Сергей Горяйнов

Дояркин рейс

Повести и рассказы

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© Anton Vierietin / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru;

© alanphillips / E+ / Getty Images Plus / GettyImages.ru

* * *

Эпохе 90-х годов прошлого и 10-х годов этого столетия – посвящается

Дояркин рейс

Повесть

Турагент как высшее звено пищевой цепочки

– Где здесь продают самолет с губернатором?..

Матерого турагента трудно удивить! По мнению британских ученых восемьдесят процентов населения планеты страдают психическими девиациями. Сто процентов из этих восьмидесяти приходят в турагентство. Не дрогнув миллиметром из всех находящихся в его организме семидесяти пяти километров нервов, турагент спокойно выслушивает требования продать автобусный (!) тур на Кипр, семизвездный отель в Эмиратах за пятьдесят долларов, «горящий» тур за полгода до начала сезона, сделать новый загранпаспорт за один день, изменить расписание авиарейсов и поездов и заодно направленность движения циклонов в Атлантике. С последним, кстати, он вполне справляется! Турагент знает, где на роскошном круизном лайнере расположен морг (а он там есть), он не только побывал там, но и смог вернуться обратно (никакой мистики, просто программа рекламника)! Автор этих правдивейших строк лично наблюдал процесс аттестации генерального менеджера собственником крупного турагентства – положив на стол монету какого-то мелкого островного государства, тот требовал сказать, что изображено на ее аверсе. Сразу подумав о том, что выводы британских ученых подлежат корректировке, я сбежал на всякий случай с места событий, не увидев, как выкрутился менеджер. Но знаю, что работает он там и по нынешний день. У турагента великолепный вестибулярный аппарат и, как изящно выразился один из моих друзей – «Богом поцелованная печень» – в тех же рекламниках, сочетая ночные тусовки с хаотичным вливанием в себя напитков разной степени содержания этилового спирта, утром он выходит на осмотр отелей свежим, как «молодой редис» и боевитым, как необъезженный мустанг. Его график посещения туалета превосходит знаменитое расписание доктора Шелдона Купера из «Теории Большого Взрыва» и может доходить до одного раза в день в высокий сезон. Пафосных клиентов, пришедших бронировать экзотический тур, запросто убалтывает на средненькую турецкую четверку только потому, что нужно закрыть сгорающие места в самолете на вечерний рейс. И, соответственно, наоборот. Кидая бронь туроператору в компьютере, одновременно говорит сразу по трем телефонам на четырех языках, не зная толком ни одного, и не было случая, чтобы его не поняли. Поражает не столько факт, что знает точные значения створных знаков норвежских фьордов или инкерманской бухты, сколько то, что однажды ему это как-то пригождается в реальной жизни. Теоретически может управлять самолетом и практически – небольшой подводной лодкой! Но самое впечатляющее, что он – на самом деле она!

За образом матерого турагента скрывается, как правило, ослепительная красавица, к своим двадцати пяти обретающая все вышеперечисленные навыки и к тридцати пяти отшлифовавшая их до алмазного блеска. В реальности сумасшедший туристский бизнес держится на изящных дамских шпильках, с одинаковой легкостью порхающих в офисе, на пляже и в джунглях. Ее, объездившую к периоду своего расцвета полмира, да что там полмира – полстраны, прошедшую испытания джетлагом и предложениями большой, но чистой любви мужской части местного населения в каждой точке пребывания – повторяю, трудно удивить!

Посетителю, ввалившемуся солнечным майским днем в офис старейшей городской турфирмы, которой, в силу сказанного выше, больше бы подошло звание модельного агентства, это, однако, удалось!!! Курчавое существо под два метра ростом, в дико измятом и столь же дорогом костюме с золотым мобильником в руках, обвело вращающимися глазами классический набор мужских эротических фантазий – рыженькая, блондинка и брюнетка (шатенки из бухгалтерии были надежно укрыты бронированным стеклом) – и задало тот самый идиотский вопрос:

– Где здесь продают самолет с губернатором?

Two days earlier

Как выяснилось позднее, не все присутствующие из королев турбизнеса посчитали заданный вопрос следствием рано проявившейся деменции. Руководитель международного отдела, рыжеволосая красавица Марьяна, будучи выпускницей филологического факультета, хотя и имела некоторые претензии к синтаксису выстроенной посетителем фразы, мгновенно уловила ее семантику и, выбежав из-за пусть и начальственного, но все же стоящего в общем зале стола, выставила из кабинета директора его законную и потому изумленную обладательницу и увлекла мятого гиганта на приватный танец. В метафорическом, разумеется, смысле. Здесь требуется отступление, но уже не филологического, а административного характера.

Двумя днями ранее в отдельном кабинете вроде бы обычного, но расположенного в важной стратегической близости к областному Дому правительства ресторана состоялся довольно жесткий разговор. Выглаженный от шнурков до пробора на голове помощник губернатора Антон, которого судьба наградила фамилией Петрик, объяснял своему визави:

– Извини, Гена, но ситуация зашла слишком далеко! На носу выборы, администрация кишит журналюгами! А твой самострой очень болезненный… эээ… инфоповод! Не дергайся, я имею в виду – нельзя тебе светиться сейчас на приеме у губера! Тут же раструбят, что владелец незаконного строения и по совместительству депутат городской думы крышуется губернатором. Ты, кстати, почему заранее не порешал вопросы? В результате и Федора Васильевича поставил в неудобное положение, и себе проблем нажил.

Гена, в вечно мятом костюме, наклонил курчавую голову, пошарил в стоящем у ног портфеле и на стол перед Антоном лег пухлый конверт. Петрик дернулся, но взял себя в руки и покачал головой.

– Нет, Гена, здесь я тебе не помощник. Ситуация вышла из-под контроля, неизвестно, чем может закончиться. И шефа подставлю, и вопрос не решу. Федор Васильевич ничего с твоего… эээ… инфоповода не имеет, может и в ярость прийти, выкинет меня еще на хер. Так что проговаривай с ним проблему сам. Но на прием попасть даже не мечтай. Ищи нестандартные варианты. Я говорю – пересекайся с губером где хочешь, но только не в присутственных местах. Все! Я пошел, у меня еще куча работы.

Мужественно миновав лежащий на столе конверт, Петрик покинул поле словесной баталии с гордо поднятой головой. Будучи педантом, зашел в туалет и, помимо прочего, тщательно вымыл руки. Взглянув на себя в зеркало, вытащил мобильный телефон и набрал номер.

– Алло, Марьяна, добрый день! Да, это Антон, помощник Федора Васильевича. Да, шеф подтвердил вылет в Португалию. Если будут проблемы с организацией чартера, звоните, поможем! Сами справляетесь? Ну, хорошо, мы в Вас и не сомневались. Значит, первые шесть мест в продажу не выставляете, закрепляете за Федором Васильевичем и сопровождающими. Фамилии я потом пришлю. Мы считаем, это будет правильным в свете предстоящих событий – губернатор поддержал единственный региональный рейс, все такое, дадим потом соответствующий релиз. Болельщики – очень важная часть электората. Но пока афишировать это не стоит. Нет, директора Вашего пока тоже не нужно ставить в известность, просто скажите, что бронь из Администрации. Вы же курируете продажи? Отлично! Мы на Вас рассчитываем! До встречи.

Захлопнув телефон, Антон вышел из комнаты для раздумий с соответствующим выражением лица. Ни Гены, ни конверта в зале уже не было. Вздохнув, Петрик двинулся к выходу. Отягощенность важными государственными делами не позволила ему заметить лохматую тень, мелькнувшую за портьерой.

Дояркин сын

Гена был настоящим самородком. Дойдя до депутатских кресел регионального масштаба, он сочинил себе официальную биографию, в которой правдивой была разве что дата рождения. Всё знающее сарафанное радио причисляло Гену к цыганскому истеблишменту, что отчасти подтверждалось огромной курчавой головой, блестящими черными глазами и страстью к прикарманиванию всего, что плохо лежит. Впрочем, то, что лежало не так уж плохо и даже основательно стояло на земле, Гена позднее умудрялся прихватывать с той же цыганской лихостью и широтой. Первые опыты по изъятию чужого имущества Гена начал проводить совсем в малолетнем возрасте среди соплеменников, за что, собственно, и был нещадно бит и выкинут из родного табора. Гену, якобы, подобрала сердобольная женщина, жившая в селе, через которое прокатился цыганский кагал, и работавшая дояркой на местной ферме. Дать свою фамилию новообретенному чаду она не решилась, ибо уже воспитывала трех собственных малолетних бандитов от трех предыдущих мужей, с которыми (отпрысками, конечно, не мужьями) у Гены немедленно возникла масса конфликтов на бытовой, в основном мелкособственнической почве. Поэтому, когда цыганскому Гаврошу потребовался соответствующий документ, приемная мать дала ему фамилию, в которой явно прослеживалась производственная аллегория. Дояркин, так сказать, сын.

Совершеннолетие Геннадия пришлось на закат эпохи застоя и вялых попыток реанимации социализма. Гена перебивался различными рабочими профессиями, но нигде не задерживался надолго – не из лени, а напротив, неуемной жажды деятельности на личное благо. Перестройка и начавшаяся затем эпоха первоначального накопления капитала открыла шлюзы, в которые хлынула кипучая энергия несостоявшегося барона. Гена быстро уловил основную схему, по которой собственность разваливающегося государства переходила к новоявленным помещикам и капиталистам. Количество кооперативов, обществ с ограниченной (иногда слишком) ответственностью, совместных предприятий, концессий и холдингов, учредителем которых был Гена, множилось с каждым днем. Юристы Гену боготворили – он давал им приличный стабильный доход. При этом латифундист и рантье Дояркин был не чужд следованию отдельных библейских заповедей и из непростых девяностых выскочил не только живым, но и не замешанным в конкретных разборках.

Сгубила Геннадия все та же широта души и невосприимчивость к ветрам перемен, которые задули в самом начале двухтысячных. Манипуляции с государственной и прочей собственностью требовали теперь соблюдения приличий и филигранной юридической огранки, Дояркин же пребывал в уверенности, что отсутствие наездов братков лишь высвобождает простор для новых необременительных инвестиций!

Кстати, об инвестициях… По инсайдерской информации, Гена с трудом закончил среднюю школу, а разговаривал исключительно матом. Инстинктивно понимая, что в определенных местах такая манера не слишком приветствуется, Геннадий Роальдович пытался вставлять в свои инвективные конструкции общеупотребительные слова, однако получалось у него это не слишком убедительно! Ощущая себя слоном в лавке вербального ассортимента, Гена решил инвестировать в собственное образование. Правда, делал он это опять же в стиле эпохи малиновых пиджаков и сильно путая форму с содержанием. За пять лет двухметровый гамен «окончил» три университета и одну бизнес-школу, а еще через год обзавелся ученой степенью кандидата экономических наук. Неизвестно, прочел ли пытливый исследователь свой собственный труд, но, судя по всему, здесь начал срабатывать первый закон гегелевской диалектической системы, и количество дипломов как-то стало переходить в качество. Процент табуированной лексики, словно один из экономических графиков диссертации кандидата, начал показывать устойчивый нисходящий тренд, хотя и случались всплески, характерные для кризисных ситуаций.

Именно в такой ситуации и оказался Гена в результате присвоения небольшого регионального памятника архитектуры, расположенного на пересечении интенсивных городских торговых потоков. Согласно договору, эксплуатация здания должна была сопровождаться ремонтом помещения, сильно обветшавшего после того, как революционные вихри 1917 года вымели из помещения его исконных владельцев. Рьяно взявшись за исполнение условий договора, Гена приступил к реконструкции здания с присущим ему размахом. В результате скромный, но изящный особняк оказался причудливо вмонтирован в многоэтажный новодел, быстро трансформировавшийся в торговый центр, помещения которого Гена выгодно сдавал в аренду, не обременяя арендаторов кассовыми чеками и прочей бумажной канителью. Казалось бы, банальнейшая история. Однако, ущемленная архитектурная и прочая общественность развернула в средствах массовой информации (в виду отсутствия в описываемое время соцсетей и прочих мессенджеров) настоящую травлю депутата-реставратора, а несогласованность вопроса во властных структурах не позволила Гене отмахнуться от никчемной с его (и не только его) точки зрения, прослойки общества. Городская администрация и прокуратура вынесла предписание новодел снести, купеческий особняк высвободить из каменных пут и вернуть ему прежний облик, грозя в противном случае судебными исками. Гена рванул было, по старой памяти, искать защиты у главного краевого государева наместника, но был остановлен непреклонным губернаторским помощником, который в интеллигентских же выражениях прояснил Гене суть его сложного положения. Расставаться с замысловатым архитектурным ансамблем было жалко. Встреча с губернатором стала для Дояркина навязчивой идеей, но он плохо представлял себе, как могут выглядеть озвученные губернским секретарем нестандартные места. Удачно подслушанный телефонный разговор направил Гену в путешествие по туристическим компаниям города.

По заветам сына турецкоподданного

На работу Марьяна приехала злая и невыспавшаяся. Лишенные привычной лучезарной улыбки начальницы заинтригованные акулы международного отдела и примкнувшие к ним пираньи отдела российского преподнесли фронтвумен кофе и потребовали объяснений. Марьяна буркнула, что начиная с трех часов ночи ее затрахали, но не в том смысле, в котором хотелось бы. Неделю назад она забронировала тур в Эмираты для трех разбитных девиц переходного возраста, которые утверждали, что едут туда исключительно с целью приобщения к памятникам бедуинской культуры. Перед обратным вылетом, в развлекательных целях («чисто по приколу, клянемся») они оставили в номере пять банкнот по сто евро. Прикол состоял в том, что бумажки были сувенирные, те самые, которые так любят ведущие корпоративов и свадебные тамады.

– Ладно, хер с ним, с приколом, – взбодренная кофе и вниманием коллег, кипятилась Марьяна. – Я просто хочу понять, как работал их мозг неделю назад? Вот они собирают сумки перед вылетом… Кладут туда, ну не знаю – купальники, крем, тампоны, что там еще… презервативы, плетки для БДСМ, вазелин. И вот в какой-то момент кому-то из них приходит в голову – а возьму-ка я сувенирные банкноты, это же незаменимая вещь в Эмиратах!? Вот так, что ли?

Как оказалась, эрзац-деньги были выполнены с большим вкусом и высокой степенью похожести, поэтому горничная, пришедшая убирать номер, приняла их за щедрые чаевые. Так как оборот наличных в Эмиратах строго регламентирован, по инструкции, тут же забыв об уборке, она помчалась на ресепшн обменивать их на дирхамы. Портье, проверив деньги на маркер-детекторе, поднял трубку телефона и, натурально, сообщил в полицию о попытке сбыта фальшивых купюр. Шутка не удалась, в аэропорту любительниц розыгрышей ждали полицейские с наручниками, в улетевшем в Россию самолете не досчитались трех пассажирок. Поклонницам бедуинских древностей сообщили, что им светит до 12 лет заключения в комфортабельной эмиратской тюрьме. Не пять звезд, конечно, но все же. Дело дошло до генерального консульства, и в три часа ночи Марьяну разбудил телефонный звонок. Неприятный голос помощника то ли третьего, то ли четвертого секретаря сообщил, что в качестве туроператора, отправившего девиц на отдых, указана известная Марьяне компания, а в качестве лица, оформлявшего тур, сама Марьяна, что родное государство сделает все, чтобы убедить суровые эмиратские власти в невинности помыслов арестованных, но возращение оных на родину будет исключительно ее, Марьяны, головной болью. Каковая приключилась незамедлительно и испортила Марьяне остаток ночи.

Едва завершив свой рассказ и дополнив его кратким анализом умственных способностей лиц, пересекающих границу Отечества, Марьяна перевела дух, как произошло то самое явление Дояркина народу с выдачей в эфир сакраментального вопроса.

В кабинете директора, просканировав чудо природы, Марьяна приступила к первичному допросу. Кандидат наук, несколько ошарашенный от обилия ума и красоты, сконцентрированного на столь небольшом пространстве, отвечал короткими фразами, в которых в разной комбинации доминировали термины «мля», «нах» и «хули ты…». Коварно обволакивая депутата силлогизмами и энтимемами, дипломированная бывшая филологиня установила, что источником слива информации о предстоящем рейсе с участием первого лица региона стал его лощеный помощник. Выдохнув и слегка успокоившись, Марьяна взглядом приковала Гену к стулу, ввинтилась в маленькую офисную кухню и набрала номер губернского секретаря. Ледяным тоном портфеленосцу было описано эпичное появление Дояркина в офисе, с присовокуплением некоторых фантазийных деталей, призванных усилить у Петрика чувство вины и, соответственно, зависимости. Петрик, придя в себя, заюлил, поклялся в вечной любви, обещал золотые горы и, как обычно это происходит с нашкодившими туристами, просил «сделать что-нибудь». Для «что-нибудь» на экстренный военный совет была призвана наконец-то все еще пребывающая в недоумении директриса и, несмотря на довольно ранний час, дополнительный менеджер под кодовой фамилией «Коньяковский». После первой Марьяна изложила более опытной Ольге Аристарховне диспозицию, опустив, правда, некоторые детали своей предварительной осведомленности. Первоначальный план мэтресс турбизнеса предполагал открыть Гене правду, то есть поставить его перед фактом, что все места в самолете проданы и организовать его случайную встречу с губернатором на борту нет абсолютно никакой возможности. У Судьбы, однако, на этот счет было собственное мнение.

Она (Судьба) явилась Марьяне и Ольге Аристарховне в лице старшего менеджера Елены, которая в офисной «Виагре» играла роль блондинки. Просунув светлую голову в дверь кухни, Ленка затараторила, что только что звонили туристы Карнауховы, которые никак не могут лететь, что у них какие-то вот прям чрезвычайные обстоятельства и с португальского рейса, к сожалению, они снимаются. А так как они должны были лететь в компании с Симоновыми, то те тоже снимаются и оплачивать перелет не будут, и надо что-то срочно делать, потому что сегодня последний срок оплаты авиакомпании, а самолет фрахтовали на условиях «жесткого блока», и вообще с рейсом полная ж…, но отвечает за рейс Марьяна, а она просто вот передала информацию и больше не смеет обременять начальство своим присутствием, у ее туристов не вовремя выходят визы и тоже, в общем, полная ж…

В бюджете компании образовалась ощутимая финансовая брешь. Приняв по второй и обменявшись лишь взглядами, дамы вошли к сопящему в волнении Дояркину.

– Геннадий, как Вас там… хорошо, Геннадий, – медовые глаза Марьяны пришли в точное соответствие с киплинговскими ассоциациями – «осень, волчья степь, охота»… – Мест в самолете нет! И не предвидится! Сделать ничего нельзя!! Но только ради Вас!!! Вот Ольга Аристарховна, наш директор (Ольга Аристарховна согласительно закивала головой), готова снять с самолета своих знакомых и отправить их через Москву, регулярным рейсом. Это потребует выписки новых билетов. Перестикировка. Плюс билеты до Москвы. Плюс моральный ущерб и так далее. Вы меня понимаете?

– Так, мля, сколько с меня, нах, – Гена понимал!

Мгновенно сложив в уме стоимость горящих шести билетов, Марьяна прибавила к ним цену мифического перелета в Москву, мнимые перестикировки и, главное, свой вполне реальный ночной моральный ущерб, после чего вынесла Гене приговор:

– С Вас шесть с половиной тысяч плюс два с половиной процента по сегодняшнему курсу, если будете оплачивать в рублях. Отель, естественно, оплачиваете отдельно. – И, подумав, добавила, – Мля!

Милейшая Ольга Аристарховна поперхнулась и, кашляя, испарилась из кабинета! Гена нырнул в портфель и вытащил уже достаточно измятый конверт. Отсчитал нужную сумму и, не требуя приходного ордера, выкатился на улицу. Кротко улыбаясь, Марьяна вышла в зал и под аплодисменты проследовала в бухгалтерию. Сквозь окна офиса на нее лился свет солнца Аустерлица.

Мастер и Маргарита

Как у природы нет плохой погоды, так у турагента не бывает скучных дней. Особенно, если он одновременно – туроператор. Вольтижировка Дояркина была всего лишь проходным моментом в блистательной карьере Марьяны, говоря словами все того же сына турецкоподданного – «так, джентльмен в поисках десятки». Ну, в данном случае, леди. Очередное утро принесло Марьяне новость, которую она восприняла со смесью грусти и постыдного облегчения. Ей сообщили, что ее давний постоянный клиент Ярослав, который кочевал за ней по всем офисам с самого начала работы Марьяны в туризме, больше не нуждается в услугах лучшего турагента города. Причина самая банальная – умер! Основания для грусти были вполне очевидны, облегчение же объяснялось тем, что Ярослав был не вполне обычным клиентом. Все знали, каким бизнесом промышлял Ярик (как он сам представлялся при первом, не приведи Господь, знакомстве), но говорить вслух об этом не осмеливались. Накачанные стальные мышцы, немигающий взгляд Ярика и сломанные уши напрочь отбивали охоту поминать всуе не только его деятельность, но и его самого. Собственно, и сама формулировка «он умер» не вполне раскрывала детали произошедшего, носившие явный насильственный оттенок. Марьяна вспомнила, как ее знакомство с Яриком началось с того, что она сама чуть было не стала, фигурально выражаясь, его клиенткой. Оценив финал многолетнего единства и борьбы противоположностей (первого закона гегелевской диалектической системы), Марьяна в очередной раз пришла к известному выводу о том, как причудливо порой Судьба играет человеком.

Чему она тут же получила зримое и, что характерно, неотвратимое подтверждение в виде призыва Ольги Аристарховны зайти к ней в кабинет.

Ласково, как всегда, улыбаясь, Ольга Аристарховна спросила, как идет подготовка рейса на чемпионат Европы. Услышала, что все билеты оформлены, визы вышли в срок, слоты, хоть ночные, авиакомпания получила, а их фирма получила дополнительную прибыль, так как на свободные пять мест, и так оплаченные Дояркиным, Марьяна в последний момент нашла клиентов, у которых уже был открыт Шенген. Кивнув, Ольга Аристарховна приступила к главному:

– Марьяночка, чем ближе этот «полосатый рейс», тем больше мы с учредителями понимаем, что без сопровождающего нам не обойтись. Страна для нас новая, проверенных партнеров нет, все, кто летит, разбросаны по отелям в разных городах. Некоторые за сто километров друг от друга. Люди все непростые, не дай Бог что-то пойдет не так, нас потом закроют одним щелчком. А тут еще и губернатор на рейсе, как выяснилось.

Марьяна немного подумала.

– Ну, наверное, Вы правы! Особенно в том, что все непростые. Однозначно придется их там нянчить, плюс кто-то из своих должен будет получить билеты на матчи от брокера и развезти их туристам. Кстати, по билетам тишина? Что-то я начинаю переживать уже…

Ольга Аристарховна вздохнула и покачала головой.

– Ясно! Кого думаете отправить в качестве сопровождающего?

– Тебя, Марьяночка!

Перед глазами Марьяны начала разворачиваться глубокая экзистенциальная пропасть! Надежды на спокойный отдых после отправки рейса и, может быть, даже краткосрочный отпуск рассыпались в прах. Пока готовились документы, открывались визы и заключались договоры, Марьяна познакомилась с каждым из 140 клиентов, которые должны были сесть с ней в самолет. Новые знакомства стимулировали приступы мизантропии, которым она стала подвержена. Ольга Аристарховна меж тем приводила новые доводы:

– Ты их всех знаешь! Они к тебе все прониклись, особенно мужики! Тряхнешь своей рыжей копной, они выстроятся во фронт, как крысы под дудочку Уленшпигеля. Что говоришь? Его звали Пестрый? Странное имя, как кличка уголовника какая-то! Ну, тебе виднее, ты у нас филолог. Кстати, и язык ты знаешь в совершенстве, не то, что остальные наши клуши. С португальцами ты переписку вела! Ну, и главное, – ты единственная, кто была в Португалии в рекламнике, еще до того, как к нам перешла! Кроме тебя, некому!

Отказаться Марьяна не смогла. Ольгу Аристарховну она любила. Та взяла ее на работу в один из самых тяжелых моментов ее жизни, научила всему, что знала сама, а бэкграунд у директрисы был – не дай Бог никому! С криминальными разборками, ограблениями, наездами то братков, то различных органов, которых насылали конкуренты, киданием со стороны партнеров и прочих прелестей, сопровождавших становление нелегкого российского турбизнеса. Из-под крыла Ольги Аристарховны вышло две трети директоров всех турфирм города, и не только города, да и Марьяне директриса намекала, что та уже давно переросла должность начальника международного отдела. Нет, лететь однозначно придется.

Марьяна поднялась, однако Ольга Аристарховна жестом показала, что разговор не закончен.

– Не расстраивайся и не трусь! А чтобы тебе легче было, мы за свой счет пошлем с тобой тебе в помощь Ванечку!

Пропасть, и так маячившая до сих пор перед глазами Марьяны, мгновенно трансформировалась в бездну…

Ванечку она любила гораздо больше, чем Ольгу Аристарховну, хотя тот приходился Марьяне всего лишь мужем. Более того, он был единственным смыслом ее жизни. Историю их знакомства и первых лет брака можно было продать голливудским компаниям как основу для захватывающего сценария. Они учились на одном факультете, но, когда Марьяна поступила на английское отделение, Ваня уже закончил французское и был восходящей звездой аспирантуры. На правах звезды требовал называть его Жаном, цитировал в подлиннике наизусть Вийона и Рембо, галлов считал вершиной человеческой расы, английский язык не признавал, поклонялся французской кулинарии и, когда на общей кухне в общежитии готовил мателот а ля марешаль или филей де беф де брезе, наблюдать за этим процессом сбегалась вся общага, а отдельные барышни, по их признанию, начинали слегка оргазмировать. Вслед за Фаулзом Жан считал бриттов племенем темным и диким, а потому на всех обучавшихся на английском отделении смотрел презрительно или не смотрел вовсе. Из-за этого бриллиант в лице Марьяны прохлопал начисто. Когда все-таки судьба столкнула их на вечеринке, они с первого взгляда, как утверждали потом, сильно не понравились друг другу. Соответственно, по законам логики не смогли после этого расстаться. Пара действительно вышла не рядовая. Ваня высокий, стройный, с улыбкой, от которой млели все студентки – от незрелых первокурсниц до матерых выпускниц. Но самое главное – глаза. В них светились одновременно печаль веков, мудрость предков, веселый задор и гиперирония. Вообще, «лица необщее выраженье» Жана было таково, что одна из студенток, придя к нему на первое занятие, вместо приветствия растерянно произнесла: «Вы, наверное, очень-очень умный? Как же мы Вам зачет сдавать будем?»

Марьяна любила умных и красивых в первую очередь потому, что того и другого у нее самой было в избытке. Марьянин смех напоминал то переливы шопеновских ноктюрнов, то задорные такты вальсов Штрауса. Ваня утверждал, что может узнать его из миллиона других. Если на улице Марьяна попадала в дождь, ее волосы цвета античной терракотовой керамики из волнистых превращались в игривые кудри. В больших, вечно искрящихся медовых глазах билась такая энергия, что, когда по стране прокатился ретропоказ «Унесенных ветром», к Марьяне приклеилась фраза «Девушка с неуемной жаждой жизни». Как и Жана, Марьяну после окончания университета сразу оставили при кафедре.

Когда они появлялись где-то вместе, окружающие отчетливо слышали потрескивание электрических разрядов, исходившее от влюбленных. В стране бушевала гиперинфляция, на аспирантскую стипендию и преподавательские приработки в месяц можно было купить лишь пару бутербродов, но Жан с Марьяной, кажется, ничего этого не видели. Отрезвление пришло как раз в тот момент, когда Тристан, так сказать, решил сделать Изольде предложение.

Этот период совпал со странными изменениями в облике Жана. Жених, и без того не обремененный весом, стал худеть на глазах, постоянно температурить, его рвало при каждом неудобном, в общем-то, случае. Поначалу списывали на грипп и прочие шалости, Жан утверждал, что просто тает от любви. Все это длилось до тех пор, пока возлюбленная пинками не притащила Жана на полное обследование. Когда смысл анамнеза дошел до Марьяны, ее отбросило к стенке. Лейкемия, острая форма, причины не вполне ясны, но скорее всего следствие проживания Жана в одном закрытом городке, куда судьба забросила его семью. Прогноз – месяца три, максимум полгода…

Факультетское сообщество разделилось на две неравные части – одни жалели Жана, другие – Марьяну. Жан что-то проблеял о необходимости подождать, Марьяна настояла на том, чтобы быстрее подать заявление в загс. Узнав об этом, сердобольное университетское начальство решило образумить строптивую красавицу в лучших традициях советских партхозактивов. Марьяна была призвана в кабинет первого проректора, по совместительству друга отца, знавшего Марьяну с детства. Там уже восседали председатель профсоюзной организации, декан факультета и легендарная начальница отдела кадров Ануш Георгиевна.

Проректор, Григорий Павлович, повел задушевные разговоры о том, что сейчас не стоит торопиться с браком. Мы, дескать, все знаем и любим Ванечку, нашу восходящую (здесь председатель профкома и декан закашлялись) звезду, но ситуация неоднозначная, торопиться не стоит. Выслушав тираду, Марьяна с деланым простодушием спросила:

– Почему?

Исчерпав аргументы, проректор не выдержал и деликатно напомнил:

– Ну ты же знаешь, что ему дают максимум полгода?

Как потом взахлеб рассказывали участники этой сюрреалистической встречи, Марьяна встала и, глядя проректору прямо в лицо, свистящим голосом отчеканила:

– Большое спасибо, Григорий Павлович, за заботу, но я бы порекомендовала Вам пойти с Вашими советами на хер. Хоть полгода – но мои!

Ануш Георгиевна восхищенно присвистнула и выскочила из кабинета вслед за Марьяной. Увидев Жана, который брел по коридору, хватаясь за стенки, она увлекла его пить чай в отдел кадров, попутно выдав короткое наставление:

– Держись за эту девочку всеми фибрами, тогда не пропадешь!

На столе у Ануш Георгиевны лежало заявление Марьяны об увольнении по собственному…

На свадьбе у молодых присутствовало шесть человек, включая самих жениха и невесту. Марьяна устроилась в туристическую компанию и начала барабанить на пересадку костного мозга молодому мужу. Ваня, запретивший называть его Жаном, мотался по химиотерапиям и в перерывах между отходняками писал диссертацию – Марьяна категорически восстала против каких-либо акций солидарности и прочих демаршей. Университет опомнился и выделил материальную помощь. Родители Марьяны сжалились и окружили молодых заботой, жильем и обедами. Ануш Георгиевна организовала сбор средств и однажды Марьяна, вернувшись домой, застала Ваню плачущим над полиэтиленовым пакетом с разрозненными банкнотами и горой мелочи – узнав о проблемах любимого молодого препода, студенты скинулись со стипендии всем, чем смогли. Непостижимым образом Ваня попал в программу международной благотворительной помощи со стороны немцев, о степени непостижимости знала только Марьяна, не особо распространявшаяся на эту тему.

Произошло обыкновенное чудо, но чудо предпочитало не афишировать свои подвиги. Ваня поправился (во всех смыслах этого слова), с блеском защитил диссертацию, однако французская филология по-прежнему не позволяла сводить концы с концами. Кормилицей семьи оставалась Марьяна. Ванечка сдал французские раритетные издания букинистам, без отрыва от производства окончил юрфак и стал подрабатывать в юридической конторе. Первым заданием юриста стала подготовка документов на учреждение ООО какого-то местного олигарха Дояркина. Едва закончился рабочий день, у Вани завибрировал мобильник – жене срочно понадобилась помощь квалифицированного юриста…

Бухгалтерия по-братски

Марьяну невозможно было не любить, но Люсе это удавалось без особого труда. В Марьяне ей не нравилось все – ум, острый язык, красота, заразительный неповторимый смех, волнистые от природы волосы, ярко выраженная талия и четвертый размер груди. Была Люся главным бухгалтером той самой первой фирмы, в которую устроилась работать Марьяна. При любом удобном случае Люся изводила Марьяну то несвоевременно сданными отчетами, то своевременно сданными, но не так оформленными отчетами, то отсутствием каких-то важных счетов, то, наоборот, наличием неважных. И так далее. Единственное, что Люсе нравилось в Марьяне – это ее муж Ванечка. Тот порою заходил за Марьяной в конце ее рабочего дня и, пока она добронировала очередных бесконечных туристов, развлекал Люсю рассказами о нравах французской аристократии конца семнадцатого века, историей любви Наполеона и Жозефины Богарне, а также делился рецептами салатов нисуаз и маседуан. Люся млела и при каждом удобном случае шпыняла Марьяну, показывая тем самым Ване ошибочность его матримониальных установок. Ваня все обращал в шутку, пытаясь, в силу природной интеллигентности, сглаживать острые углы, понимая, что в эпоху первоначального накопления капитала бухгалтер в турфирме – царь и Бог.

В день, когда Марьяна срочно вызвала новоиспеченного юриста к себе на работу, Люся встретила франкофила без обычной сладкой улыбки. В офисе стоял невообразимый ор, бумаги летали до потолка, Марьяна сидела за компом с красным лицом, уворачиваясь от молний, которые Люся метала не хуже трансформатора Теслы.

Экономико-правовая ситуация складывалась следующим образом. Марьяна забронировала какой-то сногсшибательный тур в Париж на шесть человек, с проживанием то ли в «Ритце», то ли «Реджине», билетами в парижский Диснейленд, индивидуальными трансферами и прочими вип-прелестями, что на тот момент было сравнимо с полетом на Луну. В том числе финансово. Она уже подсчитывала немаленькую сумму своих комиссионных, однако строптивые галлы из посольства, внимательно изучив документы, отказали всем шести во въездных визах, заподозрив главу семейства в не вполне легальных источниках доходов. С французским туроператором компания работала напрямую, переводя деньги по каким-то особым схемам, которые изобретала Люся. Лягушатники заявили, что в связи с отказом от тура менее чем за десять дней до начала поездки, с российского партнера взимается стопроцентный штраф. Те, кто в теме, легко поймут. Договор с туристом предусматривал удержание денежных средств по обстоятельствам, не зависящим от компании. Когда туристу сообщили, что он не только никуда не поедет, но и заплатит за это по полной программе, тот тихо посоветовал вернуть деньги. Компания изготовилась к долгой юридической борьбе, но, когда подняли договор, выяснилось, что Марьяна по запарке, вечной спутнице турагента, забыла взять у туриста вожделенную подпись. Директриса фирмы в этот момент переживала последствия поездки на средиземноморское побережье, вылившиеся в очередной бурный роман с очередным турком моложе себя, и от решения проблем устранилась, поручив это Люсе. Настал Люсин звездный час. Израсходовав запасы внутренней электростанции, Люся объявила Марьяне, что разруливать вопросы с клиентом та будет самостоятельно, что фирма ни копейки возвращать не будет, что клиент приедет для разговора через час и, метнув на Ваню взгляд, в котором читалось «а я ведь предупреждала», закрыла бухгалтерию и пожелала супругам удачи.

Через час она им очень понадобилась. Вместо клиента, указанного в договоре, в офис вошли два шкафа в модных кашемировых пальто. При взгляде на них стало понятно, что сомнения французского посольства были не беспочвенны. Шкаф постарше и повыше поставил стул на середину офиса, оседлав его, как коня, и уставился на Марьяну немигающим взглядом. Второй, пониже и поквадратней, бродил по периметру, проявляя интерес ко всему, кроме Марьяны с Ваней, и постоянно улыбался.

– Ты Марьяна? – наконец спросил немигающий.

– А Вы здесь видите еще варианты? – стараясь казаться спокойной, парировала та.

– Веселая! Это хорошо, – одобрительно отреагировал улыбчивый.

– Мы от Эдуарда Ашотовича, – продолжил немигающий шкаф. – Вы тут ему поездку похерили, но он прощает. Вернешь только то, что уплачено. Тащи лавэ.

– Простите, Вас как зовут? – Марьяна держалась изо всех сил.

– Ярик.

– А я Валёк, – откликнулся улыбчивый.

– Видите ли, Ярослав, я так понимаю, и Валентин, дело в том, что так как отказ от тура произошел не по нашей вине, условия договора предусматривают стопроцентные… эээ… удержания. Вот кстати, Иван, наш юрист и по совместительству мой муж, он сейчас пояснит.

– Пояснять он будет тебе дома, если дойдет до него. Деньги неси.

Однако Ваня уже выступил на авансцену.

– Позвольте, Ярослав, я все же поясню. Я понимаю, что Вы апеллируете к отсутствию договора, точнее, подписи в нем. Однако в практике делового оборота приняты так называемые конклюдентные действия, договор может быть заключен посредством совершения конкретных (Ваня запнулся) действий, и согласно статье 158 Гражданского кодекса…

– Смешной парень какой-то, и говорит смешно, – Валёк, не переставая улыбаться, сделал легкое движение к Ване, и в следующий миг тот увидел перед собой только ботинки визитёров. Было не столько больно, сколько ужасно стыдно.

Ярик поднялся со стула.

– Деньги привезешь завтра в офис Эдуарда Ашотовича, адрес здесь. – У Ярика, оказывается, имелась не только визитка, но и отчество с фамилией. Тебя встретят. Если твой штымп вписывается за тебя, пусть тоже приходит.

Когда визитеры покинули офис, свободное пространство увеличилось чуть ли не наполовину.

– Ну вот видишь, даже если бы ты подписала договор, ничего бы не изменилось, так что все хорошо, – сгорающий от стыда Ваня пытался казаться бодрым и уверенным.

– Ничего хорошего. Если бы я все оформила вовремя, это была бы проблема директора и Люси. А теперь они все это скинули на нас. Точнее, на меня.

– На нас, – с нажимом поправил Ваня. – Пошли домой, там все обсудим.

От ужина Марьяна отказалась. Ваня принес чай и коротко спросил: Большая сумма?

Марьяна назвала. Ваня покачнулся и вышел из комнаты.

Вернулся он не сразу, и поставил на стол синюю шкатулку в виде книги. Каждый год кто-нибудь дарил ему шкатулку в виде книги, в квартире они валялись по всем углам. Но эта… Марьяна дернулась. Эта была сделана под «Мастера и Маргариту». Сюда откладывались марьянины комиссионные и премии, ванины гонорары, доходы от репетиторства и летних приработков, подарочные и то, что удавалось выкроить из отпускных. Здесь, под крышкой, лежали надежды на будущий ремонт, новые путешествия, машину, но главное… если вдруг, если не дай Бог, если все же вернется… это страшное, невыносимое время, когда приходится просыпаться каждые пятнадцать минут и проверять, дышит ли он… Чтобы, если вдруг все же вернется, не бегать, не унижаться, не просить, не занимать, не трястись над каждой копейкой.

– Не вернется, – негромко сказал Ваня. Если ты рядом – ничего не вернется. Все чаще им не нужно было слов, чтобы слышать друг друга. Сколько же времени они вместе!? У Марьяны сжалось сердце. А ведь тогда она действительно была готова к тому, что – полгода. Всего лишь половину уродского, жуткого, нелепого, безысходного и такого счастливого года…

Конклюдентные действия

Марьяна прижалась щекой к Ваниному животу. Ваня гладил ее по рыжим волосам, руки его дрожали. Наконец отодвинувшись, он виновато сказал:

– Почти пяти тысяч не хватает! Может, займем у кого? Если по сто, по двести, то дадут. Но это время. Завтра с утра побегаю.

Но Марьяна уже вытирала слезы.

– Не надо, родной! Конечно, займем! Все и сразу. Я даже знаю, у кого! Идем спать.

Утром Марьяна убежала на работу пораньше. Выйдя из подъезда, достала мобильник и набрала номер с визитки.

– Алло, Ярослав, то есть Ярик? Доброе утро! Это Марьяна! Надо встретиться. Нет, не за отсрочкой. Есть разговор. Давай кафе рядом с нашим офисом. Через полчаса? Хорошо!

Когда Ярик плюхнулся на стул и уставился на Марьяну своим немигающим взглядом, не произнеся ни слова, Марьяна выждала паузу и, также стараясь не мигать, отчеканила в каменное лицо:

– Деньги приготовили. Но у нас не хватает пяти тысяч евро! Бегать занимать, объясняя каждому, зачем нужно – лишний шум. Все равно узнают, а Ашотовичу такое паблисити, ну в смысле, звон, вряд ли нужен. У меня деловое предложение. Ты занимаешь мне пять тысяч на полгода, но не просто так, это будет твой депозит. Ну, в смысле, это твоя предоплата за поездки, куда хочешь. Буду твоим персональным турагентом. Я оформляю тебя с большой скидкой, убирая комиссию туроператора, плюс дополнительные бонусы, как – тебе знать не обязательно. Часть стоимости тура вношу за тебя в счет долга, полный отчет у тебя будет. Ровно через полгода я с тобой рассчитаюсь. Нет – тогда за базар, или как там у вас, отвечу. Но отвечу сама. Мужа не трогайте. Если согласен, неси деньги. Договор, я так понимаю, – Марьяна криво улыбнулась, – подписывать смысла нет, поверишь мне на слово? Оформим все, так сказать, конклюдентными действиями?

Ярик, продолжая смотреть на Марьяну немигающим взглядом, ничего не отвечал. Так и не произнеся ни звука, поднялся и вышел прочь. Марьяна поплелась на работу.

Через час Люся, выйдя из своего бухгалтерского закутка, увидела, как в офис завалил улыбающийся квадратно-гнездовой крепыш и, восхищенно покачивая головой, протянул Марьяне конверт. Та, не считая, сунула его в сумку и вытащила мобильный телефон. На все язвительные вопросы Люси Марьяна отвечала ледяным молчанием.

В офис к таинственно-криминальному Ашотовичу Ваня поехал один. Марьяна, передав мужу конверт, сказала, что у нее толпы туристов, Люся висит над душой и вообще это все мужские дела, тем более он уже за нее «вписался». Приехав по нужному адресу, Ваня вошел в офис, переделанный из бывшего НИИ. В отделке доминировали лепнина и золото. Ярик сидел в отдельном кабинете и, увидев Ваню, молча поднялся и повел его длинным коридором. В приемной Эдуарда Ашотовича царили, помимо все той же лепнины и золота, две ослепительных секретарши. Одна из них кивнула на дверь, и визитеры переступили порог кабинета. Шкафы красного дерева были забиты книгами, однако, наметанный глаз Вани тут же определил, что это фальш-панели с изображением корешков. Почувствовав моральное превосходство, Ваня поставил на стол все ту же синюю шкатулку. Эдуард Ашотович вопросительно взглянул на Ярика, тот качнул головой.

– Надеюсь, мы в расчете? – Ваня не был уверен в правильности постановки вопроса, но владелец кабинета лишь показал подбородком на дверь. Внезапно Ваней овладела какая-то отчаянная ярость, и он тихо, но настойчиво произнес: Шкатулку верните!!!

Эдуард Ашотович удивленно и надменно вскинул голову, но Ярик с неожиданной ловкостью подскочил к столу, аккуратно извлек деньги и выволок Ваню в приемную. Уже в коридоре, почувствовав пустую шкатулку подмышкой, кандидат филологических наук в последний раз в жизни услышал голос Ярика:

– Правильная девочка тебе, дураку, досталась! Держись ее, может быть, уцелеешь. А то слишком много говоришь…

Ровно через полгода Марьяна положила на стол Люсе (директриса переживала измену молодого янычара и закатилась в какой-то экзотический рекламник) заявление об уходе. Долг перед Яриком был закрыт и даже перешел в положительное сальдо. Марьяна надеялась, что больше их пути не пересекутся. Ровно через месяц работы на новом месте в дверь офиса протиснулась знакомая шкафоподобная фигура. Ярик, как всегда, не выражая особых эмоций, забронировал очередной тур. Марьяна через год ушла в другую фирму, взяв с сотрудников слово никому не говорить, куда именно. Ярик нарисовался на ее новом месте работы недели через три. Так повторялось каждый раз, когда Марьяна переходила на новое место. Устав бороться, Марьяна отменила Ярику все скидки и делала чудовищные наценки, с лихвой окупив взятое в долг. Ярик даже не повел своим сломанным ухом. Иногда он просто приходил в офис и, привычно оседлав стул, слушал, как Марьяна заливается соловьем перед очередными туристами. «Я перед ним как птица-говорун», – жаловалась Марьяна коллегам.

Однажды, во время внеочередного затишья между туристами и бронями, Марьяна услышала, как две сотрудницы отдела взахлеб рассказывают друг другу о том, что знаменитая Горячева из знаменитого «Сюрприз-Тура» вышла замуж и уехала жить в Италию, сделав, таким образом, вакантной должность старшего менеджера. «Сюрприз-Тур» был одной из самых старых и крупных компаний, являлся одновременно и туроператором, и турагентством, там работала элита туристской тусовки. Марьяна отпросилась с работы на час раньше и тем же вечером переступила порог легендарного офиса. При ее появлении все три отдела уставились на Марьяну двадцатью парами глаз.

– Мне к директору, – безапелляционно заявила визитерша.

– Вы договаривались? – спросила Марьяну девица, с ног до головы прикинутая в Dolce&Gabbana.

– Да, – не моргнув глазом, соврала та.

В кабинете, вытащив резюме и не давая директрисе опомниться, Марьяна изложила доводы, по которым та просто обязана была взять ее на работу. Профессиональный английский, знание всех систем бронирования, опыт продаж. Знание всех юридических тонкостей и четкая работа с документами, особенно с договорами туристов.

– Конечно, опыта у меня еще не так много, да и в рекламниках я мало где побывала, – заливалась Марьяна! – Ну, Турция, Египет, Чехия. В Португалии была, случайно попала, девочка, которая должна была лететь, ногу сломала! Из нашего города, правда, рейсов нет, я с вылетом из Москвы иногда бронирую. Но вообще я могу продать даже то, где не была! Коммуникабельная! Могу выйти пока с испытательным сроком, без оплаты.

– У нас вообще-то правило, – перебила директриса, – мы берем только тех, кто имеет опыт работы в крупных компаниях с туроператорскими функциями и определенную географию рекламников. Так что, наверное, нет. Ты ведь, я так понимаю, работала только в небольших фирмах? Каких, кстати?

Директриса углубилась в марьянино резюме. Вскинув бровь, подняла глаза на Марьяну и улыбнувшись, спросила:

– Я тут увидела твое первое место работы. Это на тебя, что ли, наезжали дуболомы Ашотовича?

– Откуда Вы знаете? – прошептала пораженная Марьяна.

– В нашей тусовке всё всегда становится известным, рано или поздно, – усмехнулась директриса. – Выходи хоть с завтрашнего дня. Без испытательного. На место Горячевой, с такой же оплатой.

Так в жизни Марьяны (и Ванечки) появилась Ольга Аристарховна.

Та сразу поняла, какой алмаз попался ей в руки, и приступила к его тщательной огранке, а «огранила» за свою жизнь Ольга Аристарховна столько, что хватило бы на небольшую ювелирную биржу. Марьяну она сразу полюбила за то, что так ненавидела Люся, плюс за дикую работоспособность, умение уговорить любого клиента («она даже фонарный столб, если надо, отправит») и изобретательность, с которой та выходила из любой нестандартной ситуации, а стандартных в туризме никогда не было. На Марьяну сыпались рекламники, она быстро обрастала связями, всегда улыбалась своей лучезарной улыбкой, и, когда пришло время назначить нового начальника международного отдела, даже те, кто пришел в компанию задолго до Марьяны, не оспаривали выбор директрисы.

Однажды, войдя в российский отдел, Ольга Аристарховна увидела картину, структурно напоминающее репинское полотно «Казаки пишут письмо турецкому султану». Начальница отдела Лина, держа в руках листок, с выражением читала вслух содержимое, остальные, включая бухгалтерию и международниц, ржали как те самые запорожцы, облепив все углы, столы и даже офисный фикус. Не было только Марьяны, которая умчалась по каким-то делам. Ольга Аристарховна прислушалась. Текс был изыскан, как мадригал, язвителен, как рапира, смешной до колик и в то же время какой-то очень уж канцелярский.

– Это чего? – заинтересовалась босс.

– Да это ж Марьяна притащила ответ на претензию очередного сумасшедшего, – давясь от смеха, пояснила Лина.

– А давно это Марьяна у нас занимается ответами на претензии? – удивилась Аристарховна.

– Да с год уже. Мы как-то пожаловались, она сказала, что может помочь. Вот она нас постоянно выручает. А в международке они там вообще сразу все на нее сбрасывают.

Ольга Аристарховна умела складывать два и два и потребовала от бухгалтера всю юридическую переписку с недовольными за год. Ей принесли увесистую пачку. Претензии и ответы на них напоминали увлекательный роман в письмах, в отдельных местах Ольга Аристарховна смеялась до слез. Однако, при всем этом, начальница вспомнила, что количество судебных исков по претензиям за последний год резко снизилось, а те суды, что состоялись, были выиграны все до одного.

– Галя, – позвала она главного бухгалтера, – а кто представляет наши интересы в судах?

– Так Марьяна же просит какого-то своего знакомого юриста. Доверенность у нас по шаблону, она Ваше факсимиле ставит. Оплата мизер, так, через Марьяну передаем небольшие суммы, нам выгодно. Что-то не так? – встревожилась хранительница закромов.

– Нет, все хорошо! Придет Марьяна, ко мне позови.

Когда рыжеволосая копна нарисовалась в кабинете, Ольга Аристарховна, не сдержав улыбки при взгляде на кипу ответов, коротко спросила:

– Шедеврально! Кто?

– Муж, – так же коротко выдала Марьяна.

– Приводи, – подытожила директриса.

Ванечка стал юристом компании по совместительству. После университета мчался в офис, разгребал переписку, проверял договоры, составлял ответы на иски, когда нужно, ходил по судам. Платила Ольга Аристарховна щедро и регулярно, беготня по многочисленным подработкам ушла в прошлое. Но, самое главное, не нужно было ждать, иногда до глубокого вечера, возвращения жены домой. Ваня выпросил стол в соседнем отделе и через перегородку, то и дело отрываясь от экрана монитора, любовался Марьяной.

Эгоистично, но больше всего, он любил, когда отдел Марьяны работал с «проблемными» туристами. Клиент на взводе – ему не подтвердили отель, перенесли рейс, задерживают визы. Сточные воды накопившегося недовольства готовы вылиться на бедную Марьяшу (Иру, Лену, Люду и так далее). И здесь начинается мистерия. Увертюра – лебединые взмахи руками, разворачивание монитора к туристам, акцент внимания на гнусных деяниях (туроператора, посольства, авиакомпании – нужное подчеркнуть). Акт первый – отвлекаемся от монитора, фокус на турагента, подрагивающие губы, влажные глаза («Марианские впадины», как шутили в агентстве), короткая ария о полной разделенности праведного гнева. Зритель, то бишь клиент, переживает смену эмоций. Акт второй – танец полного сочувствия, наклон головы к клиентам, рыжая (блонд, нуар, каштановая) копна падает на лицо, новым лебединым взмахом руки небрежно возвращаем волосы обратно, затем руки прижимаются к высокой груди. Клиент дезорганизован и одновременно заворожен. Акт третий – комическое интермеццо, отсылающее к истории неких, но реальных туристов, которые из-за упрямства вообще никуда не улетели, легкая улыбка, переходящая в нарастающий, иногда неповторимый, смех. Туристы понимают, что их положение не безнадежно. Акт четвертый – ария резонера, открытые локти ложатся на стол, к клиенту подается уже вся верхняя часть корпуса, озабоченные глаза, понимание того, что ехать все-таки лучше, чем не ехать, сроки сдвигаем, это стоит еще немного денег, сущие пустяки. Турист полностью согласен, в том числе по вопросу пустяков. Эпилог – радостный хор всех исполнителей мистерии, приход к консенсусу, вставание из-за стола (в особо тяжелых случаях – выход на авансцену и проход до дверей), демонстрация безупречных фигур, клятвы в вечной любви и предложение дружить домами. Перезаключаем договор. Зачарованный Ваня вздрагивал при слове договор, смотрел на часы и понимал, что опоздал в суд.

Когда он говорил Ольге Аристарховне, что получил работу мечты, та понимающе улыбалась…

Все это, от визита братков до решения, только что озвученного директрисой, в несколько мгновений волнами прокатилось по памяти Марьяны. Она все понимала. За себя она не переживала. Но Ваня… Её Ванечка! Бросить его в самое пекло этого дурдома, заставить обслуживать этих пафосных, вечно чем-то недовольных, постоянно готовых к агрессии, заносчивых нуворишей? Ему, который в сто раз умнее, благороднее, лучше, нужно будет… И тут Марьяна приняла решение. «Оргвопросов», форс-мажоров, рекламаций, планируемых и незапланированных задниц у Вани не будет. Он просто летит в путешествие на чемпионат. Подняв глаза на Ольгу Аристарховну, Марьяна с искренней теплотой сказала:

– Хорошо. Спасибо, что за ваш счет. Мы с Ваней будем очень благодарны.

Здесь, уже по традиции, в дверь просунулась блондинистая голова Ленки и, делая глаза и одновременно давясь от смеха, выдала:

– Я извиняюсь, Ольстраховна (директриса уже привыкла к этим сокращениям)! Марьяш, там к тебе опять твой Дояркин припёрся!

О лошарности британских ученых

Визиты Геннадия Роальдовича к Марьяне, действительно, носили регулярный характер и были иррациональны даже с учетом теории психических девиаций британских ученых. Обычный (то есть каждый) сумасшедший турист испытывает паранойю по многим пунктам: а) забронирован ли его тур; б) перечислены ли деньги туроператору; в) а какой самолет будет; г) а почему «Боинг», мы больше любим «Эйрбас», давайте менять; д) а европейского ли уровня этот отель; е) как не европейского? как это в Турции отели лучше, чем в Европе? ж) так забронирован ли тур; з) деньги туроператору перечислили, а дайте номер заявки… и так далее по бесконечному кругу. Гену же эти вопросы не интересовали вовсе.

Он приходил, искал цыганскими глазами Марьяну, та уволакивала его в укромный угол, чтобы не разглашать и без того вылезшую наружу информацию, и начинался очередной раунд переговоров, бессмысленный и беспощадный. Гена, немного привыкнув к Марьяне, которую поначалу, как и Ярик, принимал за экзотическую говорящую птицу, расслабился и пытался общаться на разные темы. Однако, каждый раз, начиная фразу с целью рассказать, какой дом он начал строить у себя в поместье или как крутил в юном возрасте хвосты быкам и коровам, в конце ее он приходил к вопросительной знаку, который, если отбросить возраставшую инвективную лексику, выглядел как: «А губер точно летит?»

Марьяна отвечала терпеливо и коротко. «Места забронированы». «Пока ничего не изменилось». «Каких-либо указаний не поступало». «Я уже говорила». «Может, Вы уже пойдете?». «Вы спрашиваете меня об этом в третий раз, и я Вам так и не ответила. Зачем же Вы спрашиваете снова?». Гена нехотя уходил, на следующий день, максимум через два, все повторялось. Если сначала Марьяна ждала дня «Х» со страхом, то из-за Дояркина ей овладело нетерпение.

День, точнее ночь «Х», настала. Вылет был назначен на три ночи. С полуночи народ начал подтягиваться к зданию аэропорта. Оценивая психоэмоциональное состояние прибывающих, Ваня развлекал Марьяну:

– Ты знаешь, я пришел к выводу, что за исключением исследований о проценте психических девиаций населения, пресловутые британские ученые занимаются полной absurdité! Хрень, бессмысленная трата денег английских налогоплательщиков. Между тем, я не нашел ни одной серьезной работы, объясняющей тягу выезжающих к потреблению в больших количествах этилового спирта. Не решен также вопрос, почему в весьма богатом спектре мирового алкоголя вылетающие предпочитают пиво и виски – напитки достаточно грубые и невзыскательные. Причем этот феномен не имеет в целом национального оттенка, те же бритты, кстати, квасят больше нашего. Поэтому британские ученые зря едят свой хлеб. Одним словом, лошары. Да ты сама посмотри, из всех присутствующих трезвы только ты, я, Ольга Аристарховна, но она провожающая, и, надеюсь, пилоты самолета.

Перрон перед входом, зал регистрации и накопитель после пограничного контроля напоминали одну огромную свадьбу, перешедшую к фазе конкурсов. Виски и пиво лились со скоростью Рейхенбахского водопада. Сотрудники Duty Free аплодировали.

Никто не понял, как и в какой момент к залу международных вылетов подкатил автобус, сопровождаемый «Мерседесом». Марьяна с Ольгой Аристарховной с тревогой переглянулись – подобный трансфер не входил в сценарий. Ситуация окончательно перетекла в стадию сюр, когда из открывшейся двери строем, в полной парадной форме, вышел военно-духовой оркестр, включая огромный барабан с тарелками. Выстроившись в ряды, музыканты грянули «Прощание славянки». Марьяна оцепенела. Ольга Аристарховна рванула сквозь строй, пытаясь понять, что, собственно, происходит. Дирижер отмахивался от директрисы, сбивая музыкантов с ритма. Счастливчики из вылетающих, находившиеся перед входом в здание, в экстазе салютовали музыкантам стаканами, неудачники из накопителя прильнули к стеклянной стене.

Объяснение происходящему выкатилось из сопровождающего «Мерседеса». Еле стоящий на ногах Дояркин пьяным взглядом выцепил Марьяну и по блуждающей траектории пошел к цели:

– Ну, мля, как я, а, нах? – При этом голова его дергалась по сторонам. – Проводы, нах, по высшему, мля. Василич любит. Где он?

Марьяна и Ольга Аристарховна с трудом пришли в себя.

– Еще не подъехал. Во всяком случае, не видели.

Дояркин заволновался.

– Ты же, нах, говорила, что он с нами полетит, мля! Где губер?

– Геннадий, мне не докладывают! Наверняка Федор Васильевич пойдет через депутатский зал. Не идти же ему со всеми в общей очереди!

Гена дернулся в сторону ВИП-зоны, но, естественно, был остановлен службой охраны. В каком-то угаре он кружил по площадке под «Амурские волны», периодически попадая в такт музыке и порождая эффект танцующего гиппопотама.

Первой очнулась Ольга Аристарховна и положила конец этой фантасмагории.

– Так, все! Регистрация заканчивается! Геннадий Роальдович, бегом в самолет, там будете искать, кто Вам нужен. Марьяша, вот мобильный телефон служебный, один на двоих, тарифы адские, постарайтесь только по необходимости. Это наличные на непредвиденные расходы, потом составите полный отчет со всеми подтверждающими. Ванечка, помогай жене. К черту! То есть с Богом! Я хотела сказать, ни пуха!

Подхватив Дояркина, Марьяна с Ванечкой неимоверными усилиями протащили его через регистрацию и паспортный контроль. Оркестр напоследок урезал марш «Тоска по Родине». На спецдосмотре депутат не смог самостоятельно вытащить из брюк ремень. Эту операцию проделал Ваня, причем в какой-то момент ситуация приняла двусмысленный характер. Сотрудники аэропорта испытывали смешанные чувства смятения и восторга.

На плечах внесли Дояркина в самолет. Салон напоминал Ноев ковчег, причем отдельные пассажиры уже вполне дошли до состояния тех, кого по паре отбирал ветхозаветный патриарх. Среди остальных царила атмосфера тотального братания. Она и спасла Марьяну. Кто-то сунул Геннадию Роальдовичу стакан виски, депутат рефлекторно опорожнил его и, пройдя несколько шагов, рухнул на первый ряд кресел, заняв все три сиденья.

– Вообще-то это места для губернатора, – забеспокоилась Марьяна. – Надо его перетащить на его место.

Поднять стодвадцатикилограммовое бесчувственное тело оказалось невозможным. Марьяна нервничала. Но и губернатор все не появлялся. Не выдержав, Марьяна набрала известный номер.

– Антон, скоро взлет, а Вас с Федором Васильевичем нет. Что мне делать? У нас тут, кстати, небольшая… – Марьяна с сомнением покосилась на лежащего Дояркина, – точнее, не такая уж небольшая, проблема с местами, и я даже…

– Марьяна, мы здесь, в депутатском зале, – перебил её Петрик. Марьяна сделала Ванечке глаза. – Но на рейсе нас не будет. Федора Васильевича срочно вызвали в Москву, я вчера уже не стал Вам говорить. Места сохраняем, шеф потом все равно прилетит регулярным рейсом. Брони отеля тоже сохраняем. По поводу обратного вылета так же ничего не отменяем, а там, как сложится. Удачи.

В трубке раздались гудки. Ваня вопросительно смотрел на Марьяну. Та кисло улыбнулась мужу:

– Что советуют британские ученые в плане способов усмирения туристов, которые уже родились с психическими и умственными отклонениями? Ничего? Лошары!!! Тогда пристегивайся сильнее.

«Фигура вторая – разлучная»

Любой план хорош до тех пор, пока что-то не пошло не так. В голове Марьяны крутилось как минимум полтора десятка вариантов, как избежать надвигающего кошмара. В общих чертах стратегия складывалась следующая: быстрее всех оказаться у трапа, пройти паспортный контроль, сдать сто сорок изрядно утомленных, но непобежденных тел на руки представителю принимающей стороны, выпросить у него индивидуальный трансфер и улизнуть в свой отель. При этом избежать любых контактов с Дояркиным.

Первая трещина в этом, в общем то, гениальном наброске наметилась часа через полтора после взлета. Словно черная морская рогатая мина на поверхности вод, над спинками первого ряда кресел всплыла всклокоченная цыганская шевелюра Дояркина. Ваня, увидев помятое страдальческое лицо, не удержался и процитировал Марьяне Радищева: «Я взглянул окрест меня, и душа моя страданиями человечества уязвлена стала». Легкая улыбка на губах жены отчасти объясняла, что, помимо прочего, не превратило ее брак в мучения.

Дояркин именно что поводил головой окрест. Ваня, хотя и сидели они в конце первого салона, предусмотрительно укрыл Марьяну пледом. Из-за этого мучавший его вопрос депутат адресовал неопределенному кругу туристской массы:

– Губернатор где?

Ему дружно ответили в известную рифму. Ответ неожиданно каким-то образом удовлетворил владельца исторической недвижимости, и он рухнул обратно в кресла. Минут через тридцать все повторилось. Марьяна поняла, что надо брать ситуацию в свои руки.

– Александр Александрович, – шепнула она представителю авиакомпании, сидевшему впереди, – а можно покормить пассажиров прямо сейчас.

– Можно, Марьяночка, а почему именно сейчас?

– А потому, что во время обслуживания перемещения же по салону затруднены?

– Вообще не рекомендованы, – улыбнулся представитель и подозвал бортпроводников.

О дальнейших манипуляциях Марьяны Ваня выразился в том духе, что её тактика маскировки в ограниченном пространстве вполне может заинтересовать службы как внешней, так и внутренней разведок. Самолет шел на спасительное снижение.

Нет таких крепостей, которых, как справедливо изволил выразиться классик, не могли бы взять большевики, и не было преград (кроме Вани), которые не позволили бы Марьяне первой выйти из зоны паспортного контроля.

На парковке их уже ждал Жоао, представитель португальской DMC, кстати, очень прилично говоривший по-русски. Сверяясь со списком, он с южной неторопливостью распределял прилетевших по трем автобусам. Утомленные перелетом любители футбола начали подавать признаки нетерпения. Запихнув последних, Жоао удовлетворенно подошел к Марьяне:

– Я поеду с первым автобусом, Марьяна будет сопровождать второй. А кто поедет на третьем?

Внутри у Марьяны все похолодело.

– Как я со вторым? Мы так не договаривались! Сопровождать по территории Португалии – обязанность принимающей стороны.

– Все верно, но Вы не представляете, какая нехватка сотрудников с этим чемпионатом. Совершенно нет людей. У нас не очень большая компания. Мы можем отправить два автобуса без сопровождающих, но могут быть проблемы с расселением. Водители совсем не говорят по-английски. Они только довезут до отелей, развернутся и уедут.

Из автобусов неслись возмущенные крики.

– А кто поедет с третьим автобусом? – недоумевала Марьяна.

– Пусть едет мой тезка, – рассмеялся Жоао. – Других вариантов все равно нет. Пойдемте, cavaleiro.

Ваня едва успел подхватить сумку. Жоао быстро упаковал его в автобус, махнул водителю рукой, дверь захлопнулась, и автобус покатил в португальскую даль. Марьяна, осознав ужас произошедшего, успела лишь обернуться и, натурально, превратиться из жены Ивана в жену Лота. Жоао осторожно потрогал живое изваяние и пропел:

– Пора ехать.

Марьяна обреченно побрела к автобусу и поднялась по ступенькам как на Голгофу. На первом сиденье, скрестив в руки, в позе пятого прокуратора Иудеи Понтия Пилата восседал депутат Дояркин.

* * *

Трудно сказать, как так получилось, но последние наставления Ольги Аристарховны распределились следующим образом – Марьяне достался служебный и ее собственный (в целях экономии тоже один на двоих) мобильники, Ваня же укатил со всеми деньгами, включая пакет, полученный от директрисы в аэропорту.

Переживать за себя Марьяне не дал возможности Дояркин, требовавший немедленно, любыми способами сконнектить его с «Василичем». Впрочем, она за себя не особенно и переживала, все ее мысли были сейчас во втором автобусе. Как он со своим французским и интеллигентскими манерами будет общаться с представителями отелей? Как расселит эту распальцованную орду? Как он найдет потом её, Марьяну? От тревоги за Ваню, а заодно от волеизъявлений Дояркина ее спасли остальные туристы, слегка пришедшие в себя и требовавшие духовного обогащения. Марьяна, чтобы отвлечься от тревожных мыслей, схватила микрофон и постепенно превратилась в прежнюю экзотическую говорящую птицу. Она словно вернулась на несколько лет назад, заново гуляя по улицам с изразцовыми домами, слушая напевы фаду, присаживаясь за столики, выставленные на площадях, тянула тягучий порто, заходила в магазины, пытаясь понять, что можно увезти с собой, а что – навсегда сохранить в сердце. Эта страна всегда представлялась ей магеллановым кораблем, выходящим из устья реки Тежу в океан, и, словно снова стоя на берегу Кабо де Рока, она видела себя на мостике каравеллы, до отказа забитой бочками с вином, жемчугами, пряностями и золотыми эскудо…

Слушали, как всегда, зачарованно. Когда подъехали к первому отелю, первая партия отказалась выходить и потребовала, чтобы Марьяна осталась с ними, заявив, что остальные «не графья, и так доедут». Возник легкий конфликт интересов, который с трудом удалось разрулить. Марьяне пришлось выдать номер служебного мобильника и пообещать вернуться.

Следующей задачей было, как можно быстрее, сплавить Дояркина. Марьяна пыталась пояснить водителю, в какой отель нужно ехать в первую очередь, но тот, сверяясь с картой, только мотал головой и мычал «é impossível». По закону подлости, отель, который забронировал Дояркин, был последним в этом анабазисе. Высадив группу, водитель, даже не попрощавшись, лихо развернул автобус на узкой улице и скрылся за апельсиновыми деревьями. Депутат, получив ключи, не выказывал никакого желания «идти в номера». Преградив Марьяне пути к отступлению, он приступил к экзистенциальной пытке, требуя выдать явки, пароли и адреса, то бишь текущее местонахождение губернатора. Не выдержав, Марьяна призналась, что губернатор первым утренним рейсом вылетел в Москву по требованию «Самого». Думал Геннадий Роальдович недолго:

– Покупай мне, мля, срочно билет в Москву, нах!

Марьяна остолбенела.

– Вы понимаете, что сейчас в Москву можно только на регулярном рейсе? Надо смотреть расписание, стыковки. У меня с собой ни компьютера, ни ноутбука.

Гена пошарил взглядом и идентифицировал слово «компьютер» с агрегатом, стоящим на стойке ресепшн.

– Вон, мля, компьютер стоит. Держи полтинник, дай им, нах, пусть посмотрят.

Марьяна, не в силах сопротивляться, сочинила на ходу полуправдоподобную историю, согласно которой «senhor turista russo» нужно срочно лететь обратно. Портье страшно удивился, но от пятидесяти евро не отказался. Марьяна, оказавшись перед компьютером, словно оказалась в привычной среде и немного успокоилась. Написав письмо в представительство «Аэрофлота», она погрузилась в мысли о Ванечке. Через некоторое время ее отвлекла громкая и, что характерно, русская речь. Не услышать было невозможно. Вникнув с содержание, Марьяна предположила, что кто-то прямо в лобби, если не занялся сексом по телефону, то явно вел беседы эротического содержания. Голос, естественно, был знакомый.

С ужасом выбежав из-за стойки, она увидела очередную сюрреалистическую картину. Депутат, развалившись на диване, громко беседовал по мобильному с какой-то барышней, которая, судя по всему, мало того что вела игривый диалог, но и в довершение всего находилась на расстоянии пяти тысяч двести пятнадцати километров от Геннадия Роальдовича. Марьяна, вопреки своему желанию, выяснила, на какой кровати и в какой позе сейчас находится девица, цвет и фактуру ее нижнего белья, и неизвестно, что узнала бы еще, но тут ее позвал портье, для которого, в силу языковых различий, происходящее оставалось совершенной загадкой.

«Аэрофлот» прислал ответное письмо. Он также оказался заинтригован, кому за день до открытия чемпионата приспичило лететь обратно в Россию, но помочь мог мало чем – ближайший регулярный рейс на Москву был через два дня. Марьяна проинформировала депутата о текущем положении дел.

– И чего я, мля, два дня здесь делать, нах, буду?

– Отдохнете! Искупаетесь, позагораете! Подготовитесь к встрече с Федором Васильевичем. Сходите, в конце концов, на футбол. Мы Вам организуем развлекательную, – тут Марьяна запнулась, – программу. Завтра мы Вам привезем билеты на матчи. Да и ситуация может поменяться, надо подождать.

Геннадий после сеанса дистанционного петтинга пришел в благодушное настроение и дал сопроводить себя в номер. Профессиональным взглядом отметив, что губа у депутата не дура, Марьяна спустилась в лобби. И тут начал функционировать мобильник, номер которого она так щедро и опрометчиво, как Лжедмитрий свои обещания во время похода на Москву, раздавала туристам.

«У нас не открывается чемодан, сломался замок, персонал никак на это не реагирует, мы в отеле «Амбассадор», сделайте что-нибудь». «В номере отсутствует нормальный холодильник, а мы привезли с собой икру, колбаску, купорочку, как нам теперь быть?» «Мы не можем понять, какой у нас тип питания, а персонал не говорит по-русски. У нас какой тип питания?» «Марьян, мы тут в «Дом Жозе» продолжили слегка, ну как слегка, сама понимаешь, гы-гы. Не, мы норм, но у нас пропал Серега, мы переживаем, чтобы чего не случилось. Помоги найти. А еще лучше заваливай к нам, посидим. Ты мужа потеряла? Тем более заваливай, гыыы. Да, и с Серегой надо что-то решать». «Нас с друзьями поселили на разных этажах, а мы хотим рядом, сделайте что-нибудь». Пытка туристами продолжалась часа три. В короткие минуты перерывов между звонками Марьяна терзала Жоао, требуя выяснить, где Ваня. Тот в конце концов заявил, что автобусы ушли, туристы развезены, где Иван, пока неизвестно. Марьяна пришла в полное отчаяние. Туристы продолжали требовать любви и услуг. «У нас компания шесть человек, помните, все мужчины – Громов, Пищалин… ага, вижу, помните. Да, три номера. В двух раздельные кровати, а в третьем совмещенная. Я не могу с Пищалиным спать в одной кровати». «Мы нечаянно снесли раковину в ванной, нас отказываются переселять в другой номер, поговорите с ними». Когда раздался очередной звонок, Марьяна твердо решила, что с нее хватит, и сейчас она пошлет всех туда, куда туристические маршруты еще не проложены.

– Послушайте, но у вас же в отеле есть… – раздраженно начала она.

– Ку-ку! – голос Вани звучал словно с другой планеты. – Срочно говори город и адрес, где ты находишься.

О пользе изучения иностранных языков

Задохнувшись от неожиданности и счастья, Марьяна молчала. Потом, очнувшись, заорала в трубку, как он смел так надолго пропасть, где он находится, жив ли он вообще, в том смысле, что цел ли, и как, собственно, он ее нашел.

– Слушай, я же без мобильного, заказал разговор на ресепшн, у них тут какая-то смешная система, как на переговорном пункте. Разговор по минутам. Просто скажи, куда мне ехать, я тебе потом все объясню. Только никуда не двигайся.

Марьяна диктовала адрес и повторяла его вновь и вновь, несмотря на то, что в трубке давно раздавались короткие гудки. Через полтора часа в лобби отеля, словно вернувшийся из завоёванных северных провинций римский император, через триумфальную арку, вкатил её несравненный муж. Уже в такси, бледный, с подрагивающими руками и абсолютно счастливый, он взахлеб рассказывал Марьяне о своем потрясающем experience.

– Едем, словно плывем, а плывем, будто корабль дураков на картине Босха. Капитан-шут, то есть я, всей своей фигурой подчёркивает, как того и хотел художник, бессмысленность происходящего. Аутодафе началось минут через тридцать, народ потребовал провести брифинг, то есть стал задавать вопросы. У тебя тоже? А, ну тогда ты меня понимаешь и жалеешь! Я, натурально, ни в зуб по конкретной части, надо было мне, мизераблю, перед отлетом поучиться и заказать у тебя пару сеансов магии с полным ее разоблачением. Ну, вспомнил аспирантуру и великую португальскую литературу и начал с истоков, хотя вру, на самом деле века так с четырнадцатого. Они мне – какие экскурсии можно купить, я им про отвоевание Иберийского полуострова у мавров в ходе Реконкисты! Они – где взять в аренду машину, я – про вторжение Наполеона. Точкой соприкосновения стала знаменитая история бракосочетания короля Педро и его возлюбленной Инеш де Каштру, правда, чем больше я нагнетал трагизма в этой драматической истории, тем больше они ржали. Удивительно, как по-разному можно смотреть на вещи. Приезжаем. Водитель жестами приказывает очистить палубу этого корабля. Выходим и понимаем, что автобус, словно буриданов осел, стоит ровно между двумя отелями. «Громада двинулась и рассекает волны, плывет. Куда ж нам плыть?» В том смысле, с кем мне? Одни орут, чтобы я в первую очередь расселял их, вторые требуют того же самого.

– И как же ты определился, родной? – слезы и смех захлестывали Марьяну.

– Натурально, посмотрел, какие выглядят поинтеллигентнее, и бросил их. Побежал к тем, среди которых преобладали типажи вроде Ярика – уж эти точно бы мне не простили. На ресепшн пытаюсь объяснить, что привезли «руссо туристо», надо расселять, и все это на практически безупречном французском языке. Ну, может быть, с легким туренским акцентом. Никакой реакции. Лопочут что-то на твоем варварском английском. Понимаю, что нужно выкручиваться, начинаю вспоминать наши с тобой путешествия, как ты общалась в отелях. Ей-Богу, если бы не ты, пришили бы. Ну и лекции по языкознанию в универе, конечно. Сначала выстраиваю простейшую фразу в уме, потом тупо подставляю в таком же порядке те английские слова, что слышал от тебя. О презент континиум и всяких паст индёфинит думать, как ты понимаешь, некогда. В общем, с легким французским прононсом, но на твердом рязанском диалекте уверенно выдаю в эфир – «Айм зе груп лидар. Зис туристс лив ин зис хотэл. Гив аз, плиз, зе кей».

– Them, – машинально поправила Марьяна, гладя Ванечку по лицу. – Не «аз», а «зэм». И не «кей», а «кийз», во множественном числе.

– Возможно! Но с изумлением вижу, что он понимает. Профессор, он понимает! На глазах Шарик, то бишь я, вырастает в высокоорганизованную личность. Он чего-то мне говорит, из всего улавливаю только слово «passports». Courage, говорю я себе, и бросаюсь дальше в атаку. Поворачиваюсь к группе, которая с благоговением внимает нашей беседе. Говорю, давайте паспорта и заселяйтесь, все готово к вашему приезду. Оказывается, угадал!!! Народ ринулся к стойке, я уже на правах настоящего «груп лидар» командую: «В очередь, сукины…» то бишь, «не торопитесь господа». Пока им выдают ключи, бегу ко второй группе. Там та же самая картина, но я то, того… английский то я знаю!!! Бегал туда-сюда раз десять. Общаюсь. Там, где не хватает слов, показываю знаками. Они, что удивительно, продолжают понимать. Возвращаюсь в первый отель, чувствуя себя полубогом. И, естественно, немедленно расплачиваюсь за гордыню. В лобби выскакивает разъяренный турист Самсонов и орет, что у них в номере нет нормального холодильника, а они, видите ли, привезли с собой половину Центрального рынка. У тебя тоже такое было??? Поразительно, как схожи в своей гордости великороссы! В общем, бросается он ко мне с криком: «Ты же язык знаешь (Марьяна зашлась от хохота), переведи им, чтобы принесли холодильник».

От Самсонова, как ты понимаешь, просто так не улизнешь, он ведь и врезать может. Медленно иду к ресепшн. В голове крутится песня «Битлз» – «все, что тебе нужно, – любовь». Нужно – «нид». И вдруг понимаю, как построить фразу. Словно лондонский кокни, подкатываю к портье и вальяжно начинаю: «Икскьюз ми, сир, уи нид…», нет, не так, протяжнее – «ниид»… и с ужасом понимаю, что вообще, совсем не знаю, как сказать «холодильник»!

– И как же ты выкрутился?

– Исключительно с помощью высших психических функций, относящихся к накоплению, сохранению и воспроизведению знаний, умений и навыков. Помнишь, ты рассказывала про свою любимую преподавательницу, которая учила вас не бояться говорить: «Если не помните, как по-английски бык, говорите «муж коровы».

– Ииииии?

– Вспомнил, что по-английски холод «айс»…

– Вообще-то «cold».

– Да? Ну, видимо, еще не до конца я знаю английский. В общем, подхожу и уверенно заявляю: «Икскьюз ми, сир, уи ниид… айс-камера»!!!!

– Чтоооооооооо? О, Господи!!!!

– Да-с! У портье приблизительно такая же реакция! Он безумными глазами смотрит на меня, я успокоительно подмигиваю Самсонову, Самсонов с подозрением смотрит на портье! Я, округляя английскую «р», повторяю, «айс-камеа», знаете ли. Одновременно закатываю глаза Самсонову – дескать, английский у них – ниже плинтуса. Тот понимающе кивает в ответ. Словом, жизнь моя, да что там жизнь – честь! – поставлена на карту. И тут портье понимает! Просто, по-человечески – понимает! Хороший мужик, когда поедем билеты туристам раздавать – зайду поцелую его, если захочет! И чего-то лопочет в ответ! Я торжественно «перевожу», что «айс-камеру» скоро принесут в номер. И пытаюсь улизнуть. Самсонов, естественно, перекрывает мне путь – боится упустить ценного переводчика. Не уходи, говорит, а то ж я не смогу им ничего объяснить. Пойдем пока в номер пива выпьем. Заходим в номер, он сует мне трубку в лицо – закажи пивка, я ж языками, говорил тебе, не владею. Сюр, одним словом. Ну, кнопку «рум сервис» я еще с тобой нажимать научился. Звоню и требую «гив ми, плиз, бир ин зе рум намба – какой у вас номер, напомните – ага, рум намба сри севен сри». При упоминании номера комнаты жена Самсонова вздрагивает и возмущенно заливается краской. Я ее, в общем-то, понимаю. На том конце провода чего-то отвечают, контекст – какое, вам, дескать, на розлив или бутылочное. Запомнить «на розлив» не успеваю, приходится, к сожалению, выбрать «боттл». Сколько, спрашиваю Самсонова, «боттл» заказывать? Ага, хорошо – «гив ми, плиз, сикс боттлз».

Выпили. Самое невероятное, что в этот момент действительно приносят холодильник. Ну, как холодильник – еще один мини-бар. Самсонов начинает орать, что у него все не поместится, и требует перевести это все сотрудникам слово в слово, не исключая матерных инвектив. Я, растягивая слова, говорю, что нам нужна «биг айс-камера». Те чего-то отвечают, я по движению голов понимаю, что миссия невыполнима. Самсонов требует дословного перевода. Ну, фантазия-то у меня богатая, а легкости моего слога, как говорится, позавидовало бы солнце русской поэзии. «Перевожу», что по правилам пожарной безопасности холодильники свыше установленных размеров в номерах категорически запрещены, могут поставить только такой, но, если господину туристу будет угодно, они готовы принять его продукты на ответственное хранение и поместить их в промышленный холодильник на ресторанной кухне. У Самсонова срабатывает мелкособственнический инстинкт, сотрудники покидают номер, получив вместо чаевых набор непереводимых русских идиом.

Однако, проблема остается с нами. Самсонов чешет репу, я, соответственно, тоже. Меня вновь охватывает вдохновение, я бросаюсь к мини-бару и вынимаю оттуда все перегородки. То же проделываем с имеющимся ранее. Трамбуем туда большую часть из привезенного. Остальное жена Самсонова, добрая душа, предлагает съесть на брудершафт. В общем, номер я покидаю, будучи членом семьи, и отныне Самсоновы будут летать только от тебя. Правда, дать мобильник позвонить тебе отказались, дескать, разрядился. Хотя я их понимаю, «Ольстраховна» права – тарифы адские.

Опускаюсь вниз (господи, что я говорю, как быстро я действительно «опустился»). Спускаюсь в лобби, подхожу к ресепшн, у портье сразу глаза как у мучеников-первохристиан. Айм ниид, говорю, зе телефон. Ай вонт ту мэйд колл!

– Ой, мамочки, я больше не могу! Перестань!

– Да ладно, они уже привыкли ко мне. Сует бумажку, я понимаю, что нужно написать номер. Пишу твой мобильный, он показывает на какой-то закуток. Там висит проводной аппарат. Как на переговорном пункте. Поднимаю трубку и… «и я у Ваших ног. Ну поцелуйте же, не ждали?». Двадцать евро за минуту разговора.

– Ой, не могу больше! – Марьяна покрыла поцелуями лицо мужа.

– Вот! Выхожу, небрежно бросаю – айм ниид зе тэкси! Портье с облегчением бросается заказывать. Нас с тобой разделяло, как выяснилось, более ста пятидесяти километров…

Уже ночью, добравшись в свой отель и выйдя прогуляться на берег, счастливая Марьяна, обняв мужа, мечтательно сказала:

– Ты, конечно, мой герой. Но теперь-то ты понял, что твое франкофильство приносит плоды только где-то между Монмартром и Шанз-Элизе? Без английского ты пропадешь, как твоя наполеоновская гвардия на Березине.

– Абсолютно права, – мечтательно глядя на ночной океан, согласился Ваня. – Без английского сейчас никуда! Хорошо, что я его уже знаю.

Икона стиля

Когда слава бежит впереди тебя, важно удостовериться, что это не бег по кругу. Иначе можно оказаться затоптанным ее ненадежно подкованными копытами. Самоуверенности мужа Марьяна буквально на следующий день нашла неожиданное подтверждение, но ключевым оказалось слово «неожиданное».

Утро началось неоднозначно. Вместо брокера в номере нарисовался курьер с пакетом, в котором была партия билетов только на первый матч группового турнира. Прикинув, что ездить придется много и не раз, решили взять напрокат машину.

– Ты оформляй этот, как его – rent-a-car, а я пошел решать задачу посложнее, – объявил жене Ваня.

– Это какую ж, интересно?

– Покупать карту автомобильных дорог, конечно! Кстати, как по-английски «карта»?

– Ты же вчера говорил, что уже знаешь английский?

– Конечно знаю! Просто отрабатываю произношение!

Марьяна произнесла. Ваня вздохнул:

– Говорил же, варварский язык. Один слог, а какой – «а» или «э» – не поймешь.

– Так и нужно говорить – среднее между а и э. И кто это страдает – носитель языка, которому для того, чтобы изобразить слово из двух слогов, нужно написать семь букв!!!

– Да, – вздохнул Ваня, – но твое произношение сразу уносит в старую добрую викторианскую Англию. То ли дело акцент португальских портье. Все, умчался.

Проложив на карте маршрут, пару раз сбившись с него и поездив кругами, они приехали в тот отель, где взошла организационно-лингвистическая звезда Ивана, завершившаяся брудершафтом с Самсоновым. Он, как назло, как раз стоял в лобби и кинулся к Ване как родному.

– Джон (словарный запас Самсонова, оказывается, тоже пополнился англицизмами), ты как раз нужен! Мы тут кое-что прикупить хотим, пошли.

Марьяна попыталась вызвать огонь на себя:

– Давайте я, может?

– Языком владеешь? Будешь клеить марки, – Самсонов был в ударе. – Не, Марьяш, я не знаю, как там у тебя, а Джон кадр проверенный! – Пока Марьяна заходилась в смехе, «Джон», увлекаемый Самсоновым, делал умоляющие знаки и всеми фибрами просил не оставлять его. Марьяна, издевательски-скорбно изобразив прощальный жест, приземлилась на диван и, заказав себе коктейль, принялась сортировать билеты по конвертам, сверяясь со списками.

Ваня вернулся минут через сорок, взъерошенный, словно Д’Артаньян после потасовки в Менге, и лишившийся значительной части своего апломба.

– Ну ничего, – мстительно пообещал он, словно продолжая аллегорию Марьяны, – в Париже я с тобой поквитаюсь.

– Что случилось, мой дорогой?

– Все шло хорошо, пока младший отпрыск Самсоновых не увидел «Макдональдс», и ему не приспичило картошки фри. Ну, я, не теряя духа, заказал ему «pommes de terre», ткнув пальцем. А менеджер, canaille, упорно меня чего-то спрашивает. Я – по контексту, и памятуя, что это всемирная франшиза, понимаю, что ему, видите ли, интересно, будем ли мы поглощать эту картошку здесь или унесем с собой?

– Ну, – Марьяна была заинтригована.

– Я ему и пояснил, – Ваня медлил, – «потато виз ми»!!!

Марьяна рухнула.

– Ну да, может, излишне пафосно. Ты ржешь, как весь «Макдональдс», включая сотрудников кухни.

Марьяну продолжал бить приступ истерического смеха.

– Младший Самсонов теперь чего-то подозревает. Хватит стебаться!!! «Потэйтэ» так «потэйтэ». «Тейк» так «тейк». Поехали дальше, неуютно здесь как-то… да и моего любимого портье нет.

Последним, уже по традиции, был отель, осчастливленный проживанием в нем законодателя регионального масштаба. Дверь в номер открылась не сразу. Геннадий Роальдович предстал перед визитерами в шелковых семейных трусах в элегантную полоску, состоянии колоссального похмелья и ярко-красной футболке, на спине которой крупно была напечатана последняя версия гимна Отечества. Такие футболки бесплатно раздавались практически всем болельщикам, но присутствие ее на депутатском туловище придавало сцене особенно торжественный смысл. Ваня вытянулся во фронт и, словно Швейк перед подпоручиком Дубом, делал «равнение направо» или «равнение налево», в зависимости от красно-полосатых телодвижений. Марьяна прыскала и, изо всех сил стараясь сохранить серьезность, показывала Ване кулак из-за спины.

– Здравствуйте, Геннадий, мы привезли Вам билет!

– На самолет? – кинулся к ней встрепенувшийся Дояркин. Ваня сделал «равнение на середину».

– На футбол. Первый матч сборной группового турнира.

– А нах он мне?

– Ну как – сходите, поддержите команду. Ощутите атмосферу, и все такое, чемпионат же!

– Гимн исполним, – встрял Ваня. – Дояркин рефлексивно дернулся и подозрительно посмотрел на кандидата наук. Тот ответил безмятежным швейковским взглядом и, чтобы не оставалось сомнений в искренности его намерений, кивнул на депутатскую футболку:

– У меня такая же, только белая. А у Марьяны синяя.

Раздумывая, депутат подошел к столу и налил виски. Пододвинул второй стакан и вопросительно посмотрел на Ваню. Тот стал по стойке «смирно» и отрицательно покачал головой, изобразив руками круговые движения. Дояркин решительно протянул стакан Марьяне. Чокнулись.

– А билет на самолет, нах?

– Билет я Вам вчера забронировала, Вы же помните? – Марьяна, чтобы не обижать депутата, слегка пригубила напиток. – Получить его можно в аэропорту, в представительстве. Там же и оплата. А Вы прям точно решили лететь?

– Посмотрю, мля, какую информацию дадут!

– Ну в любом случае это только завтра. А с учетом, что вылет ночью – фактически послезавтра. Так что ждем Вас на трансфере. И вот еще, в качестве подарка от компании, бесплатный билет на корриду. Национальные, так сказать, обычаи. Трансфер от Вашего отеля в пять.

Ваня по-гусарски щелкнул пятками, Марьяна выпихнула его из номера. В коридоре оба дали волю чувствам. Отсмеявшись, Ваня сказал с совершенно серьезным видом:

– Геннадий Роальдович, несомненно, уже достиг уровня Джорджа Беста. Легендарнейшая личность. Признан величайшим полузащитников твоих любимых британцев, «пятым битлом», иконой стиля и все такое. Кстати, шелковые трусы в полоску с красной футболкой – полный «Athleisure». Просто шик. Я-таки обзавидовался, а Бест щас где-то нервно курит в стороне.

– С каких это пор ты заинтересовался английским футболом?

– Упаси Боже. Но я всегда интересовался остроумными людьми, а Бест – «зе бест» по остроумию. Во всяком случае, среди спортсменов.

– Тем более – какая тогда связь с Геной? Кроме трусов, конечно.

– Бест как-то в алкогольном угаре бросил: «У меня был дом у моря. Но, для того чтобы попасть на пляж, нужно было пройти через бар. Поэтому я так и не увидел само море».

– Ха-ха-ха. Моря Дояркин точно еще не видел.

– Есть опасность, что он не увидит и стадиона с корридой.

Жизнь, как она есть

Ваня оказался прав наполовину – знакомая фамилия «DOYARKIN» маячила в списках заинтересовавшихся корридой, но на трансфер к стадиону Геннадий Роальдович не явился. Решив не тревожить патриция плебейскими забавами, Ваня с Марьяной укатили с последней группой, которая уже основательно набралась впечатлений.

У стадиона между испанскими и российскими болельщиками процветала атмосфера неописуемой дружбы, в основе которой лежало ликование от неудачи англичан. Бэкхем не забил пенальти, сами островитяне поминали легенду всуе и, не иначе, как известным парнокопытным животным. Фиаско топили в пиве вперемежку со скотчем. Картины британского горя, проступающие в самых неожиданных проявлениях, порою будто сходили с разгульных масленичных полотен обоих Брейгелей. Особенно Ваню с Марьяной впечатлил лежащий на подоконнике второго этажа небольшого уютного отеля бритт, чья степень горя не позволяла ему спуститься в бар, где его приятели кое-как сохраняли вертикальное положение. В качестве акта милосердия кто-то из наименее грустных, видимо, сходил в аптеку и купил там медицинский катетер. Верхняя часть была прилеплена пластырем к щеке лежащего на втором этаже и вставлена ему в рот, нижняя же опускалась в литровую кружку с пивом, стоящую внизу на столе. Марьяну умиляло милосердие англичан, Ваня же восхищался техническим решением вопроса, напоминавшим русскую смекалку.

Ничто так не вдохновляет и не объединяет, как неудача исторических соперников. Испанцы так и не смогли простить бриттам гибель Великой Армады, россияне отчетливо припоминали Крымскую войну. Кроме того, испано-российскому сближению способствовали не только приятные аллюзии и общая героическая борьба в известные годы, но и невероятный бардак, царивший при распределении билетов на матч. Вместо мощных фанатских зон получился архипелаг, состоящий из тысячи мелких островов, да и те были испещрены анклавами.

Как оказалось позднее, особенно стремительно испано-российское объединение шло в барах, находящихся в непосредственной близости к стадиону. Языковой барьер стирался благодаря не столько примитивным формулам, которые так выручали Ваню, сколько количеству принятых внутрь разнообразнейших напитков (Впоследствии, узнав об этом способе межкультурной коммуникации, Ваня предлагал исследовать его с научно-практической точки зрения, но Марьяна решительно воспротивилась). Количество и градус принимаемого были прямо пропорциональны степени понимания. Трудно судить, какой фанатской группе пришла в голову идея закрепить вечную дружбу обменом фанатских кричалок и лозунгов, но результат получился фантастическим. Испанцы презентовали в подарок несложную фонетическую конструкцию «А por ellos, ohhh ayyy» и полотнище с соответствующей надписью. Россияне, как обычно, не искали легких путей и смогли обучить довольно внушительную группу иберийцев целому двустишию. В результате с испанцами получилось, как с немцами в известном анекдоте… в общем, неудобно получилось. Картина, конечно, была из ряда вон – идущие к стадиону с подаренным полотнищем в руках, словно тореадоры на быка, испанцы на ломаном русском орали под восторженные аплодисменты россиян: «Испания параша, победа будет ваша». При этом начальная буква «В» в последнем слове на баннере носила явные следы поспешного исправления, изначально являясь не третьей, а пятнадцатой в русском алфавите.

Марьяна с Ваней не узнали, чем завершился этот культурный обмен, ибо брокер, обещавший им дополнительные билеты на матчи, вел себя все более странно и обещания не сдержал. Марьяна, как обычно, взяла инициативу в свои руки.

– Поехали тогда в Албуфейру, там на берегу есть чудный ресторан, нас возили, когда я была в рекламнике. Если повезет, получим место на террасе, будем смотреть на океан, и ты познакомишься с главным специалитетом португальской кухни. Закажем катаплану и белое вино из долины Доуру. Там рядом, кстати, есть дикий пляж…

– …и можно устроить романтические купания? За такой вечер я готов отдать все билеты на финал. Поехали.

На места на террасе никто не претендовал – посетители группировались в центре вокруг огромного экрана, на котором транслировались матчи. Супруги оказались практически одни. Когда меж двух бокалов на белоснежной скатерти возникла сияющая медная сфера, внутри которой дымились лангустины, гребешки, вонголе, кусочки трески и сладкий перец с томатами, Ваня признал, что искусство гастрономии оказалось доступно не только французам.

Солнце медленно падало в океан. На гребнях утихомирившихся волн вспыхивали бордовые искры. Терракотовые дюны дикого пляжа накрыла тишина, глушившая даже звуки прибоя. Марьяна, ступая по песку, пыталась завязать волосы в узел. Вскинув руки к голове, она медленно поворачивалась к затаившему дыхание Ване. «Я верю лишь в тебя, морская Афродита» – шептал он одними глазами. «Ты пленница жизни, подвластная, а я нереида свободная» – так же беззвучно дразнила она. Вода была холодная, но разгоряченные закатом, вином и любовью, они согревались теми невидимыми молниями, которые ударили в них в тот самый первый день, при первом же взгляде друг на друга. Даже в темной воде кожа Марьяны словно светилась изнутри, и Ваня закрывал глаза, губами хватая мокрый воздух и находя губы той, без которой каждая секунда его существования не имела никакого смысла…

Обогнув пляж, влюбленные вышли к дороге. За поворотом светился огнями прибрежный отель, они двинулись искать стоянку такси.

– Для чего и кому пришло в голову устраивать пешеходный переход почти на трассе? – удивлялся Ваня.

– Для таких сумасшедших, как мы, – смеялась Марьяна. – Сотрудникам отеля, наверное, тоже удобно добираться, вот, видишь, автобусная остановка.

– «И нам дана минута встречи безопасной», – процитировал Ваня, увлекая Марьяну за собой.

Большой темный автомобиль вылетел из-за поворота, когда сцена поцелуя Теодоро и Марселы достигла кульминационного момента. Глухой удар и визг тормозов заставили их отпрянуть и выскочить в темноту. Посреди дороги, словно на взлетной полосе, не заглушив двигатель, стоял, кажется, «Мерседес». Через несколько секунд, взревев турбиной, он, набирая обороты, ушел в черноту ночи. На обочине, пробивая темноту силуэтом, лежало тело девушки.

Люди, кони и быки

Еще Наполеон Бонапарт, беседуя со знаменитым актером Тальма, говорил ему, как неестественны трагики в изображении сильных чувств на сцене. «Разве мы поднимаем руки к верху? Принимаем позы? Разве мы испускаем крики?». В критической ситуации первая сигнальная система погружает человека в стихию рефлексов, не позволяя ему отвлекаться на театральные жесты.

Марьяна схватила телефон.

– 112? – спросила сдавленным голосом. Ваня, подтвердив, побежал к краю поворота. Марьяна уже тараторила в трубку на английском.

– Они спрашивают, где мы?

– Скажи, поворот на «Эпик Сана». Это, я так понимаю, – Ваня перебежал к табличке на ограждении, – 4-й километр по дороге на Виламуру.

«Emergency» и полиция приехали почти одновременно.

– Alive? – спросила Марьяна полицейского, когда, включив сирену, «Скорая» умчалась.

– Let's hope! Still breathing, – пожал плечами офицер.

Ваня подошел ближе.

– Он говорит, жаль, что мы не успели заметить номер машины. Я сказала, что все произошло так быстро.

– Я запомнил, – просто сказал Ваня. – Не верлибр же. Подсветка работала хорошо.

Марьяна перевела офицеру. Тот схватил Ваню и потащил к машине, заорал в рацию. Ваня написал на листке буквы и цифры. Помедлив, сказал Марьяне:

– Скажи ему, что вот здесь, где страна, – он показал на круг из звездочек, – мне кажется, была не буква «Р», а другая. Синий фон, здесь действительно плохо видно.

Марьяна перевела.

– Говорит, ничего! Найдут! Очень благодарит. Еще говорит, что даже по лицу видно, какой ты умный. Они завтра привезут тебя в полицейский офис, нужны официальные показания, через аккредитованного русско-португальского переводчика. Ты теперь единственный свидетель. А сейчас предлагают отвезти нас в отель.

Утром завтракали, в одной руке держа вилку, во второй – руку другого. Так же, не разжимая рук, вышли на пляж. Было ветрено, волосы то обволакивали лицо Марьяны, то вздымались над головой ярко-гнедой гривой. Купаться на хотелось, укрылись за песчаными валунами. Марьяна молчала, наклонив голову к сцепленным коленям. Ваня, как всегда, любовался сценой, видя в ней очередную незапечатленную картину.

– Почитай мне что-нибудь, – подняла она голову. Ваня понял.

– На русском или французском?

– На русском.

Тоже усевшись, он обхватил ногами ее бедра, и, поставив подбородок на идеальные круглые колени, слегка задумался:

Всё придет – и хмель, и горечь!

Шелест тьмы. Беспечный сон.

Голоса разгульных сборищ

в светлой комнате с окном.

Клятвы будут и поруки.

Просветлений явь и суть.

Будут запахи и звуки,

не дающие уснуть.

Слёзы будут! И объятья!

Ночи в сладостном бреду.

Будут спрятанные платья —

Там, за тыквами – в саду.

Пересуды. Сплетни. Толки.

Пыль растрепанных страниц.

И – рождественские ёлки

в льдистой корочке ресниц.

Растревоженный метелью

мокрых белых светлячков,

отзовется дробной трелью

стук полночных каблучков.

Всё исполнится намедни…

Лишь останется в руках

старый Золушкин передник,

позабытый впопыхах.

– Хорошо. Не припоминаю. Чьи это? – теплея взглядом, спросила Марьяна.

– Так… один хороший поэт, тоже не вспомню сейчас. – Ваня поднял глаза. – Жизнь продолжается. У нас еще сегодня ария Кармен и куплеты тореадора, я так понимаю. «И цирк бурлит, куда ни глянь. Коррида всех людей волнует»…даже Дояркина. Пошли.

Геннадий Роальдович, не спрашивая разрешения, плюхнулся на первые сиденья, которые Марьяна с Ваней оставили для себя, умудрившись занять оба. Марьяна села на откидное кресло, Ваня поплелся в конец автобуса. Гид принимающей стороны на приличном русском щебетала, что в португальской корриде быков не убивают, что она самая гуманная, что от конных – «кавальеро», и пеших – «фуркадуш» тореадоров требуется безмерная храбрость, отменная ловкость и чрезмерная гибкость.

Гуманность португальской корриды превзошла все ожидания. В совокупности действо представляло собой все тот же футбол, постановку оперы Жоржа Бизе и цирк династии Запашных одновременно. Особую изюминку в происходящее внесли петербургские болельщики, ужасно понравившиеся не только Марьяне с Иваном, но и португальским быкам. На корриду они пришли как на матч, притащив с собой барабан, трубы, пищалки, флаги и – по традиции – запас алкоголя, значительная часть которого находилась уже внутри их организмов. Представители культурной столицы сбились в слаженную группу, сильно смахивающую на оркестр, тем более что перед первым рядом у них реально появился дирижер, нацепивший прямо на голое тело черный пиджак. Своими дуделками и барабанами фанаты заглушали аккордеон, кларнет, тромбон, три трубы и тубу местного аккредитованного оркестра. Вскоре выяснилось, что питерский ангажемент претендует не только на музыкальное, но вокальное сопровождение происходящего. Сочинение кричалок и их мгновенное и изумительное исполнение оставили далеко позади лучшие постановки «Кармен». Как и хотел автор бессмертной оперы, «зритель с праздничным видом развеял скуку свою». Быки, чрезвычайно заинтересованные происходящим на трибунах, забыли про то, что им полагается нападать на конных и пеших, и с интересом наблюдали, как интеллигентные туристы скандировали в адрес конного пикадора: «Отпусти быка, скотина!» Чтобы привлечь внимание любознательных животных, служители арены начали смачивать капоте, плащи тореадоров, какой-то специальной жидкостью. Не помогло. Самые плотные фуркадуш начали оттаскивать быков от трибуны прямо за хвосты, что чрезвычайно оживило народного избранника Дояркина. Вспомнив молодость, он начал давать советы тореро, немало не заботясь о необходимости перевода. Животные (в смысле, быки) озирались и умоляюще смотрели на пришельцев с берегов Невы. Не выдержав, два толстых служителя преспокойно выбежали на сцену и накинули на рога самого крупного быка канат. Подсоединив обратный конец к электрической лебедке, они включили барабан. Животное отчаянно упиралось, питерцы скандировали «Верни быка на сцену! Верни быка на сцену!» В общем, публика неистовствовала. Собравшись с силами, местный оркестр выдал марш победителей, на арену нестройными рядами выступили сначала всадники, а затем и «пехотинцы». Минут двадцать они ходили по кругу, периодически принимая торжественные позы. Билетерши пошли по рядам, предлагая купить цветы. Одна из них пожаловалась Марьяне, что местная публика скупа на благодарности, и им приходится из жалости бросать бутоны самим, а потом это вычитают из их жалованья. Марьяна умоляюще потрогала за локоть Дояркина, и умиротворенный депутат купил целую корзину роз. Ваня с Марьяной с удовольствием перекидали ее содержимое на арену.

На обратном пути Дояркин как-то ужался в креслах и затащил Марьяну на оставшееся пространство. Всю дорогу он так возбужденно что-то доказывал ей, что к окончанию трансфера она сидела пунцовая от смущения. На все вопросы Вани она отмахивалась, но, сдавшись под его напором, сказала, что если это переводить на приличный язык, то Геннадий Роальдович пустился в воспоминания юности и провел, так сказать, компаративистский анализ половых ухищрений быков и приматов, утверждая, что в целом с них нужно брать пример. Как выяснилось, с быков. Собственно он, Геннадий, так и поступает.

Когда, отрансферив туристов и нахохотавшись до слёз, Марьяна с Ваней подъехали к своему отелю, у входа в лобби уже мерцали проблесковые огни полицейской машины.

* * *

Паула была смуглой (что неудивительно) брюнеткой ближе к сорока, с улыбкой, обнажающей два ряда безупречных, хотя и несколько крупноватых белоснежных зубов. Длинный прямой нос даже шел к ее скуластому лицу, увенчанному миндалевидными зелеными глазами. Энергично сжав Ване руку, она с уловимым, но очень мягким акцентом сообщила, что когда-то («О, это было в другой жизни») училась в России, а сейчас работает в структурах Министерства иностранных дел, что влюблена в русскую литературу, что «раз двадцать» смотрела «Вишневый сад» и «раз сто» – «Чайку», что ужасно мерзла во время учебы и что рада быть переводчиком у такого благородного и красивого cavaleiro.

– Это несложно, – отчаянно жестикулировала и срывалась на смех Паула, – я буду переводить вопросы следователя, он запишет Ваши ответы, Вы подпишите, я заверю Ваши показания и, как это у вас – «oplyalya» – дальше дело пойдет в суд.

Следователь был полной противоположностью Паулы – хмурый, немногословный и очень сосредоточенный. Вопросов было немного: как оказались на месте происшествия (следователь записал на всякий случай название и адрес ресторана), что слышали и видели, как удалось так быстро запомнить номер. Услышав, что Ваня лингвист, и запоминать «буквы» – его профессиональная обязанность, подобрел и внимательно выслушал, как звучат на русском стихи Камоэнса и Жуана Пинтоша.

– В суд Вас, наверное, не вызовут, – переводила Паула, – Вы к тому времени улетите, да и водителя Вы не видели. Опять же есть экспертиза автомобиля, это будет основным доказательством. Однако Ваши показания очень ценны, и мы приобщим их делу. Вас я прошу собственноручно написать в этом бланке Ваш российский адрес, да, латиницей, печатными буквами.

– Что с девушкой? – спросил Ваня.

Следователь вздохнул, вслед за ним вздохнула и Паула:

– Шансов очень мало. Но даже если выживет, для Вашего соотечественника ничего не изменится.

– Соотечественника??? – поразился Иван.

– Да, претендует на гражданство в Испании. Кстати, вы были правы – номера не португальские, испанские. Обычно ездил с водителем, но в эту ночь сам был за рулем.

– Но почему он уехал? Алкоголь?

– Не только и не столько. Он, как я сказал, претендует на гражданство, а преступление очень серьезное. Сбил человека на пешеходном переходе – это реальное тюремное заключение, которое почти ставит крест на получении паспорта. Он думал, что никто его не видит и не узнает, что произошло. Машину можно на время спрятать, и преступление переходит в разряд нераскрытых. Кстати, если бы не Вы, не стану скрывать, так бы, возможно, и случилось. Всего доброго, Жоао, мне нужно идти, он как раз сидит в допросной. Вы хотите взглянуть на него? Что ж, думаю, Вам можно.

Все трое пошли коридором и попали в комнату с большим стеклом. За стеклом, в допросной, пристегнутый наручниками к столу, под присмотром полицейского сидел плотный человек в белом льняном костюме. Ваня и Паула впились в него взглядами. Словно почувствовав это, он повернул голову к стеклу. Ваня увидел злобный взгляд настороженных глаз, покатый бычий лоб, уходящий под блестящие черные волосы, и вздернутый подбородок, который, несмотря на обстоятельства, придавал арестованному надменный вид. Ваня вздрогнул и мгновенно покрылся испариной. Вскинув голову, на него сквозь стекло «смотрел» Эдуард Ашотович.

Великий Комбинатор 2.0

Глаза настоящих женщин действуют так же, как перископ подводной лодки. Метафора не слишком изящная, но точно отражающая суть женского взгляда на мир. Вы никогда не узнаете, в какой момент были взвешены, обмерены и признаны годным (или негодным), и когда в вас будет запущена торпеда благосклонности (или презрения). И наоборот – она будет смотреть на вас в упор, но центр восприятия, находящийся где-то в глубинах ее… Бог его знает, в каких глубинах он обитает – будет рисовать ей совсем другие картины.

Ваня мог поклясться, что, пока они находились в комнате за стеклом, Паула даже не взглянула в его сторону. Как не смотрела и пока они выбирались под вечерний свет улиц. С неё как-то неметно слетела вся ее веселость и живость, и, не дав Ване опомниться, она тихо сказала:

– Пойдем выпьем кофе. Настоящий, чудесный кофе. Я приглашаю.

Они пошли не к морю, а вглубь города, мимо покрытых изразцами домов. Толкнув старинную дубовую дверь, они оказались в старой кофейне. Казалось, она существует с тех времен, когда корабли Алвариша Кабрала привезли в своих трюмах драгоценные зерна из заморских колоний. Бариста приветствовал Паулу воздушным поцелуем и, когда они подошли к стойке из настоящего красного дерева, коротко спросил:

– Espresso? – лингвистическое ухо Вани отметило ярко выраженную «Ш» вместо «С» в первом слоге.

– Sim. – Посмотрела на Ваню. – Dois. Obrigado, Fausto!

Ваня улыбнулся: Он еще и Фаусто?

– Да, – наконец-таки улыбнулась в ответ Паула, – на португальском означает «удача». – И, без перехода: Вы ведь знаете его? Или – знали когда-то?

– Нет… Да… О, это было… в другой жизни, – Ваня постарался воспроизвести ее мягкий акцент.

– Я приблизительно представляю себе, что это за тип. Я могу что-то сделать для Вас? Его адвокат, или адвокаты, ознакомятся с Вашими показаниями, узнают, кто их дал! У Вас могут возникнуть проблемы из-за этого? Хотите, я попрошу следователя… как бы это… обезличить, так, Вашу роль?

Ваня криво улыбнулся:

– Обезличить? Хорошо сказано. Нет, не нужно. Я и так долго был… обезличен. Пора уже обрести лицо!

– Вы не боитесь?

Ваня помедлил:

– Нет! Теперь – нет!

Паула накрыла его руку своей ладонью:

– Хорошо. Со стороны наших представителей у Вас не будет проблем. Знаете, хоть говорят, что мы самая бедная страна Евросоюза, но мы… замечательная страна! Я понимаю, у Вас здесь, видимо, произошло столько приключений…

– «Они мне столько счастья дали, что я отброшу их нескоро».

– Лопе де Вега? Не очень-то тактично по отношению к португалке.

– О, простите. Вот, пожалуйста:

«Оливково-зеленый океан.

На этих водах думаю о доме

Как засыпал я в сладостной истоме»

– Опять Камоэнс?

– Нет, Антониу Нобре! Паула, я влюбился в Португалию с первого взгляда, хотя приключений, Вы правы, хватило бы на одну маленькую жизнь. Отсюда я увезу настолько теплые воспоминания, что мне, собственно, даже не хочется уезжать.

– Вы, конечно, просто покорили следователя своими познаниями!

– А Вас?

– Не беспокойтесь, я тоже… не скоро забуду встречу с Вами. Но вот что я хочу Вам сказать. Мне кажется, Вам нужно примириться с окружающей действительностью. И со своим присутствием в ней.

– Простите?

– Это Вы простите… но Вы все время боитесь, что окружающие не оценят Ваших талантов, Вашего ума, всего, чем щедро Вас одарили Бог и… природа. Это видно невооруженным взглядом. Поверьте, те, кому надо, поймут и оценят. Или уже оценили.

На улице Паула протянула Ване руку:

– Прощайте. Точнее, до свиданья. Мне будет приятно однажды увидеть Вас снова. И, если понадобится помощь, звоните и пишите. Карточка у Вас.

* * *

Всю обратную дорогу в такси Ваня думал, говорить ли Марьяне о том, какое цунами иногда порождает взмах крыльев бабочки, и если говорить, то в каких дозах взвесить произошедшее. Однако, бледное лицо жены и судорожные манипуляции, которые она совершала с кипой картонок, разбросанных по кровати, заставили Ваню забыть о своих переживаниях.

Картонки при ближайшем рассмотрении оказались билетами на матчи.

– Пасьянс раскладываешь? – осторожно поинтересовался Ваня. – Почему билетами? В магазинчике внизу есть игральные карты, могу сбегать.

– Сбегай, – с тихой яростью ответила жена. – Заодно погадаешь, сколько нам осталось жить.

– Да что случилось-то, – встревожился Ваня, хотя после увиденного в участке мысль о гадании уже не казалось такой уж нелепой.

– Приехал представитель брокера. Привез билеты на оставшиеся групповые матчи. И просил передать, что шеф очень сожалеет, его то ли обманули, то ли подставили, но…

– Да что но?

– Но только половина билетов – заказанной и оплаченной категорий. Ну, может, чуть больше. Остальное – более низкая. И это как-то нужно будет объяснить туристам, когда завтра мы эти билеты будем вручать.

– А как понять, что категория более низкая?

– Вот, видишь, на левом поле – цветной фон. Красный – самые плохие места, желтый – средние, зеленый – самая высокая. Желтых и зеленых не хватает, красных хоть отбавляй.

– Так, – озаботился Ваня, – есть какой-либо выход?

– Есть!!! Под покровом ночи развозим билеты, оставляем их на ресепшн. При этом всячески избегаем встречи с туристами. После чего забираем вещи и уезжаем в Лиссабон. Живем там на берегу, потому что, если поселимся в отеле, нас тут же вычислят. И убьют. Дожидаемся ближайшего регулярного рейса на Москву. Долетаем до Москвы, где нас непременно убьют. Ну и последний вариант – просим Дояркина, который вылетает сегодня под утро, взять нас в качестве багажа. Долетаем до Москвы, распаковываемся и двигаем уже домой. Где нас уже убьют стопроцентно.

– Ты прям как Петр Первый при подавлении восстания Булавина. Того тоже убили то ли два, то ли три раза. Давай попробуем пойти другим путем. Кто этот брокер? Мы ведь только с помощниками общались? Португалец?

– Да наш кто-то. Билеты через футбольные союзы распространяли, Аристарховна договаривалась с кем-то из москвичей.

Ваня ненадолго задумался:

– Мне, как мужчине и кабальеро, конечно, тяжко это произносить, но пришло время звонить Ольге Аристарховне. Пусть дает контакты, заодно посоветует, как поступить. Да и денег на служебный телефон, чувствую, нужно кинуть. Хотя моя гордость также не позволяет произносить это вслух. Поэтому звонишь ты.

Ольга Аристарховна, как всегда, была неподражаема, пораженческие настроения, а равно и попытки к бегству, пресекла на корню:

– Я еще на работе. Доступ к компьютеру есть в отеле? В бизнес-центре? Отлично. Сейчас поработаю со списками, напишу, кого можно кинуть безболезненно, кого перетасовать. С випами что-то придется придумать вам на ходу. Может, попытаться взять на месте. Хотя дорого. Давайте сначала посчитаем, что выходит в итоге. Телефон брокера будет в письме. Не тушуйтесь. Все будет хорошо. Вы же умные, разберетесь. Да, денег на телефон бросим.

Через двадцать минут Марьяна с Ваней, сидя у компьютера в лобби отеля, лихорадочно, словно карточные шулеры, перетасовывали билеты, сверяясь со списком директрисы. Еще через полчаса все было готово. По большому счету, из критичного не хватало двадцати «зеленых» – десять на второй и десять на третий матч группового турнира. Без нужных билетов могли остаться серьезные люди, убить не убили бы, конечно, времена не те, но жизнь могли бы попортить основательно. Ване опять вспомнился взгляд Ашотовича и все события этого невероятного дня.

– Звоним Аристарховне? – вывела его из задумчивости Марьяна.

– А что она сделает оттуда? Нет, эти проблемы придется решать самим. Звони брокеру. Ничего, что ночь, придется ему с нами поговорить. Если будет отказываться, грози полицией. У меня там, кстати, знакомый следователь теперь.

Марьяна двинула письмо вверх, и выражение ее лица приобрело изумляющий и одновременно победный вид.

– Ты даже не представляешь, кто, оказывается, брокер. Заказывай такси. Позвоним ему прямо из его отеля, я знаю, где он живет. Аристарховна говорила, а я не придала значения. Это пятнадцать минут езды от нас. Ты прав, хорошо, что ночь, возьмем его тепленьким.

– Да кто брокер то?

– Не поверишь! Глазков.

В такси Ваня не мог успокоиться:

– Глазков!!! Руководитель крупного холдинга сам занимается распределением билетов? При этом кидает проверенных партнеров? Джентльмен в поисках десятки. Бред какой-то. Что-то здесь не так!

– Его помощник говорил, что их самих кинули. Попали якобы на большие деньги. Сейчас посмотришь, в каком отеле живет несчастный. Лучшая марина на побережье, яхты, по заказу трансфер на роллс-ройсе и все такое.

На удивление, долго уговаривать руководителя известнейшего столичного холдинга не пришлось. То ли Марьяна была убедительна, то ли отказывать даме не хотелось, но минут через десять заспанный торговец фантиками спустился к ходокам у парадного подъезда.

У визитеров было преимущество в бодрости – Марьяну бил адреналин, а Ваня с удивлением отметил, что кофе, которым угостила его Паула, до сих пор бодрит его лучше утренних купаний в океане.

После кислых приветствий приступили к первому раунду переговоров, бесполезность которых возрастала с каждой минутой. Марьяна возбужденно показывала Глазкову низменный характер его поступка, «голубой воришка» вяло соглашался и бубнил, что будет либо так, либо никак. Глазков и вправду повадками и манерами очень подходил на роль завхоза второго дома Старсобеса, которому Великий Комбинатор так хотел набить морду. При этом Ваня отчетливо увидел, что за стеклами интеллигентских очков в заспанных глазковских зрачках прямо-таки плескались безграничный цинизм и абсолютное равнодушие к тому, что сейчас говорила Марьяна. Он понял, что, если сейчас, вот прямо сейчас он не вытянет Марьяну из очередной задницы, он так и будет лежать на том далеком офисном полу, разглядывая чужие ботинки.

– Смешной парень и говорит смешно, – кофе из старинной кофейни продолжало будоражить организм и воображение.

Марьяна и Глазков умолкли и удивленно воззрились на Ваню.

– Простите, задумался! Ваня начал испытывать вдохновение, после которого студенты иногда хлопали на лекциях. – Сергей Николаевич, ради бога, простите меня, – такой отель, можно попросить заказать Вас кофе?

– Да Бога ради, – прошелестел все больше клонившийся ко сну Глазков.

– А Вы не будете? Понимаю. Может, тогда по рюмочке. За знакомство и за разрешение всех проблем. Кальвадос, мне кажется, будет вполне уместен. Экскьюз ми, плиз. Ту кофиз энд сри глассис оф кальвадос.

Официант принес заказ и спросил, как сэру будет угодно расплатиться. Сэр, то бишь Глазков, записал счет на номер, расписался и отдал официанту.

– Джаст э момент, – Ваня, перехватив счет, взглянул в него и положил чаевые, подмигнув официанту. Вяло чокнулись. Ваня потянулся за кофе и опрокинул стакан, который, помимо того, что залил половину стола, с грохотом бухнулся на пол.

– Ай, какой я неловкий. Щас, вот салфетками, не трудитесь, Сергей Николаевич, я сам. Вон официант уже идет. Простите, я отлучусь. Попудрить носик, так сказать. Продолжай, родная. Сергей Николаевич, дождитесь меня обязательно, я, кажется, вижу решение нашей проблемы.

Марьяна не узнавала мужа. Глазков явно тяготился моментом, но продолжил объяснять Марьяне, что сделать ничего нельзя, и он сам – пострадавшая сторона.

Ваня появился не так скоро, как предполагалось.

– Ты, наверное, всю пудру там извел, – не удержалась Марьяна.

– Именно что полностью. То есть подчистую, – бодро откликнулся Ваня. Глаза его блестели. – Ну что, поехали?

Глазков и Марьяна снова в изумлении уставились на Ивана.

– Так, а что Вы хотели сказать-то? – просипел повелитель билетов.

– А что тут говорить? Гнида ты, Глазков, хотя и, говорят, кандидат наук. Из-за таких, как ты, хочется от собственной степени отказаться. – Ваня оперся двумя руками о стол и подался к Глазкову. – Набить бы тебе морду, да действительно Заратустра не позволяет. Мы, конечно, сейчас ничего тебе сделать не сможем. Но месть моя будет долгой. Всю твою лживую интеллигентность, всю алчность твою и прочую гнильцу я однажды опишу так, что все будут читать и узнавать тебя. Я, как Чосер, высмею все твои пороки, а ты будешь сидеть и давиться, ибо сделать ничего не сможешь, как я сегодня. Поехали, родная. Отель, кстати, действительно великолепный. Как говорил Остап Бендер, «предводитель команчей жил в пошлой роскоши».

Марьяна не верила в услышанное. Глазков разинул рот, но вдруг неожиданно сжался и отчётливо, с нескрываемой злобой, проговорил:

– Ну вот только не надо мне здесь п…деть!

– Очень интеллигентно. Не буду, – согласился Ваня и, вытащив Марьяну из-за стола, повлек ее к выходу.

* * *

– Что вообще происходит? Тебя там в полицейском участке дубинками отлупили, что ли? Что теперь делать? И куда, собственно говоря, мы едем? – только в такси Марьяна пришла в себя и накинулась на Ваню.

Тот улыбался какой-то странной, несвойственной ему улыбкой.

– Я все тебе объясню. Но немного позже. Все будет хорошо – верь мне. Точнее, все уже хорошо. А сейчас мы едем в отель, где живет наш друг Дояркин.

– Ты с ума сошел. Ночь, утро уже скоро. Он улетает.

– Вот именно. «Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты». Глазков свой счет, – теперь Ваня улыбался хитро и даже хищно, – «оплатил и закрыл». Нам тоже нужно закрыть небольшой счетец – уговорить Дояркина остаться. Точнее – четко проартикулировать это. Желательно в присутствии понятых.

– Да это бесполезно!!!

– Но надо попробовать. Сегодня я чувствую вдохновение.

Избранника народа и судьбы поймали в лобби, когда он требовал от портье такси.

– Геннадий Роальдович, – Ваня ухватил депутатский «Луи Вюиттон» за ручку, – такси мы сейчас Вам вызовем. Небольшой спич. В основном для очистки нашего категорического императива. Говоря юридически – если я сейчас его не произнесу, Вы можете посчитать, что услуга Вам была оказана нашей компанией не в полном объеме. Пусть портье будет свидетелем. Не страшно, Марьяш, если что, потом переведешь ему. Меня сегодня несет, как голодного Остапа Бендера. Поэтому прибегну к аллегории. В четырнадцатом веке, эээ… скажем так, осмелевшим россиянам надо было встретиться с монголо-татарами и порешать вопрос о выплате дани. Им, видите ли, надоело это вековое крышевание. Собрав организованную группу, далее именуемую войском, они забили стрелку татарскому предводителю Арапше на речке с характерным названием Пьяна. К назначенному времени Арапша на условленное место не явился. По классической версии – заблудился в густых русских лесах. На самом же деле просто был занят кое-какими делами в пределах другого княжества, где тоже имел небольшой гешефт. В результате русский воевода, не выдержав ожидания, уехал на охоту. Войско в отсутствие начальника предалось беспробудному пьянству, но это детали. К тому же их можно понять – река с таким названием просто обязывала. Арапша же появился в самый неожиданный момент и порешал вопросы так, как ему было нужно, ибо разговаривать было не с кем. Огромный кусок земли, не поймите превратно, остался без защиты. Так вот, мне кажется, что Вам, вместо того, чтобы уезжать, так сказать, на охоту, нужно сидеть на месте, в этом прекрасном отеле, и ждать, пока Арапша, ну Вы понимаете, сам появится на берегу.

Депутат в целом уловил основную мысль повествования, но ответные силлогизмы сформулировать пока был не в состоянии.

Марьяна пришла на помощь мужу.

– Геннадий, говоря примерами сегодняшнего дня – может, действительно не стоит пытаться хватать быка за ускользающий хвост, бегая для этого по всей арене. Возможно, в конце концов, он сам прибежит к Вам. Короче, мы полагаем, что Вам не нужно сейчас лететь в Москву и нужно возвращаться с нами. Возможно, там уже и нет никого.

Гена понял и парировал на столь же высоком уровне:

– Да ну, нах! Василич в Москве, мне точно, мля, доложили. Я знаю, в какой, нах, гостинице. Там пересечемся.

– Ну в самом деле, Геннадий, оставайтесь. Отель, перелет, билеты, – Марьяна запнулась, – на матчи, столько потрачено всего. Опять же Вы и страны почти не видели, когда еще придется побывать здесь.

Гена задумался.

– Не, мля, лечу! Дела надо делать. А сюда, нах, слетаем еще.

Концессионеры сдались.

– Как знаете! Мы сделали все, что могли. Теперь наша совесть чиста. Пойдем, Марьяш. А Вам хорошего полета и удачи!

– Угу. Марьян, я тут, это, бар им, нах, опустошил, скажи им, чтоб счет сделали, мля. А то пока дойдет до них. Я щас поднесу бабки.

Марьяна отошла к ресепшн. Ваня шагнул к депутату.

– Вам помочь чем-нибудь? С багажом?

– Не, вон парнишка донесет. Поехал. – Геннадий, словно вспомнив о чем-то, повернулся к Ване и мотнул головой в сторону ресепшн: – А девка тебе ядреная досталась. Смотри, чтоб не увели…

Когда такси с Дояркиным засветилось прощальными огнями на дороге, Марьяна повернулась к Ване.

– Теперь ты можешь объяснить, что происходит? И что, главное, мы будем делать с билетами.

– Происходит чудо. А билеты – вот они, – из внутреннего кармана льняной куртки Ваня вытащил стопку билетов с зеленым краем.

* * *

– Мне сразу стало понятно, что это какая-то афера, – Ваня победно ходил по номеру из угла в угол. В окна уже лился рассвет, но супругам было не до сна. Марьяна, подперев щеку, лежала на боку в кровати и смотрела на мужа во все глаза. – Ну не будет владелец солидного холдинга размениваться на мелочи. Даже если его кинули, где-то же он достал лишние билеты других категорий. Кроме того, представляешь сколько рейсов, а все билеты, как ты сказала, идут через практически одного брокера. Взывать к его порядочности – все равно, что объяснять глухому отличия фуги от сонаты. Он бывший партийный функционер, ему на наши проблемы глубоко… Ну, в общем, у меня почти сразу сложился план. Я попросил его заказать кофе и выпивку, чтобы он расписался в счете – понятно же, что в два часа ночи, поднятый с постели, вряд ли он возьмет с собой наличные. Да и отель роскошный, наверняка в таких требуют депозит. В счете всегда указывают номер номера, тьфу ты, ну в общем, не зря чаевые давал. Номер у него оказался пятьсот пятый. Стакан опрокинуть – дело техники. Пока вытирал стол салфетками, убрал его карточку со стола. А чтобы не очень было заметно, оставил нашу. Откланиваюсь, и вместо туалета аллюром на служебный лифт, поднялся к нему в номер. А там этих билетов – как гуталина на фабрике – прямо на столе, в портфеле, на стульях – в общем, как я и предполагал. Честно взял только недостающее, включая, разумеется, долю депутата Дояркина.

– Ты с ума сошел!!! Там же камеры, наверное?

– Возможно. Я на кураже, словно гвардеец кардинала под Ла-Рошелью, даже не подумал об этом. Ну, а что камеры? Мы сидели вместе. Затем, я же сказал, что пойду в туалет. Гостеприимный хозяин предложил воспользоваться его удобствами, может, у меня аллергия на места общего пользования. Но что-то мне подсказывает, что у Сергея Николаевича не будет претензий. Я там мельком посмотрел – часть красных и желтых фантиков, по-моему, то ли с перепечатанными, то ли подчищенными номерами. Недосуг будет держателю малины отвлекаться на залетных вроде нас.

– А карточку от номера как ты обратно вернул?

– Ты меня ругаешь за склонность к театральным позам, – Ваня оперся двумя руками о стол и наклонился к Марьяне, – а иногда они очень полезны, особенно когда противник полусонный и деморализован внезапным нападением. – Ваня оторвал руку от стола, под ней оказалась карточка от номера. Правда, не удержался от обличительной тирады, несколько пафосно получилось. Хотя угроза насчет Чосера вполне реальна. Вдохновение меня не покидает.

Марьяна без улыбки, во все глаза смотрела на Ваню:

– Не то, чтобы ты стал другим, но… ты как-то неуловимо изменился!

– Очень на это надеюсь!!! Так что скажете, сударыня, по поводу проведенной операции?

Марьяна задумалась и, медленно расцветая в улыбке, словно передразнивая, произнесла.

– Ой, Вы, наверное, очень-очень умный? Как же я Вам зачет сдавать буду?

Ваня бухнулся с ней рядом, обнял:

– Ой, даже и не знаю. Надеюсь, сдадите как-нибудь…

Тени в раю

Раздача билетов прошла в полном соответствии с диспозицией, разработанной мудрой Ольгой Аристарховной. Понимающих отблагодарили, с вип-випами даже не разговаривали, остальным популярно объяснили, что профессионализм компании проявляется не в количестве задниц, в которых она оказывается, а в умении сотрудников быстро и эффективно из них её (компанию) вытаскивать. Второе поражение отечественных кудесников мяча нивелировало не самые лучшие ракурсы, с которых отдельным туристам пришлось наблюдать за унижениями, полученными от сборной самой бедной страны Евросоюза. Поэтому они тоже очень благодарили. Билеты, причитающиеся Дояркину, бесплатно отдали Александру Александровичу – представителю авиакомпании. Тот, до этого уверявший, что к футболу равнодушен, очень благодарил.

В результате через день Марьяна впала в законное беспокойство.

– Теперь что не так? – не в силах наблюдать её метания, спросил Ваня.

– Все так! Именно это и беспокоит! Ни тебе форс-мажоров, ни утерянных паспортов туристов, тьфу-тьфу-тьфу, ни порчи отельного имущества, ни драк, ни элементарных опозданий на экскурсии. Даже немцев никто в бассейн не окунает.

– День Победы прошел давно. Да и атмосфера здесь другая.

– Вот, и я говорю – слишком все спокойно. Непривычно. И потому некомфортно мне.

– Тебе надо отвлечься. Можем сходить куда-нибудь.

Марьяна задумалась.

– Давай я отведу тебя к дереву. Точнее, сначала ты меня отвезешь, а потом я тебя отведу.

– Если тебе нужно к дереву, то оно уже перед тобой, ибо я ничего не понял. Что конкретно нужно сделать?

– Снова взять машину в аренду. Только теперь иди оформляй сам, язык ты знаешь. А я займусь более сложным делом.

– Вообще-то карту я купил на второй день.

– Я помню, ты, как всегда, мой герой. Но мне предстоит проложить курс. Мы едем в Лиссабон.

Через полчаса Марьяна, водя пальцем по карте, инструктировала Ваню:

– Смотри, сначала, естественно, по А2, но потом, как советовал портье, нужно съехать вот здесь, чтобы попасть в город не по мосту Васко да Гама, а обязательно выехать на мост 25 апреля. От него ближе к историческому центру, там сразу поворачиваем на площадь Первооткрывателей, дальше Белем, и потом в Альфаму.

– А дерево?

– А дерево сейчас разговаривает со мной. Поехали.

Когда уже ехали по мосту, Ваня не удержался:

– Такое впечатление, что ты не едешь, а пролетаешь над рекой на бреющем полете.

На площади Первооткрывателей он уселся прямо на горячие базальтовые плиты, думая о чем-то своем, пока Марьяна возилась с фотоаппаратом. Это выражение задумчивости не покидало его и когда катались на знаменитом желтом городском трамвае, смотрели на Белемскую башню и по очереди сидели на стуле рядом с бронзовым Фернанду Пессоа.

– Странный город, произнес наконец Ваня, – очаровательный и странный. Помнишь, мы были в Испании, и ты еще цитировала мне чью-то мысль, что камни Севильи расслабляют и подавляют волю приехавших, заставляя их остаться здесь навсегда. Да в любом приличном городе всегда хочется остаться. Москва, скажем, или там Верхнетуровск какой-нибудь.

– «Мессир, мне больше нравится Рим».

– «Да, это дело вкуса». Так вот, камни этого города не ослабляют волю, а концентрируют ее. Организм словно наполняется бешеной энергией. Хочется наняться юнгой на какой-нибудь клиппер и потом захватить власть на корабле, сделавшись торговцем кофе, пряностей и черного дерева. Эта река, впадающая в океан, она словно выталкивает тебя во внешний мир. Теперь понятно, почему все главные мореплаватели – именно отсюда. Здесь не хочется остаться, но сюда, наверное, всегда хочется вернуться.

– Вот и я вернулась. С самым лучшим капитаном. Кстати, давай быстро вернемся на «корабль» и захватим новую пленку, эта заканчивается уже. И куртку можно оставить, – Марьяна протянула Ване льняной пиджачок.

К Праса-ду-Коммерсиу, где оставили машину, спускались, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться росписью изразцов, обтягивающих дома, как платья дородных матрон. Повернув за угол, Ваня, шедший первым, остановился как вкопанный. Корабль, не дождавшись капитана, взбунтовался и отдал швартовы. Автомобиля на оставленном месте не было.

* * *

Ставшие уже привычными звонки на «112» и беседы с представителями близлежащего полицейского участка найти пропавшее «судно» не помогли, хотя супруги настоятельно советовали им броситься в погоню. Ваню с Марьяной пинали из отдела в отдел, где работающими можно было назвать разве что телевизоры, транслирующие футбол. Узнав, что никого не убили, путешественникам посоветовали обратиться в муниципальную полицию. Марьяна перестала шутить на предмет того, что теперь, когда приключилась очередная задница, она наконец-таки спокойна. Было видно, что она устала.

Выйдя на улицу, супруги присели на лавочку.

– Что будем делать, капитан?

– Можно было бы, конечно, плюнуть и сообщить в прокатную контору, – рассуждал Ваня, – пусть сами ищут. Но там личные вещи и главное, мой паспорт. Поэтому я бы поискал дальше.

– Без помощи полиции нам не обойтись, а у них… футбол, видите ли. Кто нам поможет?

– Нам поможет, нам поможет… стоп, – Ваня судорожно начал рыться в карманах льняной куртки. – Пожалуйста, пусть она будет там. Очень прошу.

– Что с тобой?

– Это ведь та куртка, в которой я был в полиции, когда давал показания? Пусть она осталась здесь! Пожалуйста!! Да!!! Есть!!!! Дай, пожалуйста, телефон!

Ваня дрожащими руками вытащил из внутреннего кармана визитную карточку и набрал номер:

– Паула, добрый день! Это Иван! Вы разрешили звонить, если мне понадобится помощь…

Ожидание, как обычно в таких случаях, показалось вечностью. Мобильник завибрировал, Ваня схватил трубку, лицо его прояснялось с каждым словом.

– Я понял. Спасибо Вам, Паула!!! Дальше, – Ваня запнулся и, посмотрев на Марьяну, произнес, – нет, дальше мы сами. Еще раз огромное спасибо. Да, и я очень надеюсь!

Не давая Марьяне опомниться, он зачастил:

– Машину, слава Богу, не угнали. Ее эвакуировали. Я, видимо, припарковался неправильно. То есть не видимо. Щас нам пришлют смс с адресом, на какой она стоянке. О, вот адрес. Можем идти забирать.

– При одном условии! Кто такая Паула и почему она с такой готовностью решает твои… наши проблемы?

– Эээ… я же тебе говорил, что у меня теперь в португальской полиции есть знакомства.

– И эти знакомства носят женские имена и говорят по-русски?

– Да, вот так бывает! Хотел тебе рассказать, да Глазков внес коррективы.

– Рассказывай!!! И подробно – на что это ты там надеешься?

– Обязательно расскажу, потом, побежали освобождать нашу шхуну из лап пиратов. А надеюсь я на веру и любовь.

– Ага, на Веру, Любовь и теперь на какую-то волшебную Паулу. Я еще разберусь с этим.

– Непременно! Пошли.

Муниципальная стоянка, куда попадали незаконно пришвартованные средства передвижения, оказалась наглухо закрытой. Из переговоров со стражниками острова сокровищ стало понятно, что рабочий день окончен, ибо колокол монастыря Жеронимуш уже пробил пять часов, что машину можно будет получить только завтра с девяти утра. Нет, взять из машины ничего нельзя, она опечатана и вскрыть ее можно будет только в присутствии представителя отдыхающей в данное время муниципальной полиции. И вообще сначала нужно оплатить штраф вот по этой квитанции, но это опять-таки только завтра, ибо рабочее время банковских служащих так же священно, как и время служащих муниципальных.

– Ибо по ним тоже отзвонил колокол монастыря Жеронимуш, – успокоившись, съязвила Марьяна. – Ясно! Ну, не смертельно. Давай снимем какую-нибудь гостиницу до завтра. Не надо делать вид, будто тебя так сильно заинтересовали новые ворота. Что случилось?

– Видишь ли, родная, не уверен, сможем ли мы снять гостиницу. Во-первых, у нас нет паспортов.

– Ничего, объясним, потом принесем твой паспорт из машины. В конце концов, позвонишь своей Вере и Любви.

– Пожалуйста, не начинай. Во-вторых, как бы это помягче объяснить, – Ваня вновь уставился на кованые завитушки заветных ворот. – Видишь ли… прости меня пожалуйста… портмоне… оно тоже в данный момент находится в машине.

* * *

Уже первичный допрос позволил Марьяне полностью установить картину произошедшего. Ваня, получивший от знакомства с городом классический синдром Стендаля, забыл в автомобиле портмоне, документы, здравый смысл и базовые навыки предосторожности. Самым ценным предметом, захваченным из автомобиля, была карта города, которой Марьяна обмахивалась как веером. Из имеющейся наличности в шестнадцати совокупных карманах, наличествовало, соответственно, шестьдесят семь евро, из коих сорок семь следовало отложить для уплаты штрафа. На оставшиеся двадцать необходимо как-то просуществовать всего-навсего пятнадцать с половиной часов, в связи с чем она, Марьяна, ожидает конструктивных предложений от мужа, ибо она сама, действительно, очень устала. Ваня ответил, что для конструктивных предложений ему, как всегда, необходимо вдохновение, а вдохновение сейчас совершенно обоснованно ворчит и капризничает. В связи с чем в дни тягостных раздумий и сомнений (а сейчас наступает именно такое время) он, как и советует русская литература, собирается опереться на великую и могучую отечественную словесность. А именно ту ее часть, которая идет по разделу фольклора, ибо иначе, как анекдотической, данную ситуацию не назовешь. Сказки, как составная часть фольклора, учат сначала путешественника накормить, напоить и (традиционное парение в бане следует пропустить) уложить спать. Чем он, собственно, и намерен немедленно заняться.

Несмотря на усталость, двинулись вверх. Марьяна, как признанный эксперт, сказала, что индекс чашки кофе сильно падает по мере удаления от туристических кварталов. Когда город уже окутывал «час между волком и собакой», Ваня указал Марьяне на закусочную, втиснутую в первый этаж старого барочного особняка.

На полу, выстланном мраморными плиткой как минимум позапрошлого века, стояли высокие узкие стойки. Стульев не было. Из открытой кухни, он же прилавок и касса, шел острый запах кипящего масла, чеснока и пряностей. Помещение было небольшое, народ – исключительно мужчины – стояли практически плечом к плечу. При появлении парочки головы присутствующих повернулись как по команде.

– «Мне бы стаканчик имбирного пива», – не удержавшись, прошептал Ваня на ухо Марьяне. Та слабо улыбнулась.

Меню было незамысловатое и потому фантастическое. Имелись только креветки, которые жарились в огнеупорных глиняных плошках и в них же и подавались. Ваня, используя язык жестов, заказал две порции – с чесноком и в травах. Стать было негде, но мужчины, глядя на Марьяну во все глаза, отодвинулись и она, не в силах стоять, присела на широкий дубовый подоконник в оконном проеме. Мягкий свет окутал ее фигуру золотым ореолом. Помимо Вани, едва не уронившего горячие плошки, этой картиной любовались как минимум тридцать смуглых мужчин.

Обжигаясь, парочка с жадностью стала уничтожать креветки. С горячей пищей пришло ощущение, что жизнь налаживается. Из продолжающих таращиться посетителей выступил самый старший, с великолепными конкистадорскими усами, и, указав рукой на рыжие вьющиеся волосы Марьяны, доброжелательно спросил:

– Irlanda?

Марьяна, подумав, постаралась ответить на португальском, покачав головой:

– Não. Da Russia.

– O, Russia, Russia, – загомонили мужчины, конкистадор кивнул парню за стойкой, и тот поставил перед Марьяной и Ваней два бокала с красным вином.

– Dois a zero. Obrigado, – поднял бокал конкистадор, а за ним и все остальные. Перед парой появилась еще одна плошка с креветками и вторая – с домашним хлебом. Парень подмигнул Марьяне и, читая вопрос ее в глазах, произнес по-английски:

– It's free.

– Я поняла, – произнесла Марьяна с улыбкой, – мы продули им со счетом «два-ноль», за что они нам очень благодарны. Впервые вижу, чтобы поражение приносило вполне ощутимые дивиденды.

– За исключением гонораров авторов поражения, – съязвил Ваня. – Если бы за заказ оплата была после, мы бы вообще не потратили бы здесь ни сантима. За тебя, родная! О, а это, бьюсь об заклад, порто. И превосходный.

Из закусочной вышли уже в сгустившейся темноте и с новыми силами зашагали дальше вверх.

– У нас с тобой в Португалии ночная жизнь насыщенней, чем дневная, – разглагольствовал Ваня. – Что полностью соответствует национальному ритму здешней действительности. Палящий дневной зной парализует тягу к действиям, опять же понятно, почему те же первооткрыватели стремились уйти подальше от этих жарких берегов. Зато к вечеру город начинает жить полной жизнью. Правда, непонятно, почему с наступлением темноты не открываются банки и штрафные стоянки, думаю, что это объясняется тем, что нравы в Португалии гуманны, как ее коррида. Лишить служащих и чиновников этой радости жизни, скрывающейся под пришедшей с океана тьмой – верх жестокости. Я теперь совершенно не огорчен произошедшим. И хотя, после такой закусочной, есть уже поздно, а спать еще рано, надо все-таки найти место для ночлега. О, смотри, на заведении надпись «24». Кабаре, что ли? Не поедим, но, может, погреемся?

Эффект, полученный от входа в помещение для обогрева, был прямо противоположен тому, что происходило в закусочной. Если не считать охранника и его лысины, в холле вертелись исключительно девицы. Все они дружелюбно воззрились на Ваню, однако появление Марьяны резко ослабило их интерес. Охранник, наоборот, во все глаза смотрел на Марьяну, но как-то растерянно. Девицы залопотали что-то гортанное, указывая на вошедших кассирше, восседавшей за полукруглой стойкой. С ней Марьяна и вступила в диалог, пытаясь, насколько возможно, описать драматизм сложившейся для них ситуации и пытаясь воззвать к чувству сострадания. Заключительная часть тирады содержала просьбу предоставить ночлег, по возможности – с отсрочкой платежа. Ваня, впав в лингвистическую безмятежность, участвовал в диалоге тем, что задорно перемигивался с девицами, показывая, что полностью согласен с выступающей.

– Спроси, какая программа у них сегодня. Танцы типа фламенко или петь будут? – направил Ваня в спину Марьяне интересовавшие его вопросы. – Судя по тому, как они одеты, тут мюзикл какой-то. Боб Фосс, – помахал он девицам рукой, – Лайза Минелли, «сиксти найн стрит». – При этих словах девицы встрепенулись. – Зе бест. Обригадо.

Продолжить Ване не дала Марьяна, которая вдруг стала сползать по стойке. Подумав, что жене стало плохо, Ваня рванулся вперед. Девицы взвизгнули и бросились врассыпную.

– Вон… отсюда… немедленно, – давясь, будто проглотив косточку, – шипела Марьяна, – любитель фламенко. Я тебе… дам… «шестьдесят девятую»… улицу.

Улица, на которую они выскочили, носила другое название, но контекст оказался такой, что все семиотики мира стонали бы, как стонала от смеха Марьяна, не в силах прийти в себя. Ваня, говоря высокопарно, ничтоже сумняшеся, принял за кабаре небольшой и, как он утверждал позднее, уютный… публичный дом!

Теперь пришло время стонать Ване, правда, тоже от смеха.

– Танцы… – перебивая друг друга, давились они, – фламенко… шестьдесят девять… два идиота… какая программа… они бы тебе показали программу…

– Это… могло произойти… только с тобой, – отдышавшись и утерев слезы, заявила Марьяна. – Только ты мог… в Тулу… со своим самоваром… теперь у них сложится мнение о русских как об утонченных извращенцах. Привести… жену… в публичный дом… да еще чтобы она просила о ночлеге… не поверит же никто!

– Да я и сам не поверю! Хотя вариант не самый худший!

– Подожди, – остановилась Марьяна, – а почему «69-я улица»? Мюзикл же называется «42-я улица», полиглот ты мой?

– Не знаю, – покраснел Ваня, – видимо, не до конца я еще знаю английский язык.

* * *

Ночь продолжала наваливаться на Лиссабон, но Ваня с Марьяной, взбудораженные произошедшим, уже не помышляли о ночлеге, продолжая кружить по улицам. Оказавшись в знаменитом квартале Альфама, Марьяна замедлила шаги и озиралась по сторонам, словно выискивая знакомых. Наконец, уверенно завернув за угол, сказала сама себе:

– Точно, здесь! Сколько у нас денег осталось?

– Ну, евро двенадцать еще можем спокойно потратить, а что?

– Пойдем, послушаешь, как звучит душа Португалии. Здесь исполняют фаду. Причем это не развод для туристов, а настоящее фаду для своих, меня отдельно водили, когда я была здесь.

В небольшом помещении стояло с десяток колченогих столиков, в центре возвышалась небольшая сцена с дверью вместо кулис. Оттуда вышли три гитариста, двое с обычными гитарами, третий с круглой («это португеза» – шепнула Ване Марьяна). Не спеша расселись по стульям. Кассир, он же охранник и официант, принес два бокала вина и плошку с маленькими запеченными перчиками. Гитаристы тронули струны.

Если у музыки есть цвет, то можно было бы сказать, что по залу начали переливаться оливково-зеленые волны, но не заполняя пространство, а раздвигая его. Стены словно исчезли, Ваня со стороны увидел себя летящим к горизонту, которого никак не удавалось достичь. Посреди волн пока еще возвышалась сцена, на которую вышла молодая женщина в красном шелковом платье. На плечи крупными прядями падали каштановые волосы. «Caravellas» – неожиданно глубоким, сильным голосом объявила она и почти сразу запела. Помимо глубины, голос у нее был с легкой хрипотцой, как будто она долго стояла на берегу под сильными порывами ветра. Ване почудилось, что это и впрямь была песня не человека, а разговор большого парусного корабля, натрудившего в морях борта и оснастку:

Я считал себя островом посреди океана,

Но на самом деле был изгнанником мира.

Устав от странствий, штормов и скитаний,

Я словно лишился своего сердца.

За эти годы я столько узнал и увидел,

но не смог ничему научиться.

Не открыв земель, я построил башни —

Башни из слоновой кости.

Я хочу стать спокойным морем,

Без приливов, без волн и ветров.

Морем без причалов и гаваней —

в них лишь рвутся паруса мечты.

Я был золотой танцующей каравеллой

Заполненной сотнями жизней.

Но сколько из этих жизней

Я оставил в морских глубинах…

Марьяна прикоснулась руками к его плечам. Он очнулся, едва соображая, что концерт уже закончился. И без того в полутемном зале горела лишь одна лампа, перевернутые стулья покоились на столах.

– Я даже не спрашиваю, как тебе. Вижу… Но нам пора. Корабли вернулись в гавани. А те, что не захотели вернуться, стали необитаемыми островами, – прошептала Марьяна.

Они снова оказались на улице.

– Что будем делать? – спросила Марьяна. – До открытия почти шесть часов, ужасно хочется спать.

– А если на вокзал? – спросил Ваня.

– Все равно придется торчать на улице. У них, чтобы пройти в зал ожидания, где стоят скамьи, нужно предъявить билет. Придется нам, родной, как настоящим бездомным, ночевать под мостом. Предлагаю все тот же мост 25 апреля – и ближе, и мы его уже знаем.

– Как ты сказала – 25 апреля? – встрепенулся Ваня и хлопнул себя по лбу. Точно! Как же я сразу не сообразил. Где карта, ты ее не выбросила? Дай сюда. Слава Богу, это рядом. Пошли.

– Куда. Что ты опять затеял? Снова в публичный дом?

– Было бы неплохо. Шучу, не дерись. Пойдем. Не пятизвездочный отель, но, думаю, поспать ты сможешь.

* * *

Поплутав по улочкам, они вышли на площадь. Осмотревшись, Ваня уверенно двинулся к большому прямоугольному зданию, замыкавшему одну из ее оконечностей.

– «Mercado 31 de Janeiro», – прочитала Марьяна на фронтоне. – «Рынок 31 января». Что это у них все по датам? А что было 31 января? И что мы будем здесь делать?

– Спокойствие. Почему так называется, не знаю, но как только ты произнесла дату – меня как перемкнуло. Пора на практике применить свои гастрономические познания. Все рынки мира одинаковы, вспомни нашу экскурсию на «Ранжис» под Парижем. Для начала изобразим покупателей из кафе или ресторана.

Зайдя с торца здания, Ваня, с чувством превосходства и облегчения, улыбнулся:

– Я же сказал, все рынки одинаковы. Точнее, все хорошие рынки одинаковы. Вот один евро, в автомате покупаем пластиковые халаты и шапочки.

Автомат на входе, действительно, выдал запечатанный пакет, в котором находился пластиковый халат и шапочка, которую обычно дают на косметологических процедурах. Натянув их на себя, парочка влилась в ручеек точно также одетых, заспанных фигур – оптовых продавцов рыбного аукциона, разнорабочих, поваров, приехавших выбрать самый первый и лучший товар. Оставив Марьяну на стульях у фудкорта, Ваня отправился к рыбным рядам. Её клонило в сон, и ей чудилось, что муж, смеясь, о чем-то беседует с продавцами рыбы, помогает перетаскивать туши. Последнее, что она увидела перед тем, как проснуться, Ваня тащил пластиковый ящик, наполненный до верху какими-то ракушками.

Проснулась она от того, что муж тормошил её. Перед ним стоял ящик с какими-то ракушками. У Вани горели глаза, он крутился и пританцовывал, как когда-то на кухне в аспирантской общаге, а потом у них в квартире.

– Пойдем скорее, – Ваня тянул Марьяну, та, мало что соображая спросонья, покорно шла за ним. Он завел ее в какое-то помещение, похожее на подсобку. В ней, помимо пластиковых ведер, упаковок с бумажными полотенцами и чем-то еще, стоял небольшой топчан, покрытый вязаным покрывалом.

– Ложись и ни о чем не думай, – проговорил Ваня.

– А ты? – пролепетала Марьяна, снова проваливаясь в сон.

– Я буду рядом… рядом… рядом… – Ванин голос отлетал, как эхо в горах…

Проснулась Марьяна сама и с ужасом обнаружила, что уже восемь часов утра и что Вани рядом нет. Вскочив, она ринулась к двери и быстрым шагом пошла вдоль фудкорта, озираясь по сторонам. Рынок вовсю готовился к открытию, на Марьяну не обращали внимания.

Ваню она увидела в том самом кафе, в котором заснула прямо на стульях. Он, стоя на кухне за открытой перегородкой, что-то мешал в большом медном сотейнике, сыпал французскими терминами, перекликался с двумя другими поварами так, будто знал их всю жизнь. Увидел Марьяну, он замахал ей руками и прокричал, что завтрак готов.

– Проходи. Это Сезар, это Джалмо. Отличные ребята. – Mes amis, c'est Marianne, ma femme. – Португальцы, не прекращая что-то шинковать, улыбнулись Марьяне. – Иди, там туалет, можно умыться и все такое.

Когда Марьяна, слабо понимая происходящее, вернулась, Ваня поставил перед ней дымящуюся чашку, от которой исходил головокружительный аромат.

– Почти как дома, – улыбнулась Марьяна. – Что это и что вообще происходит?

– Это соте из морского окуня и свежей трески, каракатиц, молодых осьминогов и вонголе на крепком рыбном бульоне с шафраном. Подожди, я тебе шинкану сюда кинзы и чуть эстрагона. Возможно, будущий хит этого кафе. Ну, как?

– Божественно, – промычала Марьяна, наслаждаясь каждым глотком. То, что нужно после очередной сумасшедшей ночи.

– То-то же. Ты не поверишь, какую карьеру я сделал за одну ночь. Это даже быстрее, чем у Конецкого в его «Как я командовал кораблем».

– Опять фантасмагория какая-то!

– Не то слово. Я же сказал – все рынки одинаковы. Сначала я потаскал треску и ящики с ракушками. Видишь, какие свежие вонголе. Потом раскладывали тунцов для аукциона, никто даже не спросил, кто я и зачем, у них тут сбывшаяся мечта марксиста – подлинный Интернационал. Кого только нет. Говорят, иберийцы горячий народ. Какое там – флегмы полные. Когда начался аукцион, пробежался по подсобкам. Нашел подходящую, перетащил тебя.

– А если б меня увидели?

– Ну и что. Мало ли, уборщица прилегла отдохнуть. Хотя ты так же похожа на уборщицу, как… Ну, понятно. Потом смотрю, этот парень, Сезар, уже открыл кафе и возится с луком. За такую нарезку в любом приличном кулинарном училище отправили бы на аутодафе. Я подошел, на французском объясняю, что могу помочь. Он лупает глазами. Ну, я беру доску, нож и начинаю шинковать своей фирменной пулеметной очередью. У него глаза на лоб. Подумал, видимо, что я залетная французская знаменитость, где-то между Дюкассом и Робюшоном. Выдал мне фартук, вот, видишь, возьму с собой на память. Заодно произвел в подмастерья холодного цеха. Когда я начал пластовать рыбу, в глазах у него, по-моему, уже засветилась будущая звезда Мишлен. Потом пришел Джалмо, он здесь за главного. Доверили мне сделать рыбный бульон. После того, как я начал разводить шафран, а луковицу утыкал гвоздикой, чтоб не вылавливать ее из бульона, меня произвели в су-шефы. Предлагают остаться здесь, обещают хорошие деньги. Ну, как я это понимаю.

– В который раз поражаюсь – ты как с ними общаешься?

– На самом лучшем, самом понятном и самом простом языке в мире – языке гастрономии. На нем одинаково говорят все повара мира. Что там ваш футбол – вот посмотришь, будущее – за кулинарным туризмом.

– Ты хоть немного поспал?

– Да, прикорнул несколько раз. Этого хватило. Ну что, пора в путь. Adeus, rapazes. Obrigado. – Ваня крепко обнялся с поварами.

Когда вышли на улицу, Марьяна, прижавшись к Ване, спросила:

– У тебя мокрые джинсы, грязная футболка, от тебя несет кухней, луком и рыбой. Представляю твое появление в банке!

– Ничего. Андрей и Пётр тоже, наверное, пахли рыбой, а какие карьеры сложились в итоге. Так и переведешь им.

– Хорошо. Но времени у нас полно, давай ненадолго вернёмся в Альфаму.

Они вышли на площадку, с которой открывался вид на черепичные крыши домов, реку и мост. Лиссабон пил утреннее солнце так, как пчела пьет цветочный нектар.

– Вот, – тихо сказала Марьяна, – то самое дерево.

На площадке в самом центре словно парило, переливаясь оттенками лилового, розового и сиреневого цветочное облако. Ваня залюбовался:

– Почему то самое?

– Вспоминай!

– Эээ… Не припоминаю!

– У тебя на столе стоит моя фотография – я в Лиссабоне у этого дерева.

– Да, прости, вспомнил! Точно. Только подросло!

– По всему городу все уже отцвели, только это цветет чуть ли не до августа.

– Оно как цветочная шапка. Как называется?

– Жакаранда… Помнишь, я обещала, что когда-нибудь привезу тебя к нему. Вот… я выполнила обещание. Становись, в фотоаппарате, по-моему, осталось еще пара кадров…

Когда все уже было позади – утро, рынок, дерево, банк, стоянка, ажурные пролеты моста – Марьяна, по привычке во время езды поглаживая Ваню по затылку, спросила:

– Не жалеешь, что опять выпала какая-то сумасшедшая, фантастическая ночь?

– Нет! – помедлив, ответил Ваня. – У каждого хоть однажды, но должна быть своя – ночь в Лиссабоне!

Домой

Жоао, в качестве компенсации за первый день, организовал индивидуальный трансфер. Когда Марьяна с Ваней зашли в самолет, возникло ощущение, что он дал крен уже на земле. Почти весь рейс, прильнув к иллюминаторам правого ряда, с восторгом наблюдал, как двое грузчиков пытаются впихнуть в багажное отделение негабаритный ящик. Между стойками шасси метался Александр Александрович, посылая проклятия португальскому карго. Марьяне взахлеб начали рассказывать, что «один из наших – вот, Алексей Иванович» купил живых омаров, которых намеревается разводить у себя в хозяйстве на берегу личного водоема. Что омаров запихнули в пластиковый контейнер, а контейнер – в транспортировочный ящик, который не подходит по габаритам. Все это чрезвычайно развлекало публику, за исключением Александра Александровича, стюардессы, оравшей, что народ нарушает центровку самолета, и самого омарного олигарха Алексея Ивановича. Словом, сюр продолжался с новой силой.

Марьяна, оторвавшись от иллюминатора, неожиданно сильно пихнула Ваню в бок. По проходу быстро, улыбаясь вытянувшимся стюардессам, шел губернатор Федор Васильевич и сопровождавшие его лица. Петрик, увидев Марьяну, приветственно улыбнулся и вместе с остальными скрылся за занавеской, отделявшей так называемый бизнес-класс. Супруги многозначительно переглянулись и пробрались на свои места – как всегда, на последнем ряду первого салона (Александр Александрович опять был очень благодарен).

Негабаритный ящик русская смекалка и пыл Александра Александровича втиснули-таки в багажный отсек, что вызвало аплодисменты как внутри самолета, так и вне его. Лайнер пошел на взлет, и едва набрали высоту, Марьяна словно вернулась на 10 дней назад. Горечь от вылета из группы, помноженная на радость вылета домой, дала буквально ураганный эффект. Содержимое пакетов из дьюти-фри вновь гармонично разнообразило и без того богатый внутренний мир болельщиков. Через час полета салон напоминал заседание тренерского штаба, обсуждавшего итоги группового турнира, которое, по каким-то причинам, соединили с новогодним корпоративом и полуподпольной букмекерской конторой. Стюардессы, устав бороться с нарушителями режима, махнули рукой и приготовили бортовой алкоголь в качестве дижестива.

Первый салон резко затих, когда в проеме «бизнес-класса», раздвинув занавеску, появился губернатор. От первого салона волна почтения передалась второму, слышно было только ровное гудение двигателей. В руке у Федора Васильевича был бокал шампанского. Голос, усиленный бортовой трансляцией, звучал мягко и доброжелательно:

– Друзья, давайте выпьем за всех нас. За наше единство. Давайте выпьем за наш родной край, ведь мы оказались единственным регионом в стране, поставившим собственный чартерный рейс. И, конечно, за организаторов этого непростого мероприятия, благодаря инициативе, упорству, находчивости и профессионализму которых все стало возможным.

Публика, внимавшая начальственному тосту, дружно согласилась и отозвалась единым болельщицким порывом:

– За организаторов!!! Марьяна, иди целуйся с губернатором!

Марьяна нерешительно поднялась с кресла. Петрик, возникший за спиной начальника, ободряюще кивнул.

– Кто такая Марьяна? – тихо поинтересовался Федор Васильевич у помощника.

– Представитель компании-организатора. Очень надежный человек. Профессионал высочайшего класса. Ну и, – позволил себе цитату секретарь, – просто красавица!

Губернатор с видимым удовольствием расцеловался с Марьяной, добавив, что такие кадры очень нужны региону и даже стране. К месту Марьяна возвращалась под бурные аплодисменты.

Федор Васильевич, кстати, действительно оказался милым и интеллигентным человеком. Как рассказывали потом участники этого невероятного рейса, еще через какое-то время губернатор прошел по салону и поприветствовал чуть ли не каждого. С кем-то по-приятельски обнялся, кого-то отечески, не сильно – пожурил, а с кем-то даже пропустил рюмочку. Болельщики – важная часть электората. Выслушал все просьбы, обещал разобраться и помочь, при рассмотрении непростых ситуаций уводил к своему месту за занавесочку. Правда, Марьяна с Ваней уже ничего этого не видели. Крепко обнявшись, они безмятежно спали в своих креслах. Марьяна даже положила ноги на свободное соседнее место. Одно-единственное в самолете пустовавшее кресло…

Эпилог

Как рассказывал потом дотошный Александр Александрович, самолет, на котором вылетел из Фару многострадальный Гена, по времени почти совпал с вылетом из Москвы рейса, на борту которого добрался до берегов Атлантики Федор Васильевич. Александр Александрович даже показывал на карте проекцию места, где один над другим соединились на миг воздушные коридоры двух бортов. То есть в целом, фигурально выражаясь, Геннадий Роальдович, как он того страстно желал, все-таки «пересекся» с губернатором. Мечты сбываются.

P.S. Все имена и фамилии являются вымышленными. Все совпадения абсолютно случайны.

P.P.S. Ваня действительно болел лейкемией. Марьяна буквально вытащила его с того света, когда в это уже мало кто верил…

38 паспортов, или Хоровод в стиле рондо

Рассказ

Наступающий Миллениум накрыл город нескончаемым полетом крошечных, холодных белых валькирий. Снежные хлопья, словно сотканные из вагнеровских нот, шли в нескончаемую атаку на дома, реку, деревья и редких прохожих.

Боже, какой снег, – думала Ольга Аристарховна, глядя в окно. – Я такого снегопада не видела уже лет двадцать. С таким снегом только на оленях на работу добираться. Олени, олени… при чем здесь олени? Господи, у нас же рейс в Финляндию на Новый год. А там – олени. Как бы им в Финляндию не пришлось на оленях мчаться! Хотя еще три дня. Почти два. Снег к тому времени закончится. Что может произойти за два дня? Все оформлено, визы вышли. Пойду утку мариновать. А в офисе с остальным разберется Марьяна.

Классно, снег такой… снежный. Вьюжный. «Белой россыпью жемчужной», – думала Марьяна, глядя в окно. – Почему я вспомнила Блока? Я же его не любила никогда. Ладно, завтра все стихнет, прилетят паспорта с визами, и можно закрывать офис. Аристарховна хочет, чтобы мы дежурили здесь до победного. Зачем? Три дня до Нового года. Даже почти два. Что может произойти за два дня? Все готово почти. Поскорей бы домой, там Ваня уже утку маринует, конечно же.

Снег-то какой, – думал Ваня, глядя в окно. – Прямо как у Пастернака – «Сходит наземь небосвод». Под такой снег хочется спать до самого рассвета. О, кстати, продолжим, «как сладко спится в январе», – вывел он карандашом в ежедневнике. – В январе… В январе… До января еще три дня. Какая рифма к «январе»? На бедре… суаре… хмыре… господи, о чем я… хандре… в костре. «В костре» хорошо, надо запомнить. Нет, не идет. Еще три дня, успею. Два фактически. Что может произойти за два дня? Утку надо мариновать вообще-то, Марьяна два раза напоминала. Кстати, Ольга Аристарховна просила мой фирменный рецепт. В январе… нашатыре… упыре… календаре… Тьфу ты!

Parte seconda.

Mezzo-piano, Adagietto

– Ольга Аристарховна, добрый день, да, уже почти вечер. Это Константин, из Москвы. У нас небольшая проблемка. Нет, с паспортами и визами на Финляндию все хорошо. Да, я все забрал из посольства. Но у Вас там, говорят, какой-то дикий снег, аэропорт закрыт. Дружественный нам экипаж компания отправила на другие рейсы. Так что передать самолетом невозможно. Выход? Выход один – срочно передавать поездом! Да, не совсем законно, и им запрещают, попробую уговорить. Но… как Вы понимаете, потребуются дополнительные расходы. Я возьму из депозита, но Вы тогда пополните, так сказать побыстрее, окей? Хорошо, как сделаю, номер поезда и вагона сообщу.

– Марьяночка, привет! Из-за погоды паспорта отправят поездом. Да я понимаю, но Константин как-то договорился. Сама понимаешь, как. Так что завтра в четырнадцать тридцать, поезд номер двадцать шесть, вагон пятнадцать. Проводницу зовут Галина. Либо сама забери, либо организуй кого-нибудь. Ну, туристов давай тогда часов на пять назначай, пока разложим по конвертам. Все-таки тридцать восемь человек. Все, пока. Да, и напомни Ванечке, он мне обещал рецепт своей фирменной утки.

– Привет, родной! Как тебе погода? Да, да, будто небо с чердака сошло. Хотя мне почему-то Блок вспомнился. Вот и мне странно. Слушай, у вас же уже нет занятий в универе? Съездишь завтра на вокзал, к половине третьего? Спасибо, ты, как всегда, рыцарь и джентльмен. Утку замариновал? Странно, ты же целый день вроде дома. Вдохновения нет? Тебе и на утку нужно вдохновение? Нет, я ни в коем случае не пытаюсь оскорбить высокое искусство кулинарии. Ольга Аристарховна напоминает тебе про рецепт, кстати. Все, целую. Скоро буду, пойдем гулять. Да, именно в такой снег.

Parte terza.

Mezzo-forte, Sostenuto.

На вокзал «рыцарь и джентльмен» прибыл ровно за пять минут до прибытия фирменного поезда номер двадцать шесть. Снег почти прекратился, но ударил мороз. Подождав, пока пассажиры схлынут, Ваня увидел, как от пятнадцатого вагона на всех парах отчаливает дама в соответствующей форме.

– Здравствуйте, а я к Вам! С наступающим! Вы Галина?

– Я Вера, ее напарница! Гала (один из вариантов южно-русского говора, рефлекторно отметил Ваня) в вагоне. А что надо?

– Да там пакетик не очень большой надо забрать.

– Ну, зайдите, она там в купе проводников у себя.

Проводница «Гала» судорожно разбирала какие-то пакеты, хаотично сгруженные на полку. Ваня вежливо поздоровался. Гала уставилась на рыцаря отрешенным взглядом.

– Вам там в Москве пакетик для нас передавали, можно забрать его? Сказали, что рассчитались с Вами, но, если что-то нужно еще, я готов.

– Какой пакетик? – взгляд Галы по-прежнему не мог сфокусироваться ни на Ване, ни на предметах, ни на полке.

– Ну, как Вам сказать? – Ваня представил себе сложенные вместе тридцать восемь паспортов. – Скорее всего, пакет в виде прямоугольника, размером приблизительно двадцать два-двадцать пять на пятнадцать сантиметров. Если интересует… эээ… глубина, то сантиметров десять. Но это смотря в какой проекции смотреть. Если повернуть на другой бок, ширина становится глубиной, а глубина – высотой.

– Молодой человек, я не по́няла, что Вы хотите?

– Я хочу забрать пакет указанных параметров. Скорее всего, обернут в оберточную, простите за тавтологию, бумагу. Надписей нет, в целях… ну, не важно. Адрес внутри. Вам же передавали пакет в Москве?

– Передавали. Вот все, что есть. Вот пакет в оберточной бумаге. Ваш?

– Ээээ, нет, во-первых, он гораздо больше, во-вторых, адресован некоему господину Перевертайло.

– Вот все, что есть! Ищите!

Ваня перерыл купе. Попытки идентифицировать сам факт передачи успехом не увенчались. Словесный портрет Константина, представленный Гале Иваном во всех красках, результатов не дал – проводница заявила, что все пассажиры и провожающие выглядят одинаково. Повторное обследование с заглядыванием под полку, в шкафчики и даже подстаканники также оказалось безрезультатным. Пакета не было. В голове Вани зазвучали тревожные вступительные такты симфонической поэмы Яна Сибелиуса «Финляндия».

Parte quarta

Forte, Vivacissimo.

Пока еще не сильно испугавшись, Ваня легким аллюром вынес себя из вагона, одновременно набирая заветный номер.

– Родная моя, а Костя не мог ошибиться с номером вагона или поезда? У проводницы пакета нет. Я сам перетряс все купе. Давай так – вы связывайтесь с Костей, а я пока пробегусь по всем вагонам. Да я понимаю, что аккуратно надо. Туристы во сколько придут? Хорошо, еще полтора часа. Жди меня в офисе. И «Ольстраховне» звони тоже срочно.

Кавалерийский наскок Ивана без труда был отбит сплоченной поездной бригадой фирменного, между прочим, поезда. Не обошлось без накладок – в десятом вагоне Ваня нарвался на начальника состава, который грозно заявил, что его проводницы – люди с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками. И если у него, Вани, есть основания, то пусть он только укажет на отступника, и тогда карающая десница… Ваня заверил, что видимо, ошибся, но продолжил вылазки. Безрезультатно. Едва его выставили из последнего вагона, как поезд дернулся и медленно пополз в отстойник. Тридцать восемь паспортов исчезли под перестук вагонных колес.

Через двадцать минут после приезда Вани в офис туда же примчалась Ольга Аристарховна. В результате обмена данными картина вырисовывалась следующая. Константин клялся и божился, что все передал. Описание проводницы, включая особенности телосложения, цвета и выражения глаз и части прически, покрытой фирменным беретом, полностью соответствовало увиденному Ваней. Диверсию с этой стороны исключили – Костя работал лично с Ольгой Аристарховной давно и никогда не подводил.

Отчет Вани был, против обычного, краток и деловит. В части любимых им лирических отступлений и цветистых исторических примеров он позволил себе отметить лишь странный блуждающий взгляд проводницы, расфокусированность ее движений и неискренние интонации голоса.

– Пьяная или обкуренная? – Марьяна, когда нужно было собраться, обходилась без эвфемизмов.

– Да вроде нет. Просто какая-то… уставшая, что ли.

Ольга Аристарховна задумалась.

– Итак, что мы имеем на текущий момент? Пакет Костя передал, сомнений нет. Он был у проводницы «Галы». Личность ее, где живет и прочее мы установим, прощупаем. Либо потеряла, хотя как можно потерять пакет в закрытом пространстве. Либо, что хуже – осознанная диверсия конкурентов. А они у нас есть. Я склоняюсь ко второму варианту. Поэтому дальше действуем следующим образом. Извини, Марьяночка, но туристы на тебе. Мы им назначили на пять, через пятнадцать минут они начнут сюда стекаться. Никаких сказок о том, что, якобы, задержало посольство, не нужно. Они могут проверить. Говорите правду. Утерянные паспорта сделаем сразу после новогодних каникул по ускоренной схеме за наш счет. Они когда должны были лететь? Тридцать первого утром? Предлагай варианты по России. Подключай Лину из российского отдела, московских коллег. Да, Сочи, Карелия, наши блоки в санаториях, Кисловодск, Москва, Петербург – словом, все. Ванечка – ты, как всегда, помогаешь жене. Ну, и как юрист, соответственно. Я уезжаю. Не надо сцен – я к Вячеславу Григорьевичу, по телефону с ним об этом не поговоришь.

Тревожные мотивы симфонии Сибелиуса в голове у Вани переросли в грозные. И, очевидно, передались Марьяне. К Вячеславу Григорьевичу обращались в редких, самых тяжелых и экстренных случаях.

Parte quinta.

Forte fortissimo crescendo, Pesante

В последующие четыре часа офис компании превратился в сцену музыкального театра, дающего оперу «Жизнь за царя», в народе именуемую обычно «Иван Сусанин». С учетом того, что сам «Сусанин» являл собой фирму, то есть лицо юридическое и неодушевленное, остальные роли распределились следующим образом:

Марьяна в роли Антониды, дочери Сусанина – сопрано.

Ваня, соответственно, в роли Вани, приемного сына Сусанина – контральто.

Разъяренные туристы и туристки в роли панов и паненок, несколько претендентов на роль командира польского отряда. Одним словом – хор.

Сотрудники отдела российского туризма и бухгалтерия – в роли зрителей.

Сразу приступили к четвертому, заключительному действию бессмертной постановки. Сопрано и контральто дуэтом исполнили арию второго действия, признавшись, что хотят завести благородных путешественников не туда, куда те собирались попасть. Хор выступил мощными, хотя и нестройными рядами, среди которых выделялись басы тех самым претендентов на роль предводителя:

– Мало того, что вы утеряли паспорта! Мало того, что вы испортили нам отдых. Но у нас была многократная виза в Китай! Поэтому, чтобы в паспорте, который вы сделаете мне в течение недели, стояли многократные китайские визы!!!

– Подумаешь, китайские! У нас были визы в Японию. Тоже, между прочим, многократные. Сейчас вы отправляете нас в Карелию, и, чтобы после возвращения, в новых паспортах красовались японские визы.

– Ой, я вас умоляю, Япония! Я полгода ждал открытия американской визы. Себе и жене. Там необходимо личное присутствие. Вы не только оплатите нам открытие трехлетних американской виз, но и все поездки в посольство на собеседование.

Чуть ли не у каждого третьего в пропавших паспортах имелась какая-то экзотическая, редчайшая виза. Марьяна с Ваней обреченно соглашались. Марьяна распихивала теряющий запал гнева отряд по менеджерам российского отдела, кого-то перебронировала сама. Ваня переоформлял договоры. Последними в офисе остались две гламурные блондинки. Их Марьяна боялась больше всего. Такие обычно гнут пальцы до состояния гордиевых узлов.

– Присаживайтесь, – обреченно кивнула им Марьяна на стулья. – У Вас что? Бессрочная виза в Сингапур? На Борнео? Вид на жительство в Монако? Куда вас переоформить? Может, сразу в Кремль, в правительств?.

Блондинки смущенно переглянулись и промямлили:

– Ты это, Марьяш, только не расстраивайся так… Мы без претензий… Мы тут посмотрели со стороны… Какой-то отвратительный ор… Если можешь, отправь нас куда-нибудь в тепло. Можно в Сочи? Или даже Абхазию? Правда? Ну, мы тогда согласны. И тебе… разрешения всех проблем… Ну, чтобы все хорошо закончилась!

Марьяна уставилась на них во все глаза. От этих она ожидала чего угодно, но только не человеческого сочувствия. Рывком встав из-за стола, она прошла на кухню и вытащила из холодильника бутылку дорогущего французского шампанского. Подарок партнеров.

– Девчонки, это вам!!! Спасибо! Просто – большое человеческое спасибо!

Блондинки пошептались и протянули бутылку Ване:

– А откройте, пожалуйста. Чего мы её тащить будем. Выпьем за все хорошее, и чтобы нам ничего за это не было.

Ваня хлопнул пробкой. Марьяна прослезилась и протянула бокал:

– За вас, девочки! За любимых туристов. С Наступающим!

Parte sesta.

Forte diminuendo, Largo

Ольга Аристарховна вернулась в офис, приказав не расходиться. Еще через полчаса в помещение величественно и в то же время как-то незаметно вошел Вячеслав Григорьевич. Марьяна без слов принесла особый коньяк, Ваня виртуозно соорудил какие-то немыслимые канапе из того, что оставалось на кухне. Супруги были призваны на оперативное совещание. Вячеслав Григорьевич чокнулся с присутствующими. Испробовав канапе, удивленно и удовлетворительно покачал головой. Заговорил мягко, что никак не вязалось со стальным блеском холодных светлых глаз:

– Официально, Олечка, я помочь, к сожалению, ничем не могу. Передача документов, да и вообще передача всего, тем… ммм… способом, которым вы воспользовались – запрещена. Все остальное узнал. Ваш курьер Константин на вокзале действительно был, на перрон зашел с пакетом в руках. В здание вокзала вернулся без него. Нет, Оленька, конечно, не скажу, как. Парень с этой стороны чист.

Далее. Проводница Конотопова Галина Матвеевна, не замужем, точнее разведена. Не привлекалась. Из образования – только школа, приехала сюда из села. Проживает в общежитии железной дороги, неподалеку от вокзала, вот адрес.

– Это все? – спросила Ольга Аристарховна.

– К сожалению, нет! – Вячеслав Григорьевич снова потянулся к ваниным канапе. – Если верить данным из системы бронирования, а не верить им нельзя, этим же поездом, но в другом вагоне, из Москвы возвращался Горелов.

– Гореееелов, – протянула Ольга Аристарховна. Горелов руководил фирмой, которая постоянно гадила «Сюрпризу», причем гадила мелко, но неприятно часто. – Ладно, терпение мое закончилось. Спасибо, Слава, ты нам очень помог! Впрочем, как всегда.

Вячеслав Григорьевич отставил коньячный бокал и начал подниматься.

Ваня, напротив, сделал еще глоток:

– Простите, Вячеслав Григорьевич, есть соображения. В любом случае, даже если Горелов, наш конкурент, поспособствовал пропаже, уничтожать паспорта он бы не стал. У себя прятать – тоже, он совсем не глуп. Да и проводница выглядела какой-то растерянной. Если она и причастна, то ей, скорей всего, заплатили только за то, чтобы она припрятала посылку. Если она играла роль, то как-то не убедительно. Ведь она явно стремилась отыскать этот пакет.

– Или наоборот, – улыбнулся Вячеслав Григорьевич, – слишком хорошо её исполнила. Вопрос цены. В деньгах она очень нуждается. В деревне у нее сын и мать.

– Тогда, может, попробовать её перекупить? Вам, конечно, не по… – Вячеслав Григорьевич предостерегающе поднял руку, Ваня понял, – давайте я съезжу к ней, нарисую ей картину последствий. Я ведь все-таки какой-никакой юрист. А потом предложу деньги. Пусть скажет, где паспорта.

– План неплохой, можно попробовать, – согласились разом посетитель и Ольга Аристарховна. – Бери деньги в бухгалтерии и езжай. Мы по домам. Позвонишь потом. Если выгорит, отчитаешься, нет – завтра вернешь.

Parte settima.

Mezzo piano, Moderato

Почему-то Ваню любили не только студенты, директора туристических фирм и их заместители по международному и внутреннему туризму, но и вахтерши. Они покорялись ему как-то сразу и безоговорочно, и уже через двадцать минут Ваня знал, что Галку бросил очередной «хахаль», что она постоянно мотается после рейсов в свою деревню, где у нее мать, которая смотрит за ее сыном. А Галка вообще-то «баба хорошая», только несчастная, потому что «не то, что дура, а какая-то вся несуразная, легковесная какая-то». А только сейчас Галки в общежитии нету, потому что сегодня ее очередь дежурить в вагоне в отстойнике, так как случился мороз и вагоны отапливать надо. И проехать к отстойнику нельзя, а можно вот здесь вдоль путей пройти, и там состав и увидишь.

Ваня уверил, что такого дивного чаю из пакетика не пил никогда в своей жизни, обещал непременно захаживать, и двинулся вдоль путей. Фирменный стоял в самом конце отстойника, и какой-никакой юрист изрядно промерз. Подойдя к пятнадцатому вагону, Ваня изо всех сил заколотил в дверь. Когда за стеклом мелькнула фигура, он, не давая опомниться, проорал:

– Открывай, проверка.

За распахнутой дверью стояла встревоженная Галина. Ваня сунул ей в нос университетское удостоверение, которое мыслилось как корочка несколько другого ведомства.

– Пойдемте в купе, Галина Матвеевна, – официальным тоном произнес Ваня. В пустом ночном вагоне неожиданно повеяло романтикой дальних поездок, было тепло, и посетитель потерял большую часть своего официоза. Сели в первом купе, свет Ваня выключил, фигура «Галы» освещалась уличными фонарями через окно.

Ваня приступил к исполнению разученного ариозо. Речь его лилась как арпеджио, он разворачивал перед проводницей картины одну мрачнее другой, в которой сплелись судьбы его, его жены, тридцати восьми туристов и, естественно, самой «Галы». Причем судьба эта, и без того незавидная, может стать еще печальней, если дело примет официальный оборот. Но выход есть, уверял Ваня, и выход даже не просто удобный для всех, а наивыгоднейший для самой «Галы». Ваня сейчас в знак благодарности положит вот сюда энную и весьма ощутимую сумму (для наглядности Ваня вытащил все пачки и положил их на столик), а «Гала» укажет, где находится заветный пакет. После чего посетитель тихо исчезнет.

Галина Матвеевна заколебалась. Невооруженным взглядом было видно, что в её душе происходит невидимая борьба. Ваня возликовал. Для усиления эффекта он вытащил из портмоне уже собственные деньги, все, что у него было – и положил сверху. Гала мучительно сопела. «Всё, – победно сказал себе Ваня, – сейчас паспорта будут у меня. Тем блондинкам позвоню первым».

«Гала» подняла на Ваню глаза, оторвав их от денег. В них стояли слезы:

– Нет, – обреченно, но твердо произнесла она. Нету у меня ничего. Не знаю я ни про какие ваши пакеты.

Parte ottava.

Piano-pianissimo al niente, Commodo

– Нет, Ольга Аристарховна, там как раз весь смысл в том, что она готовится в листьях инжира. Но свежих листьев сейчас не достать, поэтому берете сушеный инжир и размачиваете его в портвейне. Я Вам привозил сушеный, ищите. Нет, именно в портвейне! Конечно важно! Да, вы все правильно поняли, именно что сначала обжариваем, причем до хорошей такой золотистой корочки. Вот прямо такая иллюзия, что будто готова. А потом уже запекаем. Да, это не наша традиция, но я Вам, простите, не контрабандный товар с Малой Арнаутской впариваю. Конечно, после того как обложите ее размоченным инжиром, в идеале ее тушить, но у Вас там такая слониха, что ни в одну посудину не влезет. Поэтому смело запекайте, но в рукаве или фольгой накройте. И нагрев там, того, особо не увлекайтесь. Глазурь винно-медовая, польете в конце. Да, вот тоже вожусь, все-таки Новый год. Возвращаясь к тому – я просто убежден, что паспорта, ну в смысле пакет, были у неё. При этом у меня ощущение, что она каким-то образом сама плохо понимает, что произошло. У Вас другое мнение? Думаете, что Горелов? Все может быть, тут до правды трудно, боюсь, невозможно докопаться… Как Марьяшка? Переживает!!! В основном лежит, то спит, то читает. Да, филолог он и в Африке… Вы правы. Нет, дело не в комиссионных, за это она не волнуется! Она же перфекционист, Вы знаете, ей за державу… да-да, после того как польете, еще чуть потушить, ну запечь в Вашем случае. Хорошо, передам. И еще, Ольга Аристарховна! Пусть выходит второго, не препятствуйте. Она дома, в одних стенах, с ума сойдет. А в офисе она как Ихтиандр… ну Вы поняли. Бумаги разгребет, может, продаст чего, народ второго все равно на улицу выползет. Я так думаю, если бы не Новый год, она бы уже первого побежала в офис! Да, такая компенсаторная рефлексия… все, умолкаю. И вас с Наступающим!

Ваня отключился от мобильника и задумался. Потом собрался с духом и вошел в спальню к жене:

– Я правильно понимаю, что мы сегодня ни к кому не идем? Ни к Хмелиным, ни к Давитьянам, ни к Быковым?

– Да, правильно, – Марьяна медленно перевернулась с боку на бок.

– А Новый год?

– Я не хочу Нового года! За эти два дня испортилось все, что я сделала за предыдущие триста шестьдесят три. Ты, если хочешь, празднуй.

Ваня хотел возразить, но осекся и надолго задумался. Пока запекалась утка, долго водил карандашом по бумаге. Выходила абракадабра. Бросил. Потом, приняв решение, с утроенной энергией завозился на кухне. В четверть двенадцатого, решительно, словно Наполеон на Аркольский мост, ринулся в спальню!

– Вставай и одевайся!

– Я же сказала, что никуда не пойду.

– А мы никуда и не идем. Но в простой прогулке ты не имеешь права мне отказать. Одевайся как хочешь, просто потеплее. Там мороз.

На улицу вышли, когда до наступления нового года оставалось полчаса. В руках у Вани был плотный пакет.

– Что в нем и куда мы идем?

– Что – увидишь чуть позже! А идем мы на набережную.

По безлюдным улицам спустились к такой же безлюдной реке. Найдя самое широкое место на парапете, Ваня вынул бутылку вина, штопор, два бокала. Мортирным ядром пробка вылетела из горлышка.

– Не шампанское, – слабо удивилась Марьяна. – Что за вино?

– «Прошу заметить, что это то самое вино, которое пил прокуратор Иудеи. Фалернское вино».

– Но это вино белое.

– Настоящее фалернское вино и было белое! Булгакову нужно было лишь подчеркнуть драматизм момента.

– Тягучее, – оторвавшись от бокала, так же тягуче пропела Марьяна!

– У множества народов есть одинаковый обычай – в последние минуты уходящего года выпить за все прекрасное, что случилось в уходящем году. А все несчастья оставить в не сделанных глотках. Недопитое вино выливали в реку, которая уносила все невзгоды и печали. Вот река. Вот вино. Я пью за уходящий год – в нем было столько прекрасного, особенно то, что ты была рядом. Держала меня за руку. Улыбалась мне. За уходящий год!

Ваня выплеснул остатки вина за парапет, у края которого вода еще не успела окончательно схватиться льдом.

– Ты в это веришь?

– Я верю в то, что все можно изменить. Особенно в минуту смены года. Что неудачи являются предвестниками грядущего счастья. А поражения – залогом будущих побед. Я верю, что в этой жизни все возможно. В том числе исполнение желаний.

– За уходящий год, – прошептала Марьяна.

Едва остатки вина, выплеснутого из ее бокала, коснулись воды, впереди и за спиной город озарился мирриадами огней. Замерзшая река заиграла северным сиянием, отражая вакханалию фейерверков.

– С Новым годом, моя любовь!

– С Новым годом, мой родной!

* * *

В контейнере, извлеченном из пакета, лежала нарезанная утиная грудка, источавшая аромат летних фруктовых деревьев. Марьяна вспомнила, что не ела целый день. Жестом фокусника Ваня вытащил круглую коробочку с соусом.

– Брусничный! Мой любимый!

– Я или соус?

– Соус, конечно, что за дурацкие вопросы! Божественная утка!

– Неужели Марьяна вернулась?

– Зависит от того, что будет дальше.

– Дальше – предупреждаю серьезно – я буду таскать тебя по набережной, улицам, сквозь мосты и парки, мимо деревьев и столбов, пока ты окончательно не замерзнешь и тебе не захочется домой. Ну или просто чего-то захочется…

Уже на рассвете, когда уставшая и замерзшая Марьяна спала беспробудным новогодним сном, Ваня вошел в спальню. Собираясь лечь, он в который раз залюбовался этой священной картиной – разметавшимися по подушке рыжими волосами, мерцающей в темноте кожей, полуоткрытыми губами. В гостиной горела невыключенная елка. Словно раздумав, Ваня тихо выскользнул из спальни. Карандаш сам собою летал по бумаге.

Как сладко спится в январе —

в те первые его мгновенья,

когда дома, река, растенья

заиндевели в серебре.

Когда в разгулах и пирах

пришла пора остановиться —

ах, Боже мой, как сладко спится

в согретых ёлками домах.

Тогда – сквозь улиц пустоту,

сквозь сон – младенческий и вещий,

одной-единственной из женщин

ты ощущаешь чистоту.

И в рыжем пламене огня

её волос. В руках. В дыханье

ты постигаешь мирозданье

и тайный смысл бытия.

Так, в этой сладости паря,

совсем додуматься несложно —

что всё случится! Всё возможно —

в мгновеньях первых января…

Рarte nove.

Mezzo-forte, Vivo

Улыбаясь, Марьяна разгребала бумаги на рабочем столе. Было ощущение, что с каждой выбрасываемой бумажкой увеличивалось пространство света и воздуха не только в помещении, но и где-то внутри неё самой. В окна лился все еще морозный солнечный день, Марьяна что-то полушептала, полунапевала в абсолютной тишине офиса.

Неожиданно дверь с треском распахнулась и в офис именно что влетела Ленка, старший менеджер ее, Марьяны, лелеемого отдела.

– О! Привет. С Новым годом! А ты какими судьбами?

– Привет! С наступившим! Ну во-первых, вроде бы моим туристам поменяли время вылета, а у меня на домашнем система не установлена! Надо проверить! Во-вторых, мы с моим опять разругались. Дома сидеть не хочется. А ты, Марьяш, смотрю, отошла от этого финского ужаса!

– Да, уже лучше, – засветилась Марьяна. – Слушай, а может, отметим приход Нового года?

– Или зальем, вздохнула Ленка. – Ты же знаешь, я никогда не против перспективных предложений.

Общественный холодильник оказался ошеломляюще пуст.

– Я даже не помню, как мы все это прикончили, – растеряно протянула Ленка.

– Сама в шоке. Ладно, дело поправимо. Протирай бокалы, я в магазин, благо все в шаговой доступности.

– Давай я, неудобно как-то начальство гонять!

– Я тебя умоляю. Заодно пройдусь, я здесь с самого утра.

Когда Марьяна уже расплачивалась на кассе, завибрировал мобильный! Голос Ленки был взволнован до крайности:

– Марьяш, тут какой-то мужик зашел, и еще один стоит на улице, явно вместе с ним.

– Пульт тревожной кнопки у меня на столе, нажимай немедленно. Я мчусь.

– Не спеши, он не агрессивный. Но он утверждает… ты только не волнуйся, Марьяш… что у него какие-то паспорта, которые адресованы нашей фирме.

– Чтооооооооооооо???? – заорала Марьяна на весь магазин. – Немедленно веди их в кабинет к Аристарховне, предложи им кофе, делай что хочешь, не знаю, станцуй стриптиз, покажи им сиськи, но чтоб они никуда не двинулись!

– Марьяш, тут такое дело… у него такой вид, что я бы не стала вести его в директорский кабинет. Да и насчет их заинтересованности сиськами… тоже большие сомнения.

– Ничего не знаю! Запри дверь! Вызывай! Нет, не вызывай. Я бегу.

Марьяна мчалась в офис, в одной руке держа наперевес пакет с шампанским и коньяком, а другой вызванивая Ольгу Аристарховну, в итоге вынув ее из-за очередного стола очередных родственников. В кабинет директора она ворвалась, как любил выражаться Ваня, подобно разгоряченной коннице маршала Мюрата. И, подобно ей же, выскочила обратно.

По кабинету разливалось невообразимое амбре, представлявшее собой сложную комбинацию запахов давно немытого тела, луково-огуречно-сивушного перегара, стоячих носков и еще чего-то, что Марьяна не могла, да и не хотела идентифицировать. Отдышавшись, снова мужественно вплыла в кабинет.

– Добрый день! Как Вас зовут? Сергей? Очень приятно, Позвольте, я пока окошко открою, душновато как-то, топят у нас, конечно, как в Сахаре. Итак, моя коллега сказала мне, что к Вам каким-то образом попал пакет, адресованный нам? Кстати, хотите кофе? Может, коньячку? Нет, простите, водочки не держим. Но на будущее учтем! Итак?

– У нас – в смысле я и брат – мама уборщицей работает, – сиплым голосом начал обладатель изумительного парфюма. – На железной дороге, вагоны моет. Вот… в одном из вагонов нашла. Принесла нам. Мы развернули – там название вашей фирмы. Ну мы вот… и пришли.

– Замечательно, что пришли. Знаете, все-таки совсем душновато здесь. Давайте лучше вот в российский отдел выйдем, здесь как-то посвежее, да и места побольше. Сейчас наш директор подойдет, кстати, вот и она. Ольга Аристарховна, это Сергей, нет, он такой стеснительный, не привык за руку… не надо. Вы вот здесь присядьте, а Сережу мы сюда усадим. А вот этот человек у входа – это и есть брат Ваш?

– Да, Леха, мы погодки с ним.

– Так что же он мерзнет, пусть входит. Нет? Вы чего-то опасаетесь? Ольга Аристарховна, да сядьте Вы уже, пожалуйста, хватит метаться, извините за эмоциональность. Ну ладно, и где же теперь этот пакет.

– У нас, – также натужно просипел Серега. – Только это… как-то просто так отдавать нам смысла нету. Они вам, я так понимаю, нужны.

– Ну, уже не так сильно, как четыре дня назад, – улыбнулась Марьяна, но нужны. Конечно, какое-то вознаграждение мы выплатим, не переживайте. Вы какую сумму хотели бы получить?

– Ну это… тыщи три, наверное.

– Каждому? – не выдержав, изумленно встряла в разговор Ольга Александровна.

– Нет, это… а чо, так… ага… ну да, каждому.

Марьяна с директрисой, не сговариваясь, рванули из кошельков купюры. Серега встал, распространив по комнатам ударную волну поражающих запахов, и подойдя ко входной двери, кивнул Лехе. Тот юркнул в помещение, уничтожив последние остатки офисного озонного слоя. Расстегнув куртку, вытащил из-под линялого свитера долгожданный пакет.

Обмен ценностями прошел так, как проходит обмен разведчиками – на нейтральной полосе стола. Братья двинулись к выходу.

– Скажите, – окликнула их Ольга Аристарховна, – а пакет нашли в фирменном, двадцать шестом?

– Не знаем, – просипел Серега, – но, кажись, нет! У мамки надо спросить. Если хотите, мы спросим, потом придем, сообщим!

– Пожалуй, не стоит. А где именно мама нашла пакет?

– Так это… под титаником, точнее, под зольником лежал, в хозящике.

– Под титаником… как символично. Спасибо вам, Сергей и Алексей. И маме огромное спасибо. Я заеду к ней.

На полное проветривание помещений ушло минут сорок. Марьяна, Ольга Аристарховна и Ленка смотрели на пакет с паспортами, не решаясь к нему прикоснуться. Не факт, что по причине неверия в свалившееся счастье. Первой не выдержала Марьяна. Протерев пакет антибактериальной салфеткой, она вытащила паспорта.

– Они, – прошептала с придыханием. – Все тридцать восемь штук.

– Ураааа! – пропела Ленка. – Так может, заодно отметим? Марьяша вон шампусик купила.

– Нет, – покачала головой Ольга Аристарховна. – Коньяк. Смягчим связки перед выходом на сцену. Да, Марьяночка?

Марьяна хищно улыбнулась в ответ…

Телефонная песнь Марьяны и Ольги Аристарховны исполнялась на два голоса! Это было волшебное пение сирен, под которое путешественники на том конце провода, не догадавшись залепить уши воском, неслись прямо на острые скалы беспощадной женской мести.

– Олег Анатольевич? Добрый день, с наступившим. Ваша виза готова. Как какая? Китайская, многоразовая. Которая в старом паспорте была. Мы, кстати, прямо в старый паспорт её и вклеили. Что значит потеряли? Не мы же теряли! Песню знаете – кто-то теряет, кто-то находит. Кто-то потерял, а мы ваши паспорта нашли. Как отдохнете, приходите. Китай у нас круглогодично.

– Дмитрий Сергеевич, приветствую, Марьяна, «Сюрприз». С Новым годом! Как вы и требовали, мы вам визы в Японию оформили. Да, так быстро. Они просто нового образца! Нановизы. Ну как не слышали? Япония ведь самая высокотехнологичная страна, уже который год нановизы открывают. Чем отличаются от прежних? Ну, они просто нано. Их вообще без специального прибора не видно. А вы почему спрашиваете, у Вас же в прежнем паспорте точно такие же стоят? В том смысле, что мы их тоже не видим. Приходите, будем вместе искать. С прибором.

– Петр Владимирович, пришел ответ из американского посольства. Да, так быстро! Вот сидим в офисе, работаем. Они готовы восстановить Вам и всей Вашей семье ваш трехлетний пропуск за океан. Без посещения Посольства. Но они решительно утверждают, что в списках лиц, которым выдавались такие ценные визы, ваших фамилий нет. Вот и мы говорим, наглость заокеанских коллег не знает границ. Но мы нашли выход. Финское посольство делало же копии всех паспортов! Это не вопрос, это констатация! Мы попросили финнов передать их американцам. Да вы не беспокойтесь, это ж не секретные чертежи. Финны передали, но тоже утверждают, что ничего похожего на звездно-полосатые бумажки не видят. Подождите, у меня финское посольство на второй линии. Ой, а они утверждают, что и в самом паспорте тоже ничего нет. Да, оказывается, у них там случайно завалялся, забыли в посылку положить! Так что сказать американцам? Алло, Петр Владимирович… алло… алло…

Последний звонок оставили для тех самых блондинок.

– Светик, приветик! Рита с тобой? Прекрасно. Нашлись Ваши паспорта. Да! И вы были такие… ужасно милые… В общем, Ольга Аристарховна говорит, что в благодарность готова отправить вас в Финляндию. Регуляркой, через Москву. За наш счет. А обратно уже нашим чартером.

– Марьяш, алло… алло… что за связь?! Не продолжай. Мы уже на юге. Так тепло, хорошо. Фрукты. Ну ее на фиг, эту Финляндию. Спасибо, что отправили. Тут тоже… горячие финские парни… в общем, еще раз спасибо. Мы вам магнитик в подарок привезем! И вина домашнего! С Новым годом!

Parte Decima.

Forte, Animato

Ленка, как известно, никогда не появлялась на работе просто так. В помещение она обычно влетала, заваливалась, просовывалась, вбегала, по ее собственному выражению – «впендюривалась» и так далее. Ваня называл её «ходячий трансформер синонима к слову «входить». Столь необычная манера была связана с тем, что ее появление каждый раз как-то кардинально меняло текущий новостной фон. В первый после новогодних каникул рабочий день Ленка «заметелила» в офис и после объятий и поцелуев мгновенно определила информационную повестку дня:

– Ой, девочки, а вы слышали – Горелов вроде бы свою фирму закрывает…

Da Capo al…

Наступающий Миллениум накрыл город…

– Ну что, Гала, последний рейс из Москвы в этом году. Приедем – и будем к Новому году готовиться! Так, ты опять посылок набрала? Смотри, Борисыч увидит – вылетишь из бригады.

– Вера, закройся. Никто не увидит. Каждая копейка на счету, мама болеет, Дениска растет – где я еще приработок найду? Ты только не выдавай, мне с фирменного слетать никак нельзя. А с меня причитается, ты же знаешь, я всегда делюсь.

– Иди на улицу, щас Борисыч с обходом пойдет. Я раскидаю, чтоб не видно было. Давай это в первое купе, пассажиров предупредим. С этим что-нибудь придумаем.

– Вера, еще раз здравствуй! Галина на встрече пассажиров?

– Здрасьте еще раз, Михал Борисыч, да.

– Пройдись еще раз по купе. Кстати, мы к вам сгружали упаковки с рекламными буклетами, в оберточной бумаге такой, где они? Те, что здесь, в Москве нам печатали.

– Под столом, в дежурном купе, в пакетах.

– А, ну хорошо, работайте.

– Люба, ты ведь после рейса на адлерский сразу идешь?

– Да, Михаил Борисович, там Татьяна заболела, я заменять буду.

– Вот, возьми сумку с рекламными буклетами, я из пятнадцатого часть забрал. Передашь начальнику адлерского, Сергею Ивановичу, им приказано тоже разложить по вагонам.

– Хорошо, Михаил Борисович. Тогда с Новым годом Вас, теперь уже только после праздников увидимся.

– И тебя тоже. Сергею Ивановичу привет!

– Всё, приехали! Гала, я побежала, мы ж договаривались, что я сразу помчусь, у меня муж через два часа в рейс уходит. Тебе все равно сегодня дежурить, справишься без меня. А на следующем я тогда тебя отпущу, поедешь к маме.

– Ладно. С наступающим! Да, Верка, а где посылки, что из Москвы передали.

– Часть в первом купе, часть в сумках под столом в дежурном. Разберешься. Всё, я помчалась.

– Здравствуй, Люба, с наступающим. Ты к нам вместо Татьяны? С корабля на бал, как говорится!

– Да, Сергей Иванович, с вами поеду.

– Не грусти. Новый год в дороге – хорошая примета. Отпразднуем, вагон-ресторан нам сюрприз обещает.

– Михаил Борисович Вам сумку с рекламными буклетами передал.

– Да, знаю, нам же больше делать нечего, как рекламу раскладывать. Давай, я кого-нибудь отправлю разнести, а ты иди пассажиров встречать.

– Миша, разнеси проводникам по вагонам упаковки рекламных буклетов, надо разложить в купе, ну и на плацкарты тоже.

– Будет сделано, Сергей Иванович, там еще в седьмом щиток нужно посмотреть, Нина с Ольгой жаловались…

– Привет, девушки, с наступающим! Как настроение?

– Ой, привет, Мишаня! Ты с нами едешь? Приходи Новый год встречать!

– Приду непременно! Иваныч вам тут какую-то макулатуру передал, рекламировать свои услуги будете.

– Наши услуги в рекламе не нуждаются. Потом разложим, не до этого сейчас, иди щиток посмотри. И титан у нас барахлит.

– Титан у вас старой конструкции, не по моей части. Но за отдельную плату посмотрю. Или услуги.

– Всего хорошего, пассажиры, спасибо, что ехали с нами. С Новым годом! Фух, закончилась сумасшедшая ночь. Оль, давай поспим хоть немного?

– Давай! Нин, а тут у нас это барахло осталось, рекламные буклеты, что ли, целая упаковка. Что с ней делать?

– Да что с ней делать… Снимать трусы и бегать. Кинь под титан, на растопку, если что, используем. А нет, так уборщица потом уберет…

Очень острые ощущения

Рассказ

«Директору ТК «Сюрприз-Тур»

Рановой Ольге Аристарховне

от Игривой Анжелики Геннадьевны

проживающей…

ПРЕТЕНЗИЯ.

В период с 31 октября по 07 ноября я воспользовалась услугами Вашей компании, реализовавшей туристский продукт – поездка в Шарм-эль-Шейх (Египет) с проживанием в отеле 5* «……. Resort&Spa». 04 ноября во время пользования ванной комнатой в номере, в который меня заселили, обрушилась раковина. Разбившиеся осколки нанесли мне значительные раны, возникло обильное кровотечение, потребовалась временная госпитализация. В целом было наложено около 16 (шестнадцати) швов.

Согласно статьям 9 и 10 ФЗ «Об основах туристской деятельности в РФ» ответственность несет туроператор, то есть лицо, сформировавшее турпродукт. Он же несет ответственность за действия лиц в стране пребывания вне зависимости от того, кем конкретно эти услуги, входящие в турпродукт, были оказаны.

Помимо указанных физических травм, мне был нанесен также значительный моральный ущерб, выразившийся в нравственных страданиях, связанных с невозможностью дальнейшего полноценного отдыха, а именно – принятии солнечных ванн и водных процедур, пользовании пляжем и бассейном.

На основании вышеизложенного, руководствуясь положениями ФЗ «Об основах туристской деятельности в РФ» и ФЗ «О защите прав потребителей» требую:

1. Возместить мне причиненный моральный ущерб и компенсировать перенесенные страдания в размере 5 000 (пяти тысяч) долларов США.

Настоящая претензия направляется Вам в порядке досудебного урегулирования возникшего спора.

20 ноября … г.

Игривая А.Г.»

* * *

– Приветствую, коллега! Как поживаете? – Валера, вечный соперник по факультету и аспирантуре, всегда был безукоризненно язвителен и вежлив. На занятия в группу, где обучались Валера и «Жан», факультетские преподы шли как на праздник, предвкушая очередную битву за превосходство. Особенно в диком восторге была профессор Смычкова, когда, при составлении безоценочного психологического портрета друг друга, Валера по поводу Вани сообщил, что это «прелестный букет из нарциссов, рефлексии и анютиных глазок», а Ваня представил Валеру как «упоительное сочетание ходячей библиотеки и интеллектуального онанизма». Защитились они почти одновременно, но Валера затем ушел в другое научное учреждение. Это охладило давние распри и даже поспособствовало установлению приятельских отношений, особенно на почве гастрономии, которой оба страстно увлекались. Валера, правда, на этой самой почве сильно раздобрел, Ваня же, во многом из-за старой истории с лейкемией, держал форму. Когда делить стало нечего и настроение соответствовало, общались на «Вы», показывая тем самым расположение друг другу.

– Благодарю Вас, поживаю на уровне Марка Твена? – дружелюбно откликнулся Ваня.

– Вы все про ту давнюю историю о слухах о Вашей смерти? Пора бы уже и забыть.

– Забвение – удел недостойных! Но я рад Вас слышать! Чем обязан?

– Прежде, чем ответить на этот вопрос, позвольте встречный. Как Вы относитесь к просьбам коллег из сторонних, но вполне себе дружественных вузов?

– Весьма настороженно! – улыбнулся в трубку Ваня.

– И все же рискну! Мы тут собрались на недельку в Египет погреться на солнышке, но есть жесткие даты. В лояльных ко мне турагентствах все сослались на то, что отель, который мы хотим, есть только в блоке у «Сюрприза». В свободной продаже цена несусветная, но и этих мест уже нет. А моя половина уперлась только в него. Следовательно, сокровища фараонов контролируются исключительно Вашей красавицей женой.

– Ну, «мы знаем того ангела, в руках у которого находится ключ от бездны», – процитировал Ваня!

– Почитываете Переса-Реверте? – продемонстрировал начитанность Валера.

– Приятно иметь дело с интеллектуальной личностью. Может быть, Марьяна в этой связи даст Вам скидку!

– Марьяна – действительно ангел, совершенно незаслуженно осенивший Вас своими крылами!

– Вот здесь ты абсолютно прав, – вздохнул Иван, перейдя на «ты». Именно что незаслуженно. Хорошо, Валер, я тебе сделаю протекцию. Марьяша, надеюсь, два места в отеле по цене блока застолбит, а дальше ты уже сам с ней. С билетами, насколько я знаю, пока проблем вообще нет. Но это только пока.

– Премного Вами благодарны!!!

– Примите уверения в совершеннейшем моем к Вам почтении! Виктории мой поклон.

* * *

Ольга Аристарховна еще раз вчиталась в претензию. Затем подняла глаза на Ваню и главного бухгалтера компании Галю. Откинулась в кресле и посмотрела в потолок. Снова перевела глаза на экономико-правовой блок.

– Я не очень поняла. Что значит претензия есть, а туристки такой нет? Я бы предпочла обратный вариант. Ваня?

– Да я тоже предпочел бы второй вариант! По договорам нигде не проходит. В нашем блоке билетов на такую фамилию нет!

– Может, договор оформляли только на одного из летевших? Муж оплачивает за супругу. Мы же пишем в заявке «Иванов+1», например.

– Думал уже. Но тогда в системе был бы выписан билет. А у нас такого нет. Кроме того, проверил такие договоры, Вы правы, их у нас полно, но совпадений по фамилиям тоже нет. Есть правда, договоры с теми, кто брал только наземку, но там вообще сплошной «Иванов+1».

Ольга Аристарховна нехорошо нахмурилась.

– То есть не исключен вариант, что кто-то из менеджеров принял оплату, договор не заключил и стоимость как минимум билета положил себе в карман? Галина Васильевна?

– Теоретически, возможно, но смысл? Мы потом все равно сверяем отчеты менеджеров, разница бы вылезла. Но что интересно – у нас по блоку все суммы поступлений бьются с количеством мест.

– Чертовщина какая-то, – изумилась Ольга Аристарховна. – Такого у нас еще не было. Без Марьяны не разберемся. Ванечка, а она сколько еще на выставке будет?

– Два дня, Ольга Аристарховна! Давайте я пока ответ составлю, мы в десятидневный срок все равно обязаны отвечать на любой бред. Жаль, телефон почему-то не указала. Хотя в каком-то смысле понимаю. Пока ответим, а там видно будет! И Марьяша вернется уже.

* * *

«Игривой Анжелике Геннадьевне,

Проживающей …………………..

Уважаемая Анжелика Геннадьевна!

В ответ на Вашу претензию от 20 ноября… г. сообщаю Вам, что у компании «Сюрприз-Тур» нет правовых оснований для исполнения содержащихся в ней требований. В результате проведенной проверки руководству компании не удалось установить факт возникновения договорных отношений между Вами и вышеупомянутой – нашей – компанией. Кроме того (на текущий момент), в распоряжение компании не поступили также документы, подтверждающие факт получения Вами травм, на которые Вы обращаете внимание в своей претензии. Выплата же каких-либо сумм на основании лишь письменного обращения лица, не подкрепленного документально:

А) противоречит законодательству Российской Федерации;

Б) влечет за собой опасный прецедент, в результате которого офис компании окажется в осаде нечистоплотных на руку субъектов, возжелавших поправить свое материальное положение за счет добросовестного плательщика налогов.

В связи с вышеизложенным вынуждены отказать в удовлетворении Вашей претензии.

В остальном остаемся всегда расположенными к Вашим услугам.

Представитель ООО «Сюрприз-Тур» по доверенности

юрисконсульт …

24 ноября …. г.»

* * *

Неистовый апологет всего французского Ваня уверял, что известная скульптура карающей богини Немезиды, выставленная в парижском Лувре, отличается от облика их бухгалтера Галины Васильевны только наличием крыльев. Сомневающимся он показывал соответствующую репродукцию, указывая на несомненное портретное сходство. Галя отличалась кристальной честностью и была готова, подобно своему древнему прообразу, нещадно карать каждого, кто посмел бы посягнуть хоть на копейку оборотных средств компании. В связи с поступившей претензией бухгалтерия была переведена на осадное положение, подчинённые работали до ночи, все отчеты проходили перекрестную проверку. Все сходилось до копейки. Галя всерьез стала мечтать о приобретении детектора лжи в офис и даже представила Ольге Аристарховне ряд выгодных коммерческих предложений, чем не на шутку встревожила директрису. Возвращения Марьяны она ждала сильнее, чем Ваня, и накануне ее прилета с выставки провела бессонную ночь.

Глядя на разложенные и сгруппированные Галей документы, Марьяна впала в ступор, едва ли не первый в ее профессиональной карьере. Ни один из документов не зафиксировал даже намек на контакт с обладательницей столь дивной фамилии. Как обычно, на помощь призвали дополнительного менеджера под кодовой фамилией «Коньяковский». Успокоив нервы, Марьяна предложила пойти логическим путем. Галя немедленно согласилась, но потребовала пойти вместе.

– Ну, смотри. Нам известны даты поездки. Поэтому берем всех туристов, забронированных на эти даты. Известен отель. Отметаем всех, кто заключал договоры на себя и членов семь, и, кто бьется с выписанными билетами. Остается две категории – забронировавшие только наземку и те, кто к моменту договора не определился с составом, и мы подписывали документы по схеме «Иванов+1». Причем ищем только живших в этом отеле. Хотя, у нас много кто его брал. Сличаем их с выданными ваучерами. Бьем по системе выписки билетов. Все совпадения отметаем, все нестыковки откладываем.

Поддержанные «Коньяковским» и лично директором, к сортировке документов приступили с удвоенной силой. Когда отложили последний лист, Галя билась в беззвучной истерике. Марьяна не могла поверить своим глазам. Ольга Аристарховна махнула на все рукой.

– Ванечка, – слабым голосом спросила она, – ты ответил на эту дурацкую претензию?

– Конечно, сразу же!

– Реакции не было?

– Нет.

– Ну, слава Богу. Будем считать, что гражданка Игривая успокоилась и прекратила свои игры.

В кабинет, тихо стукнув в дверь, вошла старший менеджер руководимого Марьяной отдела красавица-блондинка Ленка. Присутствующие вздрогнули. Появление Ленки всегда сопровождалось кардинальным изменением обстановки. Она молча протянула Ване листок и бросив: «С доставкой пришло», испарилась из помещения.

* * *

«Директору ТК «Сюрприз-тур»

Рановой Ольге Аристарховне

от Игривой Анжелики Геннадьевны

проживающей…

ЗАЯВЛЕНИЕ.

На основании представленного ответа ООО ТК «Сюрприз-Тур» от 24 ноября … г. на мою претензию от 20 ноября …. года сообщаю Вам, что указанный ранее турпродукт приобретался для меня третьим лицом, заключившим договор с Вашей компанией. Копия данного договора мне не предоставлялась, разрешения на разглашение или передачу персональных данных лица, заключившего вышеуказанный договор, мне не выдавалось. Наличие или отсутствие договора в данном случае не отменяет факта предоставления некачественных услуг. Кроме того, указанный договор может быть затребован в судебном порядке. В качестве обоснования заявленных мной требований направляю Вам копию медицинского заключения и выписку из амбулаторной карты, выданных «Sinai Clinic Hospital» На основании вышеизложенного повторно требую уплатить в порядке досудебного урегулирования спора компенсацию морального вреда, указанную в претензии от 20 ноября… г

27 ноября … г.

Игривая А.Г.»

* * *

Четыре головы склонились над копиями приложенных документов.

– Не хочу никого расстраивать, а особенно себя, – наконец медленно начала Марьяна, – но документы, судя по всему, подлинные. Я как-то в рекламнике обращалась к ним, когда о коралл поранилась, у меня точно такой же был.

– Марьяш, там копия на английском, – что с ней реально произошло, чего там написано?

– Ну, тут много специальных медицинских терминов. Ну что, повреждение конечностей, мягких тканей. Действительно швы – шестнадцать штук. Анамнез не смогу пока, тут совсем специальные какие-то. Могу дома посидеть.

– Это сейчас не самое главное, – подбодрил присутствующих Ваня. Для суда данная бумага не имеет никакого веса. Судья потребует полный пакет документов – договор, копию ваучера, копии билетов…

– Билетов!!! – вскинулась Марьяна. – Ты гений, родной! Ольга Аристарховна – билеты. Но тут только Вашим авторитетом.

– Переведи, – насторожилась директриса.

– Мы в своей системе по билетам видим только наш блок. Ну, еще тех, кому мы давали места из нашего блока. Но есть же еще три держателя оставшихся мест. Они нам отчитываться не должны. Нужно посмотреть, не выписывал ли кто из них билет на эту фривольную фамилию. Все директора – Ваши хорошие знакомые и даже друзья. Пусть сделают выгрузку.

– Марьяшечка, какая ты все-таки умная! Не зря я тебя держу. Хотя ты давно уже свое место переросла. Завтра все будет у нас! Скажу, чтобы присылали на твою почту. Погоди, – задумалась Ольга Аристарховна, ай-кью которой тоже выражался немалой цифрой, – но если они брали билет в другом агентстве, но наземка была наша, то они должны были запросить у нас ваучер. Да и договор все-таки должен быть у нас. А их у нас нет.

– Разберемся с билетами – вытянем всю цепочку, – блестя медовыми глазами, уверенно заявила Марьяна.

* * *

Вожделенная «IGRIVAYA» высветилась в блоке второй из трех компаний, которые вместе с «Сюрпризом» были заказчиками чартера. Остальное заняло у Марьяны минут пятнадцать. Несоответствий в договорах и ваучерах она так и не нашла, но картина была ей практически ясна. Для этого потребовалось написать представителю принимающей стороны в Египте и дождаться ответа. Зная, как обычно идут ответы, Марьяна не надеялась на скорый результат, хотя и была уверена в его содержании. Поднявшись с чувством выполненного долга, Марьяна заглянула за перегородку к мужу. Вани на месте не было.

– Яна, – окликнула она сотрудницу на ресепшн, – а куда делся наш потрясающий юрисконсульт? Я даже не заметила, как он проскользнул.

– Не знаю, Марьян, он как-то тихо вышел и даже ничего не сказал, как обычно.

– Расстроен был чем-то? – встревожилась Марьяна.

– Нет, – Яна задумалась. – Он был скорее какой-то… таинственный.

Ваня вернулся не скоро, но в глазах его прыгали искры. Марьяна приблизила к нему лицо и хитро сощурилась. Ваня ответил тем же.

– Давай догадаюсь, – сказал Ваня, – ты нашла нашу затейницу, и вычислила, что на самом деле с ней летел мужчина, который у нас оформлялся по формуле «Иванов+1». «+1» – это, понятно, в реальности Игривая гражданка. А под условным Ивановым кто скрывается?

– Ты не поверишь, – прыснула Марьяна, – роль Иванова блистательно исполнил… ну, отгадывай до конца.

– Отгадал. Надо отдать ему должное, он всегда все делал блистательно, – с легкой ноткой зависти перебил её Ваня. – Но ему не хватало подлинного изящества. Не торопись пока к Аристарховне. Мне надо позвонить.

* * *

– Валера, привет! Да, вот так официально! Я, естественно, не моралист. И вообще не собирался звонить! Сразу хочу сказать – мое отношение к тебе не поменяется! Но твоя барышня доставила нам массу негативных эмоций. Мог бы мне сразу сказать, что фамилии в заявке будут разные. В ваши отношения с Викой никто влезать не собирается. А главный парадокс состоит в том, что, если Анжелика Геннадьевна соберет весь пакет документов и отправится в суд, у нее, как это ни смешно, есть высокие шансы получить определенную компенсацию. Не пять штук долларов, конечно, но определенную часть. С учетом практики по делам о защите прав …эээ… потребителей.

– Погоди, Жан! Какой суд? Mille diables! Я ничего не знал, клянусь! Я выясню!

– Alors travaille. И передавай мое восхищение Анжелике Геннадьевне – бумаги составлены весьма и весьма. Ну, почти. Только вот один тонкий момент – помимо юридической составляющей, тут вырисовываются некоторые пикантные детали. Стоит ли их выносить на суд? А ты весьма жовиальный у нас, как оказалось, – не выдержал Ваня. – Валер, не обижайся, но в таких вещах надо как-то… рассчитывать вес, что ли. Прости, я не хотел!

– Merde! Зачем ей это? Ничего не предпринимай. Позвоню максимум через час.

Из кабинета вышла Ольга Аристарховна.

– Как успехи? Успешные?

– Oui, madame! Но для полного триумфа нам нужен еще максимум час!

* * *

– Жан, привет! Да, вот так официально! Никаких судов и претензий не будет! Барышня была на эмоциях, а тут у нее еще брат юрист! Решили подзаработать. Я правда не знал! В остальном оправдываться и объяснять не собираюсь!

– Я и не требую! Мне просто немного обидно! Мог бы сразу нам сказать! Мне казалось, все прежние стычки позади!

– Тебе да! Но… не Марьяне! Ты же к броням не имеешь отношения. Извините, шевалье, хотите по гамбургскому?

– Да уж сделайте одолжение!

– Отлично. Тебе хорошо рассуждать и иронизировать! У тебя есть Марьяна. Но этот алмаз, на который зарился весь факультет, да что там факультет – весь универ, если не больше, тебе достался в силу какого-то немыслимого стечения обстоятельств. А ты тогда уже в глазах многих превратился почти в пепел!

– Ну, где пепел, там и алмаз! – не удержался Ваня.

– Хорошая шутка! Так вот – я не хотел перед Марьяной выглядеть тем… кем, как я понимаю, выгляжу сейчас. Но сейчас мне хотя бы нет необходимости смотреть ей в глаза.

– И ты решил просто купить лишний билет? В другой компании!

– С учетом моей скидки – не такой уж большой перерасход!

– Ясно! Чисто из профессионального интереса – как решился вопрос с ваучером в отеле.

– Наклеить новую фамилию и катнуть на ксероксе – не великий труд. На ресепшн сказал, что в последний момент пришлось заменить гостя. Плюс предпраздничная неразбериха. Плюс пятьдесят долларов. Им какая разница, номер-то оплачен.

– Об остальном умолчим!

– Об остальном умолчим! Но как ты догадался?

– Реально начал готовиться к суду и заказал нотариальный перевод выписки. А дальше сложил два и два! Да, прости, Валера, но, если директриса в качестве компенсации потребует полного закрытия дела, я буду вынужден ответить на последнее заявление и подписать его лично у нее. Она требует сатисфакции. Одно твердо обещаю – ответ останется у меня.

– Понятно! Спасибо! Прощайте, сударь!

– Я бы предпочел до свидания.

– Посмотрим…

* * *

Ваня с Марьяной старались быть серьезными, восстанавливая Ольге Аристарховне картину произошедшего, а Гале – ее душевное равновесие. Но периодически их все равно пробивало на смех. Ваня старался придать истории романтический характер. Марьяна угрожающе намекала, что дома защитника ждет разбор с объяснениями, что именно романтического он в этом видит. Аристарховна улыбалась. Галя пила настой корня валерианы, в чем остальные видели некоторый комизм происходящего. В общем, все выдохнули.

– Я, конечно, немного сбегал впереди паровоза, – подвел итоги Ваня, – запросил нотариальный перевод медицинского заключения. Ну и, кроме того, сделал запрос напрямую в отель, чтобы они со своей стороны оценили ситуацию. Марьяна, кстати, тоже написала нашему представителю. Ответы придут где-то через неделю, но это уже не имеет особого значения. Дело можно считать закрытым. Ольга Аристарховна, есть смысл отвечать на последнее заявление мадемуазель Игривой, или «пусть себе спит безмятежно»?

– Пусть спит с кем хочет, – не совсем поняв, отмахнулась директриса. – Не надо ничего писать. А то я тебя знаю, ты сейчас начнешь упражняться в иронии. Простим её. Все. По домам.

Марьяна смогла дотерпеть до приезда домой. Однако, едва переступила порог, потребовала:

– Выкладывай, что там в переводе заключения. И чего тебя так разрывает. С чего ты решил нотариальный заказать?

– Да я реально к суду готовился. Ты, когда быстро тогда переводила, произнесла – «мягкие ткани». Ну, меня и зацепило. Только умоляю – все между нами, я обещал. Я попытался себе представить – вот стоит человек перед раковиной, ну, даже оперся. Она вдруг падает ей на ноги, разбивается. Повреждает нижние конечности. Какие там могут быть «мягкие ткани»?

– Ииииииии?

– Ну, и я заказал перевод. А там – повреждение мягких тканей… задней поверхности бедра и… ягодиц.

– Она что, сидела на раковине, что ли? Зачем ей… Ой, я поняла… А Валера… значит…

– А Валера весит уже больше ста килограмм…

– И они… вот таким образом… ой, не могу… действительно, игривая… А потом все это падает…

– Хватит! Тебе не жалко? Я думаю, там реально… больно! Ну, ты поняла. Осколки то острые…

* * *

«Генеральному менеджеру компании «Surprise tour»

г-же Ольге Рановой.

Dear Mrs. Ольга Ранова!

Отель «… Resot&Spa» 5* выражает Вам свое глубокое почтение и благодарит за долгое и успешное сотрудничество с нами. Приоритетом нашего отеля является высокий уровень качества услуг и безупречный сервис.

Нами был получен запрос, подписанный юридическим консультантом Вашей компании, в связи с получением травм гостем Igrivaya и оказанием ей медицинской помощи.

С сожалением должны написать, что, действительно, во время проживания в номере нашего отеля произошло разрушение раковины ванной комнаты. Госпоже Igrivaya была оказана необходимая медицинская помощь. Заверяю Вас, что администрация отеля сделала все необходимое для скорейшего выздоровления наших гостей.

Мы сделаем все возможное для того, чтобы такие печальные факты не повторялись с нашими гостями. Сотрудники технических и инженерных служб сделали осмотры всего оборудования ванных комнат всех номеров. Проведены необходимые работы по закреплению.

Чтобы устранить неприятные впечатления, возникшие во время отдыха госпожи Igrivaya, отелем принято решение выплатить ей компенсацию в размере 1 000 (одна тысяча) долларов USD. Эта сумма будет перечислена на счет Вашей компании. Просим передать эту сумму Вашему клиенту.

Best regаrds

Генеральный менеджер отеля «… Resot&Spa» 5*…

1 декабря…. г.»

Болдинский извозчик

– Отношение так называемого простого народа к русской интеллигенции, – сказал Ваня Марьяне, угощая ее профитролями с шведского стола в перерыве очень научной конференции, – постоянно менялось! Причины изменений лежали в утилитарном воззрении демоса на эту «прослойку» общества. Золотая эпоха – последняя треть девятнадцатого и начало двадцатого века. Народ видел в интеллигенции священного демиурга, переводившего ему смысл переписки Энгельса с Каутским и указывавшего светлый путь в изобильное будущее. Пройдя по указанному пути через тернии революции, народ узрел, что будущее уже наступило, а изобилие – нет. Отношение к интеллигенции поменялось на презрительное. При вожде всех народов презрение сменилось ненавистью без разбора, неважно, был ли ты вейсманист-морганист или, скажем, вирховьянец. Когда космические корабли стали бороздить просторы вселенной, народ примирился с существованием физиков. Гуманитарии же и прочие абстракционисты по-прежнему считались гусеницами, прогрызавшими дырки в листьях священного дерева общей пользы.

– А как же барды-шестидесятники, например? – возразила Марьяна.

– Барды были в основном как раз технарями, что и определило их успех, – парировал Ваня. – Но не суть. В любом случае, существовали границы, позволявшие избежать того, чтобы тебе дали в твое едалище и лишили бумажника. Сейчас, когда границы размыты, понять отношение к себе со стороны пампаганов нелегко.

– Чего тебя вдруг заинтересовал этот вопрос?

– Место вдохновило. Посмотри, каков красавец Нижний Новгород! Город – парадоксов друг. Родина великого босяка и одновременно одного из светил русской литературы. Словно, как у Цветаевой – «Двух станов не боец, а только – гость случайный». Я имею в виду Максима Горького!

– Мне ты зачем это говоришь?

– Это я не тебе, а вон той группе молодых филологинь, которые явно прислушиваются к нам.

– По-моему, они не столько прислушиваются к нам, сколько приглядываются к тебе.

– Да? Прелестно. Надо чуть погромче тогда. – Ваня увернулся от подзатыльника. – Я повторюсь – границы размыты. Особенно здесь.

– Так а ты возьми и сходи в народ!

– Времени нет, – вздохнул Ваня, – послезавтра нам домой, завтра единственный свободный день. А он у меня отведен для поездки к главному феномену отечественной словесности. Хочу в Болдино, хотя и лето. Ты, кстати, со мной?

– У меня завтра самый главный день на выставке, – теперь вздохнула Марьяна, – я воркшоп провожу. Так что без меня. Потом расскажешь. Хотя, иногда хочется вспомнить былое…

– и думы, – откликнулся Ваня. – Хорошо! Надо еще решить вопрос с транспортом.

– Возьми машину в аренду.

– Права с собой не взял. Кстати, чем может помочь академическому сообществу представитель туристического бизнеса?

– В данном случае ничем! Сами мы не местные. Обратитесь к автохтонным туроператорам или турагентам. Только «простого народа» там не будет.

– А жаль! Я бы не прочь!

Небеса, как обычно, взяли эти слова на заметку.

* * *

Сначала на вдохновенную просьбу Вани исполнить мечту всей жизни пришел категоричный мейл гида Светланы, выбранной на сайте за романтический вид и обещания полностью погрузить в болдинскую атмосферу: «Иван! Экскурсии в Болдино бронируются за три дня. И я занята. Предлагаю купить тур «Мир нищеты и порока».

– Ни тебе здрасьте, ни тебе спасибо, – пробормотал Ваня, но написал вежливый ответ, поблагодарив за гостеприимство. От нищеты и порока решительно отказался, сославшись, что навидался этого в юности.

Ребята из еще одной конторы Ване чрезвычайно понравились. Даже через трубку передавалась их энергия, раскрепощенность и веселый нрав.

– В Болдино завтра? Блин, у нас организованные поездки по субботам, а завтра чего у нас? Среда. Индивидуальный? Да, наверное, ха-ха-ха, можно сделать. Щас посмотрим. Наверное, получится. Мы даже уверены в этом. Но это где-то двадцатка выйдет. Даже больше. Вам, ха-ха-ха, наверное, не подойдет.

– Наверное, нет, – так же весело согласился Иван.

Расписание автовокзала зазывно предлагало несколько рейсов «большими комфортабельными автобусами». Но те разбавляли и без того неблизкий путь заездами в другие населенные пункты. Итого только «туда» выходило часов шесть-семь. Ваня приуныл и отправился в кабинет психологической разгрузки, именуемый почему-то баром и находящийся в лобби отеля. Бармен профессионально просканировал понурую фигуру и предложил для начала необременительный коктейль.

– Чем-то расстроены? – участливо поинтересовался продавец хорошего настроения.

Ваня изложил суть проблемы. Бармен хмыкнул и порылся где-то в закромах стойки.

– Вот визитка, семья занимается частным извозом, попробуйте, я сам не пользовался, но вдруг повезет.

Повезло. Голос в трубке, принадлежавший классическому носителю среднерусских окающих говоров Владимиро-Поволжской группы по имени «Виталя», обещал отвезти в Болдино всего за пятьсот полновесных отечественных рублей.

В восемь утра к условленному месту, где уже топтались жаждущие логистических услуг, вместо обещанной иномарки подъехала не первой свежести синяя «Газель». Группа взволновалась, ибо количество присутствующих превышало количество посадочных мест. С водительского кресла величественно сполз субъект лет пятидесяти пяти. Ваня невольно залюбовался картиной, ибо Виталя был вылитый Пантагрюэль с иллюстрации Доре к бессмертному роману. Не только из-за наличия изумительного живота и высокой прически из густых волнистых волос, но и лица «необщего выражения». Было ощущение, что Виталя улыбается всей физиономией сразу – глазами, ушами, лбом и двумя подбородками. Торжественно объявил, что сегодня цена поездки семьсот, и приступил к отбору контингента. Одна пара отпала сама, другая утверждала, что звонили и договаривались. Правда, не с Виталей, а его женой. Получив резонную, в общем-то, отповедь, «что пусть тогда она Вас и катает», претенденты также слились. Виталя уперся взглядом в Ваню, тот осипшим голосом сказал, что тоже договаривался, и даже предъявил экран телефона.

– А я помню, – не глядя в телефон, с некоторой угрозой в голосе объявил Виталя. – Вы садитесь на переднее место.

Попытки Вани занять крайнюю правую точку у двери были пресечены невысоким человечком. Тот представился «другом Витали» Ашотом и заявил, что на данное место у него своеобразный абонемент. Виталя преференции Ашота подтвердил, что выражалось в освобождении последнего от платы за провоз. Взамен же Виталя требовал от Ашота, как командор Бендер от Шуры Балаганова, массы мелких услуг. Тот бегал за кофе, вставлял шланг в бак на заправке и поддерживал светскую беседу в дороге. Ване Ашот сразу объявил, что он армянин, но смуглое лицо имело явные эфиопские черты. Вспомнив, что вопросы крови, по утверждению Коровьева – самые сложные вопросы в мире, Ваня дал себе слово ничему не удивляться. После чего был втиснут между Виталей и его эфиопско-армянским другом. Экипаж двинулся в путь.

Виталя кружил над Ваней взглядом, как патрульный вертолет над нарушителями границы. Прелюдия продолжалась минут тридцать, после чего группа захвата перешла к ожидаемому допросу. Общался пока Виталя вежливо.

– В музей, судя по всему, едете. Странно, что в будний день. Наверное, литературу преподаете.

Ваня, чувствуя, как над ним нависает «бремя белого человека», желание попасть в музей подтвердил, от филологии же малодушно открестился. Ему крайне не хотелось выступать с очередным концертом, который обычно следовал после такого признания.

– Нет, я историк, – соврал Ваня, после чего расплата настигла его незамедлительно.

– А, историк!!! Так а хули ты едешь в этот музей? – Виталя, удостоверившись в наличии в «Газели» классического интеллигента, перешел «на ты» и одновременно – к Ваниному аутодафе. – Я тебе сейчас расскажу всю историю, бляха-муха, лучше всяких бубниловок в музее. Хочешь?

Ваня, сильно удивившись, что впервые литературоведческая информация требуется не от него, попросил сделать одолжение.

Виталя поерзал за рулем, откашлялся, проверил, хорошо ли его слышат пассажиры всего салона и с выражением приступил:

– Пушкин, хрен африканский, был тот еще хулиган. Но понять его можно! Это все из-за его тёщи, которая была та еще стерва! Что характерно – как все тёщи, бляха-муха. Она же, сука, долго за него Наташку не отдавала, а он-то парень молодой, горячий, говорю же – африканских корней, вот и ходил по окрестным бабам и девкам, а барину как откажешь? Некоторые, конечно и сами были не прочь поспать в барской кровати. Мы вот щас село Кистенево будем проезжать, ну, ты-то поэму должен знать – ну-ка, как называется.

– Ну, из поэм у него «Руслан и Людмила», «Исповедь»…

– Какая нафиг «Исповедь»? Говорю же тебе – Кистенево. «Дубровский» поэма называлась, «Ду-бров-ский».

– Позвольте, Виталий, протестую, «Дубровский» – это роман. Хотя и неоконченный.

– Ну, роман, правильно. А ты молодец, и вправду историк! – Ваня закашлялся. – Так вот, именно кистеневские мужики с кареты Пушкина, когда он тут остановился, сп…здили колеса. Все четыре штуки. За то, что он тут всех кистеневских баб и девок шпилил, когда проезжал к себе в Болдино. Ему пришлось надолго здесь задержаться, пока колеса новые доставили, так он «Дубровского» и написал. Только село в поэме, ну хрен с ним, романе исправил на Кистеневку. На кистеневском повороте выходит кто? Нет? Ну и правильно, нечего к этим разбойникам ездить.

Виталя проверил, какой эффект на Ваню произвела его историко-литературная артподготовка, и остался чрезвычайно доволен результатами осмотра. Вдохновившись, через некоторое время он приступил к дальнейшей бомбардировке:

– Ты, конечно, молодец, что выучился. А я вот в школе плохо историю учил! Прочту – ни хера не запомню. Но вот учитель у нас был, Леонид Сергеевич, вот он был, бляха-муха, от души рассказчик. Что вот он рассказывал, все помню! Он, правда, выпить любил – придёт на урок, сначала шмыгнет в свою каморку с картами и прочим хламом – и грамм так пятьдесят обязательно махнёт! Ну, а если честно, с нами, остолопами, меньше-то и нельзя было! Но преподаватель и человек был хороший…

– А я вот смотрю, Виталя, – подобострастно глядя на командора, оживился справа армянин-эфиоп, – хорошие люди все – либо пьют, либо наркоманятся! Пушкин ведь тоже нариком был!

Ваня сидел ни жив ни мертв. Образ «нашего всё» раскрывался перед ним с невиданной глубиной, представляя свежий взгляд на природу поэтической гениальности. Виталик же продолжал излагать Ване неизвестные ему страницы жизни и творчества поэта, вписывая их в окружающий пейзаж:

– Вон там вдалеке видишь – Сергач называется. Он тоже Пушкину принадлежал. А Наташка бесприданница. Ему, чтобы на ней жениться, деньги были нужны, ну, он и приехал Сергач продавать. А там испокон татары жили. Ну, они ему продажную грамоту на татарском и подсунули, чтобы было незаметно, что они себе кусок отхватили. Ну, Пушкин тоже ведь не промах был, заподозрил неладное, вернулся сюда второй раз, но уже с адвокатом! Ну-ка, давай еще проверим, какой ты историк – как раньше адвокат назывался?

– Кажется, стряпчий?

– Фуяпчий!!! Толкач он назывался. Чтобы переводить можно было.

– Наверное, Виталий, Вы имели в виду – толмач! Хотя в то время это уже анахро… устаревшее, я имею в виду, слово было.

– Да? Ну ладно, толмач, да, там именно такой адвокат был, чтобы татарский знал. И вот со второго раза он уже нормальную продажную составил. Так что Пушкин два раза в Сергаче был. Это Леонид Сергеевич нам рассказывал. Мне это потом сильно помогло.

– Ээээ… каким же образом?

– Когда стройуправление, где я на самосвалах работал, в девяностые разваливаться начало, я решил частный извоз оформить. А лицензию на перевозки у нас именно в Сергаче оформляли. Да и сейчас оформляют. Ну, мне дочка все бумаги сделала, я их сдал в комиссию, а там, оказывается, еще собеседование нужно было пройти у них. Я в комиссию прихожу – меня спрашивают: «Вы откуда? – Я с Большеболдинского! – А, пушкинист? – Ну естественно, мля! – Ответьте тогда комиссии, сколько раз Александр Сергеевич Пушкин был в Сергаче? – два раза он был, потому что татары нахлобучить его хотели… – Достаточно, это правильный ответ, молодец! Ну что, товарищи, думается, водитель подготовленный, выдадим лицензию». Вот так с девяносто седьмого года и катаюсь!

Виталя сделал перерыв на кофе, заботливо поданный Ашотом. «Сладковат слишком для меня» – сделал ему замечание Виталя. Потомок Вараздата и Ганнибала горячо заспорил, что сладкое полезно в определенных дозах, особенно для умственной деятельности и потому не может нанести Витале никакого ущерба. Подумав, Виталя согласился с изложенными доводами. Перерыв длился недолго. Дорога перешла в стадию ремонта, на который Виталя не мог не отреагировать:

– Вот, смотри, зачем они так толсто второй слой асфальта ло́жат? Лучше бы положили в один слой, а второй бы в Гагино отдали, там что дороги, что люди! Вон туда ложи́ть надо. Там дорога еще хуже. Одно слово – власовцы!

– Почему власовцы? Гагинцы, Вы хотели сказать?

– Здраааасьте, товарищ историк. Кандидат наук, небось (Ваня виновато улыбнулся), а генерала Власова не знаешь?

– Это который, ээээ… к немцам перешел?

– Он, сука! Две армии сдал. А родился знаешь где?

– Неужели в Гагино?

– А где же еще! Поэтому мы, болдинские – пушкинисты, а гагинцы – власовцы! Кстати, – обернувшись вполоборота в салон, он поинтересовался, – гагинцы в салоне есть.

– Ну, есть, – раздался недовольный голос из салона, – на повороте останови!

– Ну, не обижайтесь. Дверью не хлопай.

Экскурсия, на которую попал Ваня, уже давно предназначалось не только ему. Виталя зорко следил, слышат ли его пассажиры в салоне и достаточно ли внимательно следят за ходом его мысли. А мысль Виталика реагировала буквально на любой вызов реальности:

– Вот, смотри – молодая вышла и пошла. А дверь кто будет захлопывать за собой? Девушки, захлопните там дверь аккуратно… Вот почему она так? А потому, что из-за интернета в головах пустота сплошная, им, молодым, чтобы дверь захлопнуть, нужно достать свою смотрелку и спросить у нее – «что нужно сделать, выйдя из маршрутки?». И то даже там не будет, наверное, что дверь нужно захлопывать.

Заинтригованный, Ваня тут же набрал в смартфоне предлагаемую Виталей комбинацию слов. Его страшно развеселил тот факт, что среди моря советов действительно не было указания захлопывать дверь, о чем он и поведал командору.

– Вот, я ж и говорю – все зло от этого интернета. Раньше бабе жестами покажешь, она сразу понимает, чего молодой мужик от нее хочет…Я, кстати, когда еще на самосвале работал, у нас тут ферма была, так мы там с доярками…ладно, об этом потом. А щас дурам молодым начнешь показывать, они вместо того, чтобы понять, чего делать надо, полезут в интернет искать «почему мужчина делает движения руками в какой-то такой последовательности». Да ну его на хер, твой интернет, – заметил он, увидев, что Ваня снова потянулся к телефону. Вот, я уже сколько лет с одним и тем же телефоном, кнопки только мелковаты, а так работает, как часы.

– У меня почти такой же был, когда я в Португалию летал, – машинально заметил Ваня. – На чемпионат Европы.

– Я футболом не увлекаюсь. Хорошо в Португалии? Я вот тоже в прошлом году двух бельгийцев возил, старички-пенсионеры, потомки какого-то генерала или маршала, Джумейни что ли. Его в плен взяли, а потом, когда он на службу к нам перешел, ему царь земли и усадьбу здесь подарил.

– Погодите, Виталий, – взволновался Ваня, – Вы, наверное, имеете в виду Антуана-Анри Жомини, наполеоновского генерала? Он не был в плену, а сам поступил на русскую службу. Но я ничего не слышал о его имении в ваших краях!

– Да вон опять же поворот будет на Баронское, туда я этих бельгийцев возил, бляха-муха. Не, не на «Газели», у меня тогда еще «Фольксваген» был. Им переводчицу дали, такая красивая девка наша, кровь с молоком. Как Екатерина Вторая прям!

– Почему как Екатерина Вторая?

– А у нас же здесь Катька ездила, после того как царицей стала. Какая-то поездка у нее особая была, что ли? И ночевала здесь неподалеку, да. Вот дальше туда, вверх, видишь, слева будет село Васильевское. Она там ночевала. В память об этом там памятник ей поставили. Ну, в смысле, не то чтобы памятник – а бюст до пояса, с сиськами такими, навыкате, и кудрявая. Хороший бюст, жаль, нет времени заехать посмотреть… И переводчица, говорю, как тот бюст. Старичок на нее так и зыркает. Я тогда бабульке говорю – смотри, бабушка, как бы не увели твоего дедушку. Она только смеется и руками машет – пусть забирает, бляха-муха.

– Прям так и говорите? И она понимает?

– Прям так и говорю. Ну и руками еще показываю – чего тут непонятного. Не веришь, что ли?

Ваня, стиснутый харизмой Витали и укоризненным взглядом Ашота, вспомнил свой португальский анабазис и немедленно поверил.

– То-то же. Я вообще врать не буду – ты не смотри, что я водитель. У меня здесь два дома, хозяйство, бычки. Вчера, правда, соседский огород потоптали, но это я им компенсирую. У нас здесь все меня знают. Вот ты можешь назвать три самых умных человека в России?

– Ну, я, наверное, и больше могу назвать… Пушкин тот же, Столыпин, Менделеев, да масса…

– Не, это ты не туда. Я не по науке, а по жизни имею в виду. Ну первый, конечно, это ты прав – Пушкин! Как вот, все-таки, мля, у него в башке все это помещалось, а, историк? Второй – это, конечно – Ленин. И третий – Отаркин, бляха-муха!

– А это, простите кто?

– Отаркин – это я! Все, приехали. Нет, сегодня, я же говорил, семьсот проезд будет. Под расчет, пожалуйста. А Вам (Виталя вдруг снова перешел на «Вы») – вон туда по дорожке, мимо пруда. Обратно я уже сегодня в Нижний не поеду, так что сами, станция в той стороне, минут десять. Счастливо оставаться. Пушкину привет!

* * *

– И каков же из всей это мешанины следует вывод? – отсмеявшись своим серебристым смехом, спросила Марьяна.

– А вывод достаточно глубокий и одновременно утешительный, – серьезно ответил Ваня. – Мы, сами того не заметив, вступили в новый этап взаимоотношений интеллигенция и народа. Отношение человека «из народа» к классическому интеллигенту теперь самое что ни на есть попечительское. В его основе лежит то, что русский человек жалостив до крайности. Вот ему и жалко интеллигента – существо, с его точки зрения, бесполезное, эфемерное, но достаточно забавное. Как фарфоровая статуэтка на комоде. Учить его не переучить, буквально как сидорову козу. Поэтому пусть сидит рядом на переднем сиденье и впитывает мудрость жизни.

– Понятно! Кстати, а Болдино – то как? – спохватилась Марьяна.

– А что Болдино? Болдино прекрасно. Залитый солнцем дом такого же солнечного цвета. Парк. Пруд – деревья склонились к воде. Мостик романтический. Тайком от экскурсовода вышел на террасу – и вправду трепет охватывает. Не верится, что вот прямо здесь – рождалось – «Блажен, кто смолоду был молод. Блажен, кто вовремя прозрел»…

– И все-таки ты какой-то грустный.

– «Я тоскую, как Блок». Кстати, это он, выступая с лекцией о назначении поэта, первым и произнес: «Веселое имя – Пушкин».

– И что?

– А то, – вздохнул Ваня, – что когда Виталя сказал, – Пушкину привет, я понял, что, когда мы все будем там, – он показал пальцем в небо, – «сукину сыну» Александру Сергеевичу будет гораздо интереснее прогуливаться с Виталей Отаркиным, чем с толпами литературоведов. Что, в общем-то, правильно.

«Королевский U2»

Повесть

– Думал ли я, простой провинциальный мальчик, – Ваня отхлебнул шампанское, – что когда-нибудь буду выступать в качестве приглашенного лектора в европейском университете? Да еще и лететь туда бизнес-классом! Вот, смотри, даже шампанское налили.

– Странно, что ты об этом не думал, с твоими талантами давно надо было, – отрезала Марьяна. – У тебя просто проблема приоритетов. Какое-нибудь турнедо а-ля Бизе чего-то там трам-пам-пам, если ты его удачно приготовил, вызывает у тебя больше положительных эмоций, чем…

– Турнедо придумал Россини, – загорячился муж. – Который, кстати, сбежал ради нового рецепта салата с премьеры своей великой оперы. Правда, по другой версии, это была индейка. Может, это даже как-то роднит меня с ним. Все великие люди, знаете ли…

– Ага, а еще все великие люди не особо утруждают себя такими мелочами, как багаж, билеты и необходимость пораньше приходить на регистрацию. В результате нарвались на овербукинг. Только благодаря этому нас и пересадили в бизнес-класс.

– Да? А я думал, это потому, что я такой… Россини… Кстати, о «Севильском цирюльнике». У нас ведь будет дня три свободных. Я посмотрел по карте – от Малаги недалеко до Севильи. Может, после моей премьеры в местном университете рванем в Севилью? Обновим воспоминания.

– Посмотрим, – Марьяна вдруг сделалась загадочной. – У меня другие… литературные ассоциации…

* * *

– Дорогой профессор, поздравляю! Ваше выступление было потрясающим. И Ваш подход к художественному тексту как к ценнейшему, а иногда единственному источнику сведений о прошлом – он уникален! Как эта мысль пришла Вам в голову?

Профессор Мануэль де Коварубиас отчаянно жестикулировал и перебивал сам себя. Ваня только что закончил доклад, и Мануэль знакомил гостей с библиотекой университета. Второй этаж был выполнен в виде сплошного круглого яруса, и торчащие там студенты выглядели птицами на насесте. Некоторые с любопытством смотрели на гостей, тем более что разговаривал Коварубиас так, будто сам читал доклад.

– О, это не моя мысль. В России давно сложилась целая школа в этом направлении, – сказал Ваня тоном, который должен был вызвать у профессора убеждение в его излишней скромности. – Прикольно, – тихо бросил он Марьяне на русском, – у нас я всего лишь кандидат наук, а тут пересек границу и сразу – бац, дорогой профессор! – Я говорю, дорогой профессор, – снова обратился он к Мануэлю, – что я всего лишь попытался выделить поэтические тексты в качестве отдельного источника.

– Превосходно! Вы как будто заново открыли нам наших поэтов – Мачадо, дель Алькасара. А Ваша трактовка «Фуэнте Овехуна» как сведений по истории испанской гастрономии – просто великолепна! Какая-то необычная ситуация – русский рассказывает испанцам об испанских поэтах.

– Подумаешь, – начал Ваня, но спохватился и ответил вежливо, – видимо, это у нас в крови. В девятнадцатом веке русский дворянин Михаил Лунин, потом очень известный декабрист, некоторое время жил во Франции! Там он зарабатывал на жизнь тем, что в Париже преподавал аборигенам, простите, я хотел сказать, тамошним учащимся – французский язык.

– Да? Невероятно! Но вернемся к Вашей мысли. Это ведь открывает большие перспективы на исследования в области литературы.

– Не только литературы, – откликнулся Ваня, – но живописи, например. Представляете, каким источником по истории гастрономии служат полотна Сурбарана или Рамиреса?

– Еще бы! Кстати, о гастрономии! Позвольте пригласить Вас и Вашу супругу на обед. Традиционная испанская кухня! Сеньора Марьяна тоже филолог?

– Да, мы учились на одном факультете. Но затем она ушла в бизнес, занимается туризмом.

– Интересное сочетание! У нас в университете, кстати, есть целый факультет туризма. Надо будет устроить ей экскурсию. Но позже, позже. Сейчас прошу обедать.

– Спасибо, с удовольствием! Кстати, дорогой профессор, Ваша фамилия, за исключением еще одной буквы «р», совпадает с той, что носил знаменитый испанский писатель Коваррубиас. Если не ошибаюсь, он был капелланом самого короля Филиппа Второго. Это Ваш предок?

– Мы в нашей семье очень на это надеемся. Все никак не займусь нашим генеалогическим древом. Совершенно нет времени. Как, впрочем, и сейчас! Обедать, срочно обедать. Боюсь, это будет похоже уже на ужин…

* * *

Утром Марьяна объявила, что в Севилье ей хватило приключений, связанных с поисками церкви Пресвятой Богородицы, слезами орошенной. В результате слезами пришлось орошаться им самим, причем до сих пор непонятно, были это слезы трагикомедии или фарса? И что вечные Ванины поиски литературных впечатлений чаще всего оборачиваются приключениями на известное место. И вытаскивать это самое место из этих самых приключений уже как-то поднадоело. Поэтому вектор их путешествия меняется с литературного на архитектурно-гастрономический. Она – Марьяна – просто хочет побродить по улицам городов, посидеть за столиками уличных ресторанов и кафе, а в качестве компенсации сводит Ваню на парочку «умопомрачительных» рынков. Что она составила маршрут, который будет для него сюрпризом – о том, какой город будет следующим, он узнает за пятнадцать минут до выезда. И что они сейчас берут напрокат машину и отправляются в Кордову. И если Ване очень уж нужны литературные реминисценции, то жить там они будут в отеле «Конкистадор», в котором происходят события многочисленных и, порою, даже выдающихся романов. Номер она уже забронировала.

Приглашенный «визит-профессор» вяло согласился. Он вообще с утра был каким-то тихим и загадочным. И тишину, и загадочность Марьяна списала на очередной приступ величия, рассудив, что определенное право на таковое после вчерашнего у мужа есть.

Все сто пятьдесят семь километров пути прошли в сопровождении монологов, исполняемых Марьяной. Ване досталась роль неблагодарного слушателя, хотя обычно все происходило с точностью до наоборот. Не выдержав, Марьяна поинтересовалась, чем вызвано столь безразличное отношение к её внутренним переживаниям? Ваня признался, что у него дико болит голова.

– Говорила я тебе, нельзя шляться по такой жаре, да еще без панамки, – заволновалась Марьяна. – Тебе вообще нельзя находиться на солнце, ты забыл? Подожди, сейчас дам таблетку.

Приблизительно минут через пятнадцать таблетка, а также содержимое плотного испанского завтрака потребовали решительного выхода. Ваня едва успел притормозить у обочины. Несмотря на то, что зрелище было малопривлекательное, в нем присутствовала и некоторая эпичность. Испанские водители притормаживали, таращась на странную композицию, периодически переходившую в перформанс.

Когда Ваня вернулся в машину, Марьяна, глядя на него, начал мертветь лицом. Мужа бил дикий озноб, он был весь в испарине, отсутствие тонометра не мешало определить зашкаливающее давление. Призраки прошлого заполонили пространство салона.

– Это то, о чем я думаю? – Марьяна еле выговаривала слова.

– Не знаю… Все, как тогда… И такое впечатление, что голова сейчас взорвется… – зубы у Вани стучали, как отбойные молотки стахановцев в ударном штреке.

Помертвевшая Марьяна сняла с держателя навигатор. «Hotel Conquistador» исчез с экрана, вместо него появился «Hospital San Juan de Dios de Cordoba»

– Четырнадцать километров. Сможешь доехать?

– Постараюсь. Других вариантов все равно нет. Если станет совсем невмоготу, остановлюсь, а там видно будет.

К зданию госпиталя на авенида дель Брилланте подъехали по такой замысловатой траектории, что в приемном покое долгое время порывались взять анализ на содержание алкоголя в крови. Пока Ваня вяло отмахивался от корпулентных медсестер, Марьяна решительно вытребовала дежурного врача. В других обстоятельствах, прочитав на табличке имя «Горацио Пихуан Баньос», она непременно поржала бы, но сейчас ей было не до смеха. Доктор, к счастью, великолепно изъяснялся по-английски.

– Хочу сократить Ваше драгоценное время, – начала Марьяна. – Восемь лет назад у мужа был обнаружен острый монобластный лейкоз. Болезнь развивалась быстро, была проведена пересадка костного мозга, затем пересадка плазмы, а также серия химиотерапий. Добились стадии устойчивой ремиссии. Однако в этот период у него участились сильные головные боли, таблетками снять их было невозможно. Сопровождались тошнотой, рвотой, сильным ознобом, иногда повышением температуры. Томография показала наличие кисты головного мозга. Киста имеет диффузный характер, есть угроза ее трансформация в злокачественную опухоль. Вот все данные анализов и анамнез, – Марьяна вытащила из сумки конверт, – я их перевела на английский. Здесь все, в том числе цитохимия и процент бластов. А вот снимки томографического обследования, мне их перевели в микроформат.

Доктор Баньос в изумлении смотрел на Марьяну, не веря своим ушам.

– И Вы всегда носите данные мужа при себе? Даже в тысячах километров от дома?

– Всегда! – отрезала Марьяна. – Я всегда должна быть готова… ко всему! Пожалуйста, – она помедлила, – сделайте что-нибудь! Я посмотрела – у Вас есть дневной онкологический стационар.

Доктор вздохнул:

– Ваша страховка не предусматривает оказание помощи такого вида. Даже обследование может вылиться в круглую сумму, а если понадобится срочная операция? Это десятки тысяч евро!!!

– Я понимаю, – чуть помедлила Марьяна. – Сделайте все возможное. Мы готовы на любые расходы, может быть, понадобится время. Вы можете заключить договор с отсрочкой платежа. Если нужно, продадим недвижимость. Сейчас нужно просто облегчить его страдания!!!

– Хорошо, – доктор Баньос тоже помедлил. – Давайте начнем с общих анализов. Потом посмотрим, что можно сделать дальше. Займусь лично. Очень любопытно взглянуть на человека, заслужившего такую самоотверженную… простите, – спохватился он, – я кажется, вторгся в непозволительную сферу. Но Вы просто невероятны! Я, конечно, наслышан о сумасшествии русских – мой дед сражался против Франко в интернациональной бригаде в годы гражданской войны вместе с Вашими соотечественниками. Пойдемте, святая сеньора?..

– Марьяна!

– Я так и подумал, – улыбнулся Горацио Пихуан Баньос.

* * *

Анестезиолог быстро ввел иглу в вену, Ваня медленно закрыл глаза и задышал ровно и тихо. Нейрохирург, профессор Легарра, потребовал скальпель:

– Коллеги, простое шунтирование в силу особенностей кисты пациента невозможно. Поэтому напоминаю еще раз – после надреза апоневроза проводим диссекцию твердой мозговой оболочки с последующей пункцией. Вводим нейроэндоскоп, жесткая фиксация его не потребуется. Затем перфорируем медиальную стенку и вводим катетер Фогарти и… А, черт, в чем дело, Клавель?

– Резко растет давление, профессор, – анестезиолог закрутился волчком, и начал набирать в шприц жидкость. – Операцию придется отложить, нужно стабилизировать сердечную деятельность.

– Хорошо. Предупредите его жену, она просто поселилась в приемном покое. Даже спит там. Удивительная женщина. Впрочем, я сам. – Профессор покинул операционную и стремительно прошел в приемный покой. – Донья Марьяна, пора просыпаться. Проснитесь, пожалуйста…

… – Проснитесь, пожалуйста, – медсестра трясла Марьяну за плечо. – Вы можете пройти к мужу в блок, место номер тринадцать.

– Операция уже закончилась? – удивилась Марьяна. – Так быстро!

– Какая операция? – удивилась в свою очередь толстушка-медсестра, – мы ведь только провели общее обследование. Доктор Баньос хочет поговорить с Вами, но сначала хочет, чтобы Вы повидались с мужем.

– Фух, простите. Мне приснился немного странный сон. Скажите, а у Вас работает профессор Легарра?

– У нас нет никакого Легарры. Но такой доктор есть в Мадриде. Может, Вы хотите кофе или поесть? Я дам Вам талон в наше кафе, это будет бесплатно.

– Нет, спасибо, – Марьяна провела руками по лицу, отгоняя остатки сна. – Проводите меня, пожалуйста.

Увидев Марьяну, Ваня поднял руку в слабом приветствии.

– Думал ли я, простой провинциальный мальчик, – пытаясь выглядеть бодрым, слабым голосом начал муж, – что меня будут выхаживать потомки самого великого врачевателя Маймонида. Он здесь родился. Если выкарабкаюсь, сходим к его памятнику, возложим цветы. Ладно, выкладывай, только без прикрас. Все плохо?

– Не знаю пока! Но если нужно будет делать операцию, будем делать здесь! Это не обсуждается!

– Я не подпишу договор, – тихо, но твердо прошелестел Ваня. – Отдать последнее за неясные перспективы…

– Я подпишу, – перебила Марьяна! – Напишем, что ты был в бессознательном состоянии. С доктором Баньосом я договорюсь.

– Кажется, прозвучала моя фамилия, – произнесли по-английски и за занавеску вошел ее обладатель. Ободряюще улыбнулся Марьяне. – Ну, что же – пациента я забираю.

– Все-таки операция? – упавшим голосом пролепетала Марьяна. – Кто будет проводить? Как будут удалять опухоль? Трепанация?

– Проводить буду я, – улыбнулся вновь Баньос. – Трепанация не потребуется, ограничимся промыванием!

– Головного мозга? – растерянно спросили Марьяна и Ваня одновременно.

– Пока ограничимся желудком, – засмеялся Баньос. – Хотя промывание мозга – хорошая фраза, надо будет запомнить. У Вашего мужа пищевое отравление, очень сильная интоксикация, отсюда и такая реакция организма. Кстати, где это Вы так?

Повисла пауза, супруги потрясенно осмысливали услышанное. Ваня как-то прямо на глазах превращался из умирающего лебедя из одноименной балетной постановки в швейковского кадета Биглера, объевшегося линцскими пирожными. Первой опомнилась Марьяна:

– Это у него от излишнего любопытства к национальной испанской кухне. Очень любит паэлью, знаете ли!

– С паэльей нужно быть особенно осторожным, – наставительно сказал Баньос. – Обычно делают заранее, долго держат. Даже в лучших ресторанах. Я бы не рекомендовал. Особенно с морепродуктами. Разве что домашняя.

– Именно что с морепродуктами! Забирайте его, доктор! – Марьяна повернулась к Ване и прошептала: – А с тобой, любитель гастрономии, я разберусь позже!

* * *

Дождавшийся «Конкистадор» встретил опоздавших гостей полукруглыми мавританскими арками, тихим журчанием фонтана и раскидистой зеленью патио. Номер, как оказалось, выходил прямо на Мескиту. Марьяна, остановившись у окна, молча смотрела на выжженную солнцем стену мечети. Ваня начал первым:

– Прости, родная, я, конечно, дико виноват. Потеряли почти целый день. Не хотелось отказывать профессору, он все-таки столько сделал, чтобы я получил этот грант. Плюс лично переводил. Я и сам лучше пошел бы на набережную в какую-нибудь чирингитос, взяли бы рыбу на огне, она у них называется «эспето». Кстати, – как всегда в такие минуты, оживился он, – я увидел в словаре, что «эспето» имеет еще переносное значение – «удар рапирой». Эти повара в чирингитос у своих жаровен и вправду, как фехтовальщики на подиуме, два «удара» – и рыба готова. Когда вернемся в Малагу, обязательно пове…

– В том-то и дело, – прервала Марьяна, медленно отлипая от окна, – что «эспето»… Я же видела, что тебе на самом деле хотелось туда. Но ты же каждый раз не можешь упустить случая, чтобы тебя оценили. Ах, профессор, Вы ведь сразу после Лотмана и перед де Соссюром… Какой необычный подход… Только для Вас – лучший ресторан города, здесь бывали капелланы самого короля Филиппа Второго… А эта паэлья готовится по рецептам средневековых конкистадоров… а конкретно вот эта прямо тогда же и сделана… хранили специально для вас… Тебе постоянно нужны внешние подтверждения твоей гениальности… Но это полбеды… Неужели ты не понимаешь, на какую… потертую нить подвешены… наши дни и ночи? Может, не стоит тереть ее об острые края камней, которые бросают в фонтан твоего очередного признания?

Ваня молча поднялся и вышел из номера. Марьяна нашла его в дальнем углу патио. Присела рядом, сделав знак портье. Дождавшись, когда тот принесет кофе и воду, придвинула Ване стакан воды и отхлебнула кофе. С мягкой улыбкой она смотрела на него, пока тот говорил.

– Когда грянула Великая Октябрьская, прабабка сразу поняла, куда подуют вихри враждебные, и окольными путями двинула сначала на Дон, а потом в Крым. Ехала не абы к кому – к своей подруге Нине Берберовой, та уже училась в Донском университете вместе с Ходасевичем. В конце двадцатого Берберовой вдруг приспичило вернуться в Петроград, а прабабуленция ушла с Врангелем в Крым. Работала, между прочим, в пропагандистском отделе ОСВАГ – Осведомительного агентства – под началом другой потрясающей барышни – Ариадны Тырковой. Та была лауреатом Пушкинской премии и верховодила в партии кадетов, пикируясь с Милюковым и поддерживая его оппонентов. Добужинский, модный художник, послушав, как она кроет коллег за нерешительность, записал в дневнике – «У кадетов в ЦК есть один-единственный мужчина – Тыркова». В Крыму их пути разошлись – Тыркова была замужем за английским журналистом и, как британская подданная, спокойно покинула «остров». А у бабули случилась неземная любовь с профессором Санкт-Петербургского университета, им не до теплоходов и пылающих станиц. Помнишь Серафиму Корзухину и приват-доцента Сергея Павловича из Булгаковского «Бега»? Вот это прям как с них списано. Или наоборот – не важно.

А важно, что из разоренного Крыма подались они обратно в Петербург-Петроград-Ленинград, снова остановились у Берберовой. У нас в семье шептались, что именно прабабка с прадедом провожали ее с Ходасевичем в эмиграцию. В тридцать пятом, когда дворян только лишь за происхождение стали гнать из колыбели революции, припомнили предкам моим и это самое происхождение, и работу в ОСВАГЕ, и неудобные заграничные связи. Докатились они чуть ли не до Полярного круга. Прадед сгинул сразу где-то под Кандалакшей, что ли, а вот прабабка и дочка ее, моя бабушка, выжили. Женщины – они ведь вообще сильнее… впрочем, кому я говорю? Бабушка моя, голубая кровь, чтобы прокормить свою мать и братьев, работала откатчицей на шахте за девять тогдашних полновесных советских рублей. Там же и замуж выскочила, за такого же поселенца из петроградских, чудом выжившего. Счастье, впрочем, было недолгим – тот добровольцем ушел на фронт в 42-м и погиб уже в сентябре, за месяц до рождения моего отца. После войны где-то, может, жизнь и налаживалась, а здесь ничего не изменилось. Отец еще мальчиком стал работать на шахте, техникум ему окончить дали, а вот в институт уже не пустили – родословная не та. А он – инженер-самородок, такие решения предлагал, все директора шахт на него молились, когда где авария происходила, личные машины присылали с персональными водителями. Городок – по сути, куча шахтерских поселков, женились и замуж выходили по географическому принципу. Отец был с Парамоновского, а мама, условно говоря, с Гавриловки.

Я себя помню где-то лет с пяти. Жили в бараке, который был переделан из бывших казарм, где лошадей держали. Повсюду шахты, по сути – рудники, справа угольные, слева, подозреваю – урановые. Туалет на улице – раз в месяц приезжала «говновозка», как мы ее называли, выкачивала отходы нашей никчемной деятельности. В погребе нашей «квартиры» зимой вода по колено, угольная печь, которая по моему недосмотру то и дело прогорает. В закутке сидит замерзшая бабуля, читает чудом сохранившиеся французские романы и в наказание за то, что я полдня ее морозил, гоняет меня по французским неправильным глаголам с окончанием на – re и – oir. Родители с работы голодные придут, их кормить надо, она меня готовить учила опять же по французским поваренным книгам. Такой вот дворянско-советский карамболь. Я свое право поступить в университет отрабатывал в доблестном Военно-Морском флоте, повестку вручили одновременно с аттестатом. Когда поступил – перестройка какая-то, вокруг недоросли зеленые, а у меня тоска зеленая. Отец умер, мама в глуши, олигархов или хотя бы бандитов в роду не наблюдается. Пробиваться нужно самому. И начал я все эти шахтерские поселки выбивать из себя, как летом у нас перед казармой выбивали пыль из ковров. Просто жег каленым железом. Все говорят – ему хорошо, у него от рождения память феноменальная, гены, все такое. А я только об одном мечтал – чтобы мне эту память отшибло напрочь, не всю, конечно, вот до университета – чтобы забыть эти казармы, помойку, куда угольную «жужелку» вываливали, сортир этот вонючий и воду под полом. Забыть навсегда, чтобы даже в снах не являлись. Учился как проклятый, поставил себе целью стать профессором, как мой дед. Вернуться… так сказать. Но главное – мечту отца реализовать, который был умнее многих известных мне… нам, то есть… доцентов с кандидатами, а его даже в приемную не пустили. Такой вот путь наверх.

Потом ты появилась. Ну, эту часть марлезонского балета тебе рассказывать не надо. Ты вот меня с того света вытащила, а я, прости и не обижайся – иногда думаю – а ради чего? Чего такого могу я тебе дать, когда ты могла только пальцем щелкнуть – и любой был бы у твоих ног!? А я, повторяю, не олигарх, не банкир, не миллионер. Мне, по сути, тебя каждый день завоевывать надо. Поэтому весь этот пафос – чтобы ты ни на секунду не сомневалась в том, что не ошиблась тогда… Что я могу дать, если не самое лучшее, то что-то такое, что не всегда можно купить за деньги. Это можно назвать… вкусом жизни, что ли? Поэтому, когда я отправляюсь в очередной поход за подвесками королевы, меня, помимо гордости, распирает смесь страха и восторга, словно кто-то из старого барака…

– … словно кто-то из старого барака шепчет – думал ли ты, простой провинциальный мальчик… я поняла, мой родной.

* * *

В Мескиту пошли с самого утра, к открытию, сразу после раннего завтрака. Пока Марьяна с видимым удовольствием уплетала картофельный омлет, по высоте походивший на православный кулич, Ваня внутренне метался между наставлениями доктора Баньоса и раскидистым натюрмортом шведского стола. Одержавшее трудную победу благоразумие остановило свой выбор на «tostado con tomate» – на золотистую корочку слегка поджаренного и еще теплого гренка была уложена карминная мякоть молотых томатов, сбрызнутых сверху солнечными каплями оливкового масла. Наблюдая за сооружавшим такую же композицию молодым испанцем, Ваня тоже потянулся было уложить сверху тончайшие лепестки амарантового хамона – но, вздохнув, отложил национальное блюдо обратно под удивленный взгляд кабальеро.

– Ты забыл хлебушек чесноком потереть, – с набитым ртом подсказала Марьяна, наблюдавшая эту сцену, – я видела, он именно так и сделал вначале.

– Обойдусь, – отмахнулся Ваня, – во-первых, Баньос будет ругаться, во-вторых, пряностей мне и так хватает – ты мне заменяешь как минимум половину…

Прогуливаясь под сводом красно-белых двойных акведуков, парочка невольно взялась за руки, почувствовав себя словно в каменном лесу.

– Как тебе? – прошептала Марьяна.

– «Черный квадрат» – так же шепотом ответил Ваня.

– Почему «Черный квадрат»? Ничего же общего.

– Я не об этом. Малевич нарисовал черный квадрат. И опередил всех. Любой может нарисовать черный квадрат, но ценность имеет только первый. Так и впечатления от этой анфилады – что ни скажи, уже кто-то это описал. Хотя… Как несостоявшийся художник – иди-ка сюда. Смотри… На такое сравнение еще никто не отваживался, кажется. Хотя это и кощунственно звучит – если стать под углом от тридцати пяти до сорока пяти градусов – эти арки как будто свисающие с потолков… хамонные окорока. Что в каком-то смысле еще раз символизирует победу кастильских адалидов над каидами полумесяца. Хотя, возможно, во мне говорит голод…

Сквозь усиливающийся зной доплелись до Худерии. Ваня твердил, что обещал возложить цветы к памятнику Маймонида, но цветочной лавки поблизости не обнаружилось. Ограничились прикосновением к и без того до блеска натертой левой ноге великого врачевателя. Выполнив обещание, Ваня запросился обратно в отель, процитировав «Пилигримов» Бродского. Синим, дескать, солнцем они палимы. Хотя сердца их, а значит и Ванино сердце – полны рассвета. Марьяна возразила, что в основном вообще-то увечны они и горбаты. Сошлись на том, что Ваня идет в отель и собирает вещи, так как «Conquistador» пользуется бешеной популярностью и номер им не продлили. Посему они после выселения отправляются в Толедо. А она пока прогуляется по знаменитым кордовским патио, тем более что сейчас проходит их ни больше, ни меньше – фестиваль.

Прогулявшись по утопающим в цветочных водопадах дворам, Марьяна вышла на набережную Гвадалквивира. Двинувшись к Меските по calle Ronda-de-las-Isas, она увидела вывеску букинистического магазина «El Laberinto». Иногда она скучала по этой пыльной тишиной библиотек и книжных лавок, но Ваня, когда было необходимо, легко восполнял эту ностальгию. Чуткая вселенная выложила поверх кучи старых журналов фолиант с безупречной и легко узнаваемой французской типографской антиквой. «Histoire apocryphe de la peinture européenne. Reproduction originale de l'édition de 1637. Paris. MDCCCXCIX». Вышедший на звон колокольчика седой продавец улыбнулся Марьяне и стал быстро говорить что-то по-испански.

– Не так быстро, пожалуйста, – по привычке взмолилась Марьяна на английском.

– Дядя Фернандо не говорит по-английски, но я могу помочь.

Обернувшись, Марьяна пару секунд осмысливала происходящее.

– Вы всегда появляетесь со спины?

– Для, Вас, видимо, да! И всегда приношу хорошие вести!

Доктор Горацио Пихуан Баньос рассматривал Марьяну почти в упор, слегка щурясь от отсвета бликов, пробивавшихся сквозь витражное стекло магазина и игравших на ее шевелюре.

– И какую хорошую весть Вы хотите принести сейчас?

– Ну, я могу сказать Вам, что дядя Фернандо говорит, что Вы держите в руках редкое издание – оригинальное воспроизведение еще более редкого издания «Тайная история европейской живописи», точнее «Апокрифическая история». Оригинал был издан в 1634 году, а у Вас копия этого издания, сделанная в 1899-м. Вещь специфическая, для узкого круга. А еще хорошая новость в том, что дядя Фернандо – действительно мой дядя, они держат эту лавку вместе со своим сыном. То есть моим двоюродным братом. Могу упросить их дать Вам хорошую скидку.

– С ума сойти! А почему Вы не в больнице?

– Мое дежурство закончилось! Я, конечно, не забуду его, особенно Ваше феерическое появление. Давайте угощу Вас кофе. Книгу берёте? Интересуетесь европейскими художниками?

– Мой муж интересуется. Как он сам говорит – несостоявшийся художник. Хотела сделать ему подарок. Нет, даже не спрашиваю, сколько она стоит, я не взяла с собой банковские карты. А за кофе спасибо. Только у меня не так много времени. Скоро чек-ап в отеле, в «Конкистадор».

– Успеете, это недалеко. Я покажу короткую дорогу. Кстати, а где Ваш муж, как он себя чувствует?

– Спасибо, гораздо лучше. Пошел в отель собираться в дорогу, заодно передохнуть.

– Подержите его еще день на диете, и все быстро восстановится. А вот и наша кофейня.

Как везде в Кордове, вывеска и внутренний зал кофейни перетекали в восхитительное патио. В одну из стен были вделаны асулехос такого аквамаринового оттенка, словно андалузские небо пролилось воздушным стеклом на эту часть дома. Другую облепили медные горшки, из которых вываливались трепыхающиеся бело-сиренево-фиолетовые облака цветов. Прямо посредине патио росло апельсиновое дерево, под которым стояла пара столиков. Отпивая обжигающий, тягучий кофе небольшими глотками, доктор не сводил с Марьяны глаз.

– Почему вы уезжаете так быстро? Ведь из-за визита к нам вы много не увидели. Оставайтесь! Даже если Вам не продлили номер, я помогу снять другую гостиницу, а лучше – апартаменты. Представляете, у вас будет приблизительно такой вот патио, но только свой.

– Спасибо за предложение, но нет… Времени до отлета осталось немного, а я хотела посмотреть еще кое-что. Почему Вы так смотрите, как будто я повергаю Вас… в смятение, что ли?

Горацио помедлил с ответом.

– Смятение – это слишком слабо сказано… Я бы назвал это цунами… или торнадо… который порождает один только взмах Ваших ресниц. Если откровенно, то как это ни банально прозвучит – жизнь просто разделилась. До Вашего появления здесь она была одной, а теперь… Теперь придется жить по-другому. По-другому… и без Вас!

Марьяна мягко улыбнулась.

– Простите, но даже если бы я осталась… как Вы себе представляете дальнейшее?

– Я ничего пока не представляю. Когда учился в университете, много времени проводил в этой книжной лавке у дяди. Он специализируется, как Вы поняли, на литературе на иностранных языках, ему присылали медицинские журналы – английские, французские, итальянские. Я Вам говорил, что мой дед воевал в интербригадах, восхищался русскими. У дяди в магазине было много русских писателей в переводах. Я читал Чехова, Толстого, Достоевского. Последний, кстати, мне совершенно не понравился. А вот Толстой впечатлил. И сейчас у меня то состояние, в котором Педро… или как там его… да, Пьер, спасибо – говорил Натали: «Если бы я был не я…». Поэтому – если бы я был не я…

Марьяна тихо коснулась его руки:

– Доктор, милый, остановитесь… Если помните, у меня уже есть… специалист по литературе, который когда-то… буквально обволок меня цитатами. И тот путь, который мы вместе проделали… он сродни… трюкам канатоходцев, работающим без страховки. Вы ведь видели только часть этой истории, но я совершенно искренне говорю Вам, что и для меня абсолютно немыслимо… остаться без того, кто столько раз позволял мне вибрировать на этом канате. Буквально пронося на руках…

Горацио Пихуан Баньос распрямился:

– Вы никогда не думали об эмиграции? У Вас сносный испанский, медленный, старомодный, но Вы быстро освоитесь. Учили в университете?

– Нет, там у меня «родным» был английский. А у мужа – французский. Испанский я уже учила отдельно. Занималась дополнительно с преподавателем испанской кафедры. Вот та буквально грезила Испанией, говорят, даже дома говорила по-испански. Но у них, кажется, то ли родители, то ли дедушка с бабушкой были из «испанских детей», которых вывозили во время…

– … во время войны?

– Да. Хотя в ней, как мне кажется, не было ничего испанского. И она была просто прям огненно-рыжая. Мы ее так и звали за глаза – «Рыжая». Когда шла по коридорам университета, факультетские мужчины просто падали замертво. Редкая красавица.

– Как и Вы! И тоже рыжая. Возможно, в Вас течет сефардская кровь – среди них было много рыжих. Почему Вы не последовали ее примеру – не было возможности?

– Вы будете смеяться, но, наверное, однажды была. Когда начинался весь этот туризм, в конце девяностых все было в таком… зачаточном состоянии. Мы оплату партнерам возили через границу буквально пачками, наличными. Ваня помогал. Однажды перевозили тысяч двести долларов, а вывозить можно только десять на человека. Вы, хоть и доктор, но не буду рассказывать, из каких мест мы с мужем потом извлекали эти доллары. И вот тогда у меня мелькнула шальная мысль – а может, плюнуть на все и… затеряться?

– Это и сейчас огромные деньги!!!

– Ну да, ну да… Потом, правда, это наваждение прошло. Хотя устроиться можно было неплохо, тогда много кто делал бизнес… таким образом. Наверное, и сейчас еще не поздно… Но… не хочу. Мне важно то, чем я занимаюсь и в каком ритме живу. У нас там, как на горках. Вы их почему-то называете американскими, но они… исключительно русские. А мне необходимо это постоянное ощущение замирания сердца… на виражах. И потом, Вашим… переживаниям это не поможет – я ведь приеду со своим самоваром.

– Самоваром? Простите… что…

– Не обращайте внимания. Непереводимая русская поговорка. Как женщине, мне, не буду врать, приятно слышать Ваши слова… они кружат голову… но моя голова витает в совершенно других облаках!

– Я понимаю. Простите… Но… Вы все равно уезжаете, а я не мог Вам не сказать того, что сказал. Я провожу Вас…

У выезда с подземной парковки уже суетился Ваня, укладывая сумки в багажник машины.

– Надеюсь, ты хорошо прогулялась. Я посмотрел по навигатору – до Толедо всего двести девяносто километров. Домчим за два с копейками по их дорогам. Мне кажется, ты какая-то грустная…

– Не грустная – задумчивая… Прогулки по кордовским улицам располагают… к раздумьям.

В стекло машины постучал портье. Ваня опустил стекло.

– Сеньор, у меня для Вас комплимент. На память о пребывании в Кордове и отеле «Conquistador».

Просунул в салон фирменный пакет.

– Комплимент от отеля?

– Можно и так сказать! Хорошей дороги и до встречи, сеньор.

– Что там? – спросила Марьяна. Ваня заглянул внутрь.

– Какая-то плоская коробка. Упакована в бумагу, перевязана. Наверное, знаменитые кордовские сладости. Потом употребим. Когда закончатся предписания доктора Баньоса.

* * *

Старуха сидела у ограды музея Санта-Крус так, словно та была обочиной дороги, лежащей вдали от основных транспортных потоков. Солнце, изгнавшее с площади даже самых отчаянных туристов, заливало пространство каким-то отчаянно-апельсиновым блеском. Однако, единственной защитой торговки и ее самодельного складного лотка была нелепая, с розовыми слонами панама, поля которой уже обросли бахромой. При этом выглядела она настоящей сеньорой, обмахиваясь веером, который покачивался в густом мареве, словно парус старого корабля.

Марьяна, в силу своей отчаянной работы в туризме, любила повторять, что ненавидит людей, особенно всех. Однако старики были раз и навсегда исключены из ее многочисленных экзистенциально-расстрельных списков. На каждом перекрестке любого города любой страны она безошибочного определяла бабушку, нуждающуюся в его безопасном пересечении. Количество денежных купюр, лежащих в Марьянином кошельке перед спуском в подземный переход, уменьшалось в кратном соотношении к его длине. Однажды, на заре своей бизнес-деятельности, она протянула милостыню «побитому шашелью» старичку в замызганном плаще, который забрел в офис. Оказалось, персональный пенсионер пришел покупать путевку в Тайланд, прельстившись на старости лет возможностями эротического туризма. Потом приходил к Марьяне, показывал фотографии с паттайских пляжей. К категории стариков были приравнены и бездомные собаки. Стоило на заправке появиться безродному псу, Ваня обреченно шел покупать хот-дог, долго объясняя продавщицам, что его интересует только сосиска. После чего торжественно вручал колбасное изделие Марьяне, строго следившей за тем, чтобы ни один сосисочный грамм не пролетел мимо благодарной собачьей пасти. Понимая, как будут сейчас развиваться события, Ваня сразу предложил купить у старушки ее смешную панаму:

– Хотя бы не будешь ругать меня за привычку ходить по солнцу без головного убора, – напомнил он. Но Марьяна уже рылась в кучках барахла, разложенного на лотке.

– Возьму лучше вот это, – в апельсиновых лучах поблескивали пластмассовые «жемчужины» дешевой ретикулы, сетки для волос, которую Марьяна тут же натянула на свою рыжую гриву. В этот момент Ваня в очередной раз изумился удивительной метаморфозе вещей, которую те претерпевали, перекочевывая на Марьяну. «На твою жену хоть дерюжный мешок натяни, – говорила Ване Ольга Аристарховна, директриса фирмы, где трудилась Марьяна, – все равно будет выглядеть как от кутюр». А та уже повязывала шею шелковым палантином, возбужденно говоря Ване:

– Смотри, у него цвет как у толедского камня. Кстати, несостоявшийся художник, – как он называется?

– Цвет бедра испуганной нимфы. Я не шучу. – Ваня тоже увлекся и выудил из какой-то кучки длинное ожерелье из таких же, как на ретикуле, пластмассовых жемчужин. Накинул его поверх палантина, завязал крупным узлом, залюбовался. – Ну вот, была лягушонка в коробчонке, а теперь прынцесса гишпанская. Cuánto cuesta?

Старуха показала растопыренную пятерню. Ваня тихо вздохнул:

– Пятьдесят евро за такое барахло?

Старуха что-то залопотала. Марьяна, обернувшись к мужу, тихо сказала:

– Она говорит, это натуральный шелк. Отдай ей сто евро, я не представляю, как она торчит целыми днями на таком солнце.

Ваня протянул купюру и отчаянно замотал головой, отказываясь от сдачи. Они собрались уже двинуть ко входу в музей, как взгляд Марьяны упал на веер старухи. Она ахнула. Гарды опахала были сработаны не из дешевого пластика, а благородного дерева, отполированного не столько руками, сколько временем. Экран был расписан вручную – жгучая испанская красавица, расположившаяся на отдыхе в патио с веером, бесконечно повторявшем сюжет. Штив в основании явно был отлит из серебра.

– Ну, этот она не продаст, – хмыкнул Ваня. – А если даже уговорить, он по-хорошему пару тысяч должен стоить, ему явно уже лет восемьдесят, а то и сто. Хэнд, не побоюсь этого слова, мэйд! Ладно, пошли… Кстати, ты заметила, что здесь, в Толедо, почти все площади имеют веерообразную форму?

– Oye, cariño, – раздался сзади хриплый голос. Старуха протягивала Марьяне сложенный веер.

– Я не могу… у нас нет столько денег… да и для Вас это, наверное, ценная вещь… память, – от волнения Марьяна мешала русские, испанские и английские слова. Торговка же, надвигаясь на кариньо, словно потрепанная каравелла к пристани, воткнула веер в Марьянину ладонь и крепко сложила ее своими старческими руками. Марьяна продолжала лепетать: «Обригадо, то есть грасиас, мучо грасиас… а кванто коста? Ну возьмите хоть сколько-нибудь». Но та лишь легонько подтолкнула cariño в спину, задав курс на музей-госпиталь…

* * *

– Странные какие-то совпадения начинаются, – Ваня оторвался от рекламного буклета, – как будто у нас тур по медицинским заведениям. Музей – бывшая больница, основана орденом госпитальеров. Но самое смешное или загадочное – сама решай – достраивал его архитектор Алонсо де Коваррубиас. Возможно, еще один предок нашего милейшего профессора Мануэля. Только с двумя «р».

– Все логично, – откликнулась Марьяна, – если кто-то строит госпитали, то должен же кто-то поставлять туда пациентов. Даже если они становятся музеями. Дальние потомки, даже однобуквенные – идеальный вариант. Я в археологический отдел не пойду. Чего там у нас с живописью?

– Очень хорошо у нас с живописью – Эль-Греко, Гойя, Рибера, Эскамилья, Коэльо какой-то, по имени Алонсо Санчес. Между прочим, придворный живописец короля Филиппа II. У него здесь отдельная экспозиция, временная, с экспонатами из Прадо. К юбилею. Ты смотри, эти китайцы как горох катятся, невозможно к картинам подойти.

– Это японцы. Их нужно понять и простить! У них короткие отпуска и жесткий график посещения достопримечательностей – за неделю впихивают то, что нормальные люди смотрят месяц. Вон, видишь, камеры работают нон-стоп. Они просто снимают все подряд, не вникая. Потом приезжают домой, там сверяются с программой и, наконец, осознают, где находились.

– Вот что прогресс всепроникающий с человеками делает! Пропусти их, пусть поснимают себе безмятежно! Вон картина освободилась, пойдем насладимся.

– Красавица. Смотри, веер как у меня, деревянный. Ну и жемчуг – почти.

Марьяна повернулась к Ване, сложила старушечий веер в руках, стараясь вытянуть пальцы как на картине, и слегка склонила голову. В зале установилась мертвая тишина. Ваня чуть не задохнулся. Японцы, как по команде, спрятали свои экш-камеры и вытащили откуда-то из-за пазух необъятные «Никоны». Оптика затрещала, как на красной дорожке Каннского фестиваля. Смотрительницы зала с криками «No se puede fotografiar» кинулись к новоявленным папарацци, но тоже остановились, как вкопанные. Марьяна поинтересовалась, что происходит.

– Ты ненормальная или реально ничего не замечаешь? Подожди, не двигайся, – Ваня подошел к Марьяне, забрал кверху ее волосы под ретикулой в высокую прическу. Стянул паланкин на шее, соорудив подобие воротника, поправил псевдожемчужное ожерелье. Японцы и смотрительницы зачарованно наблюдали за ним будто за художником, бросающим мазки на холст. Ваня, взглянув еще раз на картину, поправил веер и осторожно расправил тонкие пальцы Марьяны поверх деревянных гард. Полюбовавшись на свое творение, отошел в сторону и махнул японцам рукой. Снова раздалась пулеметная очередь. Подойдя к крайнему туристу, Ваня жестом попросил фотоаппарат, и тот с поклоном передал ему камеру. Подойдя к жене, Ваня поднес к ее глазам дисплей.

С фотографии Марьяне загадочно улыбались две идентичные женщины. Первая была в черно-золотом платье с высоким плоеным воротником. Сквозь прорези широких рукавов проглядывала шелковая подкладка цвета «бедра испуганной нимфы». С шеи спускалась перевязанная длинная нить крупного жемчуга. Вторую словно вытащили из этого жесткого бархатного корсета и, нарядив в джинсы и футболку, оставили ей обрывки подкладки, жемчужное ожерелье и ретикулу, под которой благородной ржавчиной вились непослушные волосы. Обретенная свобода сделала черты лица мягче, улыбку – ярче и раскованнее.

– «Дама с веером», холст, масло, тысяча пятьсот семидесятый, тысяча пятьсот… – Ваня покосился на Марьяну, – виноват, две тысячи… в общем, понятно. Точнее, уже ничего не понятно.

В зале раздались торопливые, сбивающиеся на бег шаги.

* * *

«Palacios» на пересечении сalle Alfonso X el Sabio и сalle de Navarro Ledesma с ее витражным потолком в дубовом переплете, столиками в клетчатых скатертях, допотопным комодом, вышитыми занавесками на окнах, свисающими окороками домашнего хамона над барной стойкой была таверной, в которой интерьер, похоже, не менялся с момента ее основания. Когда Иоланда пригласила «сумасшедших русских» на обед, эта невероятная рыжеволосая красавица наотрез отказалась идти в самые пафосные рестораны Толедо. В «Palacios» же, несмотря на громкое название, подавали блюда, которые готовили чуть не со времен Сервантеса и все, как говорится, из-под ножа. Или, как странно выразился ее высокий муж – «with the hot with the heat».

– Из всех картин Коэльо у «Дамы с веером» самый короткий провенанс, – тщательно подбирая английские слова, рассказывала Иоланда, – он, по сути, просто описывает изображение. Это очень странно, так как к моменту создания портрета Коэльо уже был придворным художником и вряд ли работал на стороне. Когда в Прадо меня назначили куратором выставки, я начала рыться в различных архивах. Прямых доказательств нет, но есть версия, что изображенная на портрете, на самом деле дочь Елизаветы Валуа, любимой жены Филиппа II. Но отцом, судя по всему, был не любящий супруг. Девочку, возможно, удочерил сам Коэльо, или кто-то еще из придворных, а Филипп стал крестным отцом – все-таки королевская кровь. Кстати, Филипп был крестным отцом еще одного ребенка Коэльо. Кое-кто из моих коллег усматривает даже некоторое сходство изображенной с портретами Елизаветы. А тут появляетесь Вы, – она улыбнулась Марьяне, – и устраиваете переполох на весь музей. Конечно, сейчас виден чуть другой разрез глаз, нос более изящный, простите, я сама художник по образованию – общие черты мягче, но сходство невероятное. А самое поразительное – впечатление, что не Вы потомок этой дамы, а она – Ваш. Я, кажется, немного запуталась в своем английском. Вы понимаете? Чудесно! У Вас не было в роду испанских грандесс?

– Ох, у меня в роду кого только не было, – махнула рукой Марьяна. – Не вздумай в очередной раз цитировать Булгакова, – заметив, что Ваня уже открыл было рот, предупредила она по-русски. – Все это, конечно, очень интересно, но, с другой стороны, даже несколько страшновато. И что, собственно, теперь делать с этим знанием?

– Ну, для начала, давайте устроим небольшую профессиональную фотосессию. Не только же японцев радовать. Есть мысль сделать необычный буклет. Много заплатить Вам не сможем, но пожизненный абонемент в Прадо могу обеспечить.

Ваня все же не сдержался:

– Вас, наверное, друзья и родственники зовут Ио?

– Ну, те из них, кто знаком с греческой мифологией, – засмеялась Иоланда.

– Послушайте, Ио, а что если сделать фотосессию с некоторыми артефактами из археологического отдела и… – начал Ваня, но Марьяна опять быстро перебила его:

– Простите, Иоланда, мой муж иногда просто вживается в роль Наполеона Третьего, – и увидев вопросительный взгляд испанки, пояснила, – хочет быть женихом на каждой свадьбе и… в общем, неважно. Если хотите, я готова.

– Спасибо! Вот моя визитка, потом подумаем, как, действительно, жить с этим дальше. Ваш телефон я записала. Пойдемте. А насчет артефактов Хуан прав – я думаю, античные перстни на Ваших руках будут отлично смотреться.

* * *

Навигатор затупил ровно посередине calle Аtocha…

…На фотосессии, устроенной Иоландой, Ваня пытался играть роль продюсера, но, в силу чрезмерной эмоциональности, был отправлен за ограждение к смотрительницам. Те благоговейно наблюдали за вновь разворачивающейся на их глазах мистерией, и на Ваню смотрели, как на обладателя пещеры сокровищ, что в какой-то степени компенсировало ему выдворение с площадки. Напустив на себя вид короля в изгнании, он периодически восхищенно покачивал головой и упражнялся в своем начальном испанском – «перфетто… «перфектаменте, говорите?.. ага, спасибо»… «беллеза»… «мэйджик… или как там? тоже мистика? ты смотри»… Отщелкали все довольно быстро. Вопрос Иоланды, каковы их дальнейшие планы, застал врасплох. События последних часов погрузили парочку исключительно в загадочное прошлое, сделав таким неважным настоящее. Чтобы взять реванш, Ваня произнес речь, полную, как обычно, вселенского пафоса и историко-филологических аллюзий. Произошедшие события, заливался он соловьем, фактически сделали их духовными наследниками «Благородного рыцарского ордена Толедо», основанного великим Бунюэлем еще в начале двадцатого века. А его устав, как известно, запрещал даже умываться в «короне Кастилии и свете всего мира», дабы не смыть с себя его священный воздух. А так как умыться все-таки надо, то, видимо, настала пора откланяться. В конце концов, большое видится на расстоянии, как учил последний поэт деревни. И потому, чтобы полностью осознать случившееся с ними, надо на время покинуть эти извилистые улицы и веерообразные площади. Тем более, что золотой ключик, открывающий загадочные двери дворцовых коридоров и, соответственно, происхождения Марьяны, хранится за нарисованными очагами картин, висящих… где там могут висеть эти картины?.. в общем… Добравшись до самой высокой ноты, Ваня выдохся.

– В общем, его сильно возбуждает получасовая доступность Мадрида, – перевела Марьяна на общепонятный язык Ванины словосплетения, – он уже какой день что-то вещает о любимом баре Хемингуэя.

– Обычно это любой первый попавшийся мадридский бар, – улыбнулась Иоланда, – все их владельцы споют Вам песню о том, что старик Хэм бывал именно у них, не хуже Вашего мужа. Вы, конечно, необыкновенная пара. Возле Прадо есть несколько милых отелей, но если хотите чего-то другого, просто поставьте в навигаторе «centro», он приведет на главную парковку…

Именно в районе «centro» на calle Аtocha навигатор наотрез отказался показывать остаток пути. Выйдя из строя, путеводная коробочка голосом почему-то Жириновского громко вопрошала, зачем они ушли с маршрута? Ваня, пытаясь реанимировать путеводный ящик, медленно полз по дороге под непрерывное гудение машин нетерпеливых кабальеро. На развилке с calle Magdalena пришлось остановиться. Чтобы пропустить желающих свернуть налево, Ваня протянул машину до разметки и занял позицию буриданова осла. В четыре руки они с Марьяной выбивали хоть какую-то информацию от недобросовестного спутника. Судьбоносный свисток полицейского раздался минут через пять.

Выглянув из машины, Ваня обнаружил, что протянул слишком далеко и двойная сплошная пролегла под днищем автомобиля так симметрично, что он невольно залюбовался совершенством пропорций. Впереди на островке уже парковался мотоциклист, властным жестом подзывая Ваню к себе.

– Это лишение? – дрогнувшим голосом спросила Марьяна.

– Как минимум. Аутодафе, к счастью, они отменили лет двести назад, – Ваня старался казаться невозмутимым. И тут же тихо спросил: – У нас наличными сейчас сколько?

– Евро триста где-то.

– Маловато. Готовься к знакомству с испанскими отдаленными местами. Ну, или просто улыбайся.

В открытое окно просунулась голова в шлеме. Оценив ситуацию, офицер сразу перешел на английский.

– Problems?

– Excuse us, Officer! We're lost. The navigator is out of order, – Марьяна улыбалась самой ослепительной своей улыбкой. – Ты со своей резиновой гримасой словно компрачикос, – тихо добавила она Ване по-русски. – Веди себя естественнее. По-моему, он похож на Бардема.

– What are you looking for? – продолжил допрос красавец-полицейский.

– We need parking, – как можно увереннее произнес Ваня и сбавил улыбку. Из устрашающей она перешла в беспомощную.

– Two quarters straight and then right. Parking on Santa Ana Square, – махнул рукой офицер и, тоже улыбнувшись, добавил по-испански, – Adiós!

Затуманенными взглядами супруги проводили удаляющийся мотоцикл.

– И это всё?! Вот просто так, по-человечески – всё?! Заблудившегося туриста можно вот так отпустить?! А где наручники, руки на капот, ноги на ширине плеч и так далее? Даже прав не зачитали! Нет, спасибо, конечно, но… как-то даже за державу обидно. Вот интересно, а что бы было со мной в родном отечестве, окажись я случайно – подчеркиваю, случайно – на сплошной двойной? И подтянутый такой, кстати, действительно на молодого Бардема похож. Очечки дымчатые. Форма как влитая, видела?

– Им, говорят, Баленсиага форму шьет. Или Пако Рабанн. Смотри, вон указатель на паркинг. Санта Ана. Действительно, ровно два квартала.

* * *

Первоначальный романтический порыв – остановиться в первом попавшемся отеле – сильно скорректировало отсутствие мест и цены. Обойдя все четыре угла площади и облизнувшись на пятизведочный Grand Melia, супруги набрели на заведение с интригующим названием, обещающим, что их соседкой будет некая Алисия. Пока Ваня разглядывал лобби, Марьяна договаривалась с портье.

– Оплачивай срочно. Кто-то отказался от заезда, есть один-единственный номер. Какой-то бутик-отель. В дизайнерском стиле. Все номера оформлены по-разному.

– Да я так и понял, что дизайнерский, – прокомментировал Ваня, глядя на сумму в вылезшем чеке. Скажите, – обратился он к девушке-портье, – а любимый бар Хемингуэя далеко отсюда?

– Прямо в соседнем здании, через дорогу по нашей стороне. И еще один по диагонали в том конце площади. В принципе, можете зайти в любой бар, почти везде его портреты и таблички, за каким столиком он сидел.

– Широко жил партизан Хемингуэй, – задумчиво протянул Ваня. – Или это у кабатчиков не осталось ничего святого? Ладно, если что, обратимся к первоисточникам. В конце концов, кто здесь главный по литературному источниковедению? Как ты там сказала – сразу после Лотмана и перед де Соссюром? Пошли гулять…

Вечерний Мадрид разворачивался перед ними нескончаемыми площадями, которые заменяли этому городу улицы. Перетекая из одной в другую, расширяясь и снова сходясь, они были похожи на венецианские каналы, оплетая самую главную площадь столицы, которая и сама была протокой и одновременно – островом.

Потолкавшись в людском потоке так, как толкутся бортами гондолы на Гранд-канале, парочка «причалила» к одному из неисчислимых столиков кафе.

– Сейчас предлагаю взять банальную сангрию в качестве аперитива, – объявила Марьяна, – а затем небанально поесть – но не в ресторане, а на рынке. Классический турист делает это на Сан-Мигель, а местные и продвинутые, как говорят, ходят на Сан-Антонио. Каков будет твой положительный ответ?

– На Сан-Антонио, конечно, – Ваня помедлил и решительно добавил, – а на Сан-Мигель… зайдем на обратном пути!

Несмотря на будний день, на рынке в темпе нарастающего крещендо в воздухе сгущалось ощущение разворачивающейся фиесты. Отведенные под рестораны, бары и закусочные второй и третий этажи были забиты до отказа. Ваня признал, что непринужденно, изящно и радостно испанская столица оставляет далеко позади Рим и Париж – когда там уже устало отходят ко сну, здесь, в Мадриде, все только начинается!

Добыть столик удалось только после того, как сжалившийся официант посоветовал купить что-нибудь на первом этаже и попросить приготовить в ресторане. Прогулявшись по рыбному ряду, Ваня с Марьяной обосновались у стеклянной стены на третьем этаже. Официант, совершенно не интересуясь их мнением, притащил два бокала прохладного белого галисийского вина и огромную тарелку наследия сефардской кухни – почищенные немыслимой стружкой и на долю секунды опущенные в кипящее масло хрустящие артишоки. Еще через несколько минут появился и их заказ – даже не поджаренное, а «прихваченное» на гриле белоснежное филе мерлузы, обрамленное слегка протушенными стеблями изумрудной спаржи. Все это было прикрыто тающими еще на тарелке микронными пластинками овечьего сыра.

«Из театра Степан Аркадьич заехал в Охотный ряд, сам выбрал рыбу и спаржу», – процитировал Ваня. – Живем в Испании, а действуем все равно по русской классике.

– «Не делайте из еды культа», – процитировала в ответ Марьяна. – И вообще, не увлекайся, твой организм еще очень слаб.

– Не увлечешься тут, – пробурчал Ваня…

Марьяна осмотрелась.

– Странные они все-таки какие-то. Вместо того, чтобы пить чудесное вино, большинство тянет пиво. Ой, смотри, они почти все добавляют туда газировку! Зачем?

– Трудно сказать! Но мне кажется, сама атмосфера заставляет их это делать! Знаешь, у водолазов и дайверов есть такое состояние – «азотная эйфория». Когда количества газа в организме превышает норму, возникает ощущение полного кайфа. А у этих, видимо, сублимация – стараются увеличить количество веселящих «пузырьков» в организме посредством газировки. Надо ж как-то поддерживать состояние постоянного праздника.

На Сан-Мигель шли, ориентируясь по карте, взятой в отеле. Ваня выступал за то, чтобы идти пешком, и обогнув Санта-Ана через Соль, выйти к рынку, огибая Плаза-Майор «справа». Марьяна полагала, что так они заблудятся. Ваня кипятился, кричал, что он старый моряк и может ориентироваться хоть по звездам. О том, что они идут не в ту сторону, стало понятно где-то кварталов через шесть.

– Сейчас свернем налево и выйдем на Плаза Майор, – Ваня упорно не желал признавать поражение. – И оттуда уже пройдем на Сан-Мигель.

Марьяна, понимая, что сопротивление бесполезно, не стала спорить. Парочка повернула налево и вместо обещанного прохода на главную площадь уперлась в барочное здание с ажурным балконом. Вид у Вани стал как у герцога Медины-Сидонии после разгрома Великой армады. Однако Марьяна вместо того, чтобы выстрелить последними ядрами сарказма, с любопытством рассматривала афишу у входа.

– «Opera’s», – прочел Ваня. – Чего-то маленькая какая-то! Может, послушаем пару арий? Чего дают?

– Это не опера, а ночной клуб так называется, – взгляд Марьяны принял загадочное выражение. – А дают здесь, если верить этой афише, «U2». Причем начало концерта через тридцать минут.

Не поверив своим ушам, Ваня подошел ближе.

– «Please U2! Experience de Espana». Да ладно!? Сам Боно будет петь в этом клубе? После стадионов, ордена Британской империи и Ордена почетного легиона – вот здесь?

– Двойники какие-то, наверное.

– Точно! Я так в детстве с родителями на концерт Антонова в Сочи ходил. Оказалось, пианист Юрий Антонов. С тех пор у меня неослабевающий интерес к классической музыке.

Решив дилемму, супруги совершенно логичным образом вошли в холл. За кассой сидел молодой chico.

– How many thousands of millions does a ticket cost? – шутливо спросила Марьяна парня. Испанец шутку не оценил и не улыбнулся.

– Twenty euros.

Супруги рассмеялись.

– Ну, теперь понятно, – Ваня, которому нужно было все же оправдаться за проваленный маршрут, продолжал идти до конца. – Ну что, даже если нагреют на сорок евро, пойдем хоть посмотрим, кто их так неталантливо изображает. Заодно передохнем.

– Пойдем. Я бы коктейльчик какой-нибудь еще выпила.

Расплачиваясь за билеты, Ваня не удержался и подмигнул chico:

– Мучо грасиас. А это… Реал Ю Ту?

– Por qué el real? Normal, – наконец улыбнулся парень.

Ваня остановился.

– Чего это он? Что значит нормальный?

Марьяна залилась смехом:

– Ну ты же с ним по-испански типа общаешься. «Реал» по-испански – королевский. Он подумал, что ты спрашиваешь «королевский U2?». Соответственно, он тебе и отвечает – «Почему королевский? Обычный».

– «Все смешалось в доме Облонских»…действительно, «реалменте»… Я тебе хочу сказать, что лучше всего испанская поэзия звучит все-таки в русских переводах.

– Ну да, это как у Довлатова – «Романы Воннегута страшно проигрывают в оригинале». Пошли.

В не очень большой полутемный зал постепенно собиралась публика. Центральное пространство было пустым, скамьи выстроились в каре по краям. Парочка уселась на правый край, ровно посредине между сценой и окончанием периметра. Затягиваясь коктейлем, Ваня с Марьяной пускали саркастические стрелы в адрес прибывающих.

Свет погас, лучи прожекторов осветили низенькую сцену. Под аплодисменты на нее выползли три музыканта – ударник и гитаристы. Особенно их насмешил последний – в стоптанных ботинках, футболке и клетчатой черно-желтой рубахе. На голову натянута вязаная шапка.

– В моей юности такие в моде были, – шепнул Ваня. – Соседка вязала, я потом отпарывал откуда-нибудь иностранную лейблу и нашивал впереди. Самый модный парень в школе был.

Под первые аккорды испанский молодняк поднялся со скамей и сгруппировался в центре атриума. Ваня с Марьяной на возвышении остались на скамье, имея отличный обзор и близость к сцене. Минут пять, а то и больше, музыканты забавлялись струнно-ударными импровизациями.

– Все ясно, – Марьяна поднялась со скамьи, следом за ней потянулся Ваня. – Никакого тебе Боно, вот такой вот… «королевский Ю Ту». Но играют, кстати, классно, особенно этот в шапочке. Ну что, на выход?

– На выход, – согласился Ваня.

В этот момент публика взревела, и под очередной аккорд на сцену в своем знаменитом френче собственной персоной скромно вышел Пол Дэвид Хьюсон…

Пока публика ударно подтанцовывала под «Beautiful Day», Марьяна с Ваней не могли поверить, что этот чувак в черных кроссовках и невнятных джинсах и есть легендарный Боно. Покончив с начальной песней, он спустился в зал. Зазвучали мгновенно узнаваемые переливы легендарной «One love». Боно подходил к зрителям, брал в руки камеры и смартфоны, снимал себя и владельцев, превращая подлинность происходящего в кинематографическую недостоверность.

Под аплодисменты и скандирование «Otra! Otra!» Боно двинулся обратно на сцену. Проходя вдоль скамей, он наткнулся взглядом на Марьяну:

– Irish? – прокричал он и подмигнул.

– We're all Irish now! – не растерялась Марьяна.

– Such redheads may be found only in Ireland! – засмеялся он. Зал с придыханием наблюдал за происходящим. Взбежав на сцену, Боно махнул в сторону Марьяны:

– For my red-haired Irish girlfriend!..

…Часто через пропасть, утопающую в облаках, нет иного пути, кроме как по стеклянному мосту. Хрупкая поверхность идет трещинами. Иногда сделанный шаг оборачивается звоном летящих осколков. Долго ставишь подошву, выверяя единственные спасительные сантиметры поверхности. А когда все-таки делаешь роковой шаг, вдребезги разнося ажурную хрустальную конструкцию, оказывается, что гравитации не существует. И вместо падения летишь вверх, пробивая макушкой свод стратосферы. Эта мелодия так и звучала – идущий над пропастью по стеклянному мосту, вдруг осознавший, что умеет летать.

Through the storm we reach the shore

You give it all but I want more

And I'm waiting for you

With or without you

With or without you

I can't live

With or without you

«С тобой или без тебя… с тобой или без тебя…» Странный вопрос, на который возможен один единственный – такой простой и вдруг такой неочевидный ответ…

* * *

Окрестности Санта Ана оглашались хлопаньем пробок, вылетавших из бутылок шампанского с ритмичностью хорошо организованных артиллерийских стрельб. К столикам, расставленным в правильное каре, словно декабристы на Сенатской площади, тянулись караваны официантов из многочисленных кафе, тащивших необъятные подносы с кавой – пятница в испанской столице начиналась уже с десяти утра.

Ваня с некоторой обреченностью проследил за своим бокалом, которой Марьяна безапелляционно подтянула к себе: «Тебе еще рулить». До встречи в Прадо была куча времени, и они с изумлением наблюдали этот перевернутый ритм города – карнавальный ураган ночи сменился плавным течением неспешного, размеренного утра.

– И все-таки, что это вчера было? – Марьянин вопрос заставил Ваню отвлечься от невесомого солнечного муравейника, суетившегося в воздухе над ее головой.

– Ты о «королевском» «U2»? Я сам до сих пор не могу в себя прийти! Может, какой-то контракт, может, что-то вроде промо-выступления перед большим турне. Я билеты специально сохранил, повешу потом в кабинете, буду показывать сомневающимся.

– А главное – почему никакого пафоса? Все-таки звезда мирового уровня! Где стразы, перья, боа меховые там какие-нибудь? Сапоги на каблуках?

– Не путай «U2» с Киркоровым! Хотя тебе лучше знать. Ты же теперь его… рыжеволосая ирландская девушка! Подумать только – я сплю с подружкой самого Боно! Ты видела, с какой завистью на меня смотрел весь зал? Думал ли я, простой провинциальный мальчик, что…

– А теперь подумай вот об этом! И в который раз поражаюсь, как даже явные провалы ты оборачиваешь в свою пользу! Ну ты же вчера заблудился!!! Признавайся, ведь заблудился же? Но по итогу даже заблудиться умудрился гениально…

– «Expirience de Espana»… Внукам рассказывать потом будем… Я шел правильно, просто… шел галсами, как настоящий моряк.

… Кабинет Агуэды, сотрудницы отдела специальных выставок Прадо, находился в отдельном здании, примыкавшем к правому торцу музея, за «Воротами Мурильо». Проходя через библиотеку, Ваня даже застонал от восхищения и спросил, можно ли просить здесь убежища на основании охватившего его «синдрома Стендаля».

– Боюсь, это работает только во Флоренции, – улыбнулась та. – Хорошо, что мы отправили Коэльо на выставку в Санта-Крус. Хотя, как сказала Иоланда, вы и там произвели изрядный переполох, но представляете, что было бы здесь? У нас ведь потоки не то, что в Толедо. А Вы и вправду… дико похожи. Хотя и разные. Проходите.

Налив кофе, Агуэда раскрыла несколько альбомов и стала показывать гостям:

– «Портрет дамы с веером» – самая загадочная картина Коэльо, единственная, чье изображение не удалось идентифицировать. Правда, есть еще «Дама в меховой накидке», но там совсем другая история. Еще два или три года назад она считалась работой самого Эль Греко, и с этой переменой авторства далеко не все так однозначно. Самая распространенная у нас версия – Иоланда, я так понимаю, ее вам озвучивала – что на портрете изображена дочь Елизаветы Валуа, рожденная вовсе не от короля. Я в эту версию не очень верю. Сходство с Елизаветой, на которое упирают?.. Здесь, в Прадо, есть ее портрет, но выполнен он не Коэльо, а Софонисбой Ангиссолой – ее пригласил Филипп Второй, чтобы обучать Елизавету живописи. Она была итальянка. Посмотрите и решите сами… Я особого сходства не вижу. Да и не стал бы Филипп терпеть рядом постоянное свидетельство неверности жены. В котором ее вряд ли можно упрекнуть. А вот сам король был небезгрешен, кстати.

Оригинал вы видели, посмотрите на репродукции, какое богатое платье и украшения. Для ближайших придворных такая роскошь была недоступна, дело даже не в количестве украшений, а в крое платья, тканях. Посмотрите, какая царственная посадка головы, какой глубокий взгляд. Она и не придворная, и не королева. Но явно жила при дворе – не стал бы придворный художник работать на стороне, здесь Иоланда права. Эта женщина пользовалась – я просто вижу это – каким-то особым положением.

Что касается Вашего поразительного сходства – не думаю, что оно случайно. Вы скажете, что Россия очень далеко. Но тот же Филипп спровоцировал такие тектонические сдвиги – начиная от Нидерландов до, собственно, Испании, что я ничему не удивлюсь. Опять же знаменитые «испанские дети»… Вам нужно очень основательно покопаться в собственной родословной, Марьяна…

– …Ну, я тоже особого сходства не вижу, – Марьяна с Ваней, распрощавшись с Агуэндой и миновав «Ворота Мурильо», так тщательно изучали портрет Елизаветы, что смотрительницы не спускали с них бдительного взгляда. Но Агуэнда права – надо покопаться в твоих корнях.

– Как ты будешь в них копаться? Ты же знаешь – в войну пропали все документы, прадеда подобрала ехавшая в том же вагоне какая-то тетка. Он даже фамилии своей не знал. Дали по имени подобравшей его женщины, когда оформляли в детдом. Свидетельств никаких. У кого спрашивать?

– Пока не знаю! Но думаю, не бином Ньютона. Попрошу наших университетских историков, пусть помогут. Университет сам по себе – великая сила. Пусть дадут направление, а там мы уже сами – короткими галсами, ну, ты понимаешь – доплывем до нужной точки. Даже если первоначально пойдем не в ту сторону.

– Ну, лично я даже не знаю, смогу ли чем-то тебе помочь?

– Даже если не сможешь – я все равно попробую. И все узнаю – с тобой или без тебя…

* * *

…В раздвинутые окна прибрежной «чирингитос» постепенно вливался закат. Марьяна с Ваней, потягивая белое «вердехо», смотрели, как повар, он же официант, диджей и бармен одновременно, управляется с выбранными ими сибасами. Облачив тушки в соляные панцири, осторожно насадил их на деревянные «рапиры» и воткнул в морской песок у раскаленного полена, мерцающие бока которого сливались с закатным солнцем. Песок жаровни, словно экран, возвращал волны жара к покрывавшимся мгновенной коркой тушкам, вытянувшимся по стойке «смирно». Повар, повертев «рапиры» вокруг оси еще короткое время, снял их и разрезал сибасов вдоль, положив на тарелку прямо в соляной корочке. Бросил туда же четвертинки лимонов, листья салата, сбрызнул заправкой, поставил на стол.

– With the hot with the heat, – улыбнулся ему Ваня, но испанец, не поняв, тоже с улыбкой только развел руками. – Все-таки наши пословицы непереводимы, – вздохнул Ваня. Сибас в обожжённых соляных доспехах истекал собственным соком, обнажая белоснежные филейные бока. Ваня подлил вина.

– Ну что, за очередной сумасшедший и в очередной раз блистательно испорченный мной отдых. Хотя отдельные моменты заслуживают если не награды, то хотя бы поощрительных поцелуев. Ты меня слышишь?

Однако Марьяна не ответила. Глядя, как закат окончательно обволакивает Малагу угольными сумерками, как зажигаются огни берегового променада, машинально чокнулась бокалом. Мечтательно улыбаясь, она нанизывала в памяти события последних дней, как нанизывают на новый шнур раскатившиеся по углам бусины.

«Уважаемые дамы и господа, добро пожаловать на борт рейса… выполняющего полет по маршруту Малага-Москва… В настоящий момент мы являемся третьими в очереди на взлёт и, как ожидается, будем в воздухе примерно через десять минут. …Просим вас пристегнуть ремни безопасности… Мы также просим, чтобы ваши кресла и столики… Пожалуйста, выключите все личные электронные устройства…»

– Обожаю все-таки ночные рейсы. Если это, конечно, не португальские чартеры. И опять бизнес-класс! Снова благодаря овербукингу?

– Не совсем. Подняла старые связи. Это тебе для закрепления урока.

– Какого урока?

– Очень простого. Ты ведь не олигарх?

– Не олигарх.

– И не банкир?

– Не банкир.

– И даже не миллионер?

– Ну, не миллионер!

– Вот. Но при этом я, словно звезда – завтракала в Кордове, обедала – в Толедо, а ужинала – в Мадриде. Вокруг меня суетились фотографы лучшего музея Европы. Для меня, в конце концов, пел кавалер Ордена Почетного легиона. И все это благодаря тебе. Ты сделал меня… я всегда боялась произносить это вслух… И сейчас не буду – чтобы не вспугнуть. А ты подумай об этом, пока будешь охранять мой сон. Спокойной ночи и приятного полета…

– Простите, я шепотом, чтобы не разбудить Вашу спутницу. Просто я смотрю, Вы один не спите во всем самолете. Могу я что-нибудь Вам предложить?

– Спасибо. А можно тогда кофе?

– Конечно, сейчас принесу. К кофе что-нибудь желаете?

– Вы знаете, желаю! У меня там наверху коробка с кордовскими сладостями, в пакете из отеля. Только распакуйте у себя, чтобы не шуршать здесь. Я ведь… часовой на посту.

– Я поняла.

– Принесите потом сюда, я Вас тоже угощу…

– Я прошу прощения, как я могу к Вам обращаться?

– Иван. Что-то случилось?

– Да. Иван, в коробке не было никаких сладостей! Там книга!!! Она французская и, кажется, очень старая. Я немного учила язык – по-моему, она про художников. Могу даже прочесть – «Histoire apocryphe de la peinture européenne. Reproduction originale de l'édition de 1637». Вот только не знаю, что означают латинские буквы. Возьмите. И вот Ваш кофе. А сладостями я Вас сама угощу…

«Порою природа, наградив какого-нибудь смертного дарованиями, исполненными безмерной щедрости и величия, входит в соприкосновение с благосклонностью правителей земных, держащих в своих руках хитроумный рычаг, вращающий шестерни могущественного колеса Фортуны, и такое стечение сил земных и небесных может стать источником величайших наслаждений и величайших же горестей. Это явственно видно на примере судьбы Мора, Антониса ван Дасхорста, который обладал талантом к написанию лиц, а также самых мельчайших предметов столь поразительным и возвышенным, что превзошел в этом умении многих заслуженных мужей, среди коих был Тициан, отец и сын Гольбейны, Козимо ди Мариано, именовавший себя Бронзино, великий грек Доменикос Теотокопулос и множество других искусных живописцев. Многие просвещенные монархи того времени жаждали иметь при своем дворе такового мастера в качестве придворного живописца, но сам художник выбрал в покровители короля испанского, чей двор в то время по праву считался наиболее могущественным и пышным, и к тому же поощрявшим живописное искусство весьма щедро. Антонис стал уважаем и почитаем не только придворными, желавшими быть запечатленными кистью великого мастера, но и наперсником самого короля Филиппа, которому тот поверял дела не только государственные, но и личные, и не раз называл Антониса своим близким другом. Король в то время, несмотря на искреннюю любовь к третьей своей супруге Изабелле, также питал сильную страсть к Анне из известнейшего и разветвленного рода Мендоса, которую втихомолку называли «пиратом» и которой он пожаловал титул принцессы. От этой связи короля родилась девочка, столь прелестная и совершенная, что король вознамерился оставить ее при себе, в чем столкнулся с препятствиями известного свойства, не приличествующего образу христианнейшего монарха. Тогда король обратился с просьбой к своему другу Антонису, дабы он признал в ней будто бы свою дочь, рожденную от свободной женщины, ибо тот еще не был связан узами освященного брака. Антонис же, имея нрав непреклонный и гордый, к тому же не желавший обременять себя чужим ребенком, отказал королю. С этого момента прежние приязненные отношения между королем и его наперсником стали омрачаться, и вскоре, к удивлению и любопытству многих, Антонис неожиданно покинул испанский двор, где так счастливо до этого восходила его звезда. При европейских же дворах, не знавших всех обстоятельств этой злосчастной истории, объясняли внезапное бегство Антониса преследованием Трибунала Священной Канцелярии Инквизиции из-за сомнительной чистоты крови художника, что не соответствовало истине. К тому же осведомленные и приближенные люди почти не скрываясь, указывали, что, невзирая на строгость испанских законов в отношении чистоты веры и крови, положение, богатство или высокое происхождение ограждали от гонений блюстителей ортодоксальных порядков, и сам капеллан короля и советник римской Конгрегации Доктрины Веры Себастьян де Коваррубиас был сыном иудея, недавно обратившегося в христианство, а мать его была из рода Лейва. Антонис же, познавший переменчивость Фортуны и монаршей дружбы, вернулся в Утрехт, где, хотя и написал несколько портретов, в том числе знатных вельмож и принцев, уже не сиял так ярко на живописном небосклоне. При дворе же Филиппа взошла звезда ученика его Алонсо Санчеса, прозываемого также Коэльо, возвышению которого споспешествовал не только несомненный дар, заботливо взращенный его учителем, но и покладистость характера и готовность к услужению, способствовавшая тому, что он стал не только придворным живописцем, но и новым другом короля. Санчес, как шептались завистники, не просто поместил к себе королевское чадо, а объявил ее родной дочерью, ибо имел уже семью, несколько детей и законную супругу, бывшую незадолго до того на сносях. Король же стал восприемником объявленной таким образом дочери, которой будто бы дали имя Инэз, и часто бывал в семье Санчеса и подолгу играл с девочкой, росшей в полной любви и роскоши, неслыханной даже для придворного художника. Эта Инэз выросла совершеннейшей красавицей, с которой Санчес писал несколько портретов, и хотя и имел других потомков, их портретов он не создал. Говорили, что вошедшая в возраст приемная, а по истине подлинная королевская дочь жила при дворе в полном довольстве наравне с наследными принцессами и ни в чем не знала себе отказа. Король же подыскивал ей подходящего мужа, что было в порядке вещей того времени, но тяжелая и долгая болезнь монарха отвлекла его от попечения плода его страсти, и по смерти короля наследник его, так же нареченный Филиппом, рожденный от четвертого брака с Анной Австрийской, изгнал многих советников, приближенных и прочих любезных сердцу прежнего короля людей. Инэз, оказавшаяся среди них, вынуждена была уехать сначала в Толедо, а затем в Кордову, где, как свидетельствовали шпионы герцога Лермы, сосредоточившего в своих руках необъятную власть при молодом короле, сблизилась с семьями немногих оставшихся там знатных марранов, что не было предосудительным даже для самых блистательных испанских грандов. Когда же по приказу новых королевских приспешников гонения на марранов возобновились, Инэз отправилась в лежащий в португальской провинции Эштремадура город Синтру, откуда секретный агент Трибунала Канцелярии Священной Инквизиции доносил, что видели её в последний раз восходящей на борт торгового галеона, отплывающего с мыса Кабо-де-Рока в восточные земли…»

Командующий и свинопас

Профессор Малкоян был ходячей иллюстрацией к замечательному произведению Сергея Довлатова «Соло на ундервуде». К той его части, где научный руководитель аспиранта Грубина высказывал ему претензии за чрезмерное употребление иностранных слов. Как известно, свое недовольство он формулировал следующим образом: «Да хули ты выё***ся?»

Точно такие же претензии предъявлял Малкояну его вечный оппонент доцент Харитонов. Тот был поклонником Фридриха Ницше, сформулировавшего теорию свободы личности, и потому часто являлся на занятия в состоянии легкого алкогольного опьянения. Не то, чтобы профессор использовал очень уж много иностранных слов. Но одно из них вставлял к месту и не очень. Слово это было – «компаративизм». Означало оно «сравнительный анализ», большим поклонником которого и являлся Малкоян. Проблема заключалась в том, что профессор заведовал кафедрой зарубежной филологии и сделал сравнительное литературоведение стержневым направлением ее деятельности. К использованию этого метода он склонял всех подчиненных ему приматов. Термин «компаративизм» знали абсолютно все, даже те студенты, чей словарный запас колебался в диапазоне восторга и разочарования папуасов, получивших подарочные наборы конкистадоров. В упрощенном виде этот метод формулировался известной фразой «Всё познается в сравнении». Малкоян, ссылаясь на авторитеты, утверждал, что изречение принадлежит великому французскому философу Рене Декарту. Харитонов, к 12 часам дня уже высвободив свой дух путем употребления портвейна, кричал заведующему, что любой образованный филолог знает, что автором этой максимы является, естественно, Ницше. В постоянно возникающих спорах остальные профессора и доценты, в силу давних и сложных неприязненных отношений, сложившихся на почве любви к науке, делились примерно поровну. Тертые старшие преподаватели старались не примыкать ни к одной из сторон. Буйное же и непокорное племя ассистентов и аспирантской мелюзги, не признававшее никаких авторитетов, презирали обе версии и были поклонниками ее фольклорного происхождения, указывая на анекдот о еврее, поселившем у себя дома козу. В связи с чем тонко намекали противоборствующим сторонам, что не стоит, дескать, купать козленка в молоке его матери.

Кстати, с продуктов мясного производства все и началось. Точнее, с пожилого доцента Пищикова, который на кафедре выступал в роли Герасима Кузьмича Петрина из неопубликованной, но экранизированной пьесы Антона Павловича Чехова «Безотцовщина». Заключалась эта роль в том, что Пищиков часами сидел на кафедре у своего стола и выдавал в эфир новости, вычитанные в периодической печати. Развитие всемирной сети сильно расширило его информационную базу. Роль свою он играл намеренно, и эта манера Герасима Кузьмича… то есть Анатолия Ивановича, вставлять дурацкую новость кстати и некстати, часто гасила разгорающиеся конфликты, приводя в ступор коллег.

В тот день очередной высоконаучный спор разгорелся с какой-то очень уж взрывной быстротой. Малкоян разродился мыслью, что компаративизм, помимо научного метода, является глобальным способом организации деятельности любого сообщества двуногих. Харитонов, презрительно фыркая и увеличивая тем самым концентрацию этиловых паров в помещении, повторял довлатовский афоризм и в том же ключе доказывал преимущества третьего постулата учения своего кумира Ницше. Следует признать, что нецензурная харитоновская версия и вправду удачно рифмовалась с термином «нигилизм». Враждебные партии уже готовы были перейти к более высокой стадии дискуссии, когда прозвучал сочный баритон Пищикова:

– В Испании на продажу выставлен самый дорогой хамон иберико в мире. Начальная стоимость составляет почти пять тысяч евро за одну ногу.

Абсурдистский залп, как всегда, достиг своей цели.

– Вы, Анатолий Иванович, как всегда, ни к селу ни к городу. Серьезный научный спор превратите черт знает во что…

– …А, по-моему, это прекрасный пример для его окончательного разрешения…

В воздухе, перекрывая пары харитоновского нигилизма, разливался сарказм, умело разбавленный иронией. Взоры присутствующих, словно корабельные мортиры в открытых пушечных портах боевых галеонов, нацелились на говорившего. Мятежный спич, оказывается, выдал Иван Сергеевич – молодой доцент, недавно влившийся в коллектив после очередного укрупнения языковых кафедр. Он давно уже вызывал как у женской, так и мужской части ученого сообщества жгучий, хотя и разновекторный интерес.

Встрепенувшаяся ассистентско-аспирантская поросль с восторгом и одновременно сожалением приготовилась к линчеванию бунтовщика, не сомневаясь в его повешении на кафедральных реях.

Атаку возглавил лично профессор Малкоян:

– Ах, это Вы – вроде как наша университетская звезда. Вы, кстати, ведь недавно были в Испании. Даже, говорят, лекции читали в тамошних университетах. Наверняка и пресловутый хамон пробовали? Только какое отношение это имеет к сравнительному методу? Или хотя бы к странному подходу Антона Дмитриевича (презрительный кивок в сторону Харитонова).

Новичок, однако, не выказал намерения даваться в руки живым:

– Заметьте, Арутюн Вагаршакович – не только был, но и добровольно вернулся обратно. Причем не раз. Лекции читал. Хамон, разумеется, пробовал, – в глазах «Ивана Сергеевича» прыгали искорки, – хотя стоимости, право, уж и не упомню теперь. Что касается ваших научных… разногласий… Ведь этот спор давно разрешен таким видным компаративистом, каковой была Агафья Тихоновна Купердягина.

Малконян пошел пятнами и спрятал на время абордажные крюки. Всех компаративистов он знал чуть ли не лично, а тут…

– Простите, не припоминаю. А она в каком университете работает?

– Ни в каком университете она не работает по той простой причине, что является главным действующим лицом бессмертной пьесы Николая Васильевича Гоголя «Женитьба». Вспомните – «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколь-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась». Блестяще проведенный сравнительный анализ, который, увы, так и не дал ей желаемого счастья. Если же говорить о подходе Антона Дмитриевича, которым, по сути, руководствовались испанцы, то их расчет вообще оказался ошибочным. Рискну утверждать, что все познается не в сравнении и не в свободе воли, а в синтезе. Соединив здоровый пофигизм не просто со сравнительным, а сравнительно-историческим методом, о котором, кстати, я и рассказывал в Испании, да присовокупив сюда фольклорные источники, которые так любит наша подрастающая смена, испанцы устыдились бы сделать заявление, о котором поведал Анатолий Иванович. Потому что самые дорогие… ээээ… свиньи были произведены не в Испании.

В повисшей тишине ощущались беззвучные аплодисменты ассистентско-аспирантской галерки. Профессор Громакова, сидевшая рядом с Пищиковым, басовитым шепотом заметила, что, если бы женщины продолжали носить чепчики, она бы подбросила свой в воздух.

Малкоян угрюмо поинтересовался:

– И Вы знаете, где именно?

– К сожалению, знаю. В Мурманской области, неподалеку от залива Святой Нос находится поселок, скажем так, Г*. Во всех смыслах этого слова. В середине восьмидесятых там находилась база атомных подводных лодок стратегического назначения. Антураж соответствующий. Бывалые мореманы на северодвинском распределительном пункте, где молодняк из учебок разбирают по экипажам, с важностью поясняют: «Ну что тебе сказать, молодой? Ты же представляешь себе, что такое ж…? Так вот твоя база – это её центр».

Хуже всего то, что база – остров. Связь с внешним миром – почти сутки теплоходом до Большой Земли. Матросам и старшинам, если нужно отлучиться в поселок, иногда даже увольнительную не оформляли – куда они денутся с острова? Когда начинается сезон штормов, база то и дело переходит на внутреннее обеспечение. Ветер такой, что подхватывает собаку и несколько метров несет ее по воздуху. Однажды с пирса смело незадачливого лейтенанта – успели спасти. Личный состав из казармы на камбуз ходит, цепляясь карабинами за заранее натянутые канаты, на лодку возят тяжеленными «Уралами». Офицерам за службу на севере и кораблях с СЭУ (специальными энергетическими установками) идет где-то год за три. Морячкам срочной службы никаких скидок по срокам, увы, не полагается. Словом, идет повседневная, рутинная служба, расцвечиваемая периодически ЧП различного калибра, являющимися следствием легендарного флотского бардака.

И вдруг, наряду с привычными природными ветрами, задули в Г* ветра дивного явления под названием «перестройка». Высшее руководство потребовало от руководства пониже нового мышления, гласности и демократии. Коснулось это и славного Военно-Морского флота. Однако, вскоре выяснилось, что новое политическое мышление как-то слабо вяжется с воинскими уставами и вообще… общим духом. Высшее морское руководство впало в раздумья, из которых вышло с военной прямотой и морским напором – организовать проверку всех воинских соединений и частей на предмет… с предметом пока не определились, справедливо рассудив, что на месте разберутся. И руководство флотилии, расположенное в этом заповедном месте, получает уведомление, что такого-то числа-месяца сего года к ним пожалует высокая комиссия, возглавляемая самим Главкомом ВМФ СССР.

Нельзя сказать, что новость эта сильно уж взбудоражила личный состав экипажей. Точнее, взбудоражила, но совершенно в ином духе. Флот – это ведь элита, а подводники – элита элит. Настоящая военная интеллигенция. Служба такая, что напугать их ничем уже не возможно. Дальше Г* слать уже почти некуда, и потому приезд высоко начальства – прежде всего возможность. Возможность подтолкнуть карьеру, прыгнуть на новую должность, получить досрочно очередное воинское звание. У каперангов и адмиралов, понятно, цена выше – там погоны к кителям пришиваются не нитками, а нервами, кровеносными сосудами. Поэтому ржавые пирсы в порядок привели, лодки тоже освежили, кого надо – отправили в ремонт. С матросами и старшинами провели краткие нравоучительные беседы.

В день «икс» в базу на вертолетах прибывает высокое начальство. Золото адмиральских погон блестит так, что заменяет суровое северное солнце в условиях полярной ночи. Сам главком с его нукерами, то есть штабными, готовыми подмечать каждый недочет, командующий флотом со своим штабом, ну и остальных начальников разных мастей и рангов понемножку. Проверка идет как по маслу – командиры дивизий докладывают толково, командиры лодок и даже вахтенные офицеры в глаза начальства глядят смело, команды подают молодцевато, матросы и старшины по учебной тревоге разбегаются по боевым заведованиям как тараканы от дихлофоса. Любо-дорого смотреть. Учебные стрельбы от пирса провели тоже благополучно – где чего надо, там все и приземлилось. Ну почти. Дело явно идет к командирскому обеду с соответствующими выводами. Собственно, уже расселись по черным «Волгам» и «уазикам» – кому что полагается, и двинулись в нужном направлении. При каком-то повороте из-за сопки выглядывает невысокое здание непонятного назначения. И вот тут-то командование вспоминает о перестройке и демократии, а самое главное – о новом мышлении. И взыгрывает в его – начальственном – мозгу мысль проявить это самое мышление. Поступить нестандартно, а главное – так сказать – демократично. Поэтому высокое начальство обращает к начальству пониже, а те переадресуют вопрос командующему флотилии – дескать, а это что за здание вы от нас прячете, почему не показываете? По инстанции приходит ответ – никак нет, не прячем, подсобное хозяйство у нас здесь гарнизонное, свиноферма, товарищи адмиралы и адмиралы флота. Когда шторма идут, теплоходу причалить нет никакой возможности, используем свои резервы. Да еще и детскому сад и школе помогаем провизией. А давайте, продолжает демонстрировать главком новое мышление – заглянем, отклонимся от маршрута, в духе времени так сказать, сойдем в народ.

Сворачивают и всем своим погонным золотом освещают ферму так, что и электричества не требуется. Начальник фермы, списанный в свое время капитан третьего ранга при виде высокого начальства не тушуется, докладывает по-уставному и даже в подробностях – во вверенном подразделении происшествий нет, поголовье составляет столько-то единиц, все хрюшки на месте и уходом за собой довольны. Стоящие в своих загончиках свинки всем своим видом подтверждают – действительно, довольны. На ферме порядок и даже чистота. Воздух только, разумеется, специфический. В силу этого высокое начальство долго не задерживается и продвигается к выходу. Главком бросает напоследок благосклонный взгляд и даже подает руку начальнику фермы. Да только эта рука повисает вдруг в воздухе и трансформируется в трясущийся палец, а из горла вырывается изумленный и одновременно дрожащий вопль: «Этттта… штттааа такое?»

Проследив в направлении, указанном адмиральским перстом, свита и прочие тоже впадают в ступор. Ибо указывает он на свинью, которая повела себя соответствующим образом и повернулась к начальству боком. А на боку у нее черной корабельной краской – свежей причем – выведено «Член Военного Совета». А член Военного Совета – это начальник политотдела флотилии, второе лицо, обладающее порой возможностями, превышающими полномочия командующего.

Начальник фермы, которому в этот момент хочется оказаться в самой дальней точке Северного флота, хотя дальше, как уже говорилось – некуда – получает приказ показать свинок в профиль. И выявляется следующая картина – на значительной части свиного состава нанесены не менее пикантные прозвища – «командир NN дивизии», «начальник штаба флотилии», «командир NNN дивизии», ну и так далее. Налицо, хотя правильнее – «нарыло» весь командный состав флотилии, включая даже некоторых командиров лодок. В общем – оскорбление чести и достоинства плюс разглашение секретных данных, ибо номера частей и соединений являются именно таковыми.

Требуют объяснений от начальника фермы, который дать их явно затрудняется. По обратной инстанции требуют заместителя, тот мычит нечленораздельное и разводит руками. Ветеринарный врач – вольнонаемный из гражданских, ему вообще наплевать. Зоотехники делают равнение то налево, то направо, но пояснить ничего не могут. Доходят наконец до свинопасов, до самых низов. Первый, второй третий – кто делал надписи.

– Я, – пред командирские очи предстаёт первогодок с характерным говором.

– Ты?

– Та я ж!

– Как посмел?

– Так менэ ж приказалы?

– Ктоооооооо! Отвечать!!!

Матросик окончательно пугается и информацию в эфир выдает скупо. Его трясут, как яблоню в колхозном саду, и понемногу картина приобретает уже абсурдистский оттенок. Хотя и политическая подоплека по-прежнему налицо, то есть на… ну, вы понимаете. Оказывается, движимый благими намерениями, которые пролагают курс известно куда, начальник службы тыла флотилии лично отобрал лучших поросят из нового опороса. Самых перспективных в плане набора веса и будущих вкусовых характеристик, с его точки зрения, определил для подарков командному составу флотилии. Далее распределил по дивизиям. Еще часть – по лучшим экипажам. Подарок, видите ли, хотел к Новому году сделать. Сюрприз. Выбрал наиболее ответственного из свиноводов. А самые ответственные у нас кто – естественно, матросы первого года службы. Тот, понимая, что каждого запомнить в пятачок невозможно, сразу пометил – кому какого. Ну, хрюшки растут, он надписи обновляет. Когда поступил приказ навести порядок в подразделении, морячок смотался к земляку на склад и выменял кусок сала на емкость с корабельной краской. Обновил – любо-дорого. Руководство рвения, однако, не оценило. Главком снова распалился и стал орать, кто вообще придумал писать краской на животных? Подчиненные всех рангов считают вопрос риторическим и молчат. Главком снова интересуются, какого х… они стоят и краснеют, как девушки на танцах в сельском клубе? Когда до адмиралов и каперангов дошло, что главком требует конкретную информацию, стали думать. Ситуация нештатная, плюс стресс – снова молчание. Командующий уже синеет от крика. И когда вопрос был задан в десятый раз, вдруг раздается голос:

– Разрешите доложить, товарищ адмирал флота Советского Союза? Традиция помечать поросят краской возникла на Краснознаменном Северном флоте в годы Великой Отечественной войны. Её родоначальником является командир легендарной подводной лодки К-1 Михаил Петрович Августинович, впоследствии вице-адмирал. Он поспорил с начальником базы капитаном Морденко, что, если вернется с победой, тот угощает жареным поросенком. Впоследствии экипаж Августиновича перед боевым походом приходил в хозяйство и помечал понравившегося поросенка корабельной краской.

Начальство смотрит на докладывающего и окончательно приходит в предынфарктное состояние – рапортует главкому не офицер, и даже не мичман, а старшина первой статьи – вестовой командира NN дивизии. У того вестовой заболел, он приказал подыскать какого-нибудь толкового морячка. В штабе порылись и доложили – так и так, есть грамотный старшина, один курс университета окончил. Ну, его в спешке и пристроили. А он шибко грамотный оказался, стервец. Самому главкому докладывает.

А тот смотрит на морячка и как-то отходит душой. Мол, если у нас такие старшины бойкие, значит, и флот в порядке. Спрашивает, откуда такие познания? Тот, стервец, невинно рапортует, еще в университете интересовался, а когда узнал, что призван на флот, дополнительно изучал интересные факты. Молодец, служи дальше с честью.

В общем, покинули ферму, главком на воздух вышел и попрощался. Поблагодарил, так сказать за душевный прием, однако от обеда отказался. Старшину приказал отметить. И отбыл со всей свитой.

Разбирательство длилось еще месяц. Попытались, конечно, «свинопасу» пришить политическую статью, но времена были уже не те, отступились. Командование же в результате министерской проверки вместо очередных званий и переводов огребло головную боль и забвение на долгие годы. Вот такая цена свиней оказалась – поломанные судьбы, несбывшиеся надежды, утраченные иллюзии. Самая дорогая цена в мире.

Интересная история со старшиной получилась. Вернули его в дивизию с пометкой «отметить». Дело пошло в штаб. Визы множились. «Отметить», «к исполнению», «доложить» и тому подобное. В общем, когда дело дошло до лиц, принимающих конкретное решение, вопрос – что значит отметить? – оказался неоднозначным. А переспрашивать на флоте не принято, принято исполнять. В общем, чтобы не ошибиться, приняли стратегическое решение – понизили в звании до старшины второй статьи. На всякий случай…

Смех на кафедре сменился задумчивой тишиной. Профессор Малкоян, задумавшись, для собственного успокоения спросил:

– Иван Сергеевич, все это безумно интересно, но кто это может подтвердить?

Молодой доцент достал телефон и показал черно-белую фотографию, видимо, снятую с оригинала. На фоне заснеженных сопок стояла группа офицеров и старшина.

– Вот, они и могут подтвердить. Дело в том, что в середине восьмидесятых была отменена отсрочка для студентов университетов, и после окончания первого курса кто-то отправился служить на два года, а кто-то – на три. Так вот, нахальным старшиной, докладывающим главкому ВМФ захватывающие страницы истории Северного флота, был я…

Выбранные места из переписки с…

(из коллекции Ольги Аристарховны)

Претензии подлинные. Авторская орфография и пунктуация сохранены. Имена и фамилии изменены. Комментарии на полях сделаны участниками произошедших событий. Не удержались…

* * *

«Выбежав из номера отеля, я буквально за минуту опустился вниз…»

(Рукой Вани): Опуститься за минуту? Это самая быстрая деградация из всех, которые мне известны.

* * *

«Зайдя в холл отеля, справа стоит столик…»

(Рукой Марьяны): Мебель сама ходит? Прикольно…

* * *

«Подъехав к высокому забору, спросил у человека, который вышел из будки, которая стоит при въезде на территорию комплекса, туда ли я приехал? Он мне ответил: «Пойди посмотри вывеску и прочитай, там все написано». Что я, собственно, и сделал. Удостоверившись, что приехал туда, заехал на территорию стоянки».

(Рукой Вани): А должен был – на территорию отеля.

* * *

«Стоявшая у стойки портье молодая красивая девушка очень-очень-очень… громко орала, что у нее в номере оторван унитаз и выставлен на середину комнаты. Затем она ушла и больше я ее не видел, и потому, честно говоря, не поверил. Как оказалось, зря!»

(Рукой Марьяны): Зря, что больше не увидел красивую девушку…

* * *

«Отель, который Вы нам подобрали, совершенно не отвечал нашим требованиям! Нам были нужны лакированные полы хотя бы в одном из помещений. Мы хотели, чтобы у нас была возможность ходить в шерстяных носках и максимально скользить».

(Рукой Вани): Зачем им скользить по лакированным полам? Они же не фигуристы!

(Рукой Марьяны): Вообще-то фигуристы. Хотели проводить «сухие» тренировки.

(Рукой Вани): Ой! Сорян!

* * *

«Унижения, которым мы подверглись в санатории, куда Вы нас отправили, превзошли все ожидания. Не знаю, смогу ли я это повторить…»

(Рукой Марьяны): Нет ничего проще. Можем забронировать повторно! Еще и скидку дадим.

* * *

«Нам еще повезло – наш номер находился на третьем этаже, где работал сплит. А вот нашим туристам, тоже из Петербурга, крупно не повезло. Им номер достался на втором этаже, где сплит на обогрев не работал, и они были вынуждены согреваться спиртными напитками».

(Рукой Марьяны): Ну, кому не повезло – это еще вопрос…

* * *

«Узнав, что туристы не смогли вылететь в Испанию, я срочно вернулся в г. Армавир, где выяснилось, что менеджер Кравчук Г.Т., которая была ответственной за отправку туристов, находится в психически ненормальном состоянии. В связи с чем мной был вызван следователь ОБЭП и аудитор».

(Рукой Вани): Нелогично! Следовало вызывать психиатра.

* * *

«Нам нужно было вылетать именно в этот день, и мы хотели забронировать хороший отель, но, менеджер, а затем и начальник отдела смогли предложить нам только один отель, отвечавший нашим запросам. Они никак не хотели понять, что именно в этот отель нам нельзя было заселяться, потому что в нем нас знают. Точнее, запомнили».

* * *

«По истечению определенного количества времени автобус так и не появился в назначенное время. Тогда мы начали сдержанно возмущаться и откровенно паниковать».

(Рукой Вани): Вопрос мгновенно решился, если бы они поступили наоборот – откровенно возмущались и сдержанно паниковали.

* * *

«При заключении договора мной были оплачены дополнительные услуги – новогодний банкет в ресторане «Сосруко», но по прибытию в место назначения в г. Долинск, санаторий «Мэрии Москвы» так называемый новогодний банкет был проведен в столовой (подчеркнуто) санатория «Голубые Ели». Что явилось существенным ухудшением качества предоставляемых услуг».

(Рукой Вани): Хоть это и прозвучит нетолерантно – как я его понимаю!

* * *

«Добрый день, дорогие друзья! По заявке № 1079169 просим минимизировать штрафные санкции. У туриста Важина Аркадия подозрение на гайморит, окончательное заключение от врача перешлем завтра. Важин Аркадий сын от первого брака Гуриной Оксаны, а это заявка № 1079188, она летит, но с её сыном остается ее второй муж. А он должен был лететь в ней в DBL, который мы аннулировали».

(Рукой Вани): Марьяша, что я должен ответить на это, кроме того, что восхищен поведением второго мужа и возмущен позицией первого? Кроме того, меня терзают смутные сомнения.

* * *

«Здравствуйте, нам срочно нужно просчитать тур – очень замороченные туристы. Хотят совместить два отеля вместе. 18.07.2010 выезд на 10 ночей в отель Simena Sun Club 5* или Marti Myra 5* размещение 1+2 (11,5) и 1+2 (12,6). После проживания в этом отеле к ним присоединится 1 взрослый и получится у туристов размещение 2+2 (11,5) и 1+2 (12,6). Хотя возможно, и наоборот. Взрослый один турист будет вылетать из Краснодара, ему так же нужен авиабилет. После того, как он присоединился, туристы собираются проживать 10 ночей в отеле Rixos Tekirova 5* размещение 1+2 (11,5) и 2+2 (12,6), но возможно и наоборот. Просчитайте, пожалуйста, все с трансферами и авиаперелетом для одного туриста, который присоединится. Основной семье билеты не нужны. Но вылетать они будут все вместе обратно».

(Рукой Вани): Я ничего из этого не понял, как и того – почему они собираются жить только по ночам? Причем я так понимаю, это реальный запрос?

(Рукой Марьяны): Да, это реальный запрос! И я его выполнила. Это тебе не Верлена почитывать)))

«Из-за неисправности в назначенное время самолет не смог взлететь, из-за чего к самолету подогнали трап и открыли входную дверь при температуре воздуха ниже +10 градусов. Напомню, все пассажиры летели на отдых в теплую страну и были соответственно одеты, то есть майки, шорты, сланцы, никаких головных уборов. Буквально через 15–20 минут все замерзли. А ведь большинство пассажиров пенсионеры и все со своими болячками. Лично я тоже пенсионер, инвалид второй группы. Все уговоры отправить нас в здание аэропорта были бессмысленные, экипаж был как Герасим из пьесы «МУМУ». Я так заморозил спину и почки, что по прилету начал обращаться за медицинской помощью по страховке. Но мне сказали, что надо будет объяснить, где я в теплой Турции смог отморозить почки!!! А то, что с нами сделали в самолете, не входит в медстраховку».

(Рукой Ольги Аристарховны): То, что делали с ними в самолете, не входит в страховку, но выходит за грани разумного.

* * *

«Даже стыдно сказать, но на обратном рейсе в самолете за нашими спинками кресел находился туалет и мою супругу сильно покусали клопы. Мы обращались к доктору и проходили лечение».

(Рукой Вани): Покусали только супругу, а лечились вдвоем?

* * *

«В предыдущей претензии, отправленной непосредственно из отеля, мы писали, что у нас в туалете не работает слив и стоит вонища. На самом деле выяснилось, что слив работает – это не работает вентиляция в душе и ванной».

(Рукой Вани): Если не работает вентиляция, это означает, что поступление внешних запахов исключено? Или нет?

* * *

«Так как наша группа стала пользоваться уважением у жильцов гостиницы, то даже обслуживающий персонал в личных беседах стал обращаться к нам с просьбами. А также за подсказками и советами».

(Рукой Марьяны): Ольга Аристарховна, нам новые сотрудники не нужны? Мы думали, отправляем их в тур, а оказалось – на стажировку.

* * *

«Вчера снизошла благодать на всех туристов, но только на 15 минут…»

(Рукой Вани): Это которые в Израиле? Так я не понял – они хвастаются или все-таки жалуются?

* * *

«После получения электронных ключей (далее – эл. ключей) мы поднимаемся в номер на третий этаж. Выходим из лифта – и нас встречает компания, расположившаяся в фойе этажа на кожаном диване и трех креслах. На столике, соответственно – водка, пиво, коньяк. И опять же дым коромыслом».

(Рукой Вани): Почему «опять же»? Они ведь только получили эл. ключи и никак не могли встретиться с дымом коромыслом. Или претензия к составу напитков? Согласен, подбор весьма примитивный…

* * *

«Когда мы открыли свой 425 номер, внутри оказалась молодая пара не то чтобы в неглиже, а практически абсолютно голые. Которые до нашего прихода не собирались выселяться из номера. Мы понимаем, бывают накладки, но ведь время уже было около 22-х часов. Пришлось им объяснить, чего мы хотим, они удивительно, но поняли! И стали потихоньку собираться на выселение».

(Рукой Вани): Жаль. Если бы они попробовали присоединиться, то, возможно, у них бы не было бы оснований для данной претензии.

(Рукой Марьяны): Ты у меня щас допрыгаешься со своими фантазиями.

* * *

«Отель был такой, что молча стоять не мог. Начал разговаривать с портье. Потом и второй подошел. Вышли с ними в отдельный кабинет, типа приемной. Мои веские доводы, факты, причины всех этих возмущений довели их до слез. Но в том смысле, что они все понимают, а сделать ничего не могут».

(Рукой Вани): Верим. Все понимаем, но сделать в данном случае ничего не можем. Плачем.

* * *

«Вашей компанией принято решение о возврате нам 1/3 стоимости проживания первых суток в забронированном отеле. Очень жаль. Мы приняли другое решение. С поддержкой местных средств массовой информации, которой мы уже располагаем, мы постараемся собрать всех пассажиров этого рейса. Также мы заручились поддержкой нескольких коллегий адвокатов для восстановления справедливости. С помощью которых уже подготовлены наши заявления, и многие изъявят желания присоединиться к нам с заявлениями в транспортную и городскую прокуратуру. Но может быть, вместо юридических разборок мы обратимся к многочисленным каналам центрального телевидения. Пока не решили».

(Рукой Вани): Мы, может быть, присоединимся к доводам разума, логики и действующих юридических норм. Но еще не решили.

(Рукой Ольги Аристарховны): Не умничай. Это не наша компания. Просто перешли претензию туроператору.

* * *

«Вчера, чтобы не видеть эту гостиницу, мы были вынуждены уехать на целый день в город. Настолько устали от такого отдыха, что себе представить не можете. После возвращения из города мы увидели, что номера до сих пор не убраны. Пришлось буквально взять в плен уборщиков и заставить их убраться в номерах. Причем разрешили даже не пылесосить. Если так будет продолжаться, нам придется брать в плен горничных, консьержа и барменов.

(Рукой Вани): Ну что сказать? Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!

* * *

«В отеле, в который мы заселились, очень плохо убираются номера. Банная косметика пополняется хаотично. Пыль на полках и столах такая, что можно рисовать, что мы и сделали в день заезда. Этим рисунком любуемся и сейчас».

(Рукой Марьяны): Пусть пришлют фото рисунка. Хочется прикоснуться к прекрасному.

* * *

«Наш отель в Таиланде находился в таком месте, где нельзя было позагорать, чтобы не почувствовать себя на мусорной свалке. А мы выезжали из России, где этого добра и так много. Вы полагаете, именно за этим?»

* * *

«Пишем Вам на электронную почту. Мы оделись, даже принарядились и собрались посмотреть фильм в кинотеатре нашего отеля, который был заявлен на афише на 16–00. Что подтвердили и на ресепшене. Пришли, а там ничего. Фильм перенесли на другое время на 20–30. А у нас на это время запланирована третья попытка попасть в китайский ресторан. Что нам теперь четыре с половиной часа делать? Посоветуйте. Не переодеваться же обратно!»

* * *

«Сегодня пошел шестой день траура по нашему отдыху».

(Рукою Вани): Скорбим вместе с вами…

* * *

«Единственное, чем нам помог представитель туроператора во время нашего отдыха в Турции – достала нам 10 листов чистой бумаги формата А4. На которых и была написана данная претензия, и это нам еще их не хватило».

* * *

«Тот факт, что отель был на Мальдивских островах, не исключил проблемы канализации и вентиляции. Ароматизаторы воздуха в туалете вообще не были предусмотрены. Неужели здесь люди ходят в туалет цветами?»

* * *

«Отель, в который нас заселили по системе «Фортуна», напоминал ад кромешный. Туроператор предложил нам несколько вариантов переселения, но переселяться в показанные нам отели мы отказались. За спиртное в них необходимо платить».

(Рукой Вани): Понимаем. Фортуна – дама капризная. Но… за все в жизни приходится платить.

* * *

«Во время оформления тура я три раза напоминал менеджеру, чтобы она при бронировании отеля написала в соответствующие службы отеля, что у них будет отдыхать депутат законодательного собрания области. Судя по тому, что мне был предоставлен обычный трансфер вместе с остальными пассажирами, это требование явно не было выполнено. Однако до конца выяснить это не удалось. Сотрудники отказывались говорить со мной по-русски, а я не знаю английского. В результате отдых не соответствовал причитающемуся мне статусу».

(Рукою Марьяны): Или статус не соответствовал причитавшемуся отдыху…

* * *

«Добрый день, уважаемые коллеги! Беспокоит компания «…Путешествие». Менеджер Полина. Хотим забронировать заявку – тур в Анталью на период с 29/07 по 08/08. Турист хочет знать правила перевозки пчел у авиакомпании. Ситуация серьезная! Турист рассчитывает продать их в Анталье. Прошу Вас помочь».

(Рукой Вани): Пятачок! Это какие-то неправильные пчелы. И они делают неправильный мёд!

(Рукой Марьяны): За Пятачка ответишь.

* * *

«Объяснительная. Я, Агарков М.А., не явился на занятие 10 декабря по причине критично аномального состояния слизистых гортанных путей носовых подкрыльников».

(Рукой Вани): Ольга Аристарховна, mille excuses. Это мои университетские бумажки затесались.

* * *

(Рукой директора) А я смотрю, у вас там тоже весело!

(Рукой Вани): Да? Ну, тогда ловите еще.

«Объяснительная! Я, нижеподписавшийся Маханько Григорий Александрович, не явился на учебные занятия 25.03. 20… года по причине болезни (О.Р.З.). В скорую помощь – не обращался, так как считаю, что не имел на это права, поскольку моей жизни ничего не угрожало. Поэтому справку из больницы не имею.

Во избежание нанесения дальнейшего вреда своему здоровью и здоровью окружающих принял решение не посещать в этот день учебные занятия.

Убеждаю, что все выше мной написанное правда. Свидетели этого – студенты из общежития, которые приходили меня морально поддержать во время болезни.

Прошу Вас указать степень моей вины и меру ответственности за совершенный мной поступок, а также пути разрешения конфликта, если он возникнет. Подпись – Григорий Маханько.

(Рукой Вани): Укажем, Гриша. Укажем!

* * *

«В своем ответе на мою претензию Вы написали: «С целью минимизации негативных впечатлений туристов нами принято решение о возврате Вам денежной суммы, эквивалентной 63 у.е. Я тоже позволю себе предложить следующий вариант. Я плачу Вам 100$ плюс никаких претензий с нашей стороны. А с вашей стороны тот уважаемый, и не сомневаюсь, очень грамотный сотрудник, который составлял нам ответ. Сначала просидит пристегнутым в кресле в летней обуви, шортах, рубашечке ночью при температуре 8–10 градусов по Цельсию. А когда он захочет согреться – выставьте его, обязательно с вещами, на весь день на улицу в толпу, которому обещан автобус, гостиница и все земные блага. Билет ему без номера, чтоб его после всего еще и на рейс почти час не пускали. Ну, что Вам точно по силам, отправьте его отдохнуть без возможности воспользоваться страховкой. Да, забыл, Вы с него еще денег за удовольствие и туристический сервис получите. Думаю, что у него тогда в голове другие статьи ГК РФ и всякие правила мелькать будут».

(Рукой Вани): Фух! Ольга Аристарховна, это не мы. Это Павлов из Москвы ответ готовил…

Ростов-на-Дону-Таганрог-Геленджик-Старозолотовский

2022

Content

Сергей Горяйнов
Дояркин рейс
Повести и рассказы

Дояркин рейс Повесть

Турагент как высшее звено пищевой цепочки

Two days earlier

Дояркин сын

По заветам сына турецкоподданного

Мастер и Маргарита

Бухгалтерия по-братски

Конклюдентные действия

О лошарности британских ученых

«Фигура вторая – разлучная»

О пользе изучения иностранных языков

Икона стиля

Жизнь, как она есть

Люди, кони и быки

Великий Комбинатор 2.0

Тени в раю

Домой

Эпилог

38 паспортов, или Хоровод в стиле рондо Рассказ

Очень острые ощущения Рассказ

Болдинский извозчик

«Королевский U2» Повесть

Командующий и свинопас

Выбранные места из переписки с… (из коллекции Ольги Аристарховны)