ней немедленно. И писать заявление на перевод на заочное либо брать академку.

Егор спокойно доел второе, сдерживая эмоции.

— Дорогая, поставь, будь любезна, чай. Вам же обеим, дорогие дамы, скажу вот что. Настя на распутье. Вы поступаете по отношению к ней несправедливо, но она понимает, в любом случае — вы её мать. Как-то вам нужно налаживать отношения. Но остаться она хочет со мной и самой решать как жить дальше, без вашего нажима. Милая, твой выбор.

Она поставила чайник на плиту и села, подперев щёчку веснушчатым кулачком, обожая такую позу в задумчивости.

— Вот вы сидите передо мной двое, близкие мне люди. Папы и сестры рядом нет, и ладно, ещё бы и они душу рвали. Вот. Мама говорит в тоне ультиматума. Егор, ты вроде мягко стелешь, а фактически ставишь условие: или я с тобой, или с мамой. Не возражай! Зачем вы со мной так?

— Доченька… — Екатерина Вацлавовна протянула к ней руку, та отпрянула.

— Не обвиняй меня в том, Настя, чего я не делал, у меня хватает реальных злодейств. Любая проблема решается, если подойти к ней с умом. Предлагаю компромисс. «Песняры» едут в месячный тур по Украине, я отказывался, но могу присоединиться. До 1 апреля вернусь, надо диплом сдать. Настя, останься до конца недели. А потом отпрашивайся на филфаке под любым соусом и давай — в Гродно, пробуй наладить отношения в семье. Вам же, Екатерина Вацлавовна, если желаете задержаться в Минске, я сниму гостиницу.

— Месяц… Месяц?! — Настя обогнула стол и бросилась к Егору. Глаза наполнились слезами. — Я две недели без тебя едва вытерпела!

Она прижала его голову к своей маленькой груди, он обхватил её за талию. Даже у Вацлавовны хватило такта молчать и не вмешиваться.

— Мне обещали открытку на ВАЗ-2105, — признался он через пару минут. — Восьми тысяч на машину пока не накопил. Часть одолжу, но хотя бы половину заработать должен сам. Потом, если держаться за «Песняров», сделают письмо на ректора БГУ от Министерства культуры — освободить меня от сборов ради поездки в Мексику и Никарагуа. Лучше мир посмотрю и немного деньжат прикоплю, чем месить сапогами пыль задарма. Так и так — три месяца меня не будет.

— Когда «Песняры» уезжают?

Она взяла его за щёки и приподняла голову вверх, пристально вглядываясь в глаза.

— В воскресенье. Но если еду с ними, должен набрать Мулявина прямо сейчас. А в четверг я приглашаю тебя во Дворец спорта, мы даём концерт. Даже я на сцене покажусь — в роли мебели с гитарой.

— Я остаюсь. И на четверг, и до воскресенья. А потом на неделю в Гродно.

— Настя! — возмущённо воскликнула её мама. — Почему только неделя?

— Недели хватит. Больше — лишнее. Co za dużo, to niezdrowo!

«Слишком — не хорошо», перевёл для себя Егор, отметив, что польское произношение у Насти на голову выше, чем у Вацлавовны, изображающей эдакую рафинированную «пани Екатерину». Интересно, у себя в торге женщина также сыплет полонизмами или успокаивается и говорит по-русски?

— 8 марта — понедельник, — не сдавалась она. — Неужели не захочешь отметить 8 марта с мамой и сестрой?

— День роли не играет, — шепнул Егор. — Жаль, я сам хотел быть с тобой 8 марта.

— Главное, чтобы он не получился как это 23 февраля, — вздохнула Настя.

Изображая обиженную добродетель, Екатерина Вацлавовна принялась медленно собираться в дорогу. Очень медленно, больше часа. Егор успел позвонить Владимиру Георгиевичу и получил разрешение участвовать в гастролях, идеально, если успеть перешить ещё один концертный костюм из заготовок, примерно подходящий крупный размер был у Змея-Мисевича. Выйдет «костюм из змеиной кожи».

— Егорка, ты на бас-гитаре играл? — спросил Мулявин.

— Все гитаристы пробовали хоть раз.

— Так попробуй ещё. Мне нужен дублёр Бернштейну.

— Только же пришёл…

— Да. И я не уверен, что КГБ выпустит его в Мексику. Фамилия, видишь ли, неподходящая. Пусть будет белорус для подстраховки.

— Спасибо, Владимир Георгиевич!

— Ставку я выбью. Будешь на правах музыканта, а не шнуры таскать. Всё, отдыхай. Завтра в десять в филармонии.

Егор положил трубку.

— Как быстро всё меняется…

— Тебя не берут? — встревожено спросила Настя.

— Берут. Но с условием переучиться на бас-гитариста. Чтоб был как Пол Маккартни в «Битлах». Больше денег, но ещё больше пахоты, чем в российском турне. Представь, Мулявин опасается, что нашего бас-гитариста Борю Берштейна не выпустит КГБ, потому что он — еврей. И Аркадия Эскина не пустят, хоть он — мировой мужик. Но тоже еврей. Правда, за клавишами у нас Паливода ещё, парни как-то друг дружку замещают. Прости, тебе это скучно.

— Нет-нет, продолжай!

Она глазами показала, что пока мама не уехала, только и остаётся — сидеть подальше друг от друга, болтая на отвлечённые темы. Лучшими оказались байки про гастроли — про прилетевшего на сцену гуся, например.

— А как же поклонницы?

— Поклоняются. Если бы мы работали как люди, один-два концерта в день, то некоторые из парней отрывались бы. Утром глазами стреляют, к третьему выступлению глаза тусклые, после четвёртого — ноги не идут, подгибаются. Как говорит наш Дёмин, осветитель и помощник администратора, мне бы женщину — тихую и ласковую, чтоб легла рядом, не мешала спать и отгоняла других. Кроме шуток, нас охраняют. Милиция стоит на входе и на выходе. Слава Богу, моя рожица не примелькалась, да и потом не примелькается, бас во втором ряду. Фронтмены — Мулявин, Кашепаров и Дайнеко. Ещё Мисевич с флейтой запоминающийся. Им прохода не дают, в магазин не выйти.

Посреди разговора Настя встала и села к нему на колени, обняв.

— Ей назло? — шепнул Егор.

— Да ну её! Скучала. Хочу к тебе. Скорее бы уже её поезд.

— Анастасия! Не проводишь ли меня на вокзал? — наивно спросила Екатерина Вацлавовна и убыла одна.

А Настя принялась показывать, насколько соскучилась в самом деле.

х х х

ЦУМ «Минск» находился метрах в трёхстах от филармонии, за гастрономом «Столичный». Егор, зашедший внутрь за хозяйственной мелочью перед репетицией, увидел Юру Серёгина и хотел приветственно махнуть ему рукой, как вдруг заметил настороженно-вороватый взгляд администратора, будто тот боялся слежки. Рискуя опоздать и получить втык от Мулявина, осторожно последовал за ним.

Серёгин несколько раз проверился у зеркал, купил пару общих тетрадок, а потом пошлёпал наверх к отделу музыки. Борисовские как бы гитары его ни в малой степени не заинтересовали. А вот пластинки «Песняров» — очень даже.

Не дожидаясь, когда он дойдёт до грохочущей кассы пробить покупку, Егор быстро зашагал к филармонии, срезав угол через двор за гастрономом. Заканчивался всего второй месяц жизни в Минске, не считая гастролей, а он уже неплохо ориентировался в этом, в общем-то, небольшом по сравнению с Москвой-2022 городе, кое-где узнал даже короткие тропки.

Успел вовремя, даже на минуту раньше Мисевича и Мулявина.

Худрук принёс новость: на концертах администрацией филармонии поручено спеть песню протеста на испанском языке. Предложена была испанская L’Estaca авторства Льюиса Льяка. Написана в шестидесятые годы и повествует о надежде испанского народа о свержении фашистского режима генерала Франко.

Репетицию почтил визитом Волобуев. Он цвёл, видимо, имея некоторое отношение к выбору саунда. Даже счёл уместным сказать несколько слов.

— Товарищи! Как мы знаем, фашистский генерал Франко умер, диктатура рухнула. Правда, испанский пролетариат не нашёл в себе сил окончательно сбросить иго империализма. Самые сознательные рабочие, как нам докладывают из Испании, продолжают петь L’Estaca, рассчитывая на освобождение страны и восход солнца социализма, вспоминают дружбу с Советским Союзом в предвоенные годы. Поэтому учим слова. Право на исполнение песни оплачено.

Почему-то не оплатили ни ноты, ни качественную запись. Или просто Волобуев забыл их принести. Песню слушали на кассетном магнитофоне, фотокопию текста раздали каждому.

Звучало она здорово, энергично, несмотря на общий лирический настрой и небыстрый темп. Прилагался и перевод, но без рифмы и стихотворного размера. Пелось о людях, прикованных цепями к столбу. Он прогнил, и если поднатужиться, то он рухнет, рухнет, рухнет[1].

Три раза повторялось tomba, tomba, tomba, что, наверно, и означало трёхкратное обрушение. Мелодика слов настолько соответствовала мотиву, что Егор во время последнего повторения припева обнаружил, что повторяет tomba, tomba, tomba за испанским певцом.

Когда прозвучали последние аккорды, он уже нацепил на себя «Музиму» и положил слова перед собой на пюпитр.

— Владимир Георгиевич, можно?

Мотив он подобрал с первых касаний струн.

— L'avi Siset em parlava de bon matí al portal…

Закончив словами по-русски «рухнет, рухнет, рухнет, наверняка уже прогнил», вопросительно посмотрел на музыкантов.

— Муля, а знаешь… — задумчиво сказал Мисевич. — Её надо петь именно так, как в оригинале, без проигрыша в начале, гитара вступает где-то с третьей строчки, потом все подхватываем.

— Пока никто ничего не подхватывает, — возразил Мулявин. — Валера! Бери кассету домой, слушай. Сделай копии на своём двухкассетнике. Думаем все. А репетируем сегодня «Весёлых нищих». Нам отказано в записи, это не означает, что зрители не должны их слышать.

В перерыве Егор ознакомился со старым самодельным басовым комбиком, сварганенным вручную в Минском радиотехническом институте на Подлесной, и бас-гитарой «Орфей», куда хуже «Фендера», но вполне пригодной для репетиций. Мисевич велел разжиться кассетным магнитофоном, хотя бы таким как «Весна-306», нормальный уже купить на гастролях, чтоб репетировать дома под запись с пульта без басовой дорожки.

На вынос аппаратуры и приобщение её к домашнему хозяйству требовалось разрешение, по поводу которого будущий бас-гитарист должен был потревожить администратора.

Он вежливо постучался.

— Входите, открыто.

— На всякий случай стучу. Вдруг ты, Юра, занят. На конверты дисков «Песняров» автографы ставишь.

Серёгин был лет на пятнадцать старше Егора и пришёл в филармонию давно, когда группа Мулявина звалась ещё «Лявонами», но в ансамбле все называли друг друга по именам и на «ты».

Услышав про автографы, аж подскочил. Его скуластое лицо перекосилось от ярости и одновременно растерянности, короткие усишки, казалось, стали дыбом.

— Что ты несёшь?

— Носишь как раз ты, я только наблюдаю. Первый раз заметил продажу альбомов в Ярославле, по десять рублей за диск при цене в магазине два-семьдесят. Посмотрел: там подписи всех участников, включая бывших, даже умершего брата Мулявина и уехавших из Минска. Ну, думаю, наглецы… Потом обнаружил ящик таких дисков, переложил и проследил, кто будет писать кипятком, их разыскивая. Сегодня видел, как ты тарился к украинским гастролям.

— Кому ты ещё растрепал?

Юрий угрожающе ступил вперёд. Был он чуть ниже Егора, но массивнее. Естественно — не знал, что перед ним спортсмен.

— Не растрепал, а доложил в соответствующие инстанции о совершённом преступлении — скупка и перепродажа с целью наживы, в простонародье — спекуляция. Систематически в виде промысла. От двух до семи с конфискацией.

Сжатые кулаки разжались.

На полтона ниже:

— В какие инстанции?

— Да успокойся, ни в какие. Я сам себе не враг. Присяду? — не дождавшись разрешения, он опустился на стул около администраторова стола. — Мулявин в курсе?

— Нет. Наверно — догадывается.

Юрий начал успокаиваться и тоже присел.

— Но ему будет неприятно знать, что грязное бельё вывернулось наружу, и надо что-то делать с администратором, затеявшим спекуляции. А он тебе доверяет, прощает мелкие косяки вроде «торжественной» встречи на вокзале в Ярославле.

— Что ты хочешь?

— Долю. Ой, не хмурь бровки и не дыши так часто, простужусь от ветра. Я не собираюсь доить тебя на шантаже, это пошло и неинтеллигентно. Войду своими деньгами, помогу. Ферштейн? Тогда у тебя будет железная гарантия моего молчания — я замаран по уши, как и ты. Играем?

— Бля-я-я… Я тебя практически не знаю.

— Вот и узнаешь в процессе. Ты продал за сорок один концерт не менее двухсот дисков. Даже если делиться с продающим, рубля четыре с пластинки останется, не менее восьми сотен поднял. Зарабатываешь больше Мулявина?

— Ты с дуба рухнул? Какие четыре рубля… Хорошо, если два. Мне ещё парню платить, который рисует автографы. Должны же быть качественные, чтоб сами песняры не отличили свой от поддельного.

— Я не крохобор. Куплю сотню пластинок, отдам тебе. Мне рубля навара хватит, остальное твоё. Ну и помогу — отнести, поднести, метнуться. Сам понимаешь.

Серёгин по-прежнему тяжело вздыхал, не зная, на что решиться.

— Знаешь, Украина — не Кострома. Там нет хапуна. Много не продашь.

— Так за месяц! Официальных концертов только сорок. Продадим, не жмись.

При слове «официальных» Юрий чуть дрогнул. Наверно, оно сыграло роль спускового крючка. Молодого нахала, за единственные гастроли узнавшего слишком много, следовало срочно прибрать к рукам.

Серёгин открыл ящик стола и отсчитал сто тридцать пять рублей, протянув Егору.

— Давай так. Покупаешь сто пятьдесят. Я возвращаю тебе твои двести семьдесят за сами диски и сверху сто.

— Замётано! — он сгрёб купюры.

— Ты, собственно, чего заходил? Меня прижучить?

— Нет, к слову пришлось. Мулявин велел забрать мне домой самопальный комбик и старую бас-гитару, репетировать.

Он что-то пометил.

— Бери… бизнесмен. Да… Пластинки покупай Ленинградского завода. Нагребёшь из Ташкента — их сразу в мусорку, продавать за десятку такие стыдно.

По окончании репетиции Егор упросил Валеру Дайнеко подкинуть «железо» к нему на Калиновского. Тот нехотя согласился, потом поставил условие:

— Возьми мой «Шарп» и купи пяток кассет, сделай копии, — когда уже ехали на Восток, добавил: — Не разменивайся на «Весну-306», дешёвое дерьмо. Если хочешь, я позвоню в ЦУМ заведующей секцией, сделает «Весну-202». Не «Шарп» и не «Сони», конечно, что ещё ждать от двухсотрублёвого советского, но потом хоть за те же деньги продашь. Дай ей пригласительный или пообещай на будущее.

«Сделает» или «достанет», значит, тот магнитофон — в дефиците.

А ещё надо учесть, что двести рублей — очень серьёзная сумма для студента или выпускника, по окончании вуза зачастую получавшего не больше девяноста, максимум — сто десять в месяц, очень редко — больше. Егор решил отложить покупку магнитофона до зарубежных гастролей. Тем более, в вентиляционном канале лежат двести долларов от Бекетова, вот им найдётся наилучшее применение.

— Хорошо. Поможешь занести комбик? Тяжёлый, а дома у меня только хрупкая девушка, сорок кэ-гэ с косметикой.

— Элеонора?! Вроде же крупнее была.

Егор поднял руки, мол — куда уж мне.

— Она будет польщена, что ты её помнишь. На самом деле, Эля — просто друг, завести с ней отношения мне не по карману. Дорогая девушка, избалованная. Работает заведующей комиссионным магазином в «Верасе» на Кедышко. Свойская, общительная, в компании с ней само то.

— Похоже, мне срочно понадобилось заехать в комиссионный магазин, — решил Дайнеко. — У неё когда рабочий день заканчивается?

— В восемнадцать.

— Впритык… Завозился с тобой. Ладно, завтра. Пусть потерпит!

Выгрузив аппаратуру и гитару в квартире, Егор начал быстро собираться на тренировку. Настя посмотрела выразительно в надежде, что сделает исключение и побудет с ней, он будто бы не заметил взгляда.

— Дорогая! Просьба есть. Извини, что нагружаю. Вот кассета, на ней испанская песня протеста. Нужно купить пять кассет, деньги сейчас дам, и переписать на них. Справишься? Будем её разучивать для гастролей по Латинской Америке. Целую!

Он вернулся ближе к десяти вечера, получивший нагоняй от тренера за потерю формы, даже не признался, что после двух следующих тренировок снова исчезнет на месяц. В общем, ожидал чего-то подобного, а вот Настя сумела удивить.

Она запустила L’Estaca и начала подпевать, но почему-то по-польски: «Он натхнёны и млоды был…», остановив, спросила:

— Егор! Ты в своём уме? Зачем «Муры» петь «Песнярам»?

— Дорогая… Какие «Муры»?

— Каталонскую песню L’Estaca Яцек Качмарский переделал на польский лад как Mury runą, она стала гимном профсоюза «Солидарность» Леха Валенсы. Как только в Польше ввели военное положение, фактически — военную диктатуру, «Муры» запрещены. За их публичное исполнение можно угодить в лагерь, туда брошены уже многие тысячи. Я знаю, вы далеки от этого… Но если споёте где-нибудь в Гродно, Бресте и Львове, народ там точно узнает, что это «Муры».

Она снова запустила плёнку и вместо томба-томба пропела: A mury runą, runą, runą I pogrzebią stary świat!

— В общем, стены диктатуры рухнут, рухнут, рухнут и погребут под своими обломками старый мир. Песня очень хорошая, но кто вам её подсунул?

— Не поверишь! Офицер КГБ, надзирающий за нашей благонадёжностью. Наверно, его самого развели как пацана.

— Учти, песня на каталонском. В Испании кое-как поймут, но не все. В Мексике — вообще никто. Тем более, летом там, мне кажется, сорок-пятьдесят в тени, мозги плавятся.

Вспомнив жаркий Таиланд зимой, Егор с ужасом признал её правоту. Про Пхукет, правда, не стал рассказывать.

— Что же теперь? За песню деньги уплачены. Кровные народные. Под патронажем нашей славной госбезопасности.

— Что бы ты без меня делал… Я за чистыми кассетами в «Культтовары» на Волгоградской ездила. Там рядом моя одноклассница живёт, тоже из Гродно. Она учится в Институте иностранных языков. В общем, дело, конечно, ваше, но я предложила бы перевести каталонский текст на русский, не обязательно близко по содержанию. А один куплет спеть по-испански, девочки переведут. За пригласительные на «Песняров», конечно.

— Похоже, это универсальная валюта, — заметил Егор.

— Знаешь, как по-испански будет «стены рухнут»? Muros caerán.

— Мурос кайра, кайра, кайра… — он попробовал слова на вкус.

— А старый мир — это el viejo mundo, никак не укладывается в стихотворный размер. Вдобавок, с вашим «испанским» произношением вы tomba споёте как tumba, то есть могила.

— Давай так… Сделайте «Мурос кайра», но только припев. Срок — апрель. Годится?

Вместо словесного согласия Настя ответила долгим поцелуем.

Конечно, Егор мог запросто стукануть на Волобуева его шефу Образцову. И что будет в итоге? Переговорами и приобретением прав наверняка занимался другой непризнанный гений разведки или контрразведки. Кому-то выпишут звездюлей, на чём дело и успокоится, а получивший по ушам Волобуев начнёт искать, кто его вложил.

Песню могут заставить выбросить из гастрольного репертуара, а жаль, музыкально она действительно прекрасна. И пропадут труды студенток-филологинь.

Пусть поётся на заокеанских гастролях. А при случае можно намекнуть Волобуеву, что он в собственных лапах принёс в государственный белорусский ансамбль песню антикоммунистической «Солидарности».

Имея на людей компромат, ими проще манипулировать. Юра знает, что он на крючке, с гэбистом предстоит сработать иначе…

[1] https://www.youtube.com/watch?v=cjnMQixxAFw

Глава 16

16

В оставшиеся пять дней до отъезда Егор был занят настолько, что очень мало уделял времени Насте. Да и ночами — тоже, после обязательной порции ласк быстро тянуло на сон.

Он обещал, что наверстает, до окончания госов никуда не уедет, а путешествие в Мексику и Никарагуа казалось Насте столь фантастическим путешествием, что она и не думала отговаривать. Командировка или туристический тур за рубеж для абсолютного большинства граждан СССР оставались несбыточной мечтой. Имея кучу родственников в Польше, она не смогла съездить даже туда.

За пять дней пронеслись три репетиции, два концерта, две тренировки на «Динамо», подписание договора на дом в «Сельхозпосёлке», Егор внёс первую тысячу оплаты. Пришлось также встретиться с Пантелеичем и договориться об оплате почтовыми переводами, поскольку квартире месяц стоять запертой.

В воскресенье Элеонора сдала отчёт по сделкам за месяц и выложила пачку ассигнаций.

— Эля! Я тебя обожаю, — заверил Егор, попивая умело заваренный кофе у неё на кухне. — После гастролей осяду в Минске надолго, у нас будут концерты, приглашу.

— Так уже товарищ твой Валера пригласил, в четверг ходила с подружкой. Ты, кстати, чуть бы вышел вперёд. Сзади спрятался, в этой длинной хламиде и в парике едва тебя узнала.

— Впереди стоят Дайнеко и другие звёзды первой величины, я отираюсь в подтанцовке. Кстати, как у вас с Валерой?

— Ревнуешь? Правильно. Галантный мужчина. Но, увы — тоже сегодня уезжает. Далась вам эта Украина…

— Правила такие, дорогая. Чтоб пустили в Мексику, надо минимум полгода окучивать родимые поля и леса. «Песняры» в декабре летали на Кубу. Значит, до Мексики вся заграница для нас — Россия да Украина, три-четыре концерта в день.

Элеонора принимала его совершенно по-домашнему. Розовый халат был теперь просто удобной одеждой, а не чем-то таким, что удобно распахнуть и быстро сорвать, не заморачиваясь молниями или пуговицами.

— Скажи… А если я накоплю на путёвку в загранпоездку, меня выпустят?

— Спрошу. Думаю — да. Тем более, ты давала подписку о сотрудничестве. Вызовут, озадачат закладывать, кто плохо вёл себя за кордоном и рассказывал политические анекдоты.

— Говорят, если купил путёвку, то немного рублей разрешают менять на валюту. Куплю на неё магнитофон, продам здесь — поездка окупится.

— Элечка, я тебя умоляю. Да, так ездят за рубеж. Берут макароны, кипятильник, греют воду в сливном бачке унитаза и варят в нём эти макароны. Ну? Тебе это надо? Ты у меня — леди. Не надо себя изводить. Заработаем ещё.

— Заработаем. Но, если по правде, я хотела бы съездить с тобой. Нет, не за твой счёт, всё можно честно, поровну. Просто… Надеюсь, ты меня понимаешь.

— Понимаю. И не отвечаю тебе, потому что тоже горю этим желанием. Но до осени ничего и никому не могу обещать.

Спустившись по лестнице, Егор обернулся и посмотрел в глубину пролёта. «Сука ты, — сказал он себе. — Ведь ты ей действительно нравишься. Зачем дуришь девке мозги?»

Никаких последствий самобичевание не имело. Он поймал такси и отправился на две встречи: отдать сумму на укрепление отечественной госбезопасности и получить сведения у Образцова, обе прошли вне стен здания на улице Комсомольской.

— Волобуев вам говорил, какая обстановка во Львове? — спросил Николай, рассматривая щётки стеклоочистителей, размазывающие снег по лобовому стеклу.

— Ещё как. Говорит, там на каждом заборе пишут: «москаляку на гиляку». Или: «найкращий москаль — мэртвы москаль»[1].

— Преувеличивает. Но правильно делает. Львовщина ещё сильнее тяготеет к Польше, чем наша Западная Белоруссия. Как начались волнения и забастовки у поляков, украинские западенцы кричат: и у нас пора. Конечно, не все. Но много. Кто не согласен, помалкивает.

— Волобуев взялся сам нас сопровождать. Выгодное дело. Он числится в ансамбле вторым помощником худрука или администратора, рублей десять-двенадцать капает с каждого концерта. Ни за что не поверю, что полученные на гастролях рублики и зарплату в филармонии он сдаёт в кассу КГБ.

— А вот этого тебе знать не стоит. Есть пределы. Куда не просят — не лезь.

Пообщавшись с Сазоновым, очень щепетильно относившемся к вопросам денежным, Егор по нервной реакции Образцова понял: и в «пятаке» всё непросто.

— Ладно, спрошу о более насущном. Если известно о массовом недовольстве на Львовщине, что делаете вы?

— А что мы? Точнее — львовские коллеги. Ничего. Отлавливают только самых резвых. И то — аккуратно. Стараются не злить. Охраной общественного порядка, чтоб гадости не рисовали на стенах и не выкрикивали, должна заниматься милиция. Так в той милиции — ровно такие же западенцы. Ладно… Ты парень безбашенный, но с головой, как бы странно это ни звучало. Куда не надо — не суйся. И помни, что главное — разобраться с наркотиками. Одежды погибшего нет, чемодан вымыли. Никто не знает, были ли наркотики, погибший — потребитель или распространитель. Всё зависит от тебя. Соображения, подозрения есть?

— Пока мой единственный подозреваемый — Серёгин. Трус, способный от страха на резкие поступки. Когда изобличил его с аферой насчёт продажи дисков с автографами, он аж взвился и едва не полез в драку. Наврал ему, что доложено куда следует, тот сдулся как проколотый шарик. Но… не знаю. Очень легко согласился взять меня в долю в нелегальной торговле пластинками, я уже закупил сотню. Втираюсь в доверие как соучастник. Но то — спекуляция, мелочь. Для мокрухи Серёгин хлипкий, кишка тонка.

— Понятно. Теперь о Волобуеве. У тебя изменилось впечатление о нём?

— Не доверяю его профессиональным навыкам. То, что видно на поверхности: формальное отношение к службе, создание видимости и решение личных вопросов. Может, он — гений негласных методов, но от вас же слышал, Волобуев не смог никого завербовать, оттого меня и внедрили. Николай, я очень сомневаюсь, что он будет полезен, если мне понадобится проверить подозрения в отношении кого-нибудь из песняров на причастность к убийству Сафронова.

— В худшем случае — обращайся к местному управлению КГБ. Называй оперативный позывной, известные тебе телефоны в Минске, мою фамилию. У нас есть закрытая линия связи. Узнав, что ты — свой, в помощи не откажут. Но и особо напрягаться не станут, — откровенно признался Образцов. — Ты всё же не являешься штатным аттестованным сотрудником.

— Ну да. Это как если бы в Горьком над телом Сафронова я размахивал удостоверением дружинника минской милиции и требовал комплекса следственно-оперативных мероприятий. Меня даже нах не послали бы, просто проигнорировали.

— А иногда агент вынужден действовать на свой страх и риск, не раскрывая свою принадлежность к службе и не имея возможности получить от неё никакой помощи. Правда, это больше характерно для шпионских игрищ первого главка, в «пятёрке» немного проще.

— У меня единственная просьба напоследок. Подбросьте меня к ЦУМу. Валера Дайнеко позвонил нужным людям, чтоб продали мне по блату кассетный магнитофон, на прилавке его нет. Не особо хотел покупать сейчас, и так много расходов. Но Валеру обижать не хочу, он старался.

С покупкой магнитофона и прочими делами он задержался сильно, приехав на Калиновского, когда до отправки двух поездов осталось всего ничего — около четырёх часов. Настя изнервничалась.

Он обнял её, усадил на колени, как делал много раз.

— Почему-то гораздо больше не хочу с тобой расставаться, чем в прошлый раз. Месяц…

— Но ты же сам согласился на гастроли, хоть мог не ехать! — она взялась ладошками за его лицо и развернула к себе, очень близко, глаза в глаза.

— Вспомни, из-за чего. Чтоб облегчить тебе отъезд в Гродно.

— Знаешь, что по-белорусски означает слово «лягчыць»? Кастрировать.

— Предлагаешь мне отрезать гениталии и тем самым упростить жизнь?

— Нет. Не надо. Ничего в тебе не хочу менять. Егор! Я вернусь через неделю. От силы — через десять дней. Ты можешь сорваться среди гастролей? Заболеть, например.

— Не принято так. Парни очень ответственные. Больные, с бодуна, но выходят на сцену. Когда у Мулявина в Одессе брата убили, и тот ещё в морге лежал, избитый в мясо и с проломленной головой, Муля вышел на сцену и пел. Потому что люди купили билеты и ждали много дней. Потому что ансамблю предстояло ехать в ФРГ на фестиваль, и любой срыв концерта мог стать поводом к запрету турне. В коллективе мы принадлежим не себе, а коллективу. Не нравится — уходи и закрой за собой дверь.

— Ну вот… В тебе опять прорезался вожак из комсомольской организации. Все как один, за общее дело и так далее.

Он отечески поцеловал её в лоб.

— Ребёнок, ты не права. Комсомол — это общеобязательная молодёжная игра. Не вступил — не поступишь в вуз. А раз ты уже в комсомоле, участвуй в движухе. Чем больше поучаствуешь, в том числе — чисто для галочки, для одной только показухи, тем лучше перспективы. Потому в комсомоле такое огромное количество карьеристов, которым на всё остальное плевать. А ансамбль — это организм. «Песняры», я так думаю, лучшие в СССР. Каждый на своём месте. Конечно, существует взаимозаменяемость, кто-то выпил холодной водки и потерял голос, его подменят, сохранят общее звучание, идеальное… Но только в виде исключения подменят. Потому их и любят. Нас любят, я не привык ещё считать себя частью звёздного состава. Кстати, поздно дал согласие на гастроли, Мулявин не успел оформить мне ставку музыканта. Еду опять — помощником звукооператора, ставка десять рублей за концерт, а не семнадцать.

— Сорок концертов по десять рублей, командировочные и оклад… Пятьсот рублей! Ого!

— Мне ещё стипендия в БГУ капает, меркантильная ты моя.

— Всё равно — не хочу! Не уезжай!

После этого заявления, абсурдного, но вполне искреннего, говорить было не о чем. Поэтому начались поцелуи, переросшие в большее. В их близости было больше грусти, будто прощались не на месяц, а навсегда.

Вернувшись из ванны после омовения, Настя опять устроилась на диване, свернувшись клубочком в его объятиях. Егор спросил:

— Почему твоя мама считает это «гржешным»? Можно только после брака и венчания в костёле?

— Ну, не до такой степени она старорежимная. Дело в другом, считает себя пани, а твой род — хлопским. Странно, да? Она родилась в тридцать восьмом и, конечно, не помнит того, что называют «освободительным походом Красной армии». Но её родители были из учительской интеллигенции, во Второй Речи Посполитой учителя считались очень престижной профессией, но то что сейчас — распределение в колхоз под Хойниками после филфака и девяносто рублей грязными. А в предках кто-то затесался из шляхты, пусть даже безземельной.

— Отец?

— Он белорус, из военных. Его папа погиб на Вестерплатте в тридцать девятом во время войны Польши с Германией. Место считается легендарным. Дедушка был всего лишь подхорунжий Войска Польского, но герои Вестерплатте — это национальная легенда, их потомков никто не назовёт дитиной хлопской. Ты же вырос в безотцовщине, то ли мент, то ли лабух. Хлоп.

— Скажи ещё — быдло из Крэсов Усходних. Блин, какие глупости…

— Как видишь, я не держу себя с тобой как пани с хлопом. В университете и вообще в Минске немного другие нравы. Здесь происхождение имеет значение в другом: куда пропихнут тебя родители, обеспечат ли хорошее распределение, помогут ли с квартирой. Голубая кровь или разбавленная обычной красной — значения не имеет. Мама не понимает!

— А папа?

— Тот гибче. Но любит и маму, и меня. Не хочет расстраивать обеих. А ещё: какой пример ты подаёшь сестре! В общем, всё сложно. Но они — моя семья. А ты — моя жизнь. Если не вся, то вот прямо сейчас. И мне что, разорваться?

— Ты мне нужна целенькая.

Настя приподнялась на локте.

— Его-ор! А ты можешь просить распределения в милицию Гродно?

— То есть я — в Гродно, ты в Минске? Ты ничего не попутала?

— Или через год перевестись…

— На полтора года вперёд не заглядываю. Хотя бы потому, что Министерство обороны вдруг заставит похерить распределение и призовёт неслуживших выпускников вузов, особенно с мотострелковой специальностью, оттрубить два года. Здравствуй, Кабул!

— Ужасно…

— Нет, найти варианты можно. Мама подыщет тебе паренька из шляхты, отслужившего срочную или инвалида-белобилетника, выбирай на вкус. На вкус мамы.

Её передёрнуло.

— Наши вкусы не совпадают.

— Хотел спросить. Здесь, в квартире, она была такая вся из себя пани полька. А на работе?

— Правоверная коммунистка, — Настя хихикнула. — План по реализации, социалистическое соревнование, встречный план, слава передовикам советской торговли. Никаких «пшепрашам», только чистый русский язык. Другая маска. Пани — это домашний вариант.

— Какой же истинный?

— Иногда маска прирастает настолько плотно, что и определяет личность.

— Ты — другая. А ты — полька или белоруска?

— Белоруска, конечно. А хто там ідзе, у агромністай такой грамадзе? — Беларусы.[2]

— Но говоришь по-русски. И вообще, скажу честно, от русской не особо отличаешься.

— Врёшь. Среди русских мало тощих-рыжих. Правда, и среди белорусов тоже. Меня спрашивают — не была ли ты в детстве еврейкой? Говорят, рыжие евреи — самые евреистые, а с кем и как грешили мои прабабки, сам Бог не скажет.

— И всё же?

— Понимаешь… Белорусы — странный народ. Самые терпимые по отношению к другим. Немного себе на уме. Нет у белорусов разухабистой русской удали: выпью на Пасху, набью соседу морду, поломаю ему плетень, потом одарю сполна и расцелую в губы, потому что душа у меня такая, никому не понятная, я добр и силён, а силушку богатырскую девать некуда. Белорусский менталитет иной — хуторской. Мы более закрытые, держимся за свою родню, за близких. Русский за обиду ответит в лоб, но не будет держать камня за пазухой. Белорус стерпит и затаится, а потом как настоящий партизан втихую спалит сарай.

— Очень гуманно.

— И у белорусов очень долго не было понятия своей отдельной страны. Великое Княжество Литовское погибло в конце XVIII века, когда вообще ещё мало кто задумывался о Родине-нации-государстве. Клятву верности приносили императору, царю. В Речи Посполитой — Крулю Посполитому или Великому Князю Литовскому, а не Литве и не Польше.

— Целая лекция! Неужели вас такому на филфаке учат?

Она отрицательно мотнула головой.

— Специально — нет. Но мы книжки читаем, преподаватели рассказывают. Чтобы знать белорусский язык, понимать надо — что за нация такая, белорусы. Сначала были кривичи и другие древнерусские племена. Именно древнерусские, а не древнероссийские, России ещё в проекте не существовало. Потом Полоцкое и Туровское княжества. Затем на моей родине, на Гроднинщине, балты и родственные им славяне образовали Княжество Литовское. Присоединив Полоцк и Жмудь, современную Литовскую ССР, оно стало Великим Княжеством Литовским, Русским и Жамойтским. Фактически ВКЛ — наша великая держава средневековья, старажытная Беларусь. С Восточной Русью — Московией — то воевала, то дружила. А переломным моментом стала Ливонская война, о ней ты учил в школе.

— Учил и забыл.

— Белорусы-литвины выступили на стороне Ливонского ордена против Ивана Грозного, недооценив московитов. Те были сильнее, намного. И ради борьбы с Москвой наши объединились с Королевством Польским в Речь Посполитую. Культура обеих стран была высокая, но польская — выше. Европа. И белорусы ополячились. Русский язык ВКЛ, у нас его иногда зовут старобелорусским, был запрещён. А в конце XVIII века Речь Посполитую порвали на три части Россия, Австрия и Пруссия. Белорусов ждало располячивание и обрусение. Вот… Такие мы, кривичи, частью перемешавшиеся с балтами, ополяченные и обрусевшие, оттого самобытные и сохранившие свой язык на уровне местных диалектов, маўленнеў, собранный в литературный Богдановичем, Купалой, Коласом, — заметив растерянность Егора, торжественно закончила: — Это я ещё не говорила про крещение в православие, переход в униатство и обратно в православие.

— Хватит! Смилуйся.

— Белорусу стыдно это не знать. А по факту — мало кто знает и мало задумывается.

— Ох, Настя… Боюсь, я тебя со временем брошу. Ты слишком умная. Мне стыдно рядом с тобой ощущать себя серым валенком.

— Только попробуй бросить!

Она взобралась на Егора верхом и принялась шутливо душить. Игра переросла в ласки, постепенно становившиеся всё более страстными.

А время летело, неумолимо приближаясь к часу расставания.

х х х

Шёл митинг.

— Товарищи! Современное российское государство навязывает всевластие частной собственности и буржуазного жизнеустройства в России. К огромному сожалению, сегодня нет противовеса империализму в политической жизни страны. Наоборот, в левой оппозиции сильна приверженность к казённому, государственному патриотизму. В этом отношении крайне ценны уроки Ленина и Сталина вековой давности[3].

Егор ёжился, сунув руки в карманы щёгольской, но не очень тёплой куртки, гораздо элегантнее той, что мог позволить себе в советской жизни.

На митинг, посвящённый солидарности с каким-то рабочим движением, пришло человек сорок-сорок пять. Некоторые стояли поодаль и, похоже, не оратора слушали, а наблюдали за участниками. Там же дежурили полицейские, один славянского, другой кавказского типа.

В жидкой группе сочувствующих двое держали красные флаги СССР. Один — портрет Сталина. Ленин также присутствовал в количестве трёх чёрно-белых репродукций.

Не дожидаясь конца речи, Егор тихо покинул митинг и направился к «Маяковской». В целом увиденное произвело гнетущее впечатление. Примерно как сценка на тему Гражданской войны в постановке студенческой агитбригады БГУ, где он с напарницей, предметом его воздыханий и эротических грёз, пел «Вихри враждебные». Оба в бутафорских шинельках и шлемах-будёновках, жарких и неудобных.

Там это была сценическая условность, здесь — фальшь, демонстрация бессилия что-то изменить, ностальгия по безвозвратно утраченному Советскому Союзу и даже выражение какого-то непонятного протеста против действующей власти, насаждавшей упомянутый капитализм. За короткое время пребывания в Российской Федерации Егор уже разобрался: капитализм победил здесь окончательно и бесповоротно ещё в 1990-е годы, когда правил Ельцин, а в 1996 году КПРФ не использовала последний шанс на реванш.

Но, тем не менее, коммунисты сохранили в стране определённое влияние и обладали кое-какими возможностями. Обдумывая их, Егор поехал домой, в свою нынешнюю квартиру, где ждала ласковая новообретённая мама.

Она помогла «вспомнить», то есть фактически узнать заново большой кусок жизни предшествующего хозяина тела. Очень много удалось раскопать, разобравшись с компьютером и мобильным телефоном. Социальные сети — вообще находка, в 2022 году молодые люди настолько привыкли выворачивать свою жизнь наизнанку и выставлять напоказ, что Егор довольно быстро узнал, кто у него в друзьях, с кем он учится в универе и кто его преподаватели. VPN для обхода запретов доступа он освоил куда раньше, чем Word.

Тем не менее, нерешённых проблем оставалось куда больше, чем решённых. При общении с друзьями и одногруппниками провалы в памяти и изменение личности сложно скрыть. Значит — нужен новый круг общения.

Первым делом Егор нашёл недалеко от дома тренажёрный зал и секцию восточных единоборств, чтобы привести в порядок изнеженное тельце московского пижона, умевшего драться только на компьютере в файтингах типа Mortal Kombat.

Далее, усвоив из переписки, что основным препятствием для получения диплома является некий доцент Афанасий Петрович, завлёкший прежнего Егора в Российскую государственную библиотеку, стал изучать сведения о нём из отзывов других студентов. Сам педагог, конечно, никаких страничек в соцсетях не вёл.

Эврика! Афанасий Петрович, оказывается, является членом КПРФ, и даже — активным.

Значит, надо тоже вступить в КПРФ. И спеть доценту песенку Маугли: «мы с тобой одной крови — ты и я». Для понимания, что представляет собой бледная тень некогда могучей КПСС, и пришлось посетить публичное уличное мероприятие.

На следующий день после митинга Егор, забросив на спину акустическую гитару в чехле, на порядок лучше, чем доступная в 1981 году, отправился на Симферопольский бульвар, в офис городского комитета компартии. Там провёл выступление агитбригады, подняв настроение коммунистам в праздник 23 февраля, правда, бригады из всего лишь одного исполнителя. Всё равно, об импровизированном концерте сотрудники Московского горкома КПРФ вспоминали долго. В кабинет первого секретаря к концу его презентации набилось человек двенадцать.

— Товарищи! — вещал Егор. — Изучая по теме дипломной работы Советский Союз в эпоху Брежнева, я понял главное: люди были искренними. Поэтому слова о правоте ленинского курса падали в душу, заслуживали доверия. Я вчера был на митинге и не увидел ничего подобного. А ведь всё изобретено до нас! Надо только вернуться к опыту 1970-х и начала 80-х.

Снова гремела гитара в его руках, а голос, натруженный в рок-композициях, заставлял вибрировать стеклопакеты.

«И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди…»

«На трибунах становится тише…»

Наибольший успех получили забытые хиты «Песняров», особенно «Берёзовый сок»:

Заветную память храня обо всем,Мы помним холмы и проселки родные,Мы трудную службу сегодня несемВдали от России, вдали от России.[4]

— Как современно звучит! — заметил кто-то из слушавших, смахнув ностальгическую слезу, это был какой-то военный ветеран с жидкими наградными планками на пиджаке. — Старые песни греют душу, но... «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз» уже никак не актуально. Развалили его ироды. А тут — Россия! Матушка!

Надо сказать, коммунисты действовали быстро, почувствовав свежую кровь и перспективы. Первый секретарь позвонил Зюганову. Прямо на листке бумаги возник новый проект воспитательной работы с молодёжью. Главное — никакой казёнщины в патриотизме, о чём сокрушался вчерашний оратор. Только правда, обращение к истокам, к лучшему, что утрачено после девяносто первого.

— Я бы с радостью. И даже устроился бы к вам на постоянную работу, — немного застенчиво произнёс Егор. — Но у меня диплом… Афанасий Петрович шкуру дерёт.

Оказывается, доцента тут знали хорошо.

— Афанасия Петровича беру на себя, — заявила игривым тоном молодящаяся мадам лет сорока — сорока пяти. — Если правильно подойти к делу, он сам за вас этот диплом напишет. Вы, товарищ Евстигнеев, нужны на переднем крае борьбы за светлое будущее России, время сложное, нельзя отвлекаться на мелочи.

Он согласно кивнул.

Жизнь в России-2022 ему всё более нравилась.

[1] Москаля — на виселицу. Лучший москаль — мёртвый москаль (искаж. укр.).

[2] Я.Купала.

[3] По материалам msk.kprf.ru.

[4] Сл. М.Матусовского.

Глава 17

17

Во всех виденных американских фильмах агенты ФБР, если только не действуют под прикрытием, одеты в одинаковые чёрные костюмы, чёрные туфли, рубашки с темными галстуками, сотрудницы чуть разнообразнее, но тоже строго. Хоть в СССР не существовало официального дресскода для КГБ, многие из них узнавались за версту.

Именно такую парочку Егор срисовал у Дворца культуры работников местной промышленности, разглядывавших афиши ансамбля «Песняры». Оба были подчёркнуто индифферентны. Нет, скорее лица выражали скуку, за ней — плохо скрытое недовольство.

Медведко последний раз затянулся и бросил бычок в урну.

— Готов на пари: коллеги нашего Волобуева. Тоже какие-нибудь «помощники администратора» на майорских должностях. Пошли!

— Минутку. Иди, я догоню.

Доставая сигареты, на улицу вышел лёгкий на помине не очень тайный агент. Каким-то образом узнал одного из коллег, поздоровавшись с ним за руку, тот представил напарника.

Егор приклеил ухо. Мужчины говорили негромко, но не учли, что песняры обладают музыкальным слухом. Слышно было плохо, хоть смысл удалось уловить. Местные сильно возмущались — на афише значилось: «Песняры» исполняют произведения Владимира Ивасюка. Оказывается, его похороны в семьдесят девятом превратились в массовый стихийный антикоммунистический марш. В смерти композитора местные националисты обвинили КГБ.

Нырнув обратно в здание, Егор наткнулся на Серёгина, тащившего сумку, полную пластинок.

— Где ты шляешься? — возмутился тот. — Я один должен таскать, а деньги вместе делить?

— Сейчас допрыгаемся, что денег не будет вообще. Там два типа из местного КГБ втирают Волобуеву, что не стоило Ивасюка упоминать на афише. Нельзя провоцировать народные волнения, говорят, на фоне волнений в Польше.

— Пошли они в жопу, — огрызнулся Юрий, смелый, потому что посылаемые точно ничего не могли услышать. — Если бы не упоминание Ивасюка, хрен билеты распродашь. Половина репертуара — русская, Мулявин — русский. Москали, короче, и мы с тобой в их компании тоже москали.

— Убедил. Но, прости. Бегу к Андрею. Я же в этой поездке звукач-два, а не гитарист, и пока занимаю высокий пост разматывальщика проводов, должен трудиться. Иначе пацанам придётся вкалывать и за себя, и за меня.

— Не переживай, со временем зазнаешься. Ладно, завтра у тебя работы в зале меньше, аппаратура расставлена. Будешь носить товар и собирать выручку.

Когда Медведко удовлетворённо откинулся в кресле и развернул кулёк с припасами для перекусона, до начала оставалось полчаса, и в ДК начали запускать зрителей, Егор отправился в фойе проверить торговлю. Шла она… никак. Четыре диска «Песняров» с отдельными саундами и пятый с «Гусляром» не содержали ни единой песни Ивасюка. Собственно, в репертуаре ансамбля их насчитывалось всего-то две, и ни одна не вошла в альбомы, мегахит «Червона рута» композитор отдал Софии Ротару. Наверно, люди, увидевшие афиши, расклеенные не только на стене ДК, но и по всему городу, полагали, что «Песняры» дадут одного Ивасюка.

Кстати, ни на стенах Дворца культуры местной промышленности, ни где-либо в иных местах в городе никаких «москаляку на гиляку» не бросилось в глаза, быть может — плохо искал.

Егор отыскал за кулисами Серёгина.

— Юра, если так дело пойдёт, товар зависнет, — он кратко описал ситуацию. — Жители Львова идут сюда без энтузиазма. А он появится, когда отыграем концерт. Увидишь — в перерыве продажи зашевелятся. Лучше всего было бы по окончании. Но как они выйдут из здания — всё, баста, карапузики, диск с автографами не купить. Снова в фойе можно попасть только с входным билетом.

— Ну да… А что ты предлагаешь?

— Поставить какую-то машинку у выхода и торговать. Хотя бы два раза по четверть часа, после обоих концертов. Вот только бандюки местные не гробанут нашего продавца?

— Ни Боже мой. Местная братва получает свой процент от происходящего. Видел? Зал небольшой, чуть больше пятисот мест. А продадут на пятьдесят-шестьдесят билетов больше, поставят приставные стулья, вот и неучтённая наличка. Ладно, по поводу машины поговорю.

Не занятый в первом отделении, Егор всё же заглянул в гримёрку и обнаружил там яростные дебаты. Оказывается, о рекламе Ивасюка Мулявин узнал поздно, когда уже не осталось времени репетировать. Мисевич убеждал рискнуть и начать с «У долі своя весна», Владимир Георгиевич думал с «Расскажи мне отец», тщательно отработанной в Минске, но — на русском языке. Тут же отирался помощник худрука Волобуев, который, конечно, никому и ничем помочь не мог.

— Я хорошо помню «У долі своя весна», — заверял Кашепаров, ему вторил клавишник Пеня, кому выпадала основная партия.

— Ткаченко? — спросил Мулявин.

— Подхвачу… И сыграем не хуже, чем тогда в Киеве. Но прав был Ивасюк, мы слишком её упростили.

— Лучше просто, чем без неё, — не унимался Мисевич.

Мулявин обхватил голову руками, зажав уши и тем самым на несколько секунд отрезав себя от внешнего мира. Потом всем сделал знак молчать.

— Раз утверждённый список песен летит псу под хвост, ставим первое отделение на белорусских, из русскоязычных — только «Расскажи мне отец» на музыку Ивасюка. Второе — «Весёлые нищие». Егор! Я сейчас набросаю список. Делаем вступление из «Крика птицы», потом пусть Андрей будет готов к «Червоной руже».

— Можно вспомнить Nie Spoczniemy из «Червоных Гитар», что пели в Польше, — предложил кто-то, и тут взвился Волобуев:

— С ума все посходили? В Польше антикоммунистические беспорядки, военное положение! Забудьте! Никакой Польши нет.

Наверно, от всей Польши уцелела одна Анна Герман, если её пустили в выпуске «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» в новогоднюю ночь, а так — огромная дыра между СССР, Чехословакией, ГДР и Балтийским морем, усмехнулся Егор, но только внутри себя. Что любопытно, к его рождению в будущем от всей этой географии уцелеют лишь Польша и Балтийское море, окружающие социалистические государства растворятся в истории.

Получив список, правда, пока только первого отделения, Егор поплёлся к Медведко.

Андрей невозмутимо восседал у микшерского пульта, рассматривая публику, начавшую заполнять небольшой зал.

— Смотри! Они переиграли плей-лист!

— Нет проблем. Пока я жив, всё будет нормально.

Не раз наблюдая за его работой, Егор удивлялся. Понятное дело, тот давно привык к пульту, включая каждый кабель от инструмента или микрофона в один и тот же разъём. Тем не менее, труд звукооператора впечатлял: он чётко выделял звук всех инструментов и вокал, устанавливал не только громкость, но и тембровую окраску, компрессию, распределял по каналам, чтоб звучание оставалось объёмным. У гитаристов регулировал предусиление гейном, чтоб обеспечить овердрайв в партиях рока. Во время исполнения звукач больше руководил ансамблем, чем сам Владимир Георгиевич.

— Андрей, если меня заберут, так сказать, в музыканты, кого найдут на моё место?

— Надеюсь кого-то натаскать себе на замену. Вижу — ты не рвёшься, и ладно.

— А Сафронов? Он какой был?

— Дениска? Рубаха-парень. Шебутной, заводной. Слух отменный, но пульт ему бы не доверил. Ненадёжный.

— Слышал краем уха, он кокс нюхал, — как бы между прочим бросил Егор, ступая на тонкий лёд.

— Кто тебе сказал?

— Вот так сразу и признаюсь. Кокс — это статья. Даже хранение. Это я тебе как студент юрфака заявляю. Но ему всё равно.

— Да. Бедному парню всё равно. Не, про кокс не слышал. Давал мне курнуть какую-то дурь в скрутке. Торкнуло, но не сильно. Он чаще меня баловался. Куда такому за пульт.

— Интересно, где брал?

— Не распространялся.

Во время первых гастролей Егор не торопился приставать с расспросами. На вторых уже вроде как вписался в коллектив, мог позволить более откровенные разговоры. И вот, сразу результат. Подозрение о наркотиках подтверждается.

На самом деле, Образцов преувеличивал вероятность неприятностей от наркоты вот прямо на ближайшем зарубежном турне. Вообще, люди 1982 года очень мало знали о действии наркотиков, в то время как коллеги-музыканты на Западе ширялись массово, смерть от передоза считалась чуть ли не нормальной составляющей профессии. Сто процентов, тот же Мулявин, нюхнув кокаин, взбодрится, но его вряд ли потянет нести чушь в микрофон. Что касается последствий, дороги в один конец от лёгких наркотиков к тяжёлым, то для артистов в любую эпоху дела складывались особенно плохо. Все проходят пик звёздности, все тяжело воспринимают нисходящую фазу. Многие пытаются подстегнуть творчество наркотой. Или глушат душевную неустроенность. В 1980-е годы в СССР было принято спиваться, а не ловить приход. По крайней мере, за хранение водки не предусматривалось ответственности, как за хранение наркоты.

Наконец, зал наполнился и переполнился. Какое бы ни было неприятие «москалей», авторитет «Песняров» сработал. Плавно погас свет, прожекторы выхватили сцену. Володя Ткаченко вышел к самому её краю.

Егор видел, как Андрей переместил от себя движок гейна, а громкость отрегулировал, как только зазвучала первая струна.

Проигрыш из «Крика птицы» был, если не смущаться каламбурчика, беспроигрышным, современным и, наверно, вызывал бы шок у ревнителей «чистого» советского искусства и персонально Тихона Хренникова, бессменного председателя Союза композиторов СССР, назначенного на эту выборную должность лично Иосифом Сталиным. Хренников пронёс верность сталинизму через «оттепель», «застой» и «перестройку».

Затем вышел Мулявин. Говорил он по-русски.

— Друзья! Для нас большая честь выступать в древнем Львове, в мире музыки он связан с именем Владимира Ивасюка, нашего товарища, коллеги, прекрасного человека и композитора, автора «Червоной руты».

— «Червону руту» давай! — донеслось из зала.

Голос кричавшего был настолько силён, что соперничал с усиленным через микрофон.

— С уважением к памяти Володи скажу, что нам он не доверил эту песню, а поступить против его воли совесть не велит, — выкрутился Мулявин. — Мы ещё споём произведения вашего земляка, а пока — наш ответ «Червоной руте». «Чырвоная ружа»!

— Музыка Владимира Мулявина, слова народные, — добавил Кашепаров.

Композиция в среднем темпе, в общем-то не характерная для «павольных спеваў» из основного репертуара «Песняров», была отлично встречена публикой.

Чырвоная Ружа, не стой на дарозе! Не стой на шырокай, хто йдзе — той ламае. Не стой на дарозе, Чырвоная Ружа, Хто йдзе, — той ламае, хто йдзе, — той сшыбае[1].

Зал завёлся. Когда Мулявин в конце шесть раз повторял «Чырвоная Ружа», зал начал подпевать. Егор выделил зычный баритон того мужика, кто требовал «Червону руту». Замену зритель принял.

И только потом, на разогретый зал, «Песняры» запустили «У долі своя весна». Егор, раньше её не слышавший, не мог взять в толк, отчего сыр-бор. Песня прозвучала мило и при этом настолько простенько в музыкальном отношении, что казалась исполненной каким-нибудь вокально-инструментальным ансамблем областного Дома культуры. Из этого материала можно было выжать намного больше! Странно, что чутьё изменило Мулявину[2].

Но — ничего. По выражению из будущего, пипл хавал. Аплодировали долго, даже вставали.

— А представь, как хлопали бы, если б Мулявин крикнул в микрофон «слава Бандере», — съехидничал Андрей.

Потом сыграли «Расскажи мне, отец» Ивасюка, спели по-русски.

Публика как-то посерьёзнела. У людей постарше выступила влага на глазах. Народ, замученный до почечных колик парадным официозом, умел отличать идущее от сердца от написанного по разнарядке композиторами-многостаночниками Хренникова.

Ивасюк не был членом Союза композиторов СССР. Мулявин в то время — тоже.

В перерыве, за минуту до окончания последней песни отделения, Егор побежал в буфет прикупить коньяк «Три звёздочки» Закарпатского завода. Возвращаясь, увидел оживление около продавца пластинок с автографами. Бизнес тронулся с мёртвой точки.

Рядом стояла девчушка, сжимавшая «Гусляра», лет шестнадцать-семнадцать на вид.

— Здесь купили? — спросил он и вдруг обратил внимание, что конверт чистый, без поддельных росчерков.

— Ні. У місті, — сообразив, что к ней обратились по-русски, тут же поправилась: — В городе покупала. Здесь дорого, десять карбованцев просят.

— И правда, дорого. Спекулянты проклятые. Хочешь, подпишу? Но я в записи «Гусляра» не участвовал, играю только во втором отделении, в «Весёлых нищих».

— Вы — песняр? — тёмно-карие глаза расширились от удивления.

— Да! И вот доказательство, несу за кулисы, — он продемонстрировал бутылку коньяка вместо мандата. — Всех не обещаю, но… Давай так. Кашепаров подпишет точно. И ещё — кого перехвачу на бегу.

Егор велел ждать у служебного выхода по окончании первого концерта. Пока девочка колебалась в раздумьях, выхватил пластинку и убежал. Автографы получил легко, в том числе мулявинский — за сообразительность и расторопность при покупке коньяка.

Второе отделение прошло как по маслу, подготовленное первым. «Весёлые нищие» зашли легко.

Егор, конечно, волновался, исполняя вместо Ткаченко гитарную партию и аккомпанируя словам:

Когда бесцветна и мертваЛетит последняя листва,Опалена зимой…

Получилось неплохо. Но только смущался, когда Мулявин представил его как автора музыки. Красть — нехорошо. А когда хвалят публично за украденное — ещё и стыдно.

Но люди ко всему привыкают. Даже к стыду.

По окончании второго отделения Егор накинул пальто на концертный костюм и, не снимая парик, отправился к служебному выходу.

— Чей «Гусляр»?

Кареглазая в чёрной вязаной шапочке с брошью в виде серебряного трезубца растолкала небольшую стайку молодых людей.

— Спасибо! Я уж не ждала, что выйдете. Не узнала вас на сцене в парике, думала — обманул.

— Зачем о людях думать плохо?

В свете уличных фонарей она рассмотрела автографы.

— Мулявин… Правда — Мулявин! А остальные?

— Кашепаров и Дайнеко.

— Уи-и-и!!! — она очень смешно пискнула и подпрыгнула на месте.

Их окружили, там были в основном девушки студенческого возраста, парней всего двое или трое, скорее всего — сопровождающие своих подруг. Кто-то совал диски-миньоны, кто-то блокнот с ручкой, просили автографов. Конечно, это было очень далеко по сравнению со зрительским психозом, наблюдавшемся в Ярославле и Костроме, но всё же Егор в который раз ощутил на себе отсвет славы «Песняров».

— Друзья! На концерте прозвучала единственная моя кантата «Когда бесцветна и мертва…» на слова Бернса, где я аккомпанировал на гитаре, её нет ни на одной из пластинок. Я не вправе подписывать конверты с дисками.

— Но вы же — песняр? — спросила обладательница «Гусляра».

— Совсем немножечко…

Она решительно сунула диск обратно, с ним — шариковую ручку.

— Напишите, будьте ласкаві: «Веронике на память от песняра…» Как вас зовут?

— Ну вот, вы меня и разоблачили! Настоящих песняров все знают по имени, фамилии и исполняемым песням.

Ребята засмеялись.

Он подписал «Веронике на память от Егора Евстигнеева». Потом Оксане, Марии, Софии… Имена остальных не запомнил.

Наконец, раздался вопрос, даже странно, что он прозвучал только сейчас:

— В какой гостинице вы остановились?

Спрашивающая выглядела эффектно. Глаза тоже карие. Зовущие. Черты лица тонкие. Фигурка подчёркнута шубкой, перетянутой в талии пояском. Каштановые кудри рассыпались по плечам. Лёхе точно бы приглянулась. А ему самому? Да!

И одновременно — нет.

Последние часы, проведённые с Настей, что-то изменили.

Рыжая девочка — на разрыв между чувствами и семьей. И, похоже, готова пожертвовать всем ради отношений. Даже поругаться с мамой, предпочитая «хлопа».

Это — любовь?

Очень многие называют любовью куда меньший накал страстей.

Изменять ей он не хотел. Даже не ради самой Насти. Ради себя, собственной внутренней душевной гигиены.

Поэтому ответил львовской красавице как можно деликатнее:

— Прошу прощения, не запомнил названия гостиницы, нас привозят и увозят организаторы. Всем спасибо, всем счастливо!

И он с чувством сожаления проскользнул в служебный вход мимо неприветливого вахтёра. Когда ещё посидит с такими вот пацанами и девушками, споёт им под гитару? Начнётся коловращение концертов, и к вечеру будет уставать настолько, что уже не до посиделок.

Второй концерт прошёл более гладко. Учитывая малый интервал между ними, какие-то четверть часа, зрители, пришёдшие на последний сеанс в 21-00, пересекались с выходящими с девятнадцатичасового и, получив оптимистический отзыв, шли в Дворец культуры с лучшим настроем. «У долі своя весна» прозвучала увереннее. А ещё Егор заметил в первом отделении серьёзного юношу с длинными усами, похожими на мулявинские, державшего на коленях точно такую же «Весну-202» и микрофон в ладошке.

Лет за десять до этого, по слухам, «Песняры» прекратили концерт, запретив записывать его какой-то местной телевизионной студии во время гастролей по Центральной России, разгорелся скандал, и коллектив несколько месяцев колесил только по белорусским районным Домам культуры и колхозам имени Ильича, и лишь через полгода был помилован.

К частным записям относились не столь болезненно. Тот же Владимир Высоцкий завоевал всесоюзную популярность именно благодаря «нелицензионным» магнитофонным лентам. Выступления переписывали друг у друга много раз, пока хриплый голос певца-поэта звучал ещё более-менее отчётливо.

Из любопытства Егор распаковал свой магнитофон, в спешке отъезда не опробованный. На кассету после L’Estaca записал «Когда бесцветна и мертва…», намереваясь прослушать в гостинице.

Когда садились в автобус, Юра оттащил его за локоть.

— Идея с продажей пластинок из машины — гениальна! Продали всё, что я им дал, выносил дополнительно. Егорка, надо ещё докупить, так и до половины гастролей не хватит.

— А кто распишется?

— Придётся мне самому…

Когда выходили из автобуса, у входа в гостиницу стояла та же девушка с непокрытой головой и пышными волосами, что была около служебного хода ДК. Не обязательно она лично тебя ждёт, внушал себе Егор, отгоняя соблазн позвать её. Не исключено, использует его как пропуск, чтобы ввинтиться внутрь и повиснуть на шее Дайнеки или Мисевича. Фронтмены всегда на виду, именно они вызывают пароксизмы вожделения у поклонниц. Тот же Паливода, основной автор музыкального решения «Весёлых нищих», мало заметен во втором ряду, до пояса закрытый клавишным инструментом.

В номере включил запись. Стало смешно до неприличия. Действительно, у судьбы своя весна. В данном случае — «Весна-202» Запорожского завода «Искра». Понятно, почему не предусмотрено встроенного микрофона, он записывал бы, главным образом, шум лентопротяжного механизма. Качество звука было, скажем мягко, не Hi-Fi.

L’Estaca, скопированная на японском двухкассетнике, несколько отличалась качеством, но…

А ещё молодой организм переживал нездоровое возбуждение, пылающие взоры западенских тёмноглазых красоток сказали своё слово. Егор посмотрел на часы. Захотелось позвонить Насте. Но уже поздно. Теперь — только с утра, перед выездом в Дворец культуры, ближайший концерт начнётся по потогонному графику в двенадцать дня.

х х х

В этот поздний вечер вторника, 2 марта, Егор зря беспокоился, что кого-то разбудил бы в одной из квартир на улице Калиновского в городе Гродно. Тяжёлый разговор затянулся за полночь.

Что не позвонил — хорошо. Только подлил бы масла в огонь.

— Настя! Понимаешь ли ты, что Егор — совсем не тот человек, за которого себя выдаёт? — задала тему Екатерина Вацлавовна.

Семья сидела за обеденным столом в кухне. После перепланировки она увеличилась по площади и позволила вместить чехословацкий гарнитур с блестящими дверцами, хромированными ручками и матовой рабочей поверхностью. Таких на всю Гродненскую область завезли не более двух дюжин.

Старшая из двух дочерей колупала вилкой дефицитную деликатесную рыбу, очень вкусную, но нельзя было позволить себе набрать хоть один лишний грамм в ожидании Егора. Тому, вне всяких сомнений, нравилось, что его девушка такая изящная, стройная, лёгкая, её приятно кружить на руках и сажать на колени.

Что касалось «не тот человек», Настя припомнила свои шутливые подозрения по поводу «американского агента». Никакой он не агент. Просто — равнодушный к языку, истории и культуре родной республики. И таких, увы, большинство. Чудо, что ей, а в какой-то мере и благодаря «Песнярам», парня удалось немного расшевелить. Порой что-то напевал из песняровского на беларускай мове, правда — с ужасающим произношением.

Но упрёк был брошен, надо отвечать.

— Мама, он мне нравится такой какой есть.

— А какой? — вкрадчиво спросила та. — Он вообще — кто? Студент? Юрист? Милиционер? Музыкант? Или спекулянт?

— Всё вместе. Про спекулянта не поняла.

— Не поняла? За два месяца? А вот я сразу заметила, — торжествующе подняла палец Екатерина Вацлавовна. — Когда в субботу убиралась в вашем хлеву, обнаружила на полочке тысячу рублей! Тысячу! Даже мы, респектабельная и обеспеченная семья, никогда не храним дома больше пятисот, остальное на книжке.

Яна хихикнула, но замолчала под строгим взором мамы.

— Одежду вашу развесила аккуратно, кое-что погладила. Представь, у него дорогой импортный спортивный костюм, только с нашивкой «Динамо». Кеды китайские, зато кроссовки — фирменные, раз в пять дороже его стипендии.

— Ужас! — Настя отодвинула рыбу недоеденной. — Огорчу. Он за спортивное не заплатил ни копейки. Егор — чемпион «Динамо» по боевым единоборствам, амуниция ему выдана через спортивное общество к соревнованиям. Так что к его ипостасям «комсомолка, спортсменка и просто красавица» добавь: он — белорусский Брюс Ли. Не знаешь его? Китайский чемпион по всяким там карате.

— Кроме спортивного, у него имеется очень скромный костюм с комсомольским значком. И одновременно вещи дорогие, фирменные. Когда приехал с гастролей и тебя, дочка, не застал, тут же куда-то убежал и скоро вернулся с целой сумкой дорогих вещей. Кожаный пиджак, куртка, две пары брюк, обувь, роскошный свитер. В Гродно всё это можно было бы продать не меньше чем за тысячу!

— Мама! — щёки Насти начал заливать гнев, даже веснушки растворились на его фоне. — Я пустила тебя без спросу в квартиру Егора, а ты устроила форменный обыск в его вещах? Пересчитывала его деньги?! Как тебе не стыдно?

— Дурочка! Для тебя стараюсь. Подумай: откуда у него столько денег? И я слышала: ему обещают открытку на новые «Жигули»? Или тебе вшистко едно?

— Нет, не всё равно. Егор старается. Он не сделал мне предложения к свадьбе, но я вижу: вьёт гнездо. Справлялся как стать в очередь на кооперативную квартиру, государственную ждать лет двадцать. Для этого ему придётся несколько раз съездить с «Песнярами» в гастрольные туры, накопить и на кооператив, и на машину, наверно — придётся влезть в долги. Пока не обеспечит нас всем, какая мы семья?

— Но вы же живёте как семья, — вставил отец. — Может, просто встречались бы, как мы с твоей мамой в молодости?

— Другие времена, другие нравы. Я — не девочка, он — не мальчик. Мы хотим быть вместе, и мы вместе. Построим общее будущее или разбежимся.

— Цо то бендзе… — горестно вздохнула Екатерина Вацлавовна, прижав ладонь ко лбу. — Пойми, цурка моя, в нашей стране большие деньги не делаются сразу. Высунешься — и сразу получишь по голове. Всё нужно аккуратно, постепенно, шаг за шагом, без ненужного риска. Как у нас с твоим папой.

— Ну да, — Настя оценивающе глянула на обоих родителей, взвешивая следующую фразу, затем выпалила: — Папа мой очень хороший, но немного скучный. Не поёт с «Песнярами», не ловит убийц и не разбивает кирпичи ладонью. Зато умеет десять лет копить на «Жигули». Не обижайся, па!

Тот опешил, потом засмеялся, а его половина оскорбилась до глубины души.

— Вот! Вот то, о чём я говорила. Настя, приезжавшая домой осенью после картошки, и январская, после сессии, это как два разных человека. Влияние Егора на неё просто ужасно! Муж! Если мы позволим продолжаться безобразию и дальше, то окончательно потеряем старшую дочь.

Тягостный разговор продолжался, набирая обороты и повышая накал эмоций. Через полчаса Екатерина схватилась за сердце. В полвторого ночи приехала «Скорая». Доктор велел ассистенту сделать укол и отказался оставить женщину дома. Он не был уверен — это ординарный приступ или всё же микроинфаркт, требовалось как минимум снять электрокардиограмму.

«Скорая» увезла женщину в областную больницу, а Настя подверглась атаке сразу с двух сторон, от отца и сестры. Оба втолковывали: пусть мама сто раз не права, но она — мама, и с ней следовало мягче.

Обвинённая в жестокосердии, девушка ушла рыдать в свою комнату, а её папа принялся обрывать телефоны знакомых, невзирая на ночь, чтобы выйти на врачей областной клиники и обеспечить особый уход.

То, что Екатерина Вацлавовна сама себя накрутила до сердечных спазмов, сейчас не имело никакого значения.

[1] https://www.youtube.com/watch?v=KlYE8RFly6k&t=106s

[2] Позволю высказать никому не навязываемое мнение, что «Песняры» запороли хорошую песню. Для фестиваля в Сопоте была подготовлена другая версия с другим исполнителем: https://www.youtube.com/watch?v=1hcka1mRMmM.

Глава 18

18

Львов, стоящий на холмах и плохо чищенный, не очень подходил для утренних пробежек. Поблизости от гостиницы обнаружился чахлый скверик с по-зимнему голыми деревьями. Пожертвовав частью бегового времени, Егор забежал в него и около получаса потратил на упражнения, провёл бой с тенью, проверил растяжку, забросив ногу на скамью, и только после этого вернулся в гостиницу.

Вчерашняя красотка в шубке выпорхнула из дверей номера кого-то из «Песняров». Успела навести марафет и совсем не выглядела помятой, скорее — наоборот. Узнав Егора, подмигнула ему и поцокала каблучками сапог к лестнице.

Если кому-то из парней требовался допинг для творческого толчка, то девушка сделала доброе дело.

Конечно, молодёжь из Западной Украины куда охотнее ломилась бы на концерты и в гостиницу к зарубежным исполнителям, но кто их пустит? Карел Гот, Дин Рид и с десяток подобных им музыкантов не могли охватить весь СССР, да и платить им пришлось бы хоть какой-то, но валютой. Поэтому отечественные группы были практически вне конкуренции.

Дёмин только проснулся и потягивался на койке. Егор мог засвидетельствовать: осветитель эту ночь провёл в одиночестве.

— Вставай! Скоро завтрак.

— Завтрак. Концерт. Концерт. Обед. Концерт. Концерт. Ужин. Спать. Так и жизнь пройдёт, — философски заметил тот.

— Ну, кому как. Денис вот не проснулся.

— Фу! Решил мне с утра настроение испортить?

Даник встал и принялся одеваться.

— Дело не в тебе. Но как-то вдруг задумался: я взят на место покойника. Это всё равно, как за покойником штаны донашивать.

— Дважды в одну воронку снаряд не падает, — глубокомысленно заметил Дёмин и отправился в туалет, из-за двери донеслось молодецкое журчание. — Дениска шалопай был, — продолжил он, выходя. — Ты вроде как серьёзнее.

— Правда? И в чём шалопаистость?

— Покуривал. И не только табак. Язык как помело. Болт доставал из штанов при виде любой бабы.

— Слушай… А Волобуев тогда — что? Он же вроде пастуха над нами. Чего Дениса не приструнил?

— Волобуев, скажу тебе по секрету, который все и так знают, он — пустое место. Никогда и ни во что не вмешивается. Может только пять копеек вставить про бдительность и благонадёжность. Наверно, обо всём увиденном стучит по инстанции выше, и там делают глубокомысленный вывод: мало того, что Дёмин и Бернштейн — евреи, так ещё и чем-то недовольны. В загранпоездку не пускать, в погранзону на Камчатке не пускать, сидите себе по синагогам и сопите в две дырки. Знаешь анекдот? Едет негр в трамвае и читает Тору. У него спрашивают: тебе мало, что ты негр?

— Ха-ха три раза. Даник, а кто Дениса обнаружил?

— Тот же Волобуев. Он с ним на двоих комнату делил. Гостиницы в Горьком на всех не хватило, нас, второсортных, поселили в общагу.

— И что, Сафронов не поделился с гэбистом девушками?

— Опять ты не в ту степь, — присев на кровать, Демин натянул брюки и принялся шнуровать ботинки. — Волобуев с нами нечасто, но ездит, и ни разу никто не видел, чтоб привёл в комнату бабу.

— А сейчас вышла одна. Из одиночных номеров, от вокалистов.

— Красивая? И только одна? — Даниель хихикнул. — Ты решайся. Или будешь тянуть с женитьбой как Дайнеко, а его больше всех осаждают девицы, завидный жених. Или окольцуешься, а потом начнёшь изменять жене в каждом городе, где останавливаемся.

— Что, все так?

Он снова хихикнул.

— Ну… Не, не все. Муля другой. С первой женой, Кармальской, у него настоящая любовь была. Второй брак, очень короткий, получился каким-то недоразумением. А Света держит его клещами. Как в Мексику отпустит, не представляю.

— Дань, давай расскажи про Сафронова, и пойдём.

— Рассказывать особо нечего. Девицы в тот вечер у него мы не видели. Женилка, наверно, стёрлась, поди — не железная. Волобуев куда-то уходил по своим совсекретным делам. Утром будит нас, я в соседней комнате спал, Денис не дышит. Морда белая такая…

— У Дениса?

— У Дениса тоже белая, с желтизной, только край уха синий, где кровь собралась. У Волобуева — как бумага. Говорил, что вернулся, а Сафронов лежит в блевотине и мёртвый. Сука тот Волобуев, если по-хорошему разобраться. Мы все не святые, иногда надираемся. Но следим друг за дружкой. Если бы гэбешный гандон не шлялся где-то всю ночь, а остался в номере и услышал, что Денис метнул харч, повернул бы его мордой вниз, и все дела. Готов? Пошли.

— Пошли. Слушай, а Денис только курил или ещё нюхал?

Дёмин замахал руками.

— Не хочу даже слышать об этом. Что-то говорил, предлагал, но я же себе не враг! Лучше Серёгина расспроси. У них какие-то шахер-махеры крутились. Но меня не вмешивай, хорошо?

Дёмин был прав, та девушка оказалась не единственная. Ещё две милахи практически одновременно покинули комнаты песняров.

— Девочки, в следующий раз к нам заходите! — позвал Даниель, утрируя еврейский акцент.

Одна втянула голову в плечи и ускорила шаг, вторая обернулась и приветливо помахала рукой. Правда, рассмотрев Дёмина, на голову её ниже, тоже засеменила к выходу.

Егор, отключившись от созерцания фрагмента стройных ножек от сапог до обреза короткой юбки, начал обдумывать услышанное.

Волобуев точно не был заинтересован в смерти Сафронова. Тот — его единственный стукач, незаменимый, когда куратор не катался на гастроли с «Песнярами». Сравнительно надёжный, потому что удерживался не на «социалистическом правосознании», а на обыкновенной компре, гэбист в любой миг мог его прищучить за хранение наркоты.

Как только прозвучало слово «нюхать», Дёмин замахал ластами. Не отрицал, просто ушёл в позу «моя хата с краю». То есть косвенно подтвердил.

Как ни грустно признать, версия несчастного случая несколько окрепла. Если усопший накануне кончины принял и дурь, и алкоголь, то мог быть настолько в отключке, что не ворочался, когда рвотная жижа заполнила рот и носоглотку.

Бррр… Благородная смерть, ничего не скажешь.

Судя по рассказу о бледности Волобуева, тот ни разу не обрадовался случившемуся. Отчего допустил? Коль Денис ушёл в загул, неужели так необходимо было оставлять его одного? И что стоило предупредить хотя бы Дёмина — проследи…

А где находился и что делал Серёгин?

После завтрака заказал разговор с Гродно. Соединили за пять минут, хитрый подкуп с пригласительными для телефонисток действовал.

Ответила Яна, советовала пока больше не звонить. Екатерину Вацлавовну госпитализировали с сердечным приступом, папа с Настей поехали в больницу.

— То есть обстановка у вас…

— Как говорит школьный военрук, приближённая к боевой. Не волнуйтесь! Не впервой. Мама поволнуется и остынет. Егор!

— Да?

— Я буду поступать летом в Минск, в Институт иностранных языков, первый курс плохо обеспечивают общагой. Как вы думаете, комнату или квартиру сложно снять?

— В начале учебного года непросто. Думаю, решим проблему. Я к первому сентября должен вернуться из гастролей, обращайся.

По крайней мере, младшая сестра на его стороне. Или в состоянии дружественного нейтралитета.

С допросом Серёгина Егор предпочёл не спешить, глубже ввинтиться в схему с дисками.

Юру, начиная с гостиницы и потом в ДК, по очереди осаждали разные товарищи, толстенькие, солидные и с портфельчиками, стопудово не имевшие никакого отношения к Укрконцерту. Они наперебой обещали золотые горы, если «Песняры» в паузе между фондовыми выступлениями заглянут к ним. Большинство из них Юра послал и лишь один раз достал из портфеля бланк с уже оттиснутой печатью.

— Продал нас, рабовладелец?

— Кто бы говорил! Кроме концертной ставки, получишь ещё минимум десятку-другую с продажи пластинок. Плюс авторские! Уедем из Львова, Мулявин «У судьбы своя весна» заменит на «Русский лес». На круг поднимаешь больше того же Кашепарова, жук. А ещё жалуешься!

— Бедному еврею всегда мало. Слушай, до начала час остался. Где здесь какой-нибудь центральный универмаг, чтоб пластинок подкупить?

— Тоже мне нашёл коренного жителя Львова! Не знаю, ищи сам. Опоздаешь к началу, не проблема, ты всё равно в первом отделении не нужен.

Он отделил сто рублей четырьмя сиреневыми бумажками от хорошей стопки купюр. Та наверняка пополнилась благодаря договору на концерт в сельском клубе.

Не теряя ни минуты, Егор отправился в центр города.

Украинские надписи были с большего понятны, но ни одна из них не гласила: «Тебе за дисками для спекуляций — сюда».

Люди, услышав русскую речь, или молча отворачивались, или отвечали невнятно, односложно. Помог лишь таксист, махнувший рукой прямо и сказавший, что там через два квартала есть подходящий магазин. Предлагал отвезти, но пару кварталов проще было пройти пешком. Заодно полюбоваться красотой Львова.

Он практически не пострадал в войну, в центре сохранилось много церквей и костёлов, целые улицы, помнившие век девятнадцатый и даже, наверно, восемнадцатый. На весь этот архитектурный музей под открытым небом падали снежинки, и грустно было, что в погоне за количеством концертов не остаётся времени осмотреть места настролей. Побывал, получается, лишь проездом. И ничего не увидел.

В магазине под вывеской «Музика» выбор был неплохой, «Песняры» оказались представлены тремя дисками, Егор выгреб их все — штук тридцать.

— Навіщо стільки? — удивилась женщина на кассе.

— Так… гэта… Мы з Беларуси. Экскурсия. Вось на канцерт «Песняров» пойдзем, автографы брать, — с ходу придумал Егор, коверкая мову и отчаянно не желая походить на москаля.

По-белорусски он говорить не умел и остро жалел, что рядом нет Насти или кого-то из филологинь с четвёртого этажа. Продавщица запросто могла включить какую-то советскую глупость вроде «в одни руки не более трёх штук», не устраивать же скандал.

Но кассирша отнеслась с пониманием. Сказала на вполне чистом русском:

— Сегодня «Песняров» хорошо берут. С вас 78 рублей 30 копеек.

Рассчитавшись, он вышел на заснеженную улицу.

Если здесь и процветали обещанные Волобуевым национализм и русофобия, то тихие. Никто не набрасывался со словами «стой, москальку, ти вже приїхав» и не пытался затеять драку.

Но всё равно чувствовал себя неуютно. И с облегчением сматывал шнуры на следующий день перед отъездом.

Маршрут тура пролегал через Ровно, Житомир и Киев. В Киевском Дворце спорта Серёгину впервые не удалось договориться о распространении пластинок. В фойе их продавали сразу в двух точках, с самыми «настоящими» автографами, не прибегая к услугам минчан.

Наблюдая за успешным бизнесом конкурентов, Юра заметил:

— Вот до чего несправедлива судьба! Вы будете надрываться перед огромным залом, знаю — он высасывает нервы и кровь до капли, а получите ровно столько же, как и за сельский клуб под Житомиром. А ещё и сидим без выручки от пластинок, сможем ли их продать на востоке?

— Все деньги не заработаешь, — успокоил Егор. — Хорошо, что программа спокойная, два дня по два концерта. Парни чуть отдохнут.

— Отдохнут. А отдохнувшие начнут искать развлечений. Холодно, просто прошвырнуться по Крещатику до Бессарабки — не интересно.

— Скажи, мой предшественник именно так погиб? Накидался от скуки сверх меры?

— Какая скука! Там, на периферии, впахиваем что лошади. Наоборот, решил взбодрить уставших.

Юрий оглянулся вокруг и примолк. Егор, не желая упускать горячую тему, потащил его к остеклению.

— Ну и как Мулявин отнёсся, что Денис предлагал кокаин?

Выражение лица у Серёгина стало примерно такое же, как в тот день, когда узнал, что Егор в курсе его махинаций.

— Кто тебе сказал?!

— Наивный. Нас ездит двадцать пять — двадцать шесть человек. Думаешь, никто не проболтается? А что Сафронов покуривал — не скрывает практически никто.

— Нахрена тебе?

— Спусти пар. Можно, конечно, вместо кокса предлагать герыч, но наркота — это не моё. Не сутенёрствую, не торгую детьми и оружием, если интересно. Но что происходит в «Песнярах», мне нужно знать хотя бы ради самосохранения. Мне будут предлагать кокс? Кстати, хоть раз бы попробовать!

— Пробуй, но не с нами. Я с Мулявиным с шестьдесят восьмого. Наркота в первый раз.

— Уверен?

Юра развёл руками.

— Не поручусь, что никто не ширялся вне коллектива. Но чтоб вот так, наш распространял — это точно первый и, надеюсь, последний раз.

— Почему же Дениса не попёрли?

— Скорее всего, вернулись бы в Минск и сказали ему «до свиданья». Мулявин волновался: если всплывёт, что среди нас завёлся распространитель наркоты, разразится скандал. На гастроли дальше Ляховичей не поедем.

— Значит, кто-то из ансамбля мочканул Дениса. Держал ему голову клювом вверх, чтоб захлебнулся. Случай неприятный, но по сравнению с кокаином — детская шалость, верно? Хорошо, что у меня алиби, даже не был с вами знаком.

— Лучше бы ты заткнулся.

— Считай, что заткнулся. Что не отменяет факта: среди нас возможный душегуб. Не смущает, что перед этими гастролями двое свалили из «Песняров» — Леня Тышко и Володя Николаев? Только не заливай мне про «иные творческие планы» у них, могли просто испугаться. А то напомню: если «Песняров» запрут в Минске, ты лишишься и продажи дисков, и взяток за внеплановые концерты, значит, больше всех заинтересован, — Егор притворно скривил лицо, проскрипев голосом Ярмольника из фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: — Убийца!

Конечно, Серёгин никого не убивал. У него даже коленки подогнулись.

Наверняка можно исключить Мулявина, Пенкину. Кашепаров мухи не обидит.

Мисевич характером твёрд. Но киллер? Не в большей степени, чем Даниель, тот в силу еврейской изворотливости наверняка придумал бы более элегантный ход. Вне подозрений Бернштейн и Беляев, оба пришли позже, на роковые гастроли не ездили.

А что касается Тышко и Николаева, Егор о них не знал практически ничего и как-то проверить их причастность был лишён возможности.

Круг подозреваемых всё равно оставался около двух десятков. Конечно, если бы по горячим следам следственная бригада начала трясти всех, сличая малейшие неточности и нестыковки, уже через два-три часа наступила бы ясность. Но никому это не было нужно. Потому — ни уголовного дела, ни исследования биологических образцов, ни вещдоков. Нет дела — нет и последствий.

Или всё-таки несчастный случай?

А если киллер, каким бы предосудительным ни выглядел его поступок, выполнил роль «санитара леса» и спас репутацию «Песняров» ценой человеческой жизни, тот же Образцов скажет — нормально. Больше подопечным пятого управления никто и ничем не угрожает, пусть с Богом катят хоть в Гондурас.

Допустим, не угрожает. Но преступник, убивший и оставшийся безнаказанным, при случае запросто убьёт в следующий раз, причём каждый новый эпизод будет даваться легче.

Поэтому альтернативы нет — надо копать дальше.

х х х

На второй день пребывания в Киеве трубку, наконец, взяла Настя. Яна была в школе, отец на работе, а Екатерину Вацлавовну все ещё не выписали.

Он впервые слышал её голос после расставания в Минске, даже поздравление с 8 марта передавал через сестру, и голос был грустным.

— Ты не вернулась в Минск через неделю.

— Съезжу забрать вещи и написать заявление о переводе на заочное.

Егор прижался лбом к холодному стеклу кабинки.

— Значит, она допрессовала тебя.

— Дело не только в ней. Во всей семье. Мы знаем, что мама вела себя как идиотка. Но представь: она бы по дурости сиганула из окна и осталась с переломанными ногами. Мы бы отвернулись от неё? Нет. Потому что она все равно нам мама, папе — жена. Они венчаны в костёле. Тебе не понять, а у нас это кое-что значит.

— Даже не берусь понимать. С заочкой проблем не будет?

— Кое-что досдам, меня зачислят сразу на пятый курс. Закончу в том же 1983 году. Статус отличницы иногда полезен.

Повисла пауза.

Наконец, он спросил:

— Когда закончатся гастроли, мне приезжать к тебе в Гродно?

— Конечно!

— Мне тебя не хватает.

— Егор! Мне тебя тоже не хватает, и я очень-очень скучаю. Но обстоятельства иногда выше нас.

С почты он брёл как в воду опущенный. Почему-то именно в последнюю неделю февраля, перед отъездом, он особенно ощутил, что Настя ему нужна.

Не потому, что обслуживает-обстирывает. С этим справилась бы приходящая тётка рублей за сорок-пятьдесят в месяц, на Настю по мелочам он тратил не меньше.

Не потому, что секс-бомба в постели. Та же Элеонора, можно не сомневаться, не страдает отсутствием опыта. Не говоря о том, что можно выбрать какую угодно из поклонниц «Песняров».

Важнее другое.

Настя его понимала. Даже недосказанное. Умело обходила болевые точки. Всегда прощала промахи, пока плохо ориентировался в обществе 1982 года. Доверяла и пользовалась доверием.

Этого на раз-два не заменишь.

На душе скребли кошки размером с тигра, остро контрастируя с окружающим миром, оживающим после зимы.

В середине марта поветрие весны коснулось Киева, выглянуло солнце. Люди на улице улыбались, русский язык звучал куда чаще украинского, даже речи не шло, чтоб тебя не обслужили за «москальство». После двух концертов первого дня во Дворце спорта весь состав «Песняров» повезли на банкет, присутствовало городское начальство и чины из Министерства культуры Украины, звучали тосты за дружбу народов, за Советский Союз, единый и могучий. Егору казалось, что Киев 1982 года имеет больше общего с Минском, чем с Львовом.

Сбой в продажах пластинок, в отличие от впавшего в меланхолию Юрия, его не особо волновал, пока шли поступления с «Вераса». Вообще, мир позднего социализма поражал изобилием возможностей заработка, как бы противоправных, но практически не наказуемых. С деньгами пока проблем не было. По крайней мере, выплаты за дом, приведение его в божеский вид и покупка автомобиля вполне вписывались в бюджет. Но…

— Егор! — ворвался в его думы голос Светланы Пенкиной, догонявшей быстрым шагом. Несмотря на беременность, уже немного заметную, она сохраняла живость. — Сорок минут до репетиции. Владимир Георгиевич просил не опаздывать.

— Светлана Александровна! Я вам сейчас огромный секрет открою. Владимир Георгиевич ни разу, повторяю — ни разу… Не просил меня опоздать.

— Баламут! Иди уж. Ему нравится, как ты подхватил бас-гитару. Не верится даже, что только в руки её взял.

Он ускорил шаг, но не стал обгонять Пенкину, отобрав у неё сумку с какими-то покупками.

— Вам не тяжело ездить?

— Тяжело. С каждой неделей больше. Но что поделать? Ребёнок внутри меня и ребёнок рядом со мной. Присмотри за ним в Мексике.

— Наверно, вы всех об этом просите?

— Всех, — призналась она. — И все понимают. Потому что «Песняры» — это Мулявин. Вас всех можно заменить, хоть Кашепарова, Дайнеко, Мисевича и Пеню — сложно.

— А без Мулявина мы только повторим им созданное и заложенное, и этот запас прочности со временем сойдёт на нет.

— Хорошо, что и ты понимаешь. Но скоро уйдешь, к сожалению, — Светлана Александровна улыбнулась с грустинкой. — Я чувствую. Ты себя не нашёл.

— Вы меня гоните?

— Не фантазируй. Просто ты мучаешься из-за слишком большого отставания от наших ведущих. Если хочешь удержаться, не спеши и просто делай то, что говорит Володя.

Именно это он делал на репетиции, подыгрывая на бас-гитаре «Весёлых нищих», «Русский лес», а ещё томба-томба-томба, пообещав приличный вариант слов в апреле.

В конце концов, и с Настей ничто не потеряно. Надо снова ехать в Гродно. Трудно поверить, что она найдёт в себе силы всё перечеркнуть из-за материнского каприза.

Вот только отношения на два города трудны и недолговечны.

Когда присел на стул, пропуская композиции, в которых не участвовал, рядом снова опустилась Пенкина. У Егора шевельнулось подозрение, что утренняя встреча, когда он забрал и помог донести сумку, пусть нетяжёлую, и разговор с какой-то долей откровенности, подтолкнули Светлану немного открыться. Ей непросто, с музыкантами приходится поддерживать дистанцию, играя роль мулявинского опричника. С ним — легче, слишком низок статус Егора в коллективе.

— Володя снова выкладывается, — заметила Пенкина. — Не даёт отдохнуть ни себе, ни вам. А как поедем на Донбасс, начнутся концерты по четыре в день. Володя не молод, а остальные не хотят ему делать скидку, у всех на уме — как бы побольше заработать. И Юра старается, собирает заявки. Но нельзя так на износ!

— Слышал, в Мексике будет проще? Там больше двух концертов не дают.

— Там жара. На Кубе зимой, и то… А меня с вами не будет.

— Заботитесь, кто будет следить за Владимиром Георгиевичем?

— Естественно! Он такой увлекающийся. Не любит отказывать людям. Текила польётся рекой.

— Ну, поедет же, наверно, наш штатный полицай Волобуев. Вот он пусть и следит.

— Волобуев? Ты смеёшься? Он за Сафроновым не мог уследить, хоть жил с ним в Горьком в одной комнате.

— Вроде бы, говорят, он уходил, когда с Денисом случилось несчастье.

— Уходил. Мне Медведко рассказывал. Часа в четыре ночи вышел покурить, видел, что Волобуев куда-то свалил. Остался бы и позаботился о пьяном, как все мужики делают. Недотёпа был бы жив.

«Ориентировочное время смерти — с двух до трёх часов ночи», значилось в протоколе.

Поскольку тело Сафронова осматривали утром около восьми, по окоченению и характеру трупных пятен время смерти устанавливается с достаточной точностью и при поверхностном обследовании на месте происшествия.

Даже если Волобуев смылся не в четыре, а в четвёртом часу, всё равно уходил, зная, что за спиной — бездыханные останки его агента.

Запаниковал?

Как минимум, надо ещё раз расспросить Андрея.

Тоска из-за разговора с Настей никуда не исчезла, но слегка потеснилась из-за другой эмоции — азарта охоты.

Глава 19

19

Глядя на уносящиеся вдаль неприглядные пейзажи окраин Донецка, Дайнеко заметил:

— Пацаны! Знаете, как называется первый город в Никарагуа, куда мы поедем после Мехико? Хуегальпа. А сейчас мне кажется, мы уже приехали в Хуегальпу. Досрочно.

Бесконечный унылый частный сектор, голые деревья, ещё месяц обречённые стоять без первых листиков, грязный чёрный снег и прочие достопримечательности столицы Донбасса наводили тоску, особенно после аккуратного столичного Киева и лубочно-старинного Львова. Правда, пассажиры автобуса Укрконцерта, тащившегося впереди МАЗа с аппаратурой, не видели пейзажи другого Донецка, второй половины 2014 года, когда по нему со всей пролетарской ненавистью отработала украинская артиллерия. Кроме одного пассажира, видевшего репортажи из прифронтового Донецка по телевизору. Самого Егора никогда не тянуло в горячие точки.

Всё же разруха от фугасов хуже, чем от бедноты.

— Вражеские голоса говорят, что где-то тут испытывали ядерный заряд для прокладки подземных проходов.

— Если и испытывали, то звучит глупо, — возразил кто-то сзади. — После взрыва остаётся шаровидная пещера с очень прочными стенками и высокой радиацией. Кто же туда погонит шахтёров?

Многие из состава «Песняров» имели непрофильное образование, в том числе техническое, и разбирались не только в музыке.

Впереди, затылком к Егору, сидел Волобуев. Наверно, именно его присутствие не позволило развивать тему, взятую из «голосов».

Ансамбль опять разделили, элита получила приличный отель, плебеев привезли к очень старому трёхэтажному зданию на улице Постышева.

Оно считалось гостиницей, но некоторые общаги, где приходилось ночевать во время гастролей, выглядели приличнее. На комфорт мало кто обращал внимание. Шахтёры имели неплохой по советским меркам заработок. Сами, как и их семьи, были не избалованы зрелищами, поэтому раскупили билеты на все четыре дня, на шестнадцать концертов, и приходилось пахать, а потом падать в постель, едва раздевшись.

На третий день марафона, между третьим и четвёртым выступлением, Егор подслушал разговор между ветераном «Песняров» и новым ударником Володей Беляевым, жаловавшимся на усталость и выгорание, не позволявшие работать с прежним драйвом. Новобранец услышал рассказ, что в прошлом году, когда совсем стало невмоготу, выручил Денис, раздав некоторым страждущим по щепотке белого порошка. За повторную дозу просил денег, а кто купил, заметил, что торкнуло слабо. Скорее всего, гад разбавил дурь сахарной пудрой.

Егор перебрался к гнездовью звукооператора.

— И всё-таки мне не даёт покоя смерть Сафронова. Забуду про неё, а люди по-прежнему её мусолят. Говорят, ты около четырёх видел Волобуева, выходящего из номера покойника.

— Видел, и что? Пацан, адчапися от Волобуева. Ты его хрен прищучишь, он тебя в порошок сотрёт. Ты же не бессмертный?

Егор закрыл глаза, отключившись от бурчания Андрея.

Собственно, вот и всё сделано, ради чего его внедряли к «Песнярам». Конечно, остаётся рутина, вынюхивание, подглядывание и подслушивание во время гастролей, особенно зарубежных. Латинская Америка с фигой в кармане в размере двух долларов суточных не привлекает ничуть. Правда, военные сборы в Слониме манили ещё меньше.

По большому счёту, его неофициальное дознание можно прекратить. Волобуев в качестве мебели съездит с «Песнярами» в Чернигов, вернётся в Минск, где его нужно будет сдать с потрохами. Гэбист допустил распространение у себя под носом наркотиков среди артистов главного вокально-инструментального коллектива республики, а затем ликвидировал наркодилера. Каким именно образом — пусть Образцов энд кампании разбираются сами.

Что будет на выходе?

Ничего.

Неискоренимая советская привычка чиновников тщательно прятать любые свои промахи, в том числе укрывая тяжкие преступления, абы не вызвать гнев вышестоящего начальства, запросто возьмёт верх. Максимум — Волобуева переведут на другой участок работы, пожурив, что слишком грубо решил проблему с распространителем наркоты. Или просто слегка пожурят, а недобитая гадина начнёт выяснять, кто его вложил.

Андрей уверяет: хрен прищучишь. Ну, как сказать. Можно дождаться Минска и достать «Макаров» из тайника на кладбище.

Или подбросить кокса из грузинского наследства в вещи Волобуева и представить дело так, будто он сам снабжал Сафронова, а потом мочканул из-за разногласий с подельником.

Все варианты так себе. В любом случае, предполагают возвращение на базу.

Что-то предпринять было возможно, только если представится случай.

Это произошло в последний день в Чернигове, когда на площади Ленина уже ждал автобус — везти «Песняров» от гостиницы «Украина» на вокзал. Вещи сложили в МАЗ, у Егора с собой оставалась неизменная сумка с надписью «Динамо», ещё та, с московской студенческой поездки. Карманы внутри куртки приятно давили на организм пачками десятирублёвок, двести семьдесят рублей, вложенных в пластинки, превратились в четыреста с лишним, да и полученные за концерты он не тратил, скромно уложившись в командировочные. Если гоняли за коньяком как молодого, то всегда аккуратно отдавали, без сдачи. Итого получилось больше тысячи навара!

В целом, всё прошло удачно. Солнце грело уже как в апреле, хоть было только тридцатое марта, пробегавшие мимо украинские девушки улыбались, птицы чирикали, и жизнь казалась вполне удавшейся.

— Слушай… О, чёрт! Сбегай в наш номер, будь добр, — попросил Медведко. — Чёрный холщовый пакет на окне, увидишь. Только ключ возьми, я уже сдал администратору.

Он не стал спорить и метнулся в гостиницу. Поднявшись на третий этаж и забрав пакет, заметил Волобуева, возившегося с замком своего номера.

Сейчас или никогда… Сейчас!

Егор сунул руку в дебри сумки. А потом спросил:

— Артур Иванович! До отправления автобуса ещё минут пятнадцать. Хотел кое-что спросить у вас наедине по поводу убийства распространителя наркотиков Сафронова в Горьком.

— Почему ты решил, что я буду отвечать на какие-то дурацкие вопросы? — он продолжал воевать с ключом, изображая полнейшее безразличие к сказанному.

— Потому что я получил доказательства, что в момент его смерти вы находились с ним в комнате наедине и почти сразу же после этого покинули общежитие, а вернулись только около восьми утра.

— Зайди.

Гэбист открыл дверь номера, пропуская Егора вперёд.

Тот зашёл, опустив сумку и пакет на кровать, сам присел на единственный стул. Волобуев остался у входа.

— Ну?

— Буду краток. В УВД Мингорисполкома создана группа, занимающаяся борьбой с незаконным оборотом наркотиков, в последние месяцы хлынувшими из Афганистана. Там проходит преддипломную практику мой хороший товарищ. Узнав, что я работаю с «Песнярами», рассказал о Денисе Сафронове, попавшем в их поле зрения. Но допросить его не удалось — погиб. Товарищ просил меня разузнать, что говорят в коллективе. Выяснились прелюбопытные вещи. Как мне рассказали, вы курируете «Песняров» от КГБ. С Сафроновым проживали вместе, что довольно странно: человек, продающий музыкантам кокаин, живёт вместе с сотрудником КГБ, и тот не пресекает преступную деятельность. Предполагали, что вы в доле, но прямых доказательств нет.

— И быть не может.

— Зато много других. Смерть Сафронова наступила с двух до трёх ночи, вы вышли из комнаты в четвёртом часу и вернулись около восьми утра. Остатки белого порошка обнаружены на вещах Сафронова, они изъяты и направлены на экспертизу, хотя мы оба с вами знаем, что это за порошок. Из этих обстоятельств вытекают два возможных вывода. Либо вы решили скрыть от прокурорских, производящих проверку по факту насильственной смерти, что находились вдвоём с Денисом, либо эта мысль пришла позже, и вы просто запаниковали, сбежав с места происшествия, а до восьми обдумывали действия. Не исключено, имели какие-то особые чекистские дела в Горьком, но туда я не лезу.

— Мне кажется, ты уже залез, куда тебя не просили.

— Артур Иванович, всё узнанное мной лежало на поверхности. Даже копать не пришлось. Поверьте, мне было неуютно узнать, что я зачислен на место убитого, а в коллективе распространяется наркота, причём — под неусыпным оком КГБ.

— Кому ты ещё разболтал эту чушь?

Волобуев чуть пригнулся, вся его поза излучала угрозу. Егор, наоборот, сидел развалившись.

— Не чушь, а только предположения. Пьющие крайне редко умирают, захлебнувшись от рвотных масс. Даже в самом пьяном угаре человек, если жидкость попадает в дыхательные пути, сохраняет способность прокашляться. Обычно пьянтосы крутятся, тело бьётся в спазмах. Небольшое количество желудочного сока или даже желчи только раздражает дыхательные пути, но не перекрывает их. Поэтому нужно удерживать голову пьяного строго ртом вверх, чтоб он с гарантией захлебнулся. Иначе говоря — убить его. Что вам и удалось. Поздравляю. Теперь отвечаю на второй вопрос, кому разболтал. А надо? Наркоман умер от несчастного случая, земля ему пухом. Я могу сообщить в УВД об обстоятельствах его гибели, могу и промолчать. Но недаром.

— Чего ты хочешь?

— Доли. Я видел, как Серёгин отстёгивает вам от концертов и от нашего с ним маленького бизнеса по продаже дисков. Вам гораздо проще дать мне денег и благодарить за молчание каждый раз после гастролей, чем краснеть и бледнеть перед начальством. Даже если вам не докажут убийство, скажем так — не захотят доказывать, этот инцидент вашу карьеру подрежет.

Он процедил:

— Если ты считаешь меня убийцей, не боишься оставаться со мной в одной комнате?

— Очень большая разница — придержать голову пьяному в жопу, не понимающему что происходит, или атаковать человека, глядящего в глаза, а потом думать, куда спрятать труп, пока нас ждёт весь ансамбль.

— Я выйду к ним. И ты выйдешь. Но через окно. С третьего этажа башкой вниз.

Егор поднялся и попятился к окну.

— Меня-то за что? С Денисом, положим, ты не договорился, я же предлагаю взаимовыгодный мир.

— Сдохни!

Волобуев бросился в атаку. Ниже Егора, но плотнее и массивнее, он в три прыжка набрал скорость. Начал вполне грамотно, нанося прямой удар ногой, практически всегда блокируемый, но позволяющий сократить дистанцию и продолжить в ближнем бою, пустив ход кулаки и локти, вырубить, а потом уронить в окно с гарантией, что травмы от падения скроют следы ударов.

Но он не рассчитывал, что шантажировавший его молодой нахал подготовлен как минимум не хуже. К тому же бил слишком высоко, позволив противнику поднырнуть под летящую ногу и выставить блок.

— Спасибо за подсказку про окно, — сказал Егор, но уже после того, как выключил запись.

В комнату потянуло холодом из-за выбитого вместе с рамой стекла.

Он отмотал на минуту назад. «Весна-202» сказала «сдохни» голосом Волобуева, не слишком чётко, но вполне узнаваемо.

Егор захлопнул дверь, не утруждаясь вознёй с замком, сдал внизу ключ от своей комнаты.

— Что там за шум был? — спросил администратор, на что уезжавший лишь пожал плечами. Его поколачивало от пережитого и совершенно не тянуло на разговоры.

Под окнами гостиницы начали собираться люди, обступая упавшее тело.

— Он жив! Звоните в «скорую»! — воскликнула какая-то женщина.

Егор сунул пакет Андрею, сказав, что доберётся до вокзала сам. Быстро пересёк площадь и поймал частника, кинув ему на панель сразу трёху:

— В КГБ!

Тот испуганно зыркнул и нажал на газ. Ехать было всего ничего, рубля бы хватило за глаза.

Вывеска «Управление КГБ СССР по Черниговской области», дублированная по-украински, не особо бросалась в глаза.

Дежурному на проходной он назвал псевдоним и попросил содействия связаться с УКГБ по Минску и Минской области. Прапорщик пропустил его внутрь, передав в ведение дежурного офицера в капитанской форме.

— Фамилия, имя, отчество? — первым делом спросил тот, отведя Егора в кабинет за дежуркой.

— Позвольте, я вам назову их, если разрешит минское начальство. Агент «Вундеркинд», куратор — майор Образцов Николай Николаевич, пятое управление. Только что из окна гостиницы на площади Ленина выбросился штатный сотрудник их отдела Артур Иванович Волобуев. Больше, простите, сообщить не могу. Минские коллеги поделятся всей необходимой информацией.

Дежурный помчался докладывать о ЧП вышестоящему начальству, Егор остался один.

Ждал он минут двадцать.

— Мы говорили с Минском. Подтверждено наличие агента «Вундеркинд», курируемого майором Образцовым. При первой возможности он свяжется с нами. Человека в бессознательном состоянии с тяжёлыми травмами госпитализировали.

— При нём должно быть служебное удостоверение, — напомнил Егор. — Табельное оружие — вряд ли.

Дежурный держал покер-фейс. Даже совпадение данных пока не вызвало перемены отношения.

— Поскольку вы белорус… В гостинице останавливался и выехал ансамбль «Песняры». Вы и пострадавший имеете к нему отношение?

— Да. Вы это узнаете сами, потому что у Волобуева должно быть с собой и удостоверение администратора филармонии, при которой состоят «Песняры». К сожалению, ни о чём другом сообщить не могу, подписка.

— Я ходил с женой на концерт, — капитан впервые сказал что-то, позволяющее заподозрить в нём живого человека, а не робота. — Вас не помню на сцене.

— Если бы я был Мулявиным, точно узнали бы. Но давайте закруглим разговор. Мне, право, неловко отказывать вам, оказавшему помощь и связавшему с Минском. И сказать больше не имею права. Полагаю, до звонка от куратора я на положении задержанного. Буду благодарен за койку в запертой комнате и через часик-два сходить в туалет.

— Завтракал?

— Да, спасибо. Пообедать не откажусь в вашем обществе.

— Обещаю. Ты же в Украине, здесь оголодать не позволят.

Образцова дали через час. Капитан деликатно вышел, закрыв дверь.

— Линия закрытая, Николай Николаевич? — на всякий случай переспросил Егор. — Худшие предположения подтвердились. Сафронов распространял наркоту в ансамбле с попустительства Волобуева. В Горьком они занимали один номер. Смерть Сафонова наступила в тот момент, когда Волобуев находился с ним в комнате наедине. Когда я сообщил Волобуеву о своих подозрениях, он с криком «умри» попытался выбросить меня из окна третьего этажа гостиницы. Но был столь неловок, что вылетел сам. Это далеко не всё. У меня есть доказательство, что Волобуев умышленно подготовил масштабную идеологическую диверсию, используя «Песняров». Он — не дебил, а враг. Сейчас, со слов коллег из Чернигова, отвезён в какую-то из клиник в бессознательном состоянии.

С того конца провода несколько секунд не доносилось ни звука, кроме помех.

— Выбрасывать его из окна было необходимо?

— Он на меня бросился, когда я находился попой к подоконнику и увернулся. Законы физики сработали.

— Ясно… Что за диверсия?

— Заставлял Мулявина ввести в репертуар антикоммунистическую песню.

— Ты в своём уме? Что, Мулявин сам не отличает — что можно, а что нельзя?

— Долго объяснять. У меня предчувствие: вы сюда примчитесь. Вот и покажу. Извините, что расколол урода слишком далеко от Минска, не утерпел.

Ждать пришлось шесть часов. По шуму голосов в коридоре Егор догадался — примчалась целая делегация, возможно и не на одной машине. В кабинет всунулся Образцов.

— С прибытием, Николай Николаевич! Дорожка лёгкая была?

От сытного обеда из украинского борща и котлеты по-киевски с пюрехой Егор был малость осоловевший. После пахоты последних дней и утреннего стресса он ощущал недетскую усталость и с удовольствием дрых пару часов после еды.

— Что ты натворил, лишенец?

— Ну, давайте сразу к делу. Для начала музычку послушаем, после которой у меня возникли первые подозрения в его предательстве.

— Секунду. Знаю, ты не любишь перед другими портретом светить. Но сейчас приглашу начальника нашего отдела. Он всё равно имеет доступ к агентурным делам.

— Валяйте. После того, как офицер КГБ пытался меня убить, уже как-то притупилось чувство осторожности. Полтора месяца назад наехало ГРУ. Мне сейчас от кого ожидать нападения — от ЦРУ или ФБР?

Не дослушав его трёп, Образцов позвал начальство. Вошедший здорово напоминал университетского интеллигента в пятом поколении, особенно благородной проседью и профессорскими очками.

Он молча пожал руку Егора и сел в торце стола.

— Прошу набраться терпения и прослушать три записи, они недлинные. Первая — это гимн польского антикоммунистического союза «Солидарность», естественно — запрещённого.

Он хрустнул клавиатурой магнитофона.

«Весна-202», слегка затягивая звук от садящихся батареек, воспроизвела «Муры» на польском языке. Егор остановил после первого куплета и достал кассету.

— Неужели Волобуев настаивал, чтобы вы готовили польскую песню? Гастролей в Польше в ближайший год, а то и больше не планируется никаких, — заметил начальник отдела.

— Я поставлю песню, которую Артур приволок в филармонию и заявил, что она согласована как обязательная для включения в репертуар к поездке в Латинскую Америку. Слова не на сто процентов идентичны, но похожи. Символ несвободы тоже рухнет-рухнет-рухнет.

Заиграла вторая кассета. При словах «томба-томба-томба» начальник тихо выругался сквозь зубы. А потом изрёк:

— То есть «Голос Америки» сообщил бы, что «Песняры» в Мехико исполнили антисоветскую польскую песню в переводе на испанский!

Егор не стал уточнять, что «Весна-202» только что пыталась звучать по-каталонски. Вместо этого кратко изложил ход расследования событий, приведших к гибели Сафронова.

— Следующий мой шаг вы вправе назвать необдуманным, и он действительно был сделан спонтанно, без подготовки. Заканчивались гастроли, всё хорошо, солнечно, и у этого мудака, убившего агента ради сокрытия своих промахов, тоже всё зашибись. Клянусь, я считал маловероятным, что он попытается что-то предпринять с ходу, бросил ему наживку — плати и отстану, чтоб он мог придумать расправу надо мной хладнокровно в Минске, тут бы его и повязали. Но Волобуева внезапно сорвало с резьбы.

— Говоришь, спонтанно? — Образцов прищурился, выражая явное недоверие. — Но магнитофон приготовил.

— Он лежал в сумке. В нём стояла кассета с записью фрагмента концерта, и был присоединён микрофон. Я даже часть концерта из-за этого стёр, минут шесть-семь. Сейчас найду начало, послушаете.

Наверно, ни один профессиональный музыкант не вслушивался так в игру своего товарища-виртуоза, вооружённого скрипкой Паганини, как двое офицеров в эту фонограмму, начинающуюся со слов «до отправления автобуса ещё минут пятнадцать».

— Прямо вину в убийстве Сафронова он не признал, — осторожно пробормотал Образцов, когда запись кончилась.

— Да, признал косвенно, зато предельно красноречиво, — отреагировал его босс. — Молодой человек, почему он выпал в окно?

— Точно не могу сказать. Наверно, считал меня полным валенком, даже предупредил, что собирается сделать. И ударил ногами в высоком прыжке на уровне моей груди. Как в кино. Но жизнь — не кино. Я присел и блокировал его удар левой, — Егор продемонстрировал этот блок из стойки. — Фактически пропустил над собой. Волобуев перелетел и высадил окно вместе с рамой. Могучий был. Но вы у него расспросите, когда очнётся. Сначала запишите показания, а только потом признайтесь, что у меня был магнитофон. Эх, да кого я учу…

Гэбисты переглянулись.

— Товарищ полковник… — начал было Образцов, но тот его прервал:

— Обо всём — позже. Сейчас нужно решать, что делать с Волобуевым. Если черниговские узнают подробности, скандал докатится до Москвы.

Началось ожидаемое. Сокрытие промахов нижесидящего, чтоб не получить взбучку от вышестоящего.

— Егор, — проникновенно заговорил Образцов. — Позволь, я заберу кассету. Клянусь, она будет в сохранности. Но эту запись лучше не слышать посторонним ушам.

— Берите. И позвольте предположить: офицер КГБ на почве личных переживаний решил учинить суицид, но не рассчитал высоту и лишь поломался, отчего признан негодным к дальнейшему прохождению службы и уволен. Готов подтвердить эту версию под присягой на Библии.

— Библия не нужна, — полковник поднялся. — А вот круглосуточное дежурство около койки твоего, Николай, дегенерата придётся обеспечить. Чтоб ни слова не сказал лишнего местным. При первой возможности перевести в Американку. Задал ты нам жару, малец. Но что развязал узлы и не дал опозориться с польской песней — хвалю. Точно никто из черниговских не в курсе подробностей?

— А вдруг подслушали телефонный разговор по спецлинии?

Возвращались они вдвоём с полковником, так и не назвавшим ни имени-отчества, ни фамилии, и практически в молчании. Образцов и ещё двое со второй машиной остались дежурить в клинике.

После Бобруйска Егор предложил подменить за рулём, получив отказ. Тогда, откинув сиденье, завалился спать.

Шёл третий час ночи.

Всех последствий безрассудной акции с Волобуевым он ещё представить не мог. Немного грело душу одно маленькое обстоятельство. За время ожидания в черниговском КГБ удалось выпросить другой кассетный магнитофон и сделать дубль разговора с Волобуевым. Пусть будет.

Глава 20

20

Холодильник, вычищенный до сиротской пустоты перед отъездом, встретил запасом колбасы, яиц, пельменей, сыра и даже апельсинов.

А на кухонном столе белела записка.

«Егор! Прости меня.

Я должна спасти семью родителей. Если не остановить распад, мама поругается и с папой, вплоть до развода. Это — беда, я не могу оставить их в беде.

Прошу тебя, не приезжай в Гродно. Мне будет стократно труднее.

Потому что я люблю тебя, но не могу быть с тобой вместе.

Извини, что не смогла помочь со словами к L’Estaca.

Ключ передам с Яной. Или просто смени замок.

Твоя Н.»

Егор просидел неподвижно минут пять. Потом начал смеяться каким-то придурковатым смехом из-за слов к L’Estaca. Вынужденный вопреки первоначальным планам использовать совпадение музыки с польской песней «Муры» против Волобуева, он уничтожил возможность исполнения этой мелодии «Песнярами». А Настя считает себя виноватой именно в этой мелочи…

Очень теоретически можно предположить, что она задумала испытание чувств, что надеется — он плюнет на просьбу не ехать к ней, примчится и переломит ситуацию, сожмёт в объятиях и увезёт!

Нет. И она не такая, и ситуация другая.

Не тот случай, когда говорят «давай поставим отношения на паузу».

Просто — конец. Перевёрнутая страница.

Осталось только радоваться, что заметил и прочитал записку, лишь когда проснулся.

Пока завтракал, раздался звонок Серёгина.

— Фуф… Как ты до Минска добрался? Боялся, и тебя потеряли.

— Да тут со знакомым встретился, посидели, опоздал на поезд. Попутка подкинула.

— Ты знаешь, что Волобуев выпал из окна?

— Иди ты…

— Прямо из гостиницы. Вызвали «скорую». Сегодня звонил в Чернигов, он жив. Даже в сознание пришёл.

Доставив кучу хлопот троице сиделок в погонах, съехидничал про себя Егор.

— Юра, кто же знал, что он столь впечатлительный, чтоб пытаться самоубиться. Репетиция завтра?

— Как обычно. Не опаздывай.

Следующий звонок был от Аркадия.

— Приезжай к пятнадцати. Виктор Васильевич ждёт.

— Заедешь за мной?

— Нашёл таксиста! — фыркнул тот и отключился.

Месяц не кончился, тридцать первое марта. Значит, КГБ волнует не отчёт по «Верасу».

Всё же позвонил в комиссионку.

— Лапушка! Я вернулся. Вечером могу забежать. Нет, сегодня не горит с отчётом, в ближайшие дни никуда не уеду.

В сумке завалялась единственная шоколадка Киевской кондитерской фабрики имени Карла Маркса, позволяющая с подкупающей искренностью заявить: на гастролях вспоминал о тебе. Жаль, весь карпатский коньяк закончился до Чернигова.

Он предчувствовал: разговор в КГБ будет не из лёгких, а завтра придётся ловить на себе подозрительные взгляды музыкантов. Провести вечер одному в квартире, она даже без телевизора, будет совсем тоскливо. Хоть в общагу иди, где за ним по-прежнему числится койка, а вьетнамско-лаосские братья уже должны были съехать.

Сазонов, как и много раз до этого, начал без околичностей.

— В записи твоего разговора с Образцовым по спецлинии ты утверждал, что Волобуев — враг. А это уже дело контрразведки, то есть наше. Только ничего не ври и не преувеличивай.

Егор постарался не показать облегчения. Между вторым главком и пятым отделом взаимоотношения не могут быть всегда солнечными. И переливать Сазонову информацию, касающуюся только «пятёрки» и возни около «Песняров», мягко говоря, не стоило. Но раз они сами узнали…

— Давайте музычку включим. С неё начались мои подозрения.

Егор дал послушать по куплету из каталонского и польского варианта злосчастной песни.

— Поляка как зовут? Качмарский? Он хуже спел. А сама песня хорошая. Мулявин её бы исполнил лучше них, вместе взятых.

— Не сомневаюсь. Но почему было не взять песню протеста Виктора Хары и сказать в конце «но пасаран»? В общем, я придержал тогда информацию. Волобуев имел репутацию туповатого солдафона. Я не знал — это просто глупость или он специально подсунул взрывоопасное. Сейчас склонен думать, что нарочно. Потому что покрывал торговлю наркотой среди «Песняров», — он коротко пересказал историю поиска истины о смерти Сафронова.

— Пока я не понимаю одного. Да, ты накопал на Волобуева убойный компромат. Почему же не дотерпел до Минска? Здесь бы его пустили в разработку.

Егор откинулся на стуле, глубоко вздохнув.

— Наверно, Виктор Васильевич, вы единственный, кто может меня понять. И с кем рискну говорить откровенно.

— Валяй.

— Вспомните убийство Юлии Старосельцевой. И ваше ощущение, что очевидного преступника отмажут, преступление укроют, а шакал, уверовав в безнаказанность, повторит успех. Может, и неоднократно.

— Усматриваешь параллель?

— Параллели быть не может. Вы отдали команду, и подонка увезли в ИВС. Кто и что сделает с офицером КГБ?

— Недооцениваешь нас. Случаются, хоть и редко, очень серьёзные нарушения и в нашем аппарате. Реакция наступает соответствующая.

— Да! Но только при условии, что шум от происшествия докатился до начальника, которому не выгодно прятать провал, или я не угадал? Что в первую очередь заботит Образцова и его босса, полковника? Чтоб гэбисты из Чернигова не знали, как в Украине облажался белорусский сотрудник. Предполагая это, я не выдержал и вывалил Волобуеву всё, что о нём думаю. Пусть бы и надеялся как-то выйти сухим из воды, но хотя бы понервничал до Минска. Стоял на коридоре гостиницы такой самодовольный, хозяин, бля, вселенной, человека убил не за хрен собачий, и всё у него хорошо… Считайте меня профнепригодным, но я должен был. Не мог иначе. Хладнокровия хватило, только чтобы включить магнитофон в сумке. Записывал прямо поверх своего выступления с «Песнярами». Там всё отчётливо слышно. В том числе, как он пообещал, что я выйду из окна, и крикнул «сдохни!» перед прыжком. Да! Не смотрите так. Надо было убраться от окна. А этот каратист недорезанный хотел просто вышибить меня из комнаты. Я ушёл вниз и выставил блок. Сукин кот так и вылетел на свежий воздух ногами вперёд. С третьего этажа. Как в анекдоте про прапорщика: были бы мозги — было бы сотрясение.

— Где кассета с записью вашей ссоры? — спросил Сазонов как можно более нейтральным тоном.

— Отдал Образцову после того, как воспроизвёл этот кусок ему и его полковнику. Кстати, магнитофон мне в две сотни обошёлся, возместите как оперативный расход?

— Все расходы возместит комиссионка «Вераса». А мы с тобой посмотрим, что будет петь Образцов по возвращении из Чернигова. Не повредилась ли фонограмма. И вообще — была ли запись?

— Если он её уничтожит, мне — кирдык? Я напал на офицера и покалечил?

— Примерно так. Им проще пожертвовать тобой, чем своей шкурой.

— Твою ма-ать… Зачем я вообще связался с вашей конторой?! Ах, ну да, хотел защищать госбезопасность Отечества, заодно иметь маленькие приятные бонусы. Стоит ли сразу податься в бега?

Сазонов откровенно развеселился.

— Какой прыткий! Я же могу распорядиться тебя не выпускать. Шучу-шучу. Начнём с того, что даже если наши обормоты из «пятака» начнут обвинять тебя во всех смертных грехах, у них нет никаких доказательств, кроме слов Волобуева, а ему после торможения башкой об асфальт веры нет, контуженный. Даже без плёнки он замаран, ты — чист. Если не считать шалостей с пытками офицера ГРУ. Развитие событий ещё зависит от состояния Волобуева. Выйдет на пенсию по инвалидности от несчастного случая, а не подвига во имя службы, у «пятёрки» практически нет оснований тебя прессовать. Сдохнет — туда ему и дорога. Ты же не побежишь откровенничать с председателем КГБ республики вот как со мной?

— Я ему даже не представлен.

— Жаль. Получил бы из рук генерала благодарность за раскрытие взрыва в гастрономе и изобличении махинаций ГРУ в Сирии.

— Упс! За новыми проблемами забыл о старых.

— Можешь расслабиться. То, что я скажу, огромный секрет. Но ты настолько часто нарушаешь правила, что я невольно заражаюсь.

— Простите, что дурно влияю.

— Егор, на прошлой неделе к нашим людям в Сирии обратился один араб. Как я понимаю, он должен был, перестав получать сигналы от Бекетова, разослать имевшиеся у него компрматериалы в газеты. Сириец поступил хитрее: предложил их выкупить за каких-то пять тысяч долларов. Дальнейшее можешь додумать сам.

— Андропов получил козырного туза в партии с военными.

— Это только твои предположения, и не обязательно их озвучивать вслух.

Вот теперь действительно полегчало. Вроде бы дело Бекетова и его московских друзей по разведке и теневому бизнесу закрыто окончательно… Или нет? А что кассету продублировал — за это можно погладить себя по головке.

— Молчу.

— Теперь другое. Из твоего рассказа следует, что надзор «пятака» за «Песнярами» — чистая профанация?

— Вы такими умными словами кидаетесь! Никакая не профанация, обыкновенное создание видимости. Организовать среди «Песняров» провокацию, подставить, вербануть на компре — даже младенец справится. Как говорит наш ударник, после концерта одно развлечение — водка и бабы. Не мне вам объяснять, как просто ловить рыбку в такой мутной воде. Тем более за рубежом. А там — что угодно. Знаете, сколько всего можно провести нелегально через границу в кофрах с инструментами? Кубометры! Заснять пьяную оргию с голыми сосками, наутро предъявить фото и поставить перед выбором: остаётесь в Америке, переезжая из Мексики в США, зарабатываете на музыкальном бизнесе, сладкая жизнь, всё такое… Либо снимки попадут в КГБ и вашим жёнам. Семьи рухнут, о гастролях дальше Зажопинска не мечтать. Меня одно только радует.

— Что в этом может радовать?

— У них тоже сидят не слишком расторопные люди. Давно могли бы провернуть. Тем более, развесёлую фотосессию проще забацать в СССР. Скоро «Песняры» едут в Грузию. Там будут трезвые ровно до того момента, как спустятся с трапа самолёта.

— Предлагаешь взять «Песняров» на контроль нашему управлению? Не по профилю.

— Ещё как по профилю. Вы же не только шпионов должны ловить, но и заниматься профилактикой. Охраняя «Песняров», предотвращаете возможный канал вербовки артистов и использования их гастрольных поездок для передачи микроплёнок со снимками советских оборонных заводов.

— За уши притянуто. Но я посоветуюсь.

— Думать много над чем придётся… Мне надо диплом и госы сдать до Грузии, решил с ними лететь. Если вы не возражаете.

— Не возражаю. Егор! — он устало потёр переносицу. — Моя проблема с тобой в том, что при всей полезности и эффективности ты не вписываешься в рамки правил негласной работы в СССР. Лупишь кувалдой там, где требуется скальпель или лучше вообще не спешить, а посоветоваться со старшими. Но отдавать тебя в подразделение спецопераций не хочу. Иногда твои мозги нужнее тут. Подведу черту. На сегодня — всё. Дополнительные указания получишь позже.

— Тогда до завтра.

— Соскучился по нашим уютным стенам?

— Ничуть. Но надо же принести отчёт и выручку. Всего доброго!

х х х

— Тебе идёт этот свитер. Моими стараниями начинаешь походить на элегантного мужчину, — сделала себе комплимент Элеонора.

Она, видимо, не переодевалась с работы, оставшись в строгих чёрных брюках и бежевой водолазке под горло с золотой цепочкой поверх трикотажной ткани. Цокала по квартире в туфлях, тапочки к таким брюкам смотрелись бы нелепо.

Естественно, кроме шоколадки из Киева Егор вывалил конфеты, коньяк и ещё кое-какие знаки внимания. Целомудренно едва прикоснулся кубами к её щеке и устроился на привычном месте за столом.

Она достала рюмки, вытащила из холодильника порезанные балычок, импортную ветчину, маслины, лимон. Потом, после секундной паузы, баночку чёрной икры, к ней — батон и сливочное масло.

— Егор! У меня для тебя есть один сюрприз. Он достоин, чтоб отметить. Но чуть позже. Я вижу, тебя что-то гложет. Выкладывай.

— Даже не знаю, что сказать. За эту поездку много чего произошло. Кое-какие узлы развязались. Один странный человек пытался выбросить меня из окна третьего этажа. А дом старый, примерно как четвёртый этаж этого дома.

— Страсти какие! А ты?

— Погиб бы как истинный комсомолец, растекаясь мозгами по площади имени вождя мирового пролетариата. Но мне удалось объяснить нападавшему, что тот не прав. Осознаёт ошибку в реанимации. Не исключено, что выживет.

— Тебя не арестовали?

— Нашу маленькую размолвку велено считать недоразумением и несчастным случаем. Несчастным для него. Пока ехали в Минск, одолевали всякие мысли… Хорошо, я выкрутился в этот раз, спина сухая. Ну а не получилось бы? Кто бы пожалел, что меня прикончили? Или носил передачи в СИЗО. Знаешь, даже в компании музыкантов из «Песняров», а раньше — ментов, ещё раньше — студентов, я ведь был очень одинок. И вдруг подумалось, а ведь ты, наверно, и правда взгрустнула бы. Не потому, что моё исчезновение с горизонта угрожало бы твоему благополучию. Механизм налажен, крыша не протекает, за бабками приходил бы какой-то товарищ капитан или товарищ майор. А не я. Прости, не всё могу объяснить. Вот шёл к тебе и думал, ты — девушка свободная. Вдруг здесь с тобой живёт мужчина, он тебе нравится…

— Варианты есть. Всё же я на виду, подкатывают. Но, если это имеет значение, глубже угощения в ресторане у меня личная жизнь не зашла, ни с кем не встречаюсь. Продолжай!

— Я же сказал: не знаю как объяснить! Закипело желание тебя увидеть, услышать, не считать деньги и вообще не касаться никаких дел…

— Ой, как романтично! Но без дел и без денег не получится, я сейчас.

Каблучки простучали в комнату и обратно. На тарелку, ещё не принявшую на себя ветчину и икорку, опустилась открытка. Дешёвая, всего копейки за три. Дорого стоило её содержание. Торг выделил Элеоноре ВАЗ-2105.

— Через несколько месяцев переоформлю её на тебя. Заслужил!

Прямо из положения сидя он обхватил девушку и выпрямился, поднимая в воздух. Нос утонул в трикотаже гольфа, несущего тонкий лёгкий запах дорогих духов.

— Опусти! Уронишь!

Он отпустил, но очень медленно. Элеонора соскользнула вниз вплотную к его телу.

— Спасибо! А я к тебе заявился с какой-то шоколадкой…

— Главное — заявился. Эй! Мужчина! Ты меня и раньше обнимал, но друзей так не тискают, — через миг добавила: — А вот убирать руки никто не позволял.

Она первая поймала его губы своими. Прижалась бёдрами. Охватила пальцами затылок. Подставила шею под поцелуи. Потом прошептала:

— Если не будешь настойчив, порву открытку в клочки.

Он сделал всё, от него зависящее, чтоб открытка оставалась в целостности.

Путь от кухни с нетронутыми деликатесами до дивана был отмечен валяющимися частями верхней мужской и женской одежды, палас у самого ложа — бельём.

Соитие получилось бурным, энергичным и чересчур быстрым. Элеонора даже не пробовала изображать, что испытала полёт в волшебную страну.

— Познакомились? Для первого раза нормально. Но если повторить, а ты захочешь повторить, я уверена, делаем всё по-моему. Ты идёшь в душ прямо перед эпизодом, не рекомендуемым детям до шестнадцати, я стелю постель. Не торопишься, будь терпелив. И всё получится. А сейчас пошли обмывать открытку. Чур, первая в ванную.

Она подхватила бельё и туфли. Через минуту зашумела вода. Ненадолго. Ещё минут через семь-восемь ванная освободилась. Элеонора вышла в халате, поправляя рассыпающиеся по плечам волосы. Смотреть на неё было очень приятно. И, откровенно говоря, не только смотреть.

Потом ужинали, ворковали.

Интим оборвал телефонный звонок.

— Да, Валера. Нет, занята. И в последующие вечера буду занята, прости. Вы слишком надолго уезжаете на гастроли.

Егор только что выиграл у неотразимого для женщин Валерия Дайнеко. Победа была немного неожиданной и грозила обязательствами.

— Я не могу обещать занять все твои вечера. Тренировки. Я, к тому же, студент. Диплом, госы.

— Ой, какие мы занятые! А не забыл, что я тоже студентка? Хочешь, будем вместе корпеть над учебниками?

— Я уже представил, какую науку буду постигать рядом с тобой.

— Правда? Дорогой, а не пора ли тебе в душ? Сейчас выдам полотенце.

Последующая вольная борьба на простынях вылилась в долгое и захватывающее приключение. Элеонора умела не только приносить неземное удовольствие мужчине, но и аккуратно направлять, чтобы он действовал правильно. Не скрывала, что ей требуется длительная и деликатная подготовка, зато результат достоин усилий.

А ещё она умудрялась поддерживать ироническую атмосферу, отпускала шуточки, порой неприличные. В самый неожиданный момент могла ущипнуть, пощекотать или даже укусить. Будучи нежной, в то же время показывала — это просто игра, приятная обоим. О каких-то признаниях и клятвах даже речи не могло быть.

Так они несколько раз путешествовали по треугольнику диван-ванная-кухня, ничуть не возражая против продолжения путешествия. Приняв половину бутылки коньяка, Элеонора слегка захмелела. Её пробило на откровения.

— А знаешь, сколько у меня мужиков было до тебя? Много. А после того авиашоу в детском доме? Угадай!

— Пять? Шесть? Знаешь, всё, что было раньше, не имеет значения.

— Ты портишь торжественность момента! — она нависла над Егором, угрожающе наставив на него роскошные груди. — Не надо говорить про «не имеет значения». Потому что после — ни одного! Даже Бекетов не успел. Три месяца без мужика!

— Такое роскошное тело не должно простаивать.

— Тут ты прав, — она сделала ему «бип» пальцем по носу. — Но мало кто знает, что внутри роскошного тела иногда водятся сердце и душа. И когда утолён шлюшный порыв молодости, становится очень важно: с кем и как. Бекетов был бы ошибкой, и ты — моя зая, потому что не дал её допустить.

— Стоп! Считаешь, что я замешан в его исчезновении?

— На триста процентов уверена, но не задаю никаких вопросов, потому что всю правду не сможешь сказать, а ложь слышать не желаю. И не пытайся заверить меня, что не отрываешься на гастролях. Я видела на концерте в Минске, как девки рвутся на сцену, потом несутся табуном к служебному входу. Выбирай любую.

— Клянусь, на гастролях ни с кем и ни разу. Можно было, конечно. Многие пацаны выпивают, кувыркаются до середины ночи, потом их ветром шатает на первом концерте. Но, знаешь, это как-то по-собачьи. Сунул-вынул и уехал в другой город. Не моё.

— Ох ты мой ангелочек! — она снова сделала «бип». — Сделаю вид, что тебе верю. Но я хотела другое сказать. Ты заботился обо мне. Уверена, об Инге тоже заботился… Прости, не стоило её вспоминать. Но факт: ты видишь в девушке не только пышные сиси, длинные ноги и что-то между ногами. А когда сказал, что будешь обо мне печься, даже если заведу себе мужика, вообще растаяла. Молчи! Потом будешь смеяться. Короче, слушай, повторять не буду. Если хочешь ко мне приходить — приходи. Но никаких сантиментов, ахов-охов под луной. Мы оба — взрослые, вокруг мягкого, нежного и пушистого нутра наросла броня. Сразу друг другу не откроемся, если вообще откроемся. Поэтому просто встречаемся, пока это нравится обоим. Останемся вместе или разбежимся — покажет время.

— Аминь.

Он резко перевернул её, оказавшись сверху, и впился губами в грудь.

— Эй, мужчина! Ты чего?

— Ищу под грудью нежное и пушистое.

— Да ну тебя, я серьёзно…

Он остался у Элеоноры на ночь, и часов на ночной отдых осталось не слишком много. Утром, шагая на свою съёмную квартиру, пребывал в наилучшем настроении.

Крупногабаритную красавицу он явно недооценил, считая поначалу немного примитивной, недалёкой и даже пошловатой. То был образ, навязанный началом работы на Бекетова. Девушка уже кое-то повидала в жизни, неплохо разбиралась в людях и в человеческих отношениях. А что вела раскованный образ жизни, называя его шлюшным порывом молодости, это её дело. Тем более, научилась понимать — что к чему, самоутвердилась.

Она умела важное — задать такое настроение, что после встречи с ней было легко и хорошо. Нечто подобное он ощущал и в предыдущие разы, обходившиеся без секса, только испытывал лёгкие угрызения совести, что держал на расстоянии. А она, выходит, ждала.

Нет, с сексом всё же лучше.

Глава 21

21

О случившемся в Чернигове поначалу не расспрашивали.

Репетиция началась обычно, правда, не обошлось без шуточек. Кашепаров открыл футляр баяна, и оттуда выскочила живая мышь! Народ ржал, всё же первое апреля, а Анатолий ругался на чём свет стоит и тщательно осматривал меха — не разгрызла ли она чего-нибудь.

В перерыве Серёгин утащил Егора в администраторскую. Туда же зашли Мулявин с Пенкиной, Кашепаров, Мисевич и Дайнеко.

— Егор! Ты ничего нам не хочешь рассказать о происшествии у гостиницы? — нажимал Юрий. — Ты сбежал из автобуса и опоздал на поезд как раз тогда, когда Волобуев вылетел из окна. У нас его все терпеть не могли. Но не до такой же степени! А я припоминаю твои расспросы про него.

— Колись! — добавил Мисевич.

— Колюсь. Да, я действительно готов доказать, что в Горьком Волобуев убил Сафронова, придержав ему голову во время метания харча, чтобы скрыть постыдный факт: Сафронов под носом оперативного сотрудника КГБ пытался распространять наркоту среди участников ансамбля. Вернувшись в гостиницу, чтоб забрать пакет Медведко, я встретил на коридоре Волобуева и не сдержался, выпалил ему всё в лоб. Почему он отреагировал столь бурно, спросите сами, когда его привезут в Минск. И если вы думаете, что я набросился на него, избил, скрутил и вышвырнул в окно, то нет. А в Минск меня подвезли на машине. В пять утра был уже дома.

— Наркотики — это ни в какие ворота, — бросил в пространство Дайнеко.

— Водки вам мало, — прошипела Пенкина, хотя, судя по прозвищу, шипеть должен был как раз Змей-Мисевич.

— Подвожу итог, и больше не будем к этому возвращаться, — резюмировал Мулявин. — Вспомните, как нас прижала прокуратура в семьдесят девятом за всякие художества? Не слушали вы меня… И был бы конец всему. Говорят, сам Машеров за нас вступился, сказал прокурору республики: считаете их виноватыми — сажайте, но после берите гитары и сами играйте не хуже «Песняров». Теперь Машеров мёртв, нынешний благоволит, но уже совсем не то. Так что запомните: скандалов не потерплю. При случае нам припомнят и новые грехи, и семьдесят девятый. Егор! Тебя послушать, ты как бы и не виноват вообще. Но нам скандалы не нужны. Никакие. Предупреждаю в первый и в последний раз. В качестве наказания исключаешься из состава в Мексику. Если не пустят Бернштейна, срочно ищем другой бас на замену. Да я сам сыграю бас, если припрёт. Всё! Репетируем.

— А в Грузию…

— В Грузию — ладно, — смилостивился Мулявин. — Но у тебя же какие-то госэкзамены?

— Помогите с письмом от Министерства культуры в Белгосуниверситет, что уникальному таланту Евстигнееву нужно перенести и госы, и диплом.

— Действительно — уникальному, — усмехнулся в усы Мулявин. — Ещё никого из состава «Песняров» не подозревали, что выбросил товарища из окна.

Практически заброшенная учёба, а требовалось нарисовать от руки хоть какой-то диплом, срисовав его с трёх-четырёх книжек, проблемы с вузом, потому что Егор впервые зашёл в здание юрфака на Московской, 17, понятия не имея, где кафедры, библиотека, деканат, требовала совершенно недетских усилий. Он не узнавал преподавателей, прекрасно знавших в лицо особо старательного отличника, и одногруппников, не жаловавших заносчивого комсомольца-активиста и стукача, десятки раз попадал в дурацкие ситуации и выходил из них безо всякой чести.

Бурный роман с Элеонорой придавал сил. Она знала его только с одной стороны, и в пределах этого общения ему не приходилось никем притворяться. Если что-то выходило не так, Эля неизменно переводила всё в шутку, иногда язвительную, даже пошлую, но смывающую неловкость, как прибой смывает неприличное слово, начертанное на песке у воды.

Он ночевал у подруги с понедельника на вторник, и 6 апреля утром его взяли — прямо на ступенях юрфака.

— Евстигнеев! КГБ республики, инспекторское управление. Пройдёмте с нами.

— Занесите в протокол — сопротивления не оказал.

— Что у вас в сумке?

Сотрудник, предъявивший удостоверение, был в тёмном плаще и шляпе, под горлом виднелся узел галстука.

— Спортивная форма. В девятнадцать у меня тренировка. Надеюсь, завершим к этому времени.

Никакой гарантии, что надежда осуществима, на лице гэбиста не отразилось.

Они работали вдвоём. Один сел за руль «Волги», почему-то серой, второй с Егором сзади. Машина заехала с Комсомольской к Американке, но задержанного повели в совершенно иную часть здания, точно также разделённую на кабинеты, как Минское управление.

Офицер повесил плащ и шляпу в шкаф, Егору не предложил раздеться и только указал на стул. Тот опустился на него, расстегнув куртку.

— Гражданин Евстигнеев! Ваше имя-отчество, год рождения, место рождения…

— Стоп-стоп! Простите, вы не назвали своё имя-отчество.

— Ростислав Львович.

— Очень приятно, Ростислав Львович. Скажите, это — допрос по уголовному делу? Вы предупредите меня об ответственности за дачу заведомо ложных показаний?

— Нет. Ещё не уголовное дело. Но если оно будет возбуждено, вас предупреждать не будут, потому что вы — подозреваемый в умышленном нанесении тяжких телесных повреждений нашему сотруднику при исполнении им служебных обязанностей.

— Прекрасно. Пока уголовного дела нет, я не имею права что-либо вам раскрывать иначе, чем по приказу моего куратора — Сазонова Виктора Васильевича.

— В чём же он вас курирует?

— Я — агент «Вундеркинд». Первоначально состоял на связи в «пятаке», потом во втором главке, с Нового года работаю одновременно на оба управления. Раскрыл теракт по взрыву гастронома на Калиновского, 46. Для внешних приличий, вы знаете, наверно, преступление квалифицировано как халатность.

— Возможно, вы действительно знаете Сазонова. Но о том, что вы будете представляться якобы агентом под псевдонимом «Вундеркинд», нас предупреждали. И о лжи, направленной на дискредитацию КГБ БССР.

— Позвольте угадать, Ростислав Львович. Предупредил вас майор Николай Николаевич Образцов из «пятёрки». Тот, кто со своим непосредственным начальником ездил в Чернигов замять ЧП с Волобуевым.

— В любом случае, Егор Егорович, я хотел бы услышать для начала вашу версию.

— Ну, раз от меня все отказались, слушайте. Правда, рассказ будет небыстрый.

— Мне не нужно к девятнадцати на тренировку. А вы, похоже, не успеете ни на неё, ни на следующую.

Спокойно, сказал он себе. Именно об этом предупреждал Сазонов. Но даже тот всего не предвидел. Видно, у Образцова с его начальством что-то крепко задымилось.

Егор начал рассказывать с возвращения из Москвы.

— Ходатайствую о допросе моего тренера. Образцов, имея с ним доверительные отношения, просил привести меня как агента в форму, потому что были кое-какие проблемы с самочувствием.

— Я бы посоветовал вам сто раз подумать, прежде чем настаивать на версии, что вы — наш агент. Слишком много следов оставляет сотрудничество с КГБ в наших документах. Проверили — нет ничего.

— Хорошо искали? Я подскажу, где именно. Во-первых, и Образцов, и Сазонов выплачивали мне некоторые суммы на оперативные расходы. Полагаю, в бухгалтерии должны были сохраниться бумаги. Во-вторых, я несколько раз передавал информацию по телефону через дежурного, называя оперативный псевдоним, в журналах должны были остаться записи. Пометьте даты, — он назвал их, а также телефон, по которому оставлял сообщения. — Для командировки в Смоленск с помощником Сазонова по имени Аркадий, фамилию не помню, мне изготавливалось фальшивое удостоверение сотрудника милиции. Был выходной, ваши спецы меня наверняка отлично запомнили. А теперь самое интересное. Я беседовал с капитаном Управления КГБ по Черниговской области, дежурившим 30 марта, сообщил ему, что являюсь агентом «Вундеркинд» и нуждаюсь в срочной связи по закрытой линии с куратором Образцовым. Уверен, ответ Минска с подтверждением существования агента «Вундеркинд» ими зафиксирован. Если Образцов или кто-то ещё уничтожал все следы моей деятельности с белорусской стороны, на украинской он не имел возможности подчистить.

Инспектор лихорадочно что-то чёркал на листке бумаги.

— Всё?

— Нет, далеко не всё. Я разговаривал из Чернигова с Образцовым. Часть информации касалась деятельности второго главка, эту информацию получил Сазонов и расспрашивал меня о ней. Каким-то образом этот разговор отражён у вас? Иначе в связи с чем четверо сотрудников «пятака» понеслись как с хрена сорвавшись в Чернигов?

— Выбирайте выражения.

— Учту ваше замечание, Ростислав Львович. Но сложно сохранять спокойствие, когда негодяи намерены обвинить меня в преступлении, которое я не совершал, и вычеркнуть годы безупречной службы на благо госбезопасности.

— Продолжайте.

Он рассказал историю с ЧП в Чернигове до момента включительно, когда двое сотрудников «пятёрки» слушали аудиозапись.

— Понятно. Теперь я расскажу их версию, и убедительных аргументов против неё я пока не услышал. Вы шантажировали Волобуева совпадением мотива двух песен — протестной и антикоммунистической, требуя денег. Когда он отказался пойти вам на уступки, вы внезапно напали на него, избили и выбросили в окно с намерением убить. Поскольку в его одежде было обнаружено удостоверение КГБ БССР, из больницы сообщили в Минск, оттуда выехала бригада, а до этого сотрудники местной госбезопасности задержали единственного из состава «Песняров», скрывшегося после падения Волобуева из гостиницы. Вас.

— В общем, мне понятны соображения Образцова, когда он несёт эту ахинею. Он рассчитывает, что вы ни при каких условиях не будете собирать информацию в Украине, чтоб, не приведи Господь, что-то лишнее не узнали бы коллеги из КГБ УССР и не заложили в Москву. Чтоб не просочилось лишнего наружу, хотелось бы осудить меня закрытым судом на основании только свидетельских показаний Волобуева и Образцова… Скажите, вы даже под страхом смерти не свяжетесь с УКГБ по Черниговской области? Чтоб подтвердили, что я сам к ним пришёл, без всякого задержания, и просил связи с минским куратором?

— Свяжусь. Если сочту необходимым.

— Вот. Что и следовало доказать. Вас, Ростислав Львович, я не имею оснований заподозрить в нечестной игре. Но не выносить сор из белорусской избы вас наверняка обязали.

— Вы вольны предполагать всё, что угодно. Но суд принимает во внимание только факты, а не предположения.

— Убедили. Тогда как Образцов объясняет факт записи моего разговора с Волобуевым, пока тот придурок не вышиб раму и не вылетел в оконный проём?

— Образцов предупреждал, что вы будете говорить о какой-то аудиозаписи, но не сможете её предъявить.

— Вот как. Скажите, вы с ним просто беседовали или он дал письменные показания? Может, неправильно его поняли?

— Он написал исчерпывающе подробный рапорт. В нём есть непонятные мне места, не скрою. Например, не могу взять в толк, почему, доставив вас в Минск, полковник Головачёв позволил уйти и не отвёз в ИВС. Образцов объясняет, что ждали показаний Волобуева, когда тот придёт в себя.

— Отлично. Значит — не отвертится. Просто бедняга не знает, что черниговские товарищи дали мне второй магнитофон и позволили снять копии. Одну могу презентовать. Но она не со мной. Там отчётливо слышен мой разговор с Волобуевым, его угроза «ты выйдешь через окно» и «умри».

— Где кассета?

— Минуту. Я выдам её только в присутствии полковника Сазонова. Простите, ему доверяю чуть больше.

Такой поворот несколько озадачил инспектора.

— Хорошо. Сазонова я отыщу. Проверю самые простые вещи — в бухгалтерии Минского управления, в дежурке и в спецсвязи. А вы…

— С готовностью посижу в камере. Справедливость того стоит. Сразу предупреждаю: кассета не в квартире и не в общежитии. Можете не утруждаться оперативным осмотром жилых помещений.

Его заперли в отдельном помещении, не камерного типа. Не обыскали. Похоже, Ростислав Львович поверил ему и не считает задержанным, хоть изображает из себя твердокаменного.

Больше всего поражала очень грубо и наспех слепленная версия с отрицанием сотрудничества с КГБ. Дырок и нестыковок в ней оказалось многократно больше, чем гладких мест. Минимальная проверка — и она провалится.

Ждать пришлось более двух часов. Когда уже хотел стучаться и проситься в туалет, Ростислав Львович сам отпёр дверь.

— Ваше?

В руках он держал развёрнутое удостоверение оперуполномоченного угрозыска. А ведь Образцов знал про эту ксиву! Не вспомнил в запаре, не удосужился изъять. Или не смог.

— Моё. Фуфловое. В Первомайском РОВД я был всего лишь стажёр на практике. И не в розыске, а в следствии. Позвоните начальнику следственного отделения Сахарцу или его заму Вильнёву, подтвердят. Или в деканат, у них отчёт о прохождении практики в следствии, а не в милиции.

— Хоть что-то подтвердилось. Ещё раз: где кассета?

— А где Сазонов?

— Хотите обратно в камеру?

— Лучше в эту, чем в тюремную.

Инспектор раздражённо тряхнул головой.

— Вы осведомлены о некоторых секретных тонкостях нашей службы как настоящий внештатный сотрудник. Единственный ваш прокол — у агента не бывает двух кураторов. Но наглеете так, как наши люди не смеют.

— Удивлю, у Сазонова ровно такое же мнение. Можно в туалет? Потом вернусь в клетку.

— Ладно. В туалет, потом ко мне в кабинет.

Процесс мочеиспускания никто плотно не контролировал. Да и гэбешник ждал у своей двери в дальнем конце коридора. Конечно, без пропуска отсюда не вырвешься. Но и с задержанными так не поступают.

— Ростислав Львович! — сказал он, вновь опускаясь на стул у стола инспектора. — Как говорят в американских детективах, давайте сотрудничать. Интерес республиканской конторы состоит, чтоб сведения о проделках вашего «пятака» из Минского управления не просочились в Москву, верно? Я подпишу любое враньё для Москвы, но реабилитирующее меня в случае с Волобуевым и позволяющее продолжить нормальную работу в двух длящихся операциях — в «Песнярах» и ещё одной комбинации контрразведки, о которой вы вряд ли осведомлены.

— Вы — здравомыслящий с виду молодой человек. Образцов предупреждал о вашем шизофреническом стремлении выдать себя за агента.

— Сойдёмся на том, что у меня временное просветление. А пока как истинный псих предлагаю вам послушать музычку. При её звуках у полковника, вы назвали его фамилию — Головачёв, было такое выражение лица, словно он собирался застрелить Образцова. Кассеты со мной, нужен магнитофон.

Такой нашёлся в ящике стола.

Прозвучали «Муры», потом каталонская версия.

— Сходство налицо. И что?

— Головачёв едва за голову не схватился и сказал: если «Песняры» исполнят на гастролях по Латинской Америке польскую антисоветчину в переводе на испанский, «Голос Америки» раструбит на весь свет. Включить её в репертуар «Песняров» настоял ваш драгоценный Волобуев. Свидетели: весь ансамбль «Песняры». Вот почему я начал его подозревать в гнили. Офицеров «пятака», слышал ещё их другое название –«пятка», волновало совершенно другое: спрятать преступления своего офицера любой ценой. То есть ценой моей головы.

— И вы не вымогали у Волобуева деньги?

— Конечно — вымогал. Тот постоянно брал мзду с нашего администратора Серёгина за всякие левые операции. Я надеялся, что Волобуев, согласившись для вида, отложит активные действия до Минска. Заставлять ваших тащиться в Чернигов я, естественно, не собирался. Но Волобуев оказался не только козлина и вражина, ещё и нервы ни к чёрту. Кинулся на меня. И получил.

— Вы справились с подготовленным офицером КГБ?

— А что там справляться? Если бы Образцов не спрятал моё личное дело, вы бы знали — у меня чёрный пояс по карате и золотая медаль городских соревнований в фулл-контакт. Убить вас и вашего водителя около здания юрфака я мог так же легко, как если бы держал автомат Калашникова. Но по-прежнему пытаюсь объяснить, что мы с вами — на одной стороне, законности и справедливости. Образцов и Волобуев радеют не за госбезопасность, а только за свои шкурные интересы. Головачёв или крепко зажмурил глаза, или активно покрывает, не знаю.

Нервный разговор в таком же ключе продолжался ещё минут десять, пока не раздался стук в дверь. Вошедший пожал руку инспектору, потом повернулся к Егору.

— Ты? Предупреждали же, что длинный язык и авантюризм тебя до добра не доведут.

— И я тебя рад видеть, Аркадий.

Они тоже обменялись рукопожатиями.

— Капитан, вы хорошо знаете этого человека?

— Как облупленного, Ростислав Львович. Егор Егорович Евстигнеев, 1960 года рождения, наш агент, приносящий много полезной информации и максимум хлопот одновременно.

— Псевдоним?

— «Вундеркинд». Он что, не назвал?

Услышав самое краткое изложение истории задержания Егора, подробности инспектор опустил, Аркадий, прекрасно сохраняющий бесстрастность на физиономии, в этот раз не скрывал эмоций и не выбирал выражений.

— Ростислав, вы же сами ещё до моего прихода поняли, что выдуманное Образцовым — редчайший бред, не выдерживающий даже минимальной проверки.

— Само собой. Но если бы я получил приказ счесть этот бред святой правдой, то приказ — есть приказ. Егор! Где кассета?

— А где Сазонов?

— Едет в Минск, — ответил Аркадий. — Услышав, что тебя задержали, перезвонил мне и срочно возвращается.

— Позвольте вопрос, товарищи офицеры. Когда Волобуева привезут сюда?

— На следующей неделе. Как врачи разрешат, — признался инспектор.

— А пока его охраняют люди Головачёва, которым приказано пресечь утечку от него информации любой ценой, — Егор вздохнул. — Его точно живым привезут?

— Давайте не будем забегать вперёд, — предложил Ростислав Львович. — Полагаю, Образцова придётся отозвать немедленно.

— Я могу забрать Егора? — спросил Аркадий.

— Под вашу ответственность. Давайте так, Егор Егорович. Жду вас завтра к девяти ноль-ноль. Будьте любезны прихватить копию кассеты.

— Прихвачу. Но это ещё не всё. В личном деле лежит моё заявление на имя начальника пятого отдела, подписка о сотрудничестве и неразглашении, а также многочисленные рапорты в связи с неблагополучными явлениями в Белгосуниверситете, с гастролями «Песняров» по Центральной России и расследованием взрыва на Калиновского, 46. Если Образцов сделает их достоянием общественности, мне нужен будет отъезд в Россию, новая личность, документы. Знаете ли, ни университетские, ни милиция, ни музыканты не любят агентов «кровавой гэбни».

— Справедливо. Очень надеюсь, до распространения компрометирующих сведений не дойдёт. Аркадий, уводите вашего «Вундеркинда». Меня он тоже утомил.

На коридоре Егор признался:

— Клянусь, жопа от страху мокрая. Если бы и ты начал крутить хвостом, не знаю, не видел, он на нас не работает…

Капитан положил ему руку на плечо.

— Мы тоже работаем далеко не всегда в белых перчатках. Но хотя бы своих не бросаем. Тем более подписан приказ главы КГБ БССР о поощрении тебя за раскрытие взрыва в гастрономе. Если генерал увидит в справке, что человек с фамилией, удивительно напоминающей фамилию известного киноартиста, в течение недели упомянутый как наш герой, а потом как посторонний, поломавший офицера из пятой управы, у него непременно проснётся любопытство. Не исключено, победная реляция уже отправилась в Москву...

— Так какого хрена Образцов...

— Скорее всего — приказ. Хоть сдохни, но делай что хочешь и похорони безумную историю, что сотрудник убил постороннего гражданского, а ещё пытался убить нашего же агента на связи. Вот Коля и сделал всё, что мог — попытался перевалить дерьмо на твою голову. Бестолочь.

— Значит, я бросаю «пятак». Хрен им в зубы, а не сотрудничество.

— К «Песнярам» они тебя внедрили? Не сжимай зубы в потугах сохранить служебную тайну. Сазонов приказал забрать оперативное сопровождение ансамбля для предотвращения их использования иностранными разведками.

— Мулявин не хочет меня в Америку брать. Боится после скандала в Чернигове.

— Я его попрошу переменить решение.

— Ты? А ты кто такой?

— Завтра узнаешь. Да ладно, можно и сегодня. Сотрудник Белгосфилармонии, помощник художественного руководителя ансамбля «Песняры».

— Иди ты… Поздравляю. Поправишь материальное положение.

— Так полставки всего, — понизил голос Аркадий при виде приближающейся навстречу пары офицеров. — Ставка восемьдесят, полставки — сорок.

— И десять рублей с каждого концерта в Минске или на гастролях, если ты ездил с нами. Гастроли — это минимум сорок концертов, четыреста рублей.

Аркадий, отпиравший дверь своего кабинета, замер с ключами в двери.

— Брешешь?

— Сам увидишь. Нет, ну ты можешь сдавать излишки в кассу КГБ. Позволь угадать: ты будешь первый, начиная с орлят Дзержинского, кто решился на подобное. Предупреждаю, работа нервная, вредная.

— Чем?

— После каждого концерта бабы гроздьями виснут. Такие, что у тебя встанет, даже если с детства импотент. А низзя.

— Справлюсь. Пока что Сазонов велел быть тебе родной матерью.

Они зашли, наконец, в кабинет Аркадия. Снимая куртку, Егор увидел под оргстеклом, накрывшим столешницу рабочего стола оперативника, маленькую цветную фотку, на ней — Аркадий, улыбающаяся женщина и пара детишек трёх-пяти лет.

— Родной матерью? Грудью кормить?

— Провести с тобой вечер и ближайшую ночь. До очных ставок с «пятаком». Головачёв наверняка узнает, что ты отпущен. Значит, дело раскручивается не по их тупому сценарию с непризнанием существования агента «Вундеркинд». Что им с отчаяния в башку стукнет, никто не предскажет. Перекусим, отвезу тебя в спортзал, потом заберу. Домой к тебе не нужно.

— Нужно рядом, в соседний дом. К моей девушке. У неё спрятана запасная кассета. Могу там и переночевать. Хочешь, спрошу, есть ли на примете сговорчивая некрасивая подружка для тебя?

— Почему некрасивая? Ладно, к девушке заедем. На пять минут. А потом переночуем на конспиративной квартире.

После тренировки Егор заскочил к Элеоноре без предупреждения. Открыв дверь, она удивлённо приподняла бровь.

— Внезапно. Проверяешь, не привожу ли я мужиков?

— Да, родная. Заодно и проверил. Но мне нужно забрать пакет, оставленный у тебя в шкафу.

— Сразу убегаешь?

— К сожалению. Внизу ждёт машина. Конечно, четверть часа водитель подождал бы, но вот так, по-кроличьи, это не для нас с тобой. Давай завтра, не торопясь.

— Вижу что-то случилось… — сексуально-сооблазнительный прищур уступил место тревоге. — Как я сразу не сообразила!

— Уже с большего утряслось, — он обнял её, с удовольствием зарывшись лицом в пушистые русые локоны. — Но я начинаю тебя бояться. Ты слишком проницательна.

— То ли ещё будет, когда тебя узнаю лучше.

— То ли ещё будет ой-ёй-ёй. До завтра!

Завтра обещало быть насыщенным днём.

Глава 22

22

Образцов держался уверенно, как говорили в старину — гоголем. Егор пожалел, что свидетелем их неофициальной очной ставки нельзя пригласить Элеонору. Она, гордящаяся проницательностью, могла бы потренироваться, отличая правду от лжи.

Майор сидел спиной к окну, Егор ближе к выходу. Офицер, подрабатывавший водителем «Волги» при задержании на Московской, 17, теперь расположился у противоположной стены с блокнотом в руках.

Перед началом беседы Ростислав Львович включил магнитозапись.

— Николай Николаевич, расскажите, что вам известно о гражданине Евстигнееве и об инциденте с сотрудником КГБ Волобуевым.

— Егор мне знаком, — не стал отрицать Образцов. Его голос журчал плавно, в русле покровительственного тона. — Волобуев о нём докладывал. Крайне неудачный выбор Мулявина, товарищи. Нахальный молодой человек, провокатор. Нечистый на руку. С первых же гастролей приторговывал пластинками «Песняров» с фальшивыми автографами. Но что он будет покушаться на убийство, наш сотрудник не рассчитывал.

— Вы отрицаете, что Евстигнеев — ваш агент «Вундеркинд»?

— Конечно! Не понимаю, как эта чушь могла всплыть в его воспалённом воображении. Возможно, парня нужно лечить, а не судить. Психиатрическая медицина у нас хорошая.

— Понятно. Вы отрицаете, что в здании УКГБ по Черниговской области Евстигнеев воспроизвёл вам запись, в которой явственно слышны угрозы Волобуева в его адрес?

— Он крутил какие-то дурацкие песенки, убеждая, что Волобуев предложил внести в репертуар «Песняров» неудачную песню. Но, согласитесь, это же не основание выбрасывать сотрудника КГБ из окна.

— Николай Николаевич, ещё раз повторяю вопрос: Евстигнеев воспроизводил запись какого-либо разговора?

— При мне — нет.

— Передавал вам какие-то кассеты с записью?

— Зачем? Конечно — нет.

Егор молчал, Образцов кидал на него красноречивые взгляды: пипец тебе, пацан. Это было немного странно. Видимо, Аркадий чуть преувеличил расторопность парней из «пятки». Или они не знали, что жертву с миром отпустили на ночь домой, и не сделали соответствующих выводов.

— Егор Егорович! Вы настаиваете на своих показаниях, что являетесь агентом, майор Образцов был вашим куратором, внедрение в «Песняров» проведено по его заданию, а в здании КГБ Чернигова вы дали ему прослушать запись конфликта с Волобуевым?

— Так точно.

— Начнём с записи. Где оригинал кассеты?

— Отдал Образцову. Там же.

— Не неси чепуху, — процедил майор, инспектор знаком попросил его замолчать.

Егор обратил внимание, что не упоминается полковник Головачёв.

— Гражданин Евстигнеев, чем вы можете подтвердить факт записи последнего разговора с Волобуевым?

— Копией записи, — он пожал плечами и вытащил кассету из внутреннего кармана. — Только Образцову не давайте. Уничтожит как первую.

Тот изобразил возмущение оклеветанного, но промолчал.

Инспектор вытащил второй кассетник, все присутствующие услышали обвинительный монолог Егора и короткие эмоциональные реплики Волобуева.

— Фальшивка. Реплик второго собеседника мало, — прокомментировал Образцов.

Он по-прежнему излучал уверенность, но в глазах промелькнуло беспокойство. Заготовленный план дал первую трещину.

— Обратимся к экспертам. Образцы речи Волобуева есть. Насколько я могу судить, законченной фразы «через окно, с третьего этажа башкой вниз» более чем достаточно для идентификации. Перейдём к следующему пункту. В контрразведке обнаружено множество документов об активной работе с агентом «Вундеркинд». В спецвязи зафиксирован разговор с Черниговом по защищённой линии. Наш дежурный подтвердил украинским коллегам, что агент «Вундеркинд» стоит на связи с Николаем Николаевичем Образцовым до того, как вы использовали канал для разговора с агентом. Но личное дело Евстигнеева, хранившееся в отделе пятого управления, по месту первичной вербовки, бесследно исчезло. Товарищ майор, куда вы вынесли из здания КГБ папку с совершенно секретными документами о Евстигнееве, агенте «Вундеркинд»?

— Вас разве не предупреждали? — голос Образцова дрогнул.

— Предупреждали. И выдвинули требование разобраться во всём досконально. Повторяю вопрос: куда вы вынесли личное дело агента «Вундеркинд»?

— Мне нужно сообщить генералу… — он начал привставать со стула.

— Сидите, Образцов! — рявкнул Ростислав Львович, но тут поднялись остальные участники беседы, преграждая тому выход из кабинета.

— Хотите следственный эксперимент? — не удержался Егор. — Окно есть. Как раз третий этаж. Оформлю.

— Замолчи, Евстигнеев. Гражданин Образцов, приказываю вам сесть и не вставать без моего разрешения.

Продолжить им не дали. В кабинет без стука зашли двое в штатском, с очень начальственным выражением на лицах. По тому, как подскочили и вытянулись гэбешники, Егор понял: генеральские лампасы у обоих вот-вот проступят красными полосами через гражданские брюки.

— Сиди, Николай, — пророкотал один из вошедших. — Вскакивать в присутствии старших обязаны младшие офицеры КГБ. А ты, считай, уже не офицер.

По выразительному движению глаз Ростислава Львовича Егор догадался, что дальнейшее — не его собачье дело, неаттестованного агента. Пятясь, он обогнул гневную начальственную пару и просочился в коридор. Словно случайно там ошивался Аркадий.

— Образцов ещё жив?

— Не знаю. Зашли двое с генеральскими замашками. Не удивлюсь, если готовят его на шашлык. А потом начнут ломать голову, как преступную ненарезку шашлыка скрыть от прогрессивной общественности.

— Громогласного процесса с расстрелом на площади Ленина не будет, но и без последствий не останется. Это — председатель КГБ БССР и начальник нашего управления по Минску и Минской области. Пока принимают решение, идём к Сазонову. Поскучаешь.

Естественно, скуки не получилось. Тем более, прошли они не в прошлый кабинет Сазонова, а новый, отделённый от общего коридора кабинкой, населённой секретаршей неприступного вида. Вместилище было раза в три больше прежнего и вместило длинный стол для совещаний.

Аркадий испарился.

— Евстигнеев! Про «Верас» и наши рискованные… маневры… ты инспекторскому отделу не проболтался? — спросил Сазонов, не успев толком ответить на приветствие.

— Обижаете! Я — тот ещё отморозок. Но не во всём же.

— М-да… Второго виделись, когда ты сдал отчёт по «Верасу», и столько всего стряслось.

— Там, в инспекторском управлении, тряска продолжается. Два генерала трясут Образцова. Продолжение спектакля мне посмотреть не дали, выгнали. А жаль.

— Да присаживайся, не маячь.

— Боязно. Это же кабинет высокого начальства. А вы теперь…

— Начальник «двойки» в Минском управлении. Полковник. Не скажу, что повышение по службе и в звании обеспечено исключительно твоими стараниями, но раскрытие взрыва на Калиновского и разоблачение махинаций ГРУ в Сирии тоже легли в общую копилку.

— Поздравляю… и искренне рад за вас. Может быть, даже с большей искренностью, чем вы себе представляете.

— Поясни.

— После десятого ноября и «Лебединого озера» начнётся короткая эпоха всевластия КГБ. Вас с полковничьей должности могу сразу кинуть на генеральскую — в МВД, в армию, в партаппарат, министром чего-нибудь. Но людей не хватает, и на повышение либо на перевод пошли бы и уродцы типа Образцова с Волобуевым. Мне действительно радостно, что я помог в карьере вам и обломал её тем двоим.

— Всевластие… Твои сны?

— Не только. К несчастью для вас и всех нас, у Андропова не очень хорошее здоровье.

— Сколько же ему светит?

— Постараюсь посмотреть сон на эту тему. Но позвольте мне больше ничего не ванговать до десятого ноября. Убедитесь, тогда и поговорим предметно.

— Хорошо. Теперь к нашим делам. У тебя не отпало желание сотрудничать с КГБ?

— Но только не с «пятаком». Аркаша шепнул мне, что вы забираете «Песняров» и его самого натравите на них. Разрешите продолжить операцию в «Песнярах» в связке с Аркадием.

— Само собой. Только больше никаких выбросов в окно!

— Так это Аркадию решать — мне выбрасывать кого-то или ловить на лету. Исполню его приказ.

— Правильно. С вузом и сборами всё в порядке?

— Понадобится письмо в ректорат — для блага культуры нужен за рубежом, или от «Динамо», что защищаю честь Беларуси в спорте. Думаю, не проблема.

— Денег на гастролях поднакопил?

— За дом могу отдать прямо сейчас. Но Элеонора выбила мне машину ВАЗ-2105, это восемь тысяч. Позвольте рассчитываться по прежнему графику.

— Позволяю. Только не влезай ни в какие истории. Сидя в Американке, долги не погасишь.

Вскоре заявился Аркадий и принёс папку с личным делом «Вундеркинда».

— Егор! Ты обещал инспектору подписать всё, что необходимо, ради благополучного для тебя исхода дела?

— Конечно. Вот такой я оппортунист.

— Их условие: ты забываешь о роли Головачёва. Не было его в Чернигове.

— Конечно, не было. А кто это такой вообще?

— Боюсь, в гастролях по Грузии у меня будет соблазн спихнуть тебя в пропасть.

х х х

Горы шатались. Облака кружились. Каменная площадка, на которой стоял стол, уставленный яствами на две роты солдат, пыталась ускользнуть из-под ног.

Чудовищным усилием воли Егор остановил вращение Вселенной и даже взобрался на стул. Акустическая гитара, лёгкий, в общем-то, инструмент, норовила нарушить равновесие и опрокинуть. Возможно — прямо в поросёнка, жареного на вертеле. Или на ежа из торчащих вверх шампуров с кусками нежного бараньего мяса. Сколько шашлыка и вина вместилось в самого Егора, никто не знал. Наверно, больше объёма его тела, пусть оно сто раз противоречит законам физики и геометрии.

Это — Грузия, детка. Здесь плевать на законы. Хоть законы физики, хоть принятые Верховным Советом СССР.

И очень-очень хорошо…

А как вкусно!

Вот только всего слишком много. Встать из-за стола — подвиг. Заталкиваешь в себя последний кусок, не от голода, а чтоб не обидеть хозяев отказом, и чувствуешь, что первый кусок уже просится наружу с противоположного конца туловища.

Егор вздохнул, наполнив горным воздухом половину лёгких. Полностью они не раскрылись, подпёртые желудком, распёртым до исполинского размера.

Ударил по струнам. И запел:

Я могилу милой искал,Сердце мне томила тоска,Сердцу без любви нелегко,Где ты? Отзовись, Сулико!

Подхватил Кашепаров:

Увидал я розу в лесу,Что лила, как слёзы, росу.Ты ль так расцвела далеко,Милая моя Сулико?[1]

А потом грянут такой хор… Скорее всего, эти люди никогда не репетировали вместе и вообще не были профессиональными певцами. Но их голоса звучали необыкновенно ярко и чисто, под стать пронзительно прекрасному небу над Кавказом.

Грузины пели «Сулико» по-своему, Егор с Кашепаровым по-русски, их голоса на двух языках сплетались и уносились в ледяную высь, туда, где одиноко парил орёл и реактивный истребитель чертил две белые полосы.

Пение сменилось криками восторга и здравицами в честь белорусских братьев, тамада объявил об успешном исполнении любимой песни товарища Сталина «Сулико» артистами ансамбля «Песняры» и самодеятельности Горийского района Грузинской ССР.

Потом Егору вручили рог, полный красного вина, объём которого вызвал бы трепет даже у Пантелеича. Выступил секретарь райкома партии, убеждавший Егора: теперь мы — одна семья, наш дом — это твой дом, генацвале.

Осилив несколько глотков из рога, полный объём, наверно, разорвал бы организм пополам, Егор услышал, что ему предоставляется слово. Жалобно обвёл глазами окружающее пространство и понял: ни Мисевич, ни Дайнеко, ни тем более Мулявин не годны, чтоб перепихнуть на них эту честь. Тем более, он по-прежнему стоял на стуле, возвышаясь над пирующими как памятник Ленину над Первомайской демонстрацией. Попытка слезть едва не привела к падению, чьи-то крепкие руки помогли удержать вертикальное положение.

— Друзья! Братья! — начал он… И вдруг почувствовал, что язык, закалённый многократными произнесениями дежурных речей прежним владельцем тела, лопочет довольно складно.

Он рассказал о нерушимой белорусско-грузинской дружбе. Об уникальном ансамбле «Орэра» Роберта Бардзимашвили, сделавшем для советской эстрады больше, чем The Beatles для западной… Потом перешёл к дому, благодарил за приглашение считать их дом своим, и, наконец, поделился, что он в свои молодые годы уже купил дом в Минске. А когда заработает денег, отремонтирует и обставит, чтоб не было стыдно, приглашает в гости всех присутствующих!

Конечно, это была просто гипербола. В кавказских застольных тостах много преувеличений, все это понимают, несмотря на литры выпитого. Но первый секретарь неожиданно воспринял слова артиста буквально.

— Дорогие мои жители славного Горийского района! Так давайте не ограничиваться красивыми словами! Каждый, кто может, пожертвуйте нашему благородному другу на обустройство дома!

Он что-то энергично добавил по-грузински, и вокруг стола поплыла кудлатая чёрная шапка из овчины.

Дальше наступил провал в памяти.

Утром, проснувшись, Егор первым делом увидел эту шапку, плотно набитую двадцати пяти-, пятидесяти— и даже сторублёвыми купюрами. Рядом стоял кувшин с вином и тазик.

Опохмелиться не тянуло совсем. Голова была вполне ясной, только желудок жаловался на пережор.

Отхлебнув совсем немного вина, напоминавшего «Киндзмараули», он пересчитал начинку шапки.

Вышло больше пяти тысяч.

Всего за восемнадцать концертов по Грузии музыканты подняли больше, чем за месяц в Украине.

Как бы ни был утомлён Егор избыточным гостеприимством, в ожидании рейса на Минск чувствовал лёгкую грусть. В Грузии действительно понравилось. Очень.

— Слушай! Ты говорил: девки будут на нас бросаться, срывая с себя лифчики в прыжке. И где? — пожаловался Аркадий.

— Горские нравы более суровые. Обожди гастролей по равнинам, оторвёшься.

— Не, я — верный семьянин. Но посмотреть хотелось бы разок. Из любопытства.

— Прилетим в Краснодар, будет тебе проверка на прочность устоев.

х х х

Круглый отличник, краса и гордость юридического факультета БГУ, сдал диплом, госы и военку на тройки и одну четвёрку, что самого Егора ничуть не трогало. Не с красным, а с синим дипломом в активе он слетал в Мексику и Никарагуа, ужаснувшись увиденными там нищете и грязище, а также дико жаркому климату. Да, привёз классный двухкассетник и прикольные сувениры для Элеоноры, но про себя решил — от круизов по странам третьего мира будет косить.

Первого сентября, когда его товарищи по группе и курсу ещё оттачивали навыки рытья окопов полного профиля малой сапёрной лопатой, переступил порог просторного кабинета Сазонова с двумя пачками денег — долей от «Вераса» и окончательным расчётом за дом.

Но больше его волновало другое.

— Виктор Васильевич! Моё распределение — прежнее, УВД Мингорисполкома. Я могу рассчитывать на перераспределение в КГБ?

— Увы, Егор, — ответил полковник. — И это для меня самого неожиданно. Ты своего отца помнишь?

— Нет, конечно.

— Верю. Он был арестован за кражу, когда тебе едва исполнилось шесть. И больше не появлялся в Речице?

— Вы ещё спросите: платил ли алименты на меня и сестру.

— Ясно… В третий раз освобождён в марте восемьдесят первого, нынешнее местонахождение неизвестно. В общем, ты — родной сын вора-рецидивиста Егора Евстигнеева. А имеющих в близком родстве судимых в КГБ не берут. В МВД, кстати, тоже, но их кадровики прохлопали.

Егор опустился на стул.

— Виктор Васильевич… Удар такой, как в апреле был, когда меня задержало инспекторское управление. Но тогда разрешилось…

— А эта проблема пока не лечится. Не унывай. Если получим подтверждение, что он умер — проблема снята. Либо… Либо кое-что изменится после десятого ноября. Если ты не ошибся. Так что ближайшие месяцы тебе придётся носить серую форму и отвечать на телефонные звонки «алло, милиция».

— А также уходить из «Песняров». В МВД запрещены дополнительные заработки. Да и времени не будет ездить по гастролям.

— Да. Ещё раз говорю: не вешай нос. Ты же умеешь держать удар. Всё, что нас не убивает…

— … Делает инвалидом, я в курсе, — закончил за полковника Егор.

— Так же как ты сделал инвалидом-колясочником капитана Волобуева. Бывшего капитана.

— Он не ходит?

— Ходит. Под себя. Его уволили по состоянию здоровья от травмы, не связанной с несением службы, и освободили от уголовной ответственности как лицо, более не представляющее общественной опасности. Долгая инвалидная жизнь на нищенскую пенсию… Не знаю, насколько это справедливое наказание за убийство и покушение на убийство. Но — как есть.

— Образцов?

— Погиб в ДТП. Обстоятельства тебе знать не следует.

— А если я вдруг встречусь с полковником Головачёвым…

— То не узнавай его. Он с понижением и лишением одной звезды переведён в другую область.

— Что же, разрешите идти. До встречи 1 октября. Или по надобности.

Месяц ушёл на переустройство дома, и оно ещё не было закончено. Егор оставил квартиру на Калиновского, 70 Яне, сестре Насти, въехавшей туда с подружкой.

Семнадцатилетняя девица, чуть крупнее сестры и, пожалуй, интереснее внешне, сказала, поигрывая ключом, полученным от старшей:

— Егор! Спасибо вам и за квартиру, и за жизненный урок.

— Урок в чём?

— Нельзя быть похожей на маму. Настя не смогла. А что отвергла вас, приняв мамины правила игры, значит — сама от неё недалеко ушла. И однажды, когда будет чувствовать, что сможет потерять влияние, тоже начнёт хвататься за сердце и почки, — она безжалостно добавила: — Считайте, что вам повезло.

Егор переехал к Элеоноре, вскоре они перебрались на Сельхозпосёлок, в пусть в недоделанный, но уже в свой дом.

1 октября, сдав выручку и отчёт Сазонову, новоявленный следователь снова переступил порог кабинета Сахарца со словами: «Соболезную, но это опять я. Простите — распределение. Гнобить можете в своё удовольствие, но в течение двух лет не имеете права уволить». Присутствовавший там Вильнёв срочно налил стакан воды, пока Сахарец искал сердечные капли с причитаниями: «Обещали же другого, вменяемого».

Очередной повод для встречи с куратором из КГБ назрел десятого ноября. Встретились в машине, Сазонов подъехал к парку на проспекте Машерова на служебной «Волге», Егор — на личной «пятёрке» цвета мокрый асфальт, одетый в парадную форму похожего цвета с золотыми погонами лейтенанта милиции.

— С праздником! Вижу, из Москвы пришли документы на присвоение лейтенанта. Двести двадцать рублей вместо ста десяти?

Егор устроился на переднем правом сиденье «Волги».

— Да, двести двадцать минус комсомольский взнос. Вас с этим праздником не поздравляю, обидитесь.

— Правильно. В общем, ты точно предсказал время. У нас объявлен специальный режим службы. Народу скажут завтра.

— Всеобщего горя, как после смерти Сталина, не ожидаю. Хотя — зря. Брежнев был неплохим генсеком. Если бы не Афганистан…

— Хватит о прошлом. Ты доказал: действительно можешь предсказывать. Что дальше?

— Дальше — закручивание гаек. Без военного положения как в Польше и без массовых расстрелов рабочих, но жёстко. Продлится около полутора лет. Потом Андропов умрёт. Точную дату не увидел.

— Продолжай.

— Доживём — продолжу. Если чего-то хотите достичь в карьере, самое время для прыжка. Потом будет поздно. И предупредите, когда начнётся погром в «Верасе». Мне надо будет убрать оттуда Элеонору Рублёвскую, чтоб она осталась только свидетелем.

— Ты с ней..

— Да. С ней. Простите, вопреки вашему совету. Не нашёл лучшего способа поддержать плотную связь с объектом, представляющим оперативный интерес. Тем более, у меня самого к ней интерес, взаимный. Могли бы зарегистрировать брак, но нам важно, чтоб она числилась без жилья как нуждающаяся — стоит на очереди на кооперативную квартиру.

— Не очень хорошо. Но не критично. Пока у нас начнутся перестановки, дунут новые ветры, до Нового года угрозы не вижу. Надавлю, чтобы её перевели в другое учреждение торговли, не столь криминальное как «Верас».

— Спасибо!

— Что же касается тебя… Работай, старайся. Подтолкнём, чтоб тебя быстрее забрали из района в УВД города, на расследование более сложных дел. Тем более, твоё предположение, что милицейское руководство будет заменено на бывших сотрудников КГБ, скорее всего, оправдается. В УВД пришёл новый начальник УУР, Николай Чергинец. Не старый, чуть больше сорока. Надеюсь, когда вы перейдёте в город, составите тандем. Ему понадобится следователь, мыслящий нестандартно и имеющий твои навыки работы с уголовным розыском.

«Следователь уголовного розыска» — это дурацкое клеймо, похоже, пристало ко мне надолго, понял Егор.

Конец второй книги

Небольшое послесловие

Волей случая мне довелось познакомиться с четырьмя участниками из состава «Песняров» их лучших лет. Это — вокалист Леонид Борткевич, клавишник Аркадий Эскин, осветитель Даниель Дёмин и звукорежиссер Андрей Медведко. Двое из них — Борткевич и Эскин — ушли в мир, который принято называть лучшим. На момент написания романа Дёмин и Медведко пребывали в добром здравии.

Независимо от моего личного отношения к «Песнярам», нет сомнений, что их творчество золотого периода 1970-79 годов и отдельные произведения более позднего времени представляют собой истинные шедевры белорусской музыкальной культуры.

Далеко не все они звучат по-современному. Далеко не все звучат вневременно, так, как это характерно для хитов классической музыки. Тем не менее, лучшие песни коллектива до сих пор заставляют вслушиваться, вникать, чувствовать.

После смерти Мулявина в 2003 г. появилось несколько книг о «Песнярах», я был свидетелем, как Леонид Борткевич собирал материалы для книги «Песняры и «Ольга». Много места ансамблю уделено в иллюстрированном сборнике Ольги Брилон «Белорусская эстрада». Самым полным произведением, видимо, стоит считать работу Владислава Мисевича «Песняры. Я роман с продолженьем пишу…», в ней огромное количество баек про закулисную жизнь легендарной группы. Из ныне живущих композиторов, писавших для первого состава «Песняров», выделю Эдуарда Ханка, автора книги «То ли ещё было».

А вот художественных произведений о самой популярной белорусской группе советского периода мне не попадалось. Надеюсь, моя история про их гастроли зимой и весной 1982 года, частью склеенная из обрывков воспоминаний музыкантов, большей частью выдуманная, станет первой попыткой в этом направлении.

Кое-что нужно добавить о Беларуси и белорусском националистическом движении, а также символах и произведениях, упомянутых в 1й и 2й книге. У некоторых читателей уже возникли вопросы.

Как всё знают, в Беларуси с августа по ноябрь 2020 г. прокатилась волна протестов, связанных с обвинениями действующей власти в фальсификации итогов президентских выборов 9.08.20 г. и в неоправданно жёсткой реакции на эти протесты.

Выходившие на улицы активно использовали определённую символику: бело-красно-белый флаг (бел-чырвона-белы, БЧБ), герб «Пагоня», бывшие государственные символы Республики Беларусь до 1995 г. Кроме того, появилось множество альтернативных маркеров протеста. К их числу следует отнести приветствие и ответ «Жыве Беларусь — жыве вечна!», отсылка к стихотворению Янки Купалы. На улицах гремели песни, своего рода гимном протестов стала упомянутая в романе песня «Муры» с переводом текста Качмарского на белорусский, очень популярна была «Перемен» Цоя и некоторые другие. «Пагоню» в исполнении Мулявина сочли недостаточно энергичной и перепели в ритме марша.

Вот что любопытно. Маркерами протеста становились совершенно безобидные с виду вещи. Во дворах и на улицах звучали «Тры чарапахi» группы N.R.M., абсолютно аполитичная песня, но по ней безошибочно узнавались сторонники протестного движения. Своеобразным паролем служили слова «Пахне чабор», взятые из стихотворения белорусского поэта-классика советской эпохи Петруся Броўкі, белая ленточка на запястье и т.д.

У каждого символа есть контекстная привязка к эпохе.

В описываемый в романе период, а именно в 1982 году, БЧБ-флаг воспринимался исключительно как знак белорусских коллаборационистов, воевавших на стороне гитлеровцев в годы Второй мировой войны. Естественно, не мог демонстрироваться никем, даже самыми национально-ушибленными гражданами, за это ждала тюрьма. А вот стихотворения Богдановича, Бровки, Купалы звучали вполне естественно, никто даже подумал бы, что в них закралось нечто аполитичное.

Если бы книга писалась о периоде независимости Беларуси до 1995 г., то БЧБ присутствовал бы как необходимый атрибут эпохи, даже — часть официоза. Первый и пока единственный Президент нашей республики принимал под ним присягу, этот знак красовался на номерных знаках моей «Ауди» где-то до 2000-года, при регистрации следующей машины получил уже с современным символом.

С 1995 по 2020 гг. БЧБ, как и герб «Пагоня», означал приверженность к официально разрешённой оппозиции. Демонстрация флага не наказывалась, он реял на улице перед штаб-квартирой Белорусского народного фронта, каждую осень десятки этих флагов несли во время шествия памяти репрессированных в 1937-38 гг, в марте — в честь «Дня воли», когда была провозглашена Белорусская народная республика, чьи вожди-лизоблюды присягнули на верность германским оккупантам и кайзеру, а последователи — на верность «великому» Рейху и не менее «великому» фюреру. Что поделаешь — традиция…

Терпимость власти к носителям БЧБ и «Пагони» до 2020 г. во многом объяснялась абсолютной политической импотенцией отечественных наци. Кроме очень узкого круга филологической и иной творческой интеллигенции, они не имели практически никакого влияния в стране, грызлись между собой, многие из этих деятелей воспринимались как клоуны.

В ходе событий 2020 г. на нациков не обращали внимания ни протестующие, ни власть. Конечно, националисты были на стороне демонстрантов, но их вес в протестной массе можно оценить фразой из анекдота «что-то к хвостику прилипло».

Что любопытно, после пика протестов августа-ноября в республике начался бум беларускай мовы. Несогласные попытались сделать мову маркером сопротивления, лояльные к власти или нейтральные стремятся пресечь монополизацию национального языка сторонниками протеста. Это — совершенно новое в белорусской культуре сегодняшнего дня, не имеющее прямого отношения к росткам национализма в студенческой среде советского времени, о которых писалось в романе.

[1] Сл. А.Церетели, пер. Т.Сикорской.

Content

Алло, Милиция? Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22