Майк Робертс

Как художники придумали поп-музыку, а поп-музыка стала искусством

Michael Roberts

How Art Made Pop and Pop Became Art

© Michael Roberts, 2018

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2020

* * *

Введение. «Танец школ искусств будет длиться вечно»

В 1913 году, когда модернизм взорвался, подобно бомбе анархиста, Луиджи Руссоло – в прошлом композитор, а ныне художник-футурист – заявил о себе таким образом: «Я не музыкант, следовательно, у меня нет акустических предпочтений, которые стоило бы защищать. <…> И поэтому, будучи более смелым, чем любой профессиональный музыкант, не смущаясь своей очевидной некомпетентностью и веря, что всех прав и возможностей добиваются дерзостью, я способен начать великое обновление музыки…»

В своем бойком манифесте Руссоло предвосхитил кредо типичного поп-музыканта из школы искусств: эта фигура возникает снова и снова в разные десятилетия, иногда множась в целые легионы самопровозглашенных, углубленных в себя, а часто и зацикленных на себе кураторов-творцов. Сто лет спустя Дэвид Бирн из группы Talking Heads, рассуждая о том, «как создать музыкальное движение», возвращается к принципу непрофессионализма Руссоло и отмечает, что в Нью-Йорке середины 1970-х «было полезно выйти за пределы музыки, пусть и вынужденно. Возможно, это было сделано от безысходности, но стало для всех хорошим толчком к созданию чего-то нового». Бирн с друзьями сколотил группу, будучи студентом Школы дизайна Род-Айленда, когда он и его однокашники поняли, что отчаянные бунтарские попытки смешать разные дисциплины и есть топливо, необходимое в XX веке для художественного развития.

В невиданном потоке абитуриентов, устремившихся в британские школы искусств (они же – арт-колледжи) в конце 1950-х – начале 1960-х, были и недоучки, которые, часто не имея особого (а то и вовсе никакого) призвания к искусству или дизайну, с радостью окунались в популярную музыку. В обычной жизни они, вероятно, стали бы простыми работягами, но благодаря учебе в арт-колледже получали доступ к романтическому миру буржуазной богемы, с его причудливыми идеями об эстетике, стиле и индивидуализме. Возможно, они занялись бы музыкой и без изучения искусства, а с визуальными практиками не имели бы ничего общего. Но основа их музыкальной идентичности была в значительной степени сформирована именно учебой в арт-колледжах. Всё следующее десятилетие и позднее особый интерес вызывали их представления о своей социальной роли и акцент на творческую независимость, что было прямым результатом воздействия, которое на них оказал этос изящных искусств. Раньше музыканты считали своей задачей развлекать публику – теперь они хотели творить. И как следствие, то, что они создавали (то есть популярная музыка), стало видом искусства – не в последнюю очередь потому, что они сами так решили.

В этой книге рассказана история территории, где популярная музыка и визуальное искусство встречаются, танцуют в паре и нередко провожают друг друга до дома. Именно эта связь отвечает за многоликость поп-музыки и за каждый значительный эстетический перелом или мутацию в ходе ее эволюции. Тем не менее популярная музыка стала поп-музыкой не только благодаря арт-колледжам, равно как и музыкант из арт-колледжа становится таковым не только благодаря посещению занятий (или просто шатанию вблизи подобной институции либо другой «артистической» сцены). И хотя для музыкантов с художественным складом ума, имеющим хотя бы каплю таланта к изобразительным искусствам, поступление в арт-колледж стало почти клише, часто это еще и признак установившегося положения вещей. Иногда это результат стремления творческого индивида противостоять условностям и проявление того интеллекта, который сложно оценить тестами. Другими словами, личности, которые попадают в арт-колледжи, важнее знаний, которые они там получают, или даже антуража, который там создается; и именно благодаря этому особому типу людей арт-колледжи, похоже, оказали то самое влияние на культуру, которое нас и интересует. Что приводит нас к поколению, которое больше всего ассоциируется с феноменом поп-искусства, – к музыкантам, учившимся в британских арт-колледжах в 1960-х годах, в числе которых Кит Ричардс, Пит Таунсенд, Рэй Дэвис, Сид Барретт, Брайан Ферри и Малкольм Макларен. Фактически к середине 1960-х начинающие музыканты, как, например, Сэнди Денни (в дальнейшем участница группы Fairport Convention), поступали в арт-колледжи не только чтобы сбежать от предъявляемых обществом ожиданий (в случае Сэнди семья хотела, чтоб она училась на медсестру), но именно ради музыкальных связей. Хотя явление это зародилось и зацвело на почве послевоенной Британии, наше расследование выйдет далеко за пределы той золотой эры стремительных изменений в искусстве и обществе.

Конечно, среди этих музыкантов были и те, «кому нравилось искусство, кто им интересовался <…> но никогда не ходил в художественную школу», как выразился Пол Маккартни, рассуждая про «мастеров психоделики» в интервью для книги «Электрический банан» («Electrical Banana», 2011). Многие из таких «вольнослушателей» арт-колледжей сыграли не менее значительную роль в социокультурном явлении, которое исследователи иногда называют «танцем школ искусств».

Эта отсылка к ироничному названию альбома конца 1960-х «Things May Come And Things May Go But The Art School Dance Goes On Forever» («Всё приходит и уходит, но танец школ искусств будет длиться вечно») группы Pete Brown & Piblokto! отдает дань творческим учебным заведениям, которые на протяжении долгих лет и в прямом, и в символическом смысле были местом встреч различных героев и участников этой истории. Именно на таких невероятно вольных собраниях зародились самые значительные музыкальные группы нашей эпохи, а некоторые даже дебютировали. Кроме того, эта фраза обозначает непрерывный кокетливый «танец» искусства и музыки.

Повторимся, в центре нашего исследования – творчески мыслящие натуры, которые постепенно изменили популярную музыку до неузнаваемости, а не учреждения, в которых они обучались. Мы попытаемся описать то мировоззрение и проследить те черты, которые объединяли определенных музыкантов и художников.

Сказанное, однако, не означает, что восприимчивая личность совсем не подвержена влиянию художественной школы или среды, которая там складывается. В арт-колледже есть не только уже сформировавшаяся компания признанных индивидуальностей; там вы еще и получаете доступ – в основном через изучение истории искусства – к огромному шкафу, набитому яркими идеями (а заодно и к примерочным кабинкам): в его содержимом можно вволю копаться, натягивать на себя то, что понравилось, и дефилировать перед непосвященной публикой. Кроме того, под видом жизнеописания великих художников здесь предлагают готовые ролевые модели, – эта бунтарская традиция передается в наши дни через эксцентричных художников-преподавателей, которые найдутся в каждом учебном заведении.

С приходом поп-эры арт-колледжи, где прежде учили создавать произведения искусства, становятся заведениями, где учат создавать себя заново. Поп-музыка арт-колледжа давно стала самостоятельным явлением. Мы будем сокращенно называть ее «арт-поп»: этот термин очерчивает мировоззренческое влияние искусства на популярную музыку.

Однако что такое арт-колледж, или художественная школа? Парижская школа, к примеру, вообще была не официальным образовательным учреждением, а лишь обширным сообществом «прогрессивных» художников, которые в определенный период работали во французской столице. То же самое можно сказать и об очень влиятельной дюссельдорфской школе, возникшей на основе местной Академии художеств в середине 1970-х, или о послевоенных нью-йоркских школах искусства и музыки. В Великобритании некоторое время казалось, что богемные притязания любого интересующегося музыкой пижона из маленького городка могут быть удовлетворены местного арт-колледжа, специально для этого созданной (и профинансированной) правительством страны. В Америке, напротив, сложилась менее социалистическая модель, и в американской культуре художественному образованию было суждено занять совершенно другое место.

Тем не менее такие заведения, как Школа дизайна Род-Айленда (группа Talking Heads), Кентский университет (Devo) и Кливлендский институт искусств (Pere Ubu), долго служили прибежищем для той же породы не вписывающихся в рамки визионеров, что и в Британии. И разумеется, в арт-колледжах находили приют не только студенты-художники (Лори Андерсон, Майкл Стайп, Леди Гага, Канье Уэст), но и «эстетствующие» музыканты (Лу Рид, Патти Смит, New York Dolls, Игги Поп и множество других), которых притягивала атмосфера, характерная для арт-колледжей и схожих субкультурных учреждений.

В Нью-Йорке такими центрами притяжения были «Серебряная фабрика» Уорхола, Центр искусств Мерсера и гримерка клуба Max’s Kansas City. В Берлине – клуб «Зодиак», в Дюссельдорфе – Ratinger Hof. В Британии стихийные художественные сообщества также сыграли свою роль: в начале 1970-х такое общество зародилось в лондонском Butler’s Wharf, десятилетием позже сложилось вокруг ночного клуба Haçienda в Манчестере; даже недолго протянувшая «Арт-лаборатория» Дэвида Боуи в лондонском пригороде Бекенхэме успела оставить свой след.

Джон Леннон испытал на себе оба сценария: за учебой (впрочем, не слишком усердной) в Ливерпульском колледже искусств последовало глубокое погружение в гамбургскую арт-тусовку. Его характер и мировоззрение были типичными для представителя арт-попа; он также стал одним из первых и, безусловно, самым влиятельным музыкантом из арт-колледжа эпохи музыкального бума 1960-х. Кроме того, чуть позже именно он свел воедино искусство и популярную музыку – и в его исполнении это сочетание стало обескураживающе публичным и все же глубоко сокровенным. По этой причине мы начнем с развернутого рассказа про молодого Леннона. Как рядовой художник-музыкант, он некоторым образом говорит за всех остальных, а его личная история помогает дать общее определение начинающейся эре арт-попа.

Клаус Форман, наставник Леннона в начале 1960-х, поделился с Филиппом Норманом таким впечатлением о музыканте во время его пребывания в Гамбурге: «Он любил петь, он любил песни <…> но меня больше всего впечатлил настрой этого парня. Всё, чего он хотел, – быть не таким, как все. Он хотел совершить что-то особенное, что-то выдающееся».

Это простое, жгучее желание «быть не таким, как все» стало главной мотивацией для десятков художников-музыкантов из арт-колледжей (включая переметнувшихся на их сторону «настоящих» музыкантов – как получивших формальное образование, так и самоучек) с тех самых пор, как рок-н-ролл и поп-арт одновременно появились на свет. Здесь и начинается наша история.

Часть I. 1950-е, 1960-е

1. Завтрашние дни послевоенной Британии: 1956 год и всё такое

На моей волне больше никого нет – в смысле, она либо слишком высокая, либо слишком низкая.

Джон Леннон. Из текста к демоверсии песни «Strawberry Fields Forever»

Между концом Второй мировой войны и пришествием рок-н-ролла Британия, по определению джазового певца Джорджа Мелли, была «бесцветным потрепанным миром, где прилежные мальчики играли в пинг-понг». В конце 1956 года Британская империя дышала на ладан из-за Суэцкого кризиса, только недавно отменили нормирование продуктов, а со словом «поп» ассоциировался лишь лимонад[1]. Однако в пригороде Ливерпуля кое-что внушало оптимизм. Джон Леннон уговорил маму купить гитару.

«До Элвиса ничего не было», – скажет позже Леннон, но, разумеется, кое-что до Элвиса всё же было. Помимо ривайвл-джаза и модерн-джаза были фолк и популярная песня. Существовал даже рок-н-ролл в представлении группы Bill Haley & His Comets, чья песня «Rock Around the Clock» (1955) стала саундтреком для бесчинств тедди-боев в кинотеатрах по всей стране. Благодаря усовершенствованным коммуникациям послевоенной Британии (то есть прессе, кинохронике, радио и телевидению) те изменения, которые раньше коснулись бы лишь местной моды, теперь быстро распространялись по всей стране. Так возник парадокс массового индивидуализма, который лежит в основе молодежной субкультуры. Билл Хейли, несмотря на всю свою живость, всего лишь возглавлял очередную шоу-группу. И только вместе с «Heartbreak Hotel» (1956) Элвиса из музыкальных проигрывателей полились неслыханные, срывающиеся, заряженные сексуальностью звуки подростковой ярости и бунта.

Появление Элвиса совпало с подъемом британского скиффла – музыкального стиля, который применяет самодельную эстетику панка к смеси из американского фолка, блюза, кантри и традиционного джаза. Благодаря успеху песни «Rock Island Line» (1955) в исполнении Лонни Донегана жанр стал бешено популярным, и Леннон (как и многие мальчишки его возраста) осознал, что кусочек пирога можно отхватить и без долгих лет музыкальных тренировок – достаточно гитары и пары аккордов.

Но еще раньше, до Элвиса и даже до Лонни Донегана, в жизни Лен-нона было искусство. Вопреки позе бунтаря, сам себя он называл домоседом и любил не только читать, но и писать рассказы, а особенно рисовать. По словам тети Джона Мими (его фактического опекуна), когда он сидел за столом в своей комнате, стояла такая тишина, что было слышно пролетающую муху. «Я с ума сходил по „Алисе в Стране чудес“ и рисовал всех героев», – позднее будет вспоминать музыкант. Эту страсть к шаржам, к изображению гротескных, нелепых созданий Леннон сохранит до конца жизни, часто высмеивая в карикатурах представителей власти.

Середина 1950-х – еще и время расцвета юмористических радиопрограмм BBC и особенно «Шоу болванов» (The Goon Show, 1951–1960) с Питером Селлерсом и Спайком Миллиганом (еще один художник-музыкант) в главных ролях. Эта передача разоблачала и высмеивала глупое упорство, с каким общество пыталось сохранить трезвомыслие довоенной эпохи и устаревшие модели почтительного поведения. Для Леннона это шоу стало важнее сюрреализма Льюиса Кэрролла и нонсенса Эдварда Лира: в подростковые годы он был просто одержим передачей – до тех пор, пока она не уступила место не менее подрывным рифмам под ритм рок-н-ролла.

Как бы то ни было, к концу лета 1956-го жаждущий мятежа Леннон начал поглядывать в сторону США. «В Америке были подростки, во всех остальных странах – просто люди», – заметит он позже. Даже скиффл бледнел на фоне возглавляемой Элвисом рок-процессии восхитительных смутьянов, таких как Литтл Ричард, Джерри Ли Льюис, Джин Винсент и Фэтс Домино.

Пол Маккартни (с которым Леннону еще только предстояло познакомиться) говорил: «Я включал Элвиса и чувствовал себя замечательно, просто потрясающе. Я понятия не имел, как записываются пластинки, и это было чистой магией». Маккартни, которому тогда едва исполнилось четырнадцать, по пути в школу в автобусе со своим приятелем Джорджем Харрисоном (который был еще младше) без конца рисовал гитары – разумеется, американские. Как и в случае с Элвисом, их манило не только звучание Америки, но и ее стиль.

В Ливерпуле культ современной Америки исповедовали в основном подростки, однако двумя сотнями миль южнее, на востоке Лондона, группа вполне взрослых мужчин и женщин, состоящая из художников и даже интеллектуалов, в то же самое время готовила алтарь для всего нового, современного, технологичного и массового (то есть американского).

«Независимая группа» была свободным собранием художников, архитекторов, дизайнеров, фотографов, историков искусства и критиков, которые встречались в лондонском Институте современных искусств с 1952 года. В их числе были художники Эдуардо Паолоцци и Найджел Хендерсон, архитекторы-бруталисты Питер и Элисон Смитсон, кинокомпозитор Фрэнк Корделл.

Их главным образом интересовала набирающая обороты культура массмедиа, основанная на новых технологиях, – то есть продукты массового производства, фильмы, журналы, реклама и – с недавних пор – телевидение. Они разрабатывали эстетические стратегии, цель которых – апроприировать и использовать вездесущие образы массмедиа. Основная идея «независимых» заключалась в том, что удовольствие от низкой визуальной культуры консюмеризма ничем не хуже наслаждения высоким искусством и что произведения обеих культур могут – независимо от происхождения – считаться частями одной и той же эстетической общности.

Вслед за дадаистами «Независимая группа» считала, что подавляющее искусство прошлого необходимо если не отправить на помойку, то серьезно пересмотреть. К 1956 году они придумали термин «поп» для зарождающегося эстетического направления. Вскоре в лондонской галерее Уайтчепел состоялась выставка «Это – завтра», и в ее одновременно амбициозном и популистском подходе точно отразился дух благоговейного оптимизма, который преобладал в марширующей навстречу шестидесятым Британии.

В разработке выставки приняли участие двенадцать разномастных команд (наряду с художниками, архитекторами и дизайнерами в них вошли музыкант, инженер и арт-критик), каждая из которых придумала «павильон». Организаторы надеялись, что такой кураторский подход сможет отразить многообразие взглядов на современные реалии. Наибольший ажиотаж вызвал павильон «Дом веселья», созданный Командой B (архитектор Джон Уокер, художники-теоретики Джон Макнил и Ричард Гамильтон).

Содержимое павильона скорее напоминало пиар-акцию звукозаписывающей компании, чем выставку. На входе посетителей встречал полностью функционирующий трехметровый робот Робби, позаимствованный у MGM, – киностудия использовала его для продвижения вышедшего в это же время научно-фантастического фильма «Запретная планета». Тут же располагалась огромная афиша, на которой Робби несет на руках исполнительницу главной роли Энн Фрэнсис, а бок о бок с плакатом – громадная вырезанная из картона фигура Мэрилин Монро из фильма «Зуд седьмого года» (1955). Перед входом в галерею возвышались головокружительные оп-арт-панели, из установленных тут же колонок доносились звуки происходящего внутри. В самом павильоне восприятие зрителей атаковали закольцованные видео, репродукции «Подсолнухов» Ван Гога, коврик с запахом клубники и музыкальный автомат, из которого гремели хиты, – крайне популистский прием для того времени.

Члены «Независимой группы» не были единственными участниками выставки «Это – завтра», однако именно их идеи (и в особенности интеллектуальная дерзость Ричарда Гамильтона) прославили выставку. Гамильтон уловил в новой эстетике стремление к демократии и добавил к быстро развивающемуся поп-языку несколько черт – например, очарованность гладкими, обтекаемыми формами товаров массового производства и слегка извращенное озорство, перенятое от дадаистских игрищ Марселя Дюшана.

Это отражается в игривости, с которой Гамильтон называл работы того периода: в названии «Так что же делает наши сегодняшние дома такими разными, такими привлекательными?» (1956) слышится едва ли не сарказм, в названиях работ «Hommage à Chrysler Corp» (1957) и «$he» (1958–1961) – как говорил сам художник, чувство «смягченной привязанностью иронии». «Секс повсюду, – писал Гамильтон в 1962-м, – он в пленительной роскоши массового производства – взаимодействие чувственного пластика и гладкого, еще более чувственного металла».

Эти картины можно было бы счесть высоколобым эквивалентом того упоения, которое переполненные гормонами тинейджеры Маккартни и Харрисон испытывали перед соблазнительными изгибами новеньких блестящих электрогитар. Джордж Мелли назвал это чувство «только что открытым удовольствием от созерцания бензоколонки». Сам Гамильтон признавал, что его работы в значительной степени были данью уважения Дюшану, чей выдающийся интеллект (в сочетании с хулиганским чувством юмора) так сильно повлиял на новую поп-установку.

Само собой разумеется, что Леннон, как и практически все остальные юные рокеры того времени, даже не подозревал о существовании «Независимой группы», об их социополитических и эстетических теориях и о живописных воплощениях этих идей. Однако размышления Гамильтона об искусстве, транслирование мыслительных процессов Дюшана и особенно его воздействие на художественное образование вскоре коренным образом повлияют на развитие музыкантов из арт-колледжей, и в последующее десятилетие это влияние распространится по всей стране.

Тем временем размышления Леннона о художественном образовании сводились к следующему: «Я сдался. Им была нужна только аккуратность исполнения. Я никогда не был аккуратным». По-настоящему его интересовал только рок-н-ролл. К началу нового семестра он основал свою первую группу, Quarrymen, и к концу сентября 1956 года они уже отыграли первый концерт. В январе 1957-го Ричард Гамильтон, окрыленный недавним успехом участия в «Это – завтра», написал известные строки: «Поп-арт – это: популярное (созданное для массовой аудитории), временное (на недолгий срок), одноразовое (быстро забываемое), дешевое, серийное, молодое (нацеленное на молодежь), остроумное, сексапильное, навороченное, гламурное, серьезное дело». Этими же словами можно было бы описать мелодии из музыкального автомата, которые теперь крутились в голове Джона Леннона.

В июле того же года Леннон познакомился с Маккартни, а через одиннадцать дней сдал школьные экзамены. Результаты даже по его любимому предмету не предвещали ничего хорошего. «В одном из заданий нам нужно было нарисовать что-нибудь на тему „Путешествие“. Я нарисовал горбуна с бородавками по всему телу. Они, очевидно, не врубились». Леннон провалился по всем предметам, включая изо. Ему оставался только один путь – арт-колледж.

2. Расчищая чердак

В Англии, если вам повезет, вы попадете в художественную школу. Туда запихивают всех, кого больше некуда пристроить.

Кит Ричардс

Атмосфера Ливерпульского колледжа искусств, куда в 1958 году поступил Леннон, отражала особый этос арт-колледжей послевоенной Британии. Саймон Фрит и Ховард Хорн в книге «Из искусства в поп» («Art Into Pop», 1987) – первом серьезном исследовании музыкальной культуры художественных школ – описывают эту эру как «безмятежные, с сегодняшней точки зрения, школьные годы, когда „принадлежность к богеме“ была перспективной карьерой».

Ливерпульский колледж искусств был типичной для Британии того времени провинциальной художественной школой. Там обитали принадлежащие к низшему слою среднего класса эстеты из пригородов: они либо преподавали (и практиковали), либо изучали (и начинали создавать) искусство, которое подпитывалось в основном евроцентричными довоенными вкусами не первой свежести.

Утвердившаяся тяга к романтизму привела к тому, что дизайн (как в плане творчества, так и по социальному статусу) играл вторую скрипку при изобразительном искусстве, и даже в сфере коммерческого искусства (которое в наши дни переименовано в графический дизайн и рекламу) процветал культ индивидуализма и непостижимого гения. Техническая подготовка велась по таким предметам, как печатная графика, моделирование и верстка, однако креативные и идеологические ориентиры были накрепко привязаны к миру изящного искусства и «мастеров».

На Леннона, однако, больше давила необходимость приспособиться к новой среде и придумать, как себя подать, чтобы сохранить бунтарское амплуа, – ведь теперь он был бунтарем среди бунтарей. Инстинктивно он чувствовал, что незаурядное впечатление можно произвести, подчеркивая и даже преувеличивая свой интерес к музыке, а не к искусству. Тем более что его музыкальные предпочтения шли вразрез со стилями, которые, как считалось, соответствуют вкусу любого уважающего себя богемного студента того времени, то есть с ривайвл-фолком и ривайвл-джазом.

Если оба этих «возрожденческих» течения стали популяризироваться задолго до появления рок-н-ролла, то британский джаз почти полностью развивался за счет подражания афроамериканской популярной музыке. Джордж Мелли родился в двух шагах от дома Леннона, но на четырнадцать лет раньше и в более благоприятной обстановке.

Хотя Мелли, строго говоря, не изучал искусство в колледже, но некоторое отношение к искусству определенно имел: он был преданным поклонником главного сюрреалиста Андре Бретона, а в 1957 году пел в ансамбле Мика Маллигана Magnolia Jazz Band. Позднее он напишет прорывную книгу «Протест как стиль» («Revolt Into Style», 1970), которая станет одной из первых попыток оценить состояние поп-музыки. Тридцатилетнему фанату джаза, каким был Мелли, рок-н-ролл казался «бессмысленно упрощенным блюзом, из которого вынули всю поэзию и сделали ставку на белых (и по определению второсортных) исполнителей. Как может кто-либо предпочесть эту грубую, скучную бесцветность настоящей музыке?»

«Настоящей музыкой», по мнению Мелли, был негритянский джаз 1920-х и особенно горячий джаз Нового Орлеана. Богема и студенты-художники, продвигавшие эту музыку, главное ее достоинство (помимо того, что она идеально подходила для вечеринок) видели в том, что она была не слишком популярна. Ее апологеты ставили себя выше обычных потребителей «тривиальной» музыки, то есть свинга или шаблонных сентиментальных песенок, какие выдавливали из себя наемные музыканты с улицы Дребезжащих жестянок[2] – или, если речь о Лондоне, с улицы Денмарк.

Творческие личности считали джаз проникновенным, честным и настоящим и с удовольствием использовали его в качестве знака отличия, как возможность дружелюбно и вежливо сказать: «Спасибо, у меня свое». «Весельчаку Джорджу» Мелли ривайвл-джаз – старомодный, ностальгический, будто попавший не в свое время – напоминал о фантазийной бессвязности, которую он так ценил в сюрреализме. И когда спустя несколько лет он вышел на сцену в женском наряде в образе Джорджины (он сделал всё, чтобы походить на горячо любимую Бесси Смит, разве что не намазался черной краской), то наверняка осознавал абсурдистский дадаистский подтекст этого жеста.

По-настоящему рассмешить культурно искушенную публику может только низкопробная шутка. Подобный юмор вписана в ДНК дадаиз ма, и по этой причине каламбуры – литературные и не только – появляются в работах Дюшана. Юмор также тянется ниточкой через всю историю музыки из арт-колледжей. В конце 1950-х, пока одни (приверженцы строгих взглядов на возрождение новоорлеанского джаза) без устали боролись за чистый, аутентичный «черный» опыт, другие (как, например, группа The Temperance Seven – еще одно порождение школы искусств) оживляли игру, специально исполняя неуклюжий джаз белого человека того же периода.

Эту непочтительную манеру впоследствии подхватили чудаки вроде выпускника Королевского колледжа искусств Брюса Лэйси. Вместе с помешанными на эпохе королевы Виктории друзьями из группы The Alberts (братьями Тони и Даги Грей) и поэтом Айвовом Катлером Лэйси собрал абсурдистскую арт-группу, в которой простое валяние дурака дополнялось, по словам Лэйси, допотопным «диким и очень диким джазом» и «дадаистской викториной».

В юморе Хамфри «Хампа» Литтлтона, трубача, карикатуриста и некогда студента Колледжа искусств Камбервелла, тоже проскальзывало презрение к интеллигентности. В 1948 году вместе с приятелем-однокашником, карикатуристом и кларнетистом Уолли Фоуксом он создал The Lyttelton Band и выступил в только что открытом Leicester Square Jazz Club.

Их джаз, хоть и «возрожденческий» до последней ноты, гораздо больше нравился отвязным танцорам, чем поглаживающим бороды ценителям. «С собой мы привели кучу народа из Камбервелльского колледжа искусств, – объяснял Хамп, – и Джон Минтон [преподаватель Литтлтона], признанный сейчас выдающимся художником, был в числе самых опасных танцоров и дико, угрожающе скакал перед сценой».

В следующем году Литтлтон основал новый «возрожденческий» ночной клуб на месте Feldman Swing Club. В 1964 году заведение было переименовано в 100 Club (по адресу Оксфорд-стрит, 100), где еще два десятилетия праздновали удачное сотрудничество арт-колледжей и поп-музыки. Существует замечательная кинохроника, снятая в Feldman’s в 1950 году компанией Pathe, в которой, согласно закадровым комментариям, «обычно спокойный, благопристойный ресторан сдается под натиском возбужденных танцоров и музыки Хамф ри Литтлтона».

Писатель и журналист Джон Сэвидж только недавно откопал эту пленку в архиве и описал ее так:

Возрождение вернуло новоорлеанский джаз к истокам, содрало всё лишнее, оставив лишь шумную энергию. Здесь толпится молодежь, одетая во всевозможные наряды; здесь есть все – от аферистов до студентов арт-колледжей; к тому же все крайне вовлечены – потеряны в музыке, порабощены ритмом. Танец – это смесь резких телодвижений джиттербага и притоптываний старого арт-школьного стомпа.

Еще одним знакомым Хампа по джаз-клубу был играющий на трубе художник Джон Бретби, который в своем творчестве пренебрегал классовыми границами и стереотипами о том, что должно быть удостоено взгляда художника. Наряду с портретами джазменов (например, Литтлтона и Брайана Иннеса, лидера The Temperance Seven) он рисовал фритюрницы, уборные и кухни (изображения последних наиболее известны).

«Послевоенное поколение перемещается из мастерских на кухни, – писал критик Дэвид Сильвестр в 1954 году. – Их артистический инвентарь включает в себя всевозможную еду и напитки, посуду и утварь, самую обыкновенную мебель и даже детские подгузники. А как же кухонная мойка? Да, кухонная мойка тут тоже есть». Таким образом появилось определение «школа кухонной мойки», которое обозначало группу художников (помимо Бретби, в нее входили Деррик Гривз, Эдвард Миддлдитч и Джек Смит). Характерная для них сосредоточенность на повседневной жизни проявилась также в литературе, театре и кинематографе новой волны.

Уничижительная характеристика, данная Дэвидом Сильвестром технике Бретби, – «полный энтузиазма бардак» – в равной степени подошла бы и хаосу, как будто бы царившему в новоорлеанском джазе, которым художник восхищался. Замечание, что кухни на картинах Бретби «мало что говорят о конкретной социальной среде, зато дают убедительное представление о современной жизни в целом, со всеми избыточными упаковками продуктов», наводит на мысль о восприимчивости зарождающегося поп-арта. Вскоре эта мысль будет выражена, пусть и в менее острой форме, «Независимой группой», а также такими американским художниками, как Роберт Раушенберг и Клас Олденбург, которые «осознанно поддались ужасающей витальности вещей». Если пляски Литтлтона, по выражению Джона Сэвиджа, «замостили дорогу попу», то Бретби и другие художники «кухонной мойки» нарисовали дорогу британскому поп-арту.

Вернемся к первому дню Джона Леннона в арт-колледже, где большинство его однокурсников стояли чуть выше по социальной лестнице и принадлежали к пригородному среднему классу. Просветительский закон об образовании 1944 года привел к послаблениям в сфере художественного обучения в послевоенный период: теперь почти каждый, кто закончил среднюю школу и обладал некоторым интересом к искусству (не говоря уже о таланте), мог бесплатно поступить в арт-колледж.

Значительную роль сыграли выделявшиеся местным бюджетом стипендии на покрытие повседневных расходов, благодаря чему наименее обеспеченные студенты впервые получили реальный шанс на образование. Тем не менее бо́льшую часть учащихся арт-колледжей составляли дети из образованных семей, где поощрялась тяга к знаниям, и часто социальной подпоркой при поступлении была гимназия, в которой как раз и учился Леннон.

Студенты арт-колледжей конца 1950-х годов и позднее остро ощущали шаткость собственного социального положения: оно не было ни слишком низким, ни достаточно высоким, и это положение à la petit bourgeois[3] делало их чувствительнее остальных к малейшим классовым различиям и тонкостям этикета. Что, в свою очередь, оказывало влияние на художественные проявления их бунта.

Изучение искусства уже было признаком нонконформизма, и, как мы видели, чтобы соответствовать этому нонконформизму, нужно было слушать джаз или, возможно, ривайвл-фолк – саундтрек, прописанный молодым людям, которые видели себя частью богемы среднего класса. Рок-н-ролл, напротив, считался дешевым, вульгарным новшеством для пролетариата: нехитрая, топорно сделанная музыка, от которой попахивало насилием, – полная противоположность пацифистской утонченности традиционного джаза.

Поэтому когда Леннон заявился в колледж в свободно сидящем костюме, тонком галстуке и синих замшевых туфлях, он, вероятно, вызвал некоторое напряжение среди пальто с капюшонами, козлиных бородок и вязанных косичкой свитеров. Он нашел «спаниелей» (его словечко для «послушных»), на фоне которых можно было выделиться и совершить «что-то особенное, что-то выдающееся».

Джордж Мелли, критиковавший рок-н-ролл за «бессмысленное упрощение блюза», позднее признал: «Мы не разглядели, что вся суть рок-н-ролла заключалась как раз в отсутствии утонченности. Эту музыку нужно было не слушать, а использовать в своих целях – как флаг, которым надо размахивать перед „их“ носом». Слияние вывернутой наизнанку элитарности эстетствующих, обеспеченных ревнителей джаза, каким был Мелли, с одной стороны, и неприкрытого бунтарства непристойного рок-н-ролла – с другой, породило еще одну причудливую мутацию музыки арт-колледжей – музыки, которая вскоре обогнала поп и заявила о себе как о роке.

Новое направление приняло форму еще более почтительного благоговения перед американской повседневной музыкой и стало известно как британский ритм-н-блюз («британский» в данном случае означает, что ценили и подражали распространенному в это время черному американскому блюзу и госпелу в основном белые). В глазах юных студентов-художников настоящими голосами творческой независимости стали брутальные, будто пресыщенные жизнью композиторы-исполнители Мадди Уотерс, Хаулин Вулф и Бо Диддли, поющие о борьбе и угнетении, – они вытеснили весельчаков типа Бесси Смит и Джелли Ролл Мортона, годных только на развлечение публики в борделе.

В 1959 году еще одним возмутителем спокойствия с гитарой наперевес был шестнадцатилетний Кит Ричардс. Всё, что он мог представить миру, – это некоторая степень артистизма. В своей автобиографии «Жизнь» (2010) он утверждает, что «среда, в которой я рос, была слишком тесной для меня. <…> Я знал, что мне необходимо вырваться наружу». Он вырос в районе муниципального жилья для рабочих в Дартфорде, в Кенте, а социальное положение своей семьи описывал следующим образом: «Английские работяги, которые из шкуры вон лезли, чтобы сойти за средний класс». Тем самым он, как и Лен-нон, выставляет себя в роли рок-н-ролльного бунтаря, презирающего послушание, авторитет и респектабельность: «Что угодно, лишь бы позлить их». Из технического колледжа Ричардса быстро отчислили за прогулы и отправили в Сидкапский колледж искусств, где, по его мнению, «искусств было меньше, чем музыки».

«Там царило чувство свободы, – продолжал Ричардс. – Всё было дозволено – и служило подпиткой для невероятного взрыва музыки, музыки как стиля». Это была свобода, которую давала либеральная среда, где он мог придумать себе новый образ пригородного битника и превратиться наконец в крутую личность без боязни стать посмешищем для пацанов с рабочих окраин. В Сидкапе Ричардс был Рикки.

Тем временем самым крутым – крутым до мозга костей – модником в квартале был, наверное, Стюарт Сатклифф. Он уже учился на втором курсе Ливерпульского колледжа искусств, когда симпатизировавший ему куратор Артур Баллард познакомил его с Джоном Ленно-ном. В отличие от Леннона, Сатклифф в глазах своих преподавателей и однокурсников был действительно стоящим, подающим большие надежды художником. «Он обладал потрясающей энергией, накалом, – говорил позднее Баллард, – весь энтузиазм он выплескивал в работы, на огромные полотна».

Подобно Леннону, Сатклифф был безнадежным романтиком, только с гораздо более изощренными представлениями о личном стиле. Они немедленно стали друзьями и взаимными наставниками – в лучших романтических традициях – в живописи и музыке. Именно благодаря Стюарту Джон сдал-таки экзамены по изо. И именно благодаря Леннону, который предложил другу вакантную позицию басиста в своей группе, Сатклифф приобрел роскошную новенькую бас-гитару Höfner President.

Деньги на гитару он взял из шестидесяти пяти фунтов, которые выручил в том же году за продажу картины на престижной выставке Премии Джона Мурса в области живописи, – а это означает, что Сатклифф был не дилетантом, а действительно стоящим художником. По словам их приятеля, ливерпульского битника Билла Харри, группой Леннона Сатклифф интересовался лишь постольку-поскольку. «Стюарта больше привлекала не музыка, а связанный с ней образ, он обожал романтику».

В начале 1960-х годов The Quarrymen поменяли название на The Silver Beetles и играли на танцах в арт-колледже: Сатклифф и Билл Харри уговорили студсовет купить усилитель. Когда участники группы решили придумать шуточные рок-н-ролльные псевдонимы: «Карл» Харрисон, Пол «Рамон» и Джонни «Силвер», – Сатклифф выбрал имя «Стю де Сталь» в честь русского первопроходца в абстрактном искусстве Никола де Сталя. В этом явно эстетском (и, как сказали бы некоторые, претенциозном) поступке было больше от постпанка, чем от пре-попа. «Без Стю Сатклиффа Джон не отличил бы дадаизм от осла», – заключил позже Артур Баллард.

«Ты находишься среди разных художников, путь даже они не совсем настоящие художники, – говорил Кит Ричардс об окружении в Сидкапе. – Одни не от мира сего, другие косят под них, но все они интересные ребята и, слава богу, совсем не похожи на людей того сорта, к общению с которыми я привык». Ричардс разделял увлечение ритм-н-блюзом с приятелем-студентом гитаристом Диком Тейлором (в будущем основателем группы The Pretty Things); интерес к этой музыке они подогревали во время спонтанных джем-сейшенов у проигрывателя в общей комнате отдыха. «Никому не было дела, ходишь ты на занятия или нет, – отмечал Ричардс, – так что наше музыкальное братство использовало комнату отдыха как место встреч».

Место на проигрывателе почти всегда занимали пластинки, записанные темнокожими авторами-исполнителями или гитаристами. Городские блюзмены подхватили (и распространили с помощью электроусилителей) манеру сельских акустических исполнителей, таких как Роберт Джонсон и Сон Хаус, – героев-одиночек, аутсайдеров с проблесками непостижимой гениальности, ставящей их в один ряд с Ван Гогом, Руссо, Гогеном или Поллоком. Важной вехой в популяризации этого музыкального жанра стала появившаяся в 1952 году на радио BBC передача под названием «Негритянское искусство», которую вел американский фольклорист и музыкальный этнограф Алан Ломакс. Учитывая, что это были малоизвестные и редкие записи, возникли идеальные условия для появления субкультур-ного рынка коллекционных пластинок, где покупателями будут белые подростки, уверенные, что принадлежат к эксклюзивному сообществу знатоков, распознавших «примитивные», а значит, подлинные музыкальные артефакты.

Это еще одно проявление почти антропологического, этнографического подхода к кураторству – в первую очередь американской поп-культуры, – корни которого главным образом в романтической идеологии изящных искусств, царившей в британских арт-колледжах.

В конце 1960 года The Silver Beetles наконец стали The Beatles и собирались дать серию выступлений в квартале красных фонарей в Гамбурге. В это время мировоззрение Сатклиффа и артистический образ, который он транслировал в Ливерпуле и который начал перенимать Леннон, обрели новую силу и отточенность. Спустя несколько недель концертов в сомнительном клубе Kaiserkeller группу случайно увидел Клаус Форман, недавно получивший диплом графического дизайнера. Его так впечатлила харизма музыкантов, что на следующий же день он вернулся с приятелями из Гамбургской академии искусств.

Клаус, его девушка Астрид Кирхгерр, фотограф, и еще один фотограф, Юрген Фолльмер, принадлежали к группе европейских битников, которых Леннон прозвал «экзи» – сокращение от «экзистенциалисты». Впрочем, это говорило скорее о желании соответствовать определенному стилю и образу жизни, нежели о принадлежности к философской школе. Вместо мотоциклетных косух они носили модернистские кожаные куртки прямого покроя всех оттенков черного, немного замши и вельвета, а в довершение – щегольские прически: стрижки «под мальчика» у девушек и удлиненные, свободно спадающие на лоб челки у парней.

У Стюарта вскоре закрутился роман с Астрид, и The Beatles стали для этого маленького богемного кружка коллективным источником вдохновения. Астрид и Юрген пленку за пленкой снимали меланхоличные черно-белые фотографии музыкантов, тем самым создавая, по словам Филиппа Нормана, «не только откровенный портрет этой поп-группы, но и образец для всех остальных». За этим вскоре последовали знаменитые прически «а-ля Битлз» – ими музыканты также были обязаны Астрид и Юргену, – а спустя несколько лет – революционная обложка к альбому «Revolver» (1966), нарисованная Клаусом.

В то время как Сатклифф продолжал посвящать себя живописи, Лен-нон искал славы с The Beatles. Однако составляющие тщательно выстроенных образов его друга-художника и гамбургских «экзи» и серьезность, с которой те относились к своему искусству, вылились у Леннона в пожизненное стремление быть чем-то большим, чем просто музыкантом. The Beatles выделялись в вопросах стиля и мировоззрения благодаря тому, что смешали энергию рок-н-ролла с визуальной эстетикой, позаимствованной у американской культуры битников и – через них – у европейского экзистенциализма. Оба движения уходили корнями в базовое модернистское состояние – эгоцентричную саморефлексию.

Прежде единственную связь популярной музыки с модернизмом прослеживали в прогрессивных направлениях инструментального модерн-джаза, в звуках и структуре которого некоторые критики видели естественное родство с абстрактным искусством. Альфред Франкенштейн в 1945 году в статье для San Francisco Chronicle писал, что «вспышки, брызги и ярость картин [Джексона Поллока] отвечают скорее эмоциональным, чем формальным задачам. Как и в лучших образцах джаза, чувствуется, что это результат вдохновенной импровизации, а не тщательного планирования».

После войны манера высказывания абстрактных экспрессионистов – в частности, импровизационная «живопись действия» Поллока – сравнивалась с импровизациями музыкантов, играющих модерн-джаз. Их сходство достигло высшей точки с появлением исполнителей, играющих фри-джаз на духовых инструментах, таких как Эрик Долфи и Орнетт Коулман. Эхо отозвалось и в обратную сторону, когда в оформлении новаторского альбома Коулмана «Free Jazz» (1961) была использована картина Поллока «Белый свет» (1954).

В своей книге «Аутсайдеры: исследования по социологии девиантности» (1963) Говард С. Беккер утверждает, что битники, абстрактные экспрессионисты и исполнители современного джаза (не важно, черные или белые) не только обладали схожими вкусами в одежде и наркотиках, но и разделяли романтизированное чувство собственной непохожести на послушное большинство. В музыкальном плане эту непохожесть символизировала «свобода» от ограничений записанной нотами музыки и господства гармонии западной классической традиции. Что касается визуальной составляю щей, то принципы свободы и индивидуализма выразились в отказе от не менее «давящей» фигуративности, способствуя распространению образов и идей абстрактного искусства в рекламе и в критическом дискурсе.

Не до конца исследованный аспект этого взаимного обмена (особенно в отношении представлений о свободе) – это то, как, в сущности, черная культура джаза была представлена в творчестве чернокожих художников. Афроамериканские живописцы в 1950-х – начале 1960-х осознавали неизбежную дилемму, которая возникала при попытке визуально отобразить их музыкальное наследие. Как отдать должное музыке и при этом отойти от стереотипа «цветных менестрелей»[4]? В 1920–1930-х годах Гарлемский ренессанс достиг своего апогея, и джаз двинулся в направлении шикарной, изысканной, модернистской формы искусства, достойной сравнения с музеем Метрополитен. Так, стильные картины на тему джаза художников вроде Аарона Дагласа и Арчибальда Мотли помогли поднять художественную ценность музыки в глазах завсегдатаев Карнеги-холла.

Тем не менее после Второй мировой войны черные художники стали отходить от сложившейся иконографии и сосредоточили внимание на менее гламурных темах: уличных музыкантах, кантри-блюзе, «грязном» блюзе, богемном бибопе. Эти образы непосредственно выражали «истинный» опыт чернокожего в Америке, и их использование вызвало громкую полемику. В своей провокационной картине «Смерть Бесси Смит» Роуз Пайпер изобразила последние мгновения жизни певицы. Эта работа в числе прочих была представлена на выставке «Блюз и негритянские народные песни» в 1947 году. Стиль картины художница обозначила как «полуабстрактный экспрессионизм».

Несмотря на главенствующую в то время эстетику, Пайпер предпочла оставить человеческую фигуру в центре картины. Тем самым она хотела «помочь в искоренении дискриминации, глумления, унижения и насилия» и «бороться с несправедливостью так, как я это умею, – изображая ее на холсте». В глазах Пайпер Бесси Смит была «символом эмансипированной женщины», чья смерть – и многие разделяли это мнение – была вызвана халатностью, причина которой в расовой сегрегации пациентов больниц Глубокого Юга.

Неудивительно, что появление рок-н-ролла – промежуточного жанра, впитавшего разные влияния, – не вызвало особого интереса в среде всё более политизированных афроамериканских художников. И хотя примитивизм Гогена, Матисса и Клее, вероятно, послужил вдохновением для картин вроде «Сада музыки» (1960) Боба Торнтона, где воображаемый мультирасовый Эдем населяют Коулман, Колтрейн, Чарли Хейден и множество других свободных импровизаторов, всё же прогрессивные чернокожие художники и музыканты не желали, чтобы их считали примитивными.

С конца 1940-х такие художники, как Норман Льюис (который в своих работах часто воспевал черную музыкальную культуру), последовательно опровергали мнение, будто афроамериканское искусство ограничивается наивным фигуративизмом или вторичным по отношению к белым художникам социальным реализмом. Говоря о Льюисе, американист Сара Вуд отмечает, что «вплетая в свои полотна символы афроамериканского опыта, он не только бросал вызов негласной „белизне“ абстрактного экспрессионизма (стиля, который считался универсальным), но напомнил, что для огромного числа афроамериканцев сама свобода оставалась абстрактным понятием».

Обратной стороной модернизма в джазе (в противовес его неотъемлемой составляющей – свободной интерпретации и импровизации) стали завершенные композиции и продуманное расположение так называемых абстрактных звуков – то есть формализм, который опять же отсылал к практикам в абстрактном визуальном искусстве того же периода. В Британии 1950-х некоторые последователи модерн-джаза – и особенно кул-джаза, толчком к появлению которого послужила работа Майлза Дэвиса с аранжировщиком Гилом Эвансом в альбоме «Birth of the Cool» (1957), – стали известны как модернисты. Изначально слово указывало только на музыкальные предпочтения, но вскоре стало применяться к целому набору явлений в кинематографе, моде, искусстве, дизайне, архитектуре и прочем, которые стилистически можно было отнести к модернизму. Модернисты стали более утонченной версией британских битников из арт-колледжей и кафе-баров. Их экзистенциальная зацикленность на настоящем моменте была следствием аллергической реакции на «завтрашний день» их родителей и безотрадность недавней войны.

Эта британская «сейчас-мания» начала распространяться и на будущее – через отрицание недавнего прошлого своей страны и благоговение перед складным и пленительным образом современной Америки (какое испытывали художники, дизайнеры и теоретики «Независимой группы»), а заодно и перед обтекаемыми, футуристичными формами итальянских мотороллеров, кофеварок, костюмов и причесок. Оба клана коллекционеров пластинок – фанаты модерн-джаза и богемного ритм-н-блюза – слились воедино и эволюционировали в новый подвид под названием «моды», которые были одержимы всем, чем можно.

The Animals – типичная ритм-н-блюзовая группа 1960-х и главный зачинщик культуры модов – была основана двумя друзьями, которые познакомились в Колледже искусств в Ньюкасле. «Мы с Эриком [Бёрдоном] были троечниками, – говорил Джон Стил, который начал осенний семестр 1956 года трубачом (вскоре он переквалифицировался в барабанщика) и поклонником модерн-джаза. – Попасть в арт-колледж было проще простого. <…> Конечно, нужно было иметь чуть-чуть таланта, но учится было куда веселей, чем зарабатывать на кусок хлеба». А вот для пятнадцатилетнего Бёрдона, который хотел стать певцом, поступление в арт-колледж совершенно изменило его мироощущение: «Меня как будто пустили на небеса».

The Animals стали воплощением жанрового и исторического разнообразия черной американской музыки: сплав традиционного и модерн-джаза плюс особый язык госпела, блюза и рок-н-ролла – всё, что так притягивало британцев 1960-х годов. Проводя дни в местных кинотеатрах, Бёрдон и Стил впитывали и другие стилистические противоположности: художественные фильмы Сальвадора Дали и Луиса Бунюэля перемешивались с голливудскими «независимыми» фильмами с участием кинобунтарей Берта Ланкастера, Джеймса Дина и особенно Марлона Брандо в «Дикаре» (1953).

Чернокожие американские блюзмены пользовались у друзей не меньшим почтением, чем киношные идолы, – и вскоре группа The Animals (тогда под названием The Pagans) начала сочинять музыку в комнате отдыха арт-колледжа, как это ранее делали Кит Ричардс и Дик Тейлор. Повторимся, рок-н-ролл (как и породившая его черная музыка) – а заодно и неприкаянные битники-экзистенциалисты – ассоциировался с чем-то варварским, примитивным, неконтролируемым и ритуальным, даже животным. Назвавшись The Animals, они стали «дикими зверями» – фовистами от поп-музыки.

«Мы были уверены, что в Ньюкасле мы единственные [кто играл блюз]. Я добирался автостопом до Парижа, чтобы купить привезенные из Америки пластинки, – вспоминает Бёрдон. – Мы создали маленький секретный клуб в стенах нашего арт-колледжа. Мы твердо верили, что кроме нас этим никто не занимается. Потом я подружился с Алексисом Корнером, крестным отцом британского блюзового движения, который владел клубом в Илинге, – там я впервые встретился с Китом Ричардсом, Миком [Джаггером], Брайаном Джонсом и еще несколькими подающими надежды парнями типа Эрика Клэптона».

Среди «парней типа Эрика Клэптона», которые посещали и арт-колледж, и Ealing Club, были и приятели Клэптона по группе Yardbirds: Крис Дрея и Кит Релф (оба учились в Кингстонском колледже искусств вместе с Клэптоном), Джимми Пейдж (Саттон), Джон Мейолл (Манчестерский колледж искусств), Рей Дэвис (Хорнси и Кройдон), Джеф Бек (Уимблдон) и Чарли Уоттс (Школа искусств Харроу).

Алексис Корнер открыл клуб под названием Ealing Jazz Club в 1959 году, а в марте 1962 года начал выступать там со своей группой Blues Incorporated. Вскоре крошечный подвал стал родным домом для расцветающей сцены британского ритм-н-блюза, который играли студенты арт-колледжей. Еще в 1954 году Корнер читал курс лекций о джазе в Институте современного искусства, – художник и критик Джон Бёрджер, говоря об институте, утверждал, что это «не более чем джаз-клуб». Стереотипное представление о музыкантах из арт-колледжей (теперь охватывающее еще и провинциальных битников – фанатов ритм-н-блюза) в 1960-х годах расширилось благодаря основной аудитории Ealing Club, состоящей из студентов Илингского колледжа искусств: среди них были Фредди Меркьюри, Ронни Вуд, Роджер Рускин Спир (сына художника Рускина Спира) из группы The Bonzo Dog Doo-Dah Band, Энди Ньюман из группы Thunderclap Newman и местный паренек по имени Пит Таунсенд.

3. Поп-арт-поп

Мне было всего восемнадцать, и художественное ви́дение двигало мною наравне с обычными мечтами о жизни поп-звезды.

Пит Таунсенд

В 1961 году Пита Таунсенда зачислили в Илингский арт-колледж. К этому времени в британском образовании произошли перемены, которые означали, что теперь подростки, подобные Эрику Бёрдону, Джону Стилу, Киту Ричардсу и Джону Лен-нону, скорее всего, не смогут поступить в арт-колледж. Отныне в колледжах преподавали новый курс по искусству и дизайну, который приравнивался к университетскому, а поступить на него могли только лица старше восемнадцати лет, сдавшие пять экзаменов по общеобразовательным предметам и обладающие явным талантом к изобразительному искусству. Современная система обучения должна была соответствовать требованиям нового десятилетия. Перенимая аналитическую строгость Баухауса, Ричард Гамильтон и другие британские теоретики искусства и дизайна начали расчищать богемные «мастерские на викторианских чердаках» послевоенных арт-колледжей. Кухонные мойки уступили место итальянским кофе-машинам Gaggia и американским холодильникам Frigidaire.

С этого момента знания, получаемые в арт-колледжах (наряду со студенческим образом жизни), стали иметь гораздо большее значение для творческого развития музыкантов, и в частности Пита Таунсенда. Последние всё чаще видели себя в первую очередь подготовленными художниками и дизайнерами, которые решили заняться еще и музыкой (и вскоре будут работать с поп-музыкой как ответвлением попарта), тогда как в 1950-х годах это были еще главным образом музыканты, на творчество которых повлияла учеба в арт-колледже.

«Приехав в Британию в [середине] 1960-х годов, я сразу же начал преподавать в провинциальном арт-колледже. Я поверить не мог, настолько высокий там был уровень, – вспоминает художник Майкл Крейг-Мартин, который в конце 1980-х уже в Голдсмитском колледже преподавал многим членам группы „Молодые британские художники“ (Young British Artists, YBA). – Они действительно знали толк в искусстве. Я нередко видел невероятно одаренных студентов, которые не вписались в рамки обычной образовательной системы. В арт-колледже их недостатки обернулись достоинствами».

Авторы книги «Из искусства в поп» Фрит и Хорн утверждают, что история искусств и дополнительные предметы, которые, несмотря на упорное сопротивление студентов, появились в новой программе обучения ради соответствия академическому уровню обычных университетов, удивительным образом привели к тому, что романтические представления, присущие прежней системе, только усилились: «Именно на уроках истории искусств – где проявляется нелинейность художественной традиции – художник предстает как герой самовыражения: биографии художников (особенно если они преподнесены довольно схематично) содержат готовые романтические ориентиры и неисчерпаемый запас примеров для подражания».

Именно на дополнительных занятиях в Илинге Таунсенд познакомился с теориями агитационного использования американского художника Р. Б. Китая, эффектными демонстрациями саморазрушающегося искусства Густава Метцгера (художника без гражданства, который ребенком был эвакуирован из Германии в Англию как еврейский беженец), а также взглядами предтечи поп-арта, джазового аутсайдера Ларри Риверса, американского художника и музыканта, приехавшего с визитом в Британию. Таунсенд также обучался «техноэтическому искусству» и взаимосвязям технологии, сознания и духовности у основателя этого направления – и основного куратора вводного курса – Роя Эскотта.

Эти неординарные и прогрессивные лекторы выступали в колледже по приглашению Эскотта в рамках разработанного им же радикального вводного курса. Отслужив в британских ВВС, Эскотт поступил в арт-колледж в Ньюкасле, где Виктор Пасмор и Ричард Гамильтон преподавали вдохновленный Баухаусом курс «Основы искусства и дизайна». А когда за год до описываемых событий ему на глаза попалась книжка по кибернетике, Эскотт задался вопросом: как кибернетику – науку об обмене информацией, соучастии и взаимодействии в животных, социальных и механических системах – можно применить в искусстве и в обучении искусству? В нашу цифровую эпоху этим никого не удивишь, но в 1960-х годах его идеи были настолько инновационными, что их мало кто понимал.

«Первый год курса строился на восторге, удивлении, шоке, самоанализе, абсолютной субъективности, чрезмерной объективности – на чем угодно, что могло выдернуть ребят из болота провинциального, банального, школьного мышления», – рассказывал позже Эскотт арт-музыкальному критику Майклу Брейсвеллу. Эта программа кардинального переобучения до сих пор лежит в основе вводных курсов арт-колледжей.

На содержание вводного курса Эскотта также оказали влияние последние исследования в области поведенческой психологии и социальной философии. Среди намеренно дезориентирующих поведенческих игр, придуманных Эскоттом и его коллегами, была, например, такая: преподаватели подвергали студентов попеременному воздействию света и темноты, а затем выпускали из аудитории – спотыкаться и скользить по усеянным стеклянными шариками коридорам. Но по сравнению с другими психолого-социальными экспериментами это были еще цветочки. «На втором курсе студенты создавали что-то вроде ментальной карты своих отношений с собой, миром, богом и друг с другом», – объясняет Эскотт. Затем им нужно было строго следовать этим картам и даже вести себя диаметрально противоположным их естеству образом. «Они как будто пребывали на сцене. Всё было дозволено. Ты никогда не был уверен, кто ты и как себя поведешь».

Наряду с бихевиористскими опытами на вводном курсе были «занятия, во время которых ты типа слушал джаз, или классическую музыку, или исследовал минимализм», объяснял Таунсенд. Музыка была «в порядке вещей – а не хобби, которым занимаешься после учебы. <…> В аудитории не только рисовали, но и играли».

Таунсенд начал играть на гитаре за несколько лет до поступления в Илинг и к началу 1962 года выступал с концертами в группе Роджера Долтри The Detours. Он всё больше попадал под воздействие американских музыкальных субкультур, и присутствие живого представителя бит-поколения – типа Ларри Риверса – очень воодушевляло. «Я чувствовал, что подобрался почти к самому Джексону Поллоку», – писал Таунсенд в автобиографии «Кто я такой» (2012).

Как и Риверс, Таунсенд испытывал противоречия по поводу своей творческой сущности и не был уверен в «способности усидеть сразу на двух стульях – визуального искусства и музыки». Он хотел стать скульптором, но колледж не смог получить аккредитацию по направлению «Изящные искусства», куда входила и скульптура. Однако Таунсенд не бросил учебу, но вынужденно выбрал графический дизайн – и там приобрел навыки, которые позволили отточить его природные способности к визуальной культуре.

Тем временем Кит Ричардс всё более разочаровывался в Сидкапском арт-колледже: «Через какое-то время открылась суть того, чему нас учили, – вовсе не рисовать как Леонардо да Винчи. <…> нас учили делать рекламу». И даже в сфере «коммерческого искусства» возможности были весьма ограничены. Когда Ричардс показал свое портфолио «обычным типам в галстуках-бабочках» в рекламном агентстве Дж. Уолтера Томпсона, его спросили только, «способен ли он заварить чашку хорошего чая». Майкл Крейг-Мартин позже заметил, что, когда студенты «оканчивали институты, им ничего не светило. Им негде было строить карьеру – и это стало одной из причин, почему они устремлялись в другие сферы, в том числе в поп-музыку». В мае 1962 года раздосадованный Ричардс в конце концов бросил Сидкап.

В это время Стюарт Сатклифф по-прежнему занимался живописью в Гамбурге, но его мучительные головные боли становились всё сильнее. В апреле 1962 года он потерял сознание и умер от разрыва аневризмы по дороге в больницу. Художник Николас Хорсфилд, преподававший в Ливерпульском колледже искусств, заявлял, что «Стюарт был настоящим художником». Ясно, что Сатклифф был романтиком, что и было его ведущим качеством, и свой романтизм он воплотил не только в картинах, но и в короткой карьере музыканта, а также – и это важнее с точки зрения широкого культурного влияния – в художественном курировании юного Джона Леннона.

Через месяц после смерти Сатклиффа The Beatles подписали контракт с EMI, а год спустя, в августе 1963-го, четвертый сингл «She Loves You» стал самым быстро продаваемым в мире и первым золотым диском группы с миллионным тиражом. Их имидж, который менеджер группы Брайан Эпстайн сумел продвинуть на массовый рынок, можно было описать как «богема-лайт». The Beatles были не устрашающими битниками или рокерами, но симпатичными, немного странными и забавными ребятами: в них чувствовался стиль, очарование, запретная сексуальность богемных аутсайдеров, но ни капли угрозы. Так возник музыкальный и стилистический феномен, который полностью затмил и по неподдельной популярности, и по всем параметрам массовой культуры всё, что было сделано до этого в музыке и искусстве. Поп – настоящий поп – появился на свет.

* * *

Именно первый менеджер The Who Питер Мидэн (еще один бывший студент арт-колледжа) привил группе стиль модов, поменял название на The High Numbers и познакомил Таунсенда с субкультурой одержимых бодрящими таблетками и щегольскими костюмами. Таунсенд охотно принял эту «модификацию», так как распознал в методах Мидэна правило, которое успел выучить в Илинге: чтобы успешно продаваться, каждому новому продукту нужен имидж.

«Имидж» – так называлось агентство музыкального менеджмента, которое рекламщик Мидэн наскоро открыл вместе с Эндрю Луг Олдэмом, будущим менеджером The Rolling Stones, а в прошлом декоратором витрин и главным ассистентом Мэри Куант в бутике Bazaar на Кингс-роуд. По утверждению Фрита и Хорна, The Stones были «первой группой, которая обратила внимание на особенности производства и продвижения поп-музыки». Одним из ранних примеров стала обложка первой пластинки группы «The Rolling Stones» (1964): Олдэм настоял, чтобы на ней не было никаких опознавательных знаков, – неслыханный в то время подход. Кит Ричардс и Чарли Уоттс (выпускник Школы искусств Харроу) имели опыт обучения в арт-колледже, Олдэм обладал чутьем к визуальному маркетингу, а Джаггер провел некоторое время в Лондонской школе экономики; все вместе они неплохо разбирались в том, что Энди Уорхол позже назовет «самым завораживающим искусством», – в искусстве успешного бизнеса.

Если The Rolling Stones были «первой группой, которая обратила внимание на производство и продвижение поп-музыки», то Полин Боути была, возможно, первой художницей, которая освоила аналогичные процессы в поп-арте. В Колледже искусств Уимблдона за стильные наряды и раскованную манеру поведения ее прозвали Уимблдонской Бардо. В 1961 году, продолжая учебу уже в Королевском колледже искусств, художница приняла участие в групповой выставке «Блейк, Боути, Портер, Рив» в лондонской галерее A. I. A., – считается, что это была первая в мире выставка, целиком состоящая из картин в стиле поп-арт. Только через год Уорхол и американские единомышленники будут представлены обеспеченным ньюйоркцам как «новые реалисты»: название «поп-арт» пока не закрепилось за стилем окончательно и относилось скорее к отдельным сюжетам, чем к жанру в целом.

В 1962 году Кен Рассел (тогда молодой малоизвестный режиссер) в телефильме BBC «Поп захватывает мольберты» («Pop Goes the Easel») познакомил британскую публику с термином «поп-арт» и стоящей за ним концепцией. Боути и еще трое художников из Королевского колледжа искусств – Дерек Бошьер, Питер Филлипс и Питер Блейк – были представлены в фильме как по отдельности, так и группой, а ведущий Хью Велдон охарактеризовал их как художников, смакующих образы из «мира народных грез – мира кинозвезд, твиста, научной фантастики и поп-певцов».

В отличие от других героев фильма, Боути ничего не обсуждает и не рассказывает о своих работах (следствие типичного для того времени пренебрежительного отношения к художницам), но появляется в странных, фантасмагоричных эпизодах, в которых уже просматриваются контуры будущего киноабсурда Кена Рассела. Неизвестно, насколько сама Боути потворствовала такой репрезентации себя и своего искусства, но этот случай не уникален. Она позировала обнаженной фотографу Льюису Морли (автору того самого скандального фото Кристин Килер), а также снималась в кино – в частности, сыграла одну из экранных подружек Майкла Кейна в «Элфи» (1966). Представление о месте, которое Боути занимала в Лондоне 1960-х годов, дает следующий факт: именно она встретила Боба Дилана в аэропорту во время его первого визита в Великобританию в 1962-м и поселила в своей квартире.

Карьера Боути вполне соответствовала определению, которое Ричард Гамильтон дал понятию «поп»: что-то «одноразовое (быстро забываемое)» (не в последнюю очередь из-за трагической ранней смерти художницы в 1966 году); тем не менее ее творчество вполне заслуживает того запоздалого признания, которое оно начинает получать только сейчас. В работах Боути среди огромного разнообразия образов поп-музыки были изображения Элвиса Пресли и The Beatles. На одной из картин под названием «5–4-3–2-1» (1963) она одновременно обращается к произведению американского художника Джаспера Джонса и к заставке передачи Манфреда Манна «На старт, внимание, марш!» («Ready, Steady, Go!») – музыкального телешоу, в котором художница часто зажигательно танцевала со своим тогдашним бойфрендом Дереком Бошьером, чьи картины стали прообразом для декораций шоу. Произведение Дэвида Хокни, еще одного выпускника Королевского колледжа искусств, «Ча-ча-ча ранним утром 24 марта 1961 года» демонстрирует, что британские поп-художники еще до битломании увлекались поп-музыкой, а кроме того, осознавали себя летописцами невероятной эпохи.

Хокни также использовал образы поп-музыки, чтобы выразить атмосферу толерантности к сексуальным меньшинствам (или, по крайней мере, помочь такую атмосферу создать): его картина «Мальчик-куколка» (1961) была отсылкой к певцу Клиффу Ричарду. «Я вырезал из газет и журналов его фотографии и расклеивал их по стенам маленькой спальни в Королевском колледже – отчасти потому, что другие клеили пин-ап-картинки с девочками», – объясняет художник. Действительно, Хокни вел себя как поп-звезда от мира искусства, осветлял волосы, «потому что быть блондином веселее», и в то же время не скрывал свое северное, рабочее происхождение.

Питер Блейк тоже часто использовал в работах образы поп-звезд, в том числе Элвиса и The Beatles, причем изображал их так, будто они уже вошли в историю. Его грандиозные, тщательно выполненные ассамбляжи (или их живописные имитации) – это иконы современных культов; часто они обильно украшены плоскими геометрическими формами, напоминающими подростковые каракули поверх пин-ап-картинки.

Произведения Блейка содержат не только семиотические аллюзии, но и настоящие знаки и символы: шевроны, полоски, стрелы, мишени, флаги – и одновременно играют с абстрактными понятиями. Использование патриотических и военных символов критики толковали как извращенно-ностальгический акт культурного неповиновения, попытку сбросить со счетов и свести на нет тягостное влияние, которое эти знаки всё еще оказывали на поколение художника.

* * *

Для Пита Таунсенда, беби-бумера из творческой семьи нижней страты среднего класса (его отец был джазовым музыкантом, мать занималась продажей антиквариата), эстетика Блейка была вполне естественной. Он был фанатом того, как Блейк изображал феномен фанатства, – так почему бы самому не позаимствовать то, что уже позаимствовали до него? «Британский флаг должен развеваться. Мы пустили его на пиджак, – объяснял Таунсенд. – У Кита Муна, нашего барабанщика, есть жакет с эмблемой военно-воздушных сил, у меня – пиджак, увешанный медалями». Теперь Таунсенд сделал ставку на то, что Джордж Мелли называл высоким попом (то есть создание произведений, которые используют эстетику популистских товаров массового потребления). Это было сознательное повышение традиционного статуса поп-музыки, которая до сих пор считалась частью низкого попа (пусть даже и утонченного, как в случае The Beatles) наравне с серийными продуктами для обывателей – то есть тем, что вдохновляло художников вроде Блейка и Боути.

«Целиться выше» Таунсенда призывал и новый менеджер группы – Кит Ламберт. Он был сыном выдающегося британского композитора и директора Королевского балета Константа Ламберта, и ему было что доказывать истеблишменту высокого музыкального искусства. Именно Ламберт придумал для The Who термин «поп-арт-музыка».

Намеренное возвеличивание низкого ремесла бит-музыки до статуса высокого искусства – это ровно то же, что намеревалась осуществить «Независимая группа» в сфере визуального искусства, а британские поп-артисты и американские «новые реалисты» (в скором времени тоже поп-арт-художники) осуществляли прямо сейчас, используя повседневные образы рекламы и комиксов. В довершение картины облик модов, который The Who только недавно примерили на себя, утрировался и тиражировался до тех пор, пока музыканты сами не превратились в детали живого попарт-коллажа, став в середине 1960-х образцом «высокого стиля» модов.

«Мы представляем поп-арт-моду, поп-арт-музыку и поп-арт-поведение», – заявлял Таунсенд. Следуя этому принципу (и при активном поощрении Кита Ламберта), он относился к группе так, будто это ассамбляж в стиле Блейка. В интервью газете Observer Таунсенд говорил: «Мы извлекаем новую ценность из не представляющих ценности вещей – гитар, микрофонов, затасканных мелодий. Мы берем объекты с одной функцией и наделяем другой. А элемент самоуничтожения – когда мы разбиваем инструменты на сцене – подчеркивает, что всё происходит здесь и сейчас».

Был ли знаменитый эпизод с разбиванием гитар намеренным подражанием Таунсенда Густаву Метцгеру, который еще в 1962 году прочел в Илингском арт-колледже лекцию по теории саморазрушающегося искусства, доподлинно не известно. Многие комментаторы считают, что заявление Таунсенда о творческом акте в духе авангардизма – это попытка задним числом придать спонтанному действию художественный смысл. И всё же музыкант настаивает, что его друг писатель Ричард Барнс уже давно подначивал его «использовать все самые дикие, самые претенциозные идеи, которые звучали у нас на лекциях». Среди этих лекций было и выступление британского джазового контрабасиста Малкольма Сесила. В письме журналу Tape Op, опубликованному в 2013 году, Таунсенд подтвердил, что его звуковые эксперименты с уничтожением гитар были «напрямую вдохновлены» этим опытом:

Малкольм прочел судьбоносную, воодушевляющую лекцию в Илингском арт-колледже, когда я учился там в 1962 году. Пока он говорил, он водил по струнам контрабаса пилой. Он заявил: «На контрабасе можно играть в любой технике, какая только придет вам в голову». Это побудило меня быть решительным и грубым со своими гитарами, исторгать из них звуки, которые иначе я бы упустил.

В мае 1965 года The Who выпустили второй сингл – «Anyway, Anyhow, Anywhere». Спустя несколько лет Таунсенд открыто признался журналу Rolling Stone: когда Кит Ламберт доказывал журналистам, что пластинка была «поп-арт-записью поп-арт-музыки» и содержала «выраженные с помощью музыки звуки войны и хаоса», журналист Ник Кон с уверенностью возразил, что это подход «импрессионизма, а не поп-арта». Таунсенд подорвался на мине собственной претенциозности. «Я повторял за Китом, – сознался он, – промямлил что-то про Питера Блейка и Лихтенштейна и покраснел».

4. На другой стороне

Ведущий: То есть вы играете одно и то же восемьсот сорок раз подряд. Почему он так распорядился? Почему вообще у кого-то может возникнуть идея, что нужно повторить произведение восемьсот сорок раз, иначе оно не закончено?

Джон Кейл, представленный как Мистер Х: Понятия не имею.

Телевикторина «У меня есть секрет» на телеканале CBS

Появление The Beatles в «Шоу Эда Салливана» (в трех выпусках подряд в феврале 1964 года) стало первым залпом поп-свободомыслия, выпущенным в коллективное воображение американской молодежи. К апрелю они завоевали американский топ-20. Это стало сигналом «берег чист» – и дивизия нечесаных парней и батальон девиц с прическами бабетта ринулись укреплять завоеванные позиции. Но задолго до того, как The Beatles возглавили британское вторжение, американская культура уже пережила несколько волн европейского искусства – меньших по масштабу, но более высоких по статусу.

Почти за полвека до этого, в 1915 году, Марсель Дюшан отправился в Нью-Йорк на деньги, полученные от продажи нескольких работ на знаменитой Арсенальной выставке 1913 года. Во время Первой мировой войны несколько европейских авангардистов из круга Дюшана выбрали этот город местом добровольного изгнания. В их число входили Франсис Пикабиа и композитор Эдгар Варез, которые объединились с уроженцем Бруклина Ман Рэем под знаменем нью-йоркского дадаизма.

Многие представители следующей волны художников-эмигрантов покидали Европу куда более спешно, поскольку в сгущавшейся атмосфере политического давления о поддержке декадентства не могло быть и речи. Учащенный пульс Нью-Йорка, очевидно, вдохновлял и прибывшего в 1940 году голландского абстракциониста Пита Мондриана. Картина «Буги-вуги на Бродвее» (1942–1943) стала лебединой песней человека, «находящегося под невероятным впечатлением от динамики Нью-Йорка» – и, как следует из названия, с ума сходившего по джазу.

Еще одним беженцем от фашизма стал Йозеф Альберс, один из столпов преподавательского состава Баухауса с начала 1920-х годов. С собой в Америку он прихватил междисциплинарный подход к искусству и наукам, и это имело далеко идущие последствия. Покинув нацистскую Германию в 1932 году, Альберс получил должность преподавателя в колледже Блэк-Маунтин в сельской местности Северной Каролины. К началу 1940-х за колледжем закрепилось – с помощью Альберса – звание самого инновационного образовательного учреждения в США. Так, в 1948 году для программы летней школы он пригласил таких преподавателей, как скульптор Ричард Липпольд, художник Виллем де Кунинг и архитектор Р. Бакминстер Фуллер. Это был год, когда европейцы поколения Альберса уступили место молодым американцам, в частности тридцатишестилетнему композитору из Калифорнии, который недолго учился у еще одного эмигранта, Арнольда Шёнберга, а также – что более существенно – у американского вольнодумца Генри Кауэлла. Прежде чем выбрать стезю композитора, сын изобретателя Джон Кейдж заигрывал с живописью и литературой.

В тот год Кейдж организовал в летней школе фестиваль произведений французского композитора Эрика Сати, чьей музыкой, художественными взглядами и неординарным мировоззрением он восхищался. Сати обучался в Парижской консерватории, однако заявлял, что художники «научили его гораздо большему, чем музыканты». Свою намеренно декоративную и ненавязчивую «меблировочную музыку» он описывал как «музыку, которую надо видеть ушами».

Если британские художники и сторонники ривайвл-джаза искали вдохновение и примеры для подражания на Западе, то Кейдж посматривал на Восток. С конца 1930-х годов его мышление и творческие искания были пропитаны восточной философией, особенно установками дзэн-буддизма, приверженцем которого Кейдж оставался и в 1942 году, когда поселился в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке. Именно дух принятия привлек его в музыкальном подходе Эрика Сати. «Дзэн для меня – это помесь юмора, непреклонности и отстраненности», – написал Кейдж в своей «Автобиографической заметке» в 1988 году. Подобно тому как Ричард Гамильтон дал определение сущности поп-арта с точки зрения британцев 1950-х, так в этом пассаже Кейдж перечислил элементы эстетики, из которой со временем вырастет американский поп-арт.

Одним из студентов-художников, зачисленных в колледж Блэк-Маунтин летом 1948 года, был двадцатитрехлетний Роберт Раушенберг. В 1951-м он уже завершит там серию «Белые картины». Когда на эти совершенно белые полотна падают тени проходящих мимо зрителей, они вступают в едва заметное взаимодействие с окружаю щей средой. «Белые картины» стали визуальным воплощением схожей идеи беззвучной композиции, которую вынашивал Кейдж. На мероприятии, организованном композитором летом 1952 года, четыре картины из серии повесили в форме креста – вместе с ранними огромными черно-белыми картинами Франца Клайна. Это действо, которое позднее получит название «Театральная пьеса № 1», считается первым в мире хеппенингом с использованием смешанных техник: Раушенберг проигрывал на старом хрипящем граммофоне пластинки Эдит Пиаф на двойной скорости, Дэвид Тюдор играл на подготовленном пианино и радиоприемнике, пара поэтов декламировали стихи, Мерс Каннингем танцевал с друзья ми (иногда в дело вмешивалась бродячая собака), а Джон Кейдж читал лекцию, забравшись на стремянку. Всё это происходило спонтанно, без графика и плана, – и часто одновременно. Говорят, во время «шоу» кто-то из художников или зрителей пробормотал: «Это темные века».

Кейдж был открыт поп-культуре, как и любому другому опыту, но к поп-музыке относился неоднозначно и своих работах использовал ее разве что как случайно найденный материал. Другой пример – произведение для вибрафона, которое он написал потому, что «джазовое» звучание инструмента казалось ему безвкусным. Кроме того, граммофонные записи он признавал только как часть нового произведения и скептически относился к музыкальной импровизации в целом.

Однако Кейдж больше, чем кто бы то ни было, способствовал утверждению идеи о том, что человек может быть художником и музыкантом одновременно – и, что самое важное, в одной и той же работе. Тем самым он проложил путь – или, во всяком случае, устранил основные препятствия на этом пути – и для многих поп-музыкантов, чьи эксперименты шли в направлении визуализации, и для художников, которых привлекал звук. Благодаря своей харизме он показал, что авангард – это весело, что стало заманчивой перспективой для всех, исповедующих поп.

Джон Кейл – еще один музыкант, который появился на берегах США раньше, чем The Beatles (пусть и всего на год). Не по годам развитый подросток из Южного Уэльса учился классическому фортепиано и скрипке, а о рок-н-ролле знал из радиотрансляций на «Голосе Америки».

В местной библиотеке для рабочих он узнал про нью-йоркскую авангардную художественную сцену и решил, что и сам сможет занять место среди «художников, поэтов-битников и музыкантов в Нижнем Ист-Сайде на Манхэттене». В реальности – в маленьком шахтерском городке, где жил Кейл, – его считали «высокомерным придурком, который носит галстук-бабочку и курит трубку на манер Шерлока Холмса». В 1960 году он поступил в Голдсмитский колледж на юго-востоке Лондона – формально для обучения музыке, но главное – чтобы стать на шаг ближе к Нью-Йорку.

В Голдсмитсе Кейл завел несколько знакомств на факультете искусств, которые «открыли ему глаза на свободолюбие и неформальность творческой жизни». К последнему курсу композитор и скандально известный низвергатель музыкальных традиций Корнелиус Кардью представил Кейла лондонскому отделению «Флюксуса» – международного коллектива, стремительно набиравшего вес. Кардью в это время зарабатывал на жизнь графическим дизайном и усердно трудился над графической партитурой своего первого серьезного сочинения, «Трактата» (1963–1967); он также уговорил Кейла подготовить для дипломного концерта произведение Ла Монте Янга «Х для Генри Флинта» (1960).

«Напряжение, испытываемое единственным исполнителем и через него аудиторией» было, по воспоминанию Кардью, частью обаяния этого сочинения. Однако академики на факультете музыки в Голдсмитсе не впечатлились. В 1963 году вы вряд ли могли особо рассчитывать на признание в музыкальном мире, если энергично колотили по клавишам руками и деревяшками, извлекая громкие атональные аккорды. Более восприимчивую к такого рода экспериментам аудиторию скорее можно было найти в арт-колледжах. Исполнение «Х для Генри Флинта» было тем, что родоначальники «Флюксуса» называли «ивент»; спустя несколько месяцев Джон Кейл примет участие в другом хеппенинге «Флюксуса» – на этот раз в Нью-Йорке.

Движение «Флюксус» возникло непосредственно из курса неконвенциональной музыки, который Джон Кейдж вел в Новой школе социальных исследований в Гринич-Виллидже в 1958 и 1959 годах. Если Раушенберг заявлял, что его подход к искусству и жизни заключался в том, чтобы пытаться работать «в проеме между одним и другим», то Кейдж выражался еще более решительно: он хотел упразднить представление об искусстве как о чем-то отдельном от реальной жизни. Искусством может быть что угодно, и – если использовать слоган Йозефа Бойса, главного приверженца «Флюксуса» в Германии того времени, – «кто угодно может быть художником».

Члены «Флюксуса» отрицали необходимость галерей, концертных залов и каких-либо границ между творческими дисциплинами. Ранние хеппенинги в центре Нью-Йорка и ивенты «Флюксуса» стали воплощением контркультурных заявлений и вопросов, которыми задавались многие художники и музыканты во время собраний подпольной элиты, составлявшей «андеграундную» сцену.

Один из таких регулярных художественных кружков собирался на протяжении 1961 года в лофте в Нижнем Ист-Сайде у двадцативосьмилетней Йоко Оно – художницы японского происхождения, которая помогла вывести последователей Кейджа из аудиторий на улицы. С тех пор как в конце 1940-х абстрактный экспрессионизм утвердил свое господство, авангарду требовалось новое поле для исканий.

Безразличие и прямота «дзэн-переживания» Кейджа стали противоположностью «экспрессии», когда в октябре 1962 года в роскошной галерее Сидни Джениса, которая когда-то была пристанищем Джексона Поллока и его соратников, открылась «Международная выставка новых реалистов», – и слово «абстрактный» было окончательно свергнуто нью-йоркскими арбитрами художественного вкуса.

Уорхол, Олденбург, Вессельман, Розенквист и Лихтенштейн вскоре возглавили мир искусства середины 1960-х годов. И если их галереи и располагались в фешенебельных кварталах Верхнего Манхэттена, сами художники оставались в гуще арт-сообщества, плечом к плечу с тусовкой «Флюксуса», джаз-музыкантами, фолк-певцами и поэтами-битниками Нижнего Ист-Сайда. Все они придерживались образа жизни, основы которого так или иначе заложил Кейдж, когда в начале 1940-х годов одним из первых арендовал лофт на Монро-стрит. Теперь – в середине 1960-х – у Йоко Оно и у Ла Монте Янга были лофты поблизости, Аллен Гинзберг жил по соседству, а в конце 1962 года всего в нескольких кварталах восходящая звезда Энди Уорхол снял помещение первой «Фабрики».

* * *

Несколько источников утверждают, что Уорхол посетил легендарную премьеру «Раздражений» («Vexations») Эрика Сати, которую Кейдж устроил в Pocket Theater в 1963 году. Возможно, самое загадочное произведение Сати, «Раздражения» (предположительно написанные в начале 1890-х годов) представляют собой развивающуюся последовательность таинственно звучащих, как будто дрейфующих аккордов – и, согласно трактовкам, требуют повторения восемьсот сорок раз. Как раз когда Кейдж вел подготовку к выступлению – а для осуществления этого восемнадцатичасового марафона требовалось десять пианистов, – в Нью-Йорк прибыл Джон Кейл, который еще в Голдсмитсе вступил с Кейджем в переписку. Согласно установленному плану, Кейл сменил Кейджа за фортепиано (выступающие шли в алфавитном порядке), а спустя неделю оказался на телевидении: сыгранный им отрывок «Раздражений» стал темой в передаче «У меня есть секрет» на CBS TV в сентябре 1963 года.

Говорят, что годом ранее Уорхол присутствовал на исполнении похожего грандиозного шедевра «статичной музыки» – «Трио для струнных» (1958) Ла Монте Янга. Даже если свидетельства недостоверны, есть не вызывающий сомнений факт: Уорхол заказал Янгу произведение, которое сопровождало показ его короткометражек на Нью-Йоркском кинофестивале в 1964 году. Вопреки тщательно выстроенному образу поверхностного обывателя, Уорхол был хорошо знаком с событиями в сфере искусства и с теориями современных или предшествовавших ему авангардных течений. Остается только гадать, повлияли ли «Раздражения» или «Трио для струнных» на окончательную версию первого фильма Уорхола «Спи» («Sleep», 1963) – антиэпопею длиной пять часов двадцать минут, состоящую из длительных статичных, смонтированных с повторами съемок спящего мужчины, которая на премьере сопровождалась аккомпанементом двух радиоприемников, настроенных на разные станции. Джон Кейдж дает самое разумное заключение:

Я не знал, что там [на премьере «Раздражений»] был Энди. Но даже если его не было, меня не удивляет, что его работа продвигалась в том же направлении. Художники, разумеется, вдохновляются чужими произведениями, но в основном используют идеи, которые витают в воздухе – или находятся внутри них.

В начале 1960-х годов в воздухе Нью-Йорка витала «эстетика безразличия», как обозначила это явление арт-критик Мойра Рот. Вдохновленное дзэн-буддизмом бесстрастное и вместе с тем бодро-оптимистичное принятие современной жизни, которого Кейдж со товарищи достигли через заметные мыслительные усилия, богемный андеграунд усвоил с гораздо меньшим вниманием к деталям. Десятилетие спустя Уорхол определил поп-арт как «синтез небытия», а в 1967 году заявил: «Мир завораживает меня. Он такой прекрасный, каким бы он ни был. Я одобряю всё, кто бы что ни делал. Я никого не сужу». Именно выученная эмоциональная отстраненность и основанная на ней философия нашли воплощение в безжалостных, пронзительных звуках альта Джона Кейла в ранних записях The Velvet Underground. Это объясняет слова Кейла про его первое знакомство с песнями Лу Рида в 1964-м: «Он сначала сыграл мне „Heroin“, и я был совершенно ошеломлен <…> его песня идеально совпадала с моим ви́дением музыки».

На музыкальное ви́дение Кейла неоценимое влияние оказали философия, деятельность и образ жизни Ла Монте Янга, когда-то студента Кейджа и одного из виднейших участников движения «Флюксус». В 1963 году он уже работал над созданием «Дома мечты» – светозвуковой инсталляции с математически просчитанной музыкой дроун (импровизациями на тему «аккорда мечты»), которая в теории должна исполняться без перерывов и без конца.

Кейдж принадлежал к тем калифорнийцам, которые в поисках вдохновения смотрели в западном направлении, через Тихий океан, на Восток. Эволюция американского минимализма в музыке – это история о том, как эстетика раскрепощенного и, как считается, расслабленного Западного побережья была преобразована нервной энергией побережья Восточного.

Композитор Стив Райх считает, что развитие минимализма в академической музыке XX века может быть сведено к следующему: «Ла Монте Янг повлиял на Терри Райли, Райли повлиял на меня, затем я оказал некоторое влияние на Филипа Гласса – и вот вам Минимализм 101». Райх – когда-то джазовый барабанщик – позже перебросит мостик от модульного шедевра с открытым финалом «In C» (1964) Райли к классической ритм-н-блюзовой композиции с ведущим саксофоном «Shotgun» Джуниора Уокера, с ее статичной гармонией и пульсирующей партией баса.

Когда это поколение американских композиторов – которые первыми стали воспринимать граммофонные пластинки и популярную музыку как источник заимствований – повстречалось с междисциплинарным подходом Джона Кейджа, «Флюксусом» и художниками – последователями Дюшана, вроде Раушенберга и Джаспера Джонса, родилась современная «художественная» музыка; теперь она была приемлема не только в концертных залах, но и в арт-галереях, в инсталляциях и на модных мероприятиях.

Поп-музыка – особенно черный ритм-н-блюз, модерн-джаз и бит-эстетика – сыграли решающую роль в развитии американского музыкального экспериментализма, который начал посягать на территорию, традиционно принадлежащую миру изобразительного искусства. Вскоре после приземления в Нью-Йорке Джон Кейл отправился знакомиться с Янгом. Тот немедленно позвал его играть в группу, чью музыку Кейл охарактеризовал как беспощадную, «смахивающую на блюз и индийскую рагу», а ее завораживающая простота была в самых разных смыслах оторванной от реальности.

«В тусовке Нижнего Ист-сайда все были связаны по работе или через любовников, – комментирует Кейл. – Это была огромная сеть контактов, державшаяся на светилах вроде Ла Монте, Энди Уорхола, Аллена Гинзберга, Роберта Раушенберга и Эда Сандерса [сооснователя группы The Fugs]».

Молодой Лу Рид еще не вполне втянулся в эту сложную сеть, однако его творческие устремления более или менее совпадали с устремлениями увлеченных литературой битников. В 1964-м он писал на заказ песни для лейбла Pickwick International – звукозаписывающей компании второго ряда, которая тянулась за гигантами из Брилл-билдинг, производящими поп-хиты с индустриальным размахом. Когда его начальство разглядело коммерческий потенциал в одной из песен – поделки под названием «The Ostrich», от которой тянуло в пляс, – было решено собрать группу для ее продвижения – The Primitives. Это был очередной коллектив-однодневка, но именно он неожиданно стал звеном, связавшим увлеченного битниками автора песен Рида и повернутого на монотонной авангардной музыке Кейла.

Рид сошелся с Кейлом, когда сыграл ему свои песни, не претендовавшие на массовый успех. Среди них были «Heroin», «I’m Waiting for the Man», «All Tomorrow’s Parties» и «Venus in Furs». Подобно Уорхолу, который хладнокровно вглядывался в изображения насильственной смерти в таких работах, как «Субботняя катастрофа» (1964), Рид в своих текстах живописал психическую катастрофу наркомана, транссексуала и садомазохиста. Чем больше болезненного интереса и беспокойства вызывал сюжет произведения, тем нагляднее становилась эстетика отрешенности, которой так бравировали эти «короли бездействия».

Энди Уорхола, который уже стал самой знаменитой (иногда скандально знаменитой) фигурой американского авангарда, «искусство больше не веселило». Он объявил, что бросает живопись и собирается заняться кинематографом. До того, как в обиход вошел термин «поп-арт», Уорхол описывал себя как человека, озабоченного «штампованным искусством» – commonist art (вскоре он отбросил это определение, так как оно слишком походило на «коммунистическое искусство» – communist art), а что могло быть более всеобщим, чем временное помешательство на поп-музыке и поп-группах? Итак, однажды вечером в конце 1965 года Уорхол (в сопровождении скромной свиты) предпринял вылазку из «Фабрики», чтобы посмотреть на новую группу, регулярно выступающую в фолк-клубе под названием Cafe Bizarre в Гринич-Виллидже.

Выступление, которое он там застал, было «потрясающим и безумным <…> явно слишком громким и диким для обычной туристической кафешки». Возможно, Уорхол в полной мере оценил потенциал группы, когда его соратник Джерард Маланга во время исполнения «Venus in Furs» пустился в бешеный импровизированный пляс. «Думаю, он увидел в этом нечто в достаточной степени шокирующее, – заключил Джон Кейл. – В своей спокойной, но эффективной манере Энди обхаживал нас, как нечто выдающееся. А прежде чем увести свою банду обдолбанных оборванцев, пригласил нас на следующий день на „Фабрику“. Он хотел кое-что обсудить».

5. Уорхоломания и американское «сейчас»

Размещу свое имя на чем угодно из нижеперечисленного: одежда, радиоприемники, сигареты, кассеты, звуковое оборудование, ПЛАСТИНКИ С РОК-Н-РОЛЛОМ, что угодно, кино и кинооборудование, Еда, Гелий, Плети, ДЕНЬГИ!! Люблю, целую, Энди Уорхол. EL 5–9941.

Объявление, размещенное в газете The Village Voice в феврале 1966 года

На ежегодный званый ужин Нью-Йоркское общество клинической психиатрии традиционно приглашает в качестве специального гостя какую-нибудь известную персону, и в 1966 году настала очередь Энди Уорхола. «Творчество и творческие люди всегда завораживали каждого, кто всерьез изучает поведение человека, – заявил председатель общества, – нас поражает медийная активность Уорхола и его группы».

Уорхол согласился посетить вечер при условии, что ему позволят показать несколько своих фильмов; они проецировались на стены во время фуршета, в то время как их создатель (в галстуке-бабочке, смокинге и «рабочих» вельветовых брюках, окруженный, как обычно, приближенными с «Фабрики») общался с устроителями мероприятия – пока всех не пригласили к столу. То, что это закрытое мероприятие удостоилось заметки в The New York Times, кое-что говорит о репутации Уорхола на тот момент:

Выступление достигло кульминации в середине ужина (ростбиф со стручковой фасолью и картофелем), когда на сцену вышли The Velvet Underground. Оглушающие звуки доктор Кэмпбелл метко охарактеризовал как «недолгое, но тяжкое испытание какофонией». Это было похоже на смесь рок-н-ролла и египетской музыки для танца живота.

Один из вынужденных покинуть зал психиатров счел мероприятие «нелепым, возмутительным, мучительным». Однако речь шла о скандалисте Энди Уорхоле и его банде, поэтому среди эпитетов звучали и хвалебные, наподобие «декадентский дадаизм». Уорхол получил приглашение выступить перед психиатрами задолго до знакомства с группой в Cafe Bizarre и их последующей встречей на «Фабрике»; было решено, что подобное мероприятие – прекрасная возможность испытать новую инвестицию на практике. На «Фабрике» Энди Уорхол и The Velvets договорились об учреждении торговой компании под названием Warvel, Inc., через которую Уорхол будет продвигать группу, оплачивать их расходы на жизнь, площадку для репетиций и оборудование в обмен на четвертую часть гонораров. Первый и единственный раз Уор-хол позволил себе вмешаться в творческий процесс по существу, когда предложил сделать солисткой Нико (настоящее имя Криста Паффген). С этой актрисой, моделью и певицей немецкого происхождения Энди познакомился не так давно и считал, что она обеспечит группе центр притяжения внимания, которого им недоставало. Не рискуя раскачивать лодку, музыканты уступили; так, после нескольких репетиций, Нико впервые выступила с группой на ежегодном ужине психиатров.

Уорхол всегда увлекался музыкой. В 1956 году, еще работая графическим дизайнером, он написал картину «Рок-н-ролл» и представил ее на выставке «Искусство для радио», а к концу 1950-х создал обложки нескольких пластинок, в том числе для Каунта Бейси, Телониуса Монка и эксцентричной нью-йоркской протоминималистской группы Moondog, состоявшей из одного человека. Карл Виллерс, друг Уорхола того периода, с которым они познакомились в отделе изоб ражений Нью-Йоркской публичной библиотеки, вспоминал: «Он любил собирать пластинки, особенно оперетты, и постоянно слушал их во время работы».

Характерным саундтреком «Фабрики» стали записи Марии Кал-лас; впрочем, Уорхол был поклонником и мужских поп-идолов того времени, особенно Фабиана, Френки Авалона и Бобби Ридела. В 1963 году он даже сам ввязался в музыкальное начинание, о котором в 1977-м вспоминал так: «Клас и Патти Олденбург, Лукас Самарас, Джаспер Джонс и я затеяли рок-н-ролльную-группу вместе с Ла Монте Янгом и художником Уолтером де Марией, который сейчас роет ямы в пустыне». На гитаре в The Druds, как они себя называли, играл художник Ларри Пунс. Согласно Патти Олденбург, Джаспер Джонс отвечал за «абсурдные тексты», которые она исполняла в качестве вокалистки, а Уорхол и Самарас подпевали на бэк-вокале. По ее словам, «это было просто кошмарно».

К концу 1950-х годов, когда интерес Уорхола к современному искусству возрос, он начал покупать работы различных художников, в том числе коллажи Рэя Джонсона, с которым они познакомились примерно в то же время, когда Уорхол написал «Rock & Roll». Джонсон был воинствующим маргиналом нью-йоркского авангарда (всё более гомосексуального), но каким-то образом получил ярлык аутсайдера фолк-арта. И хотя его коллажи в духе поп-арта действительно выглядят немного ремесленно, многие тем не менее на несколько лет предвосхитили картину Ричарда Гамильтона «Так что же?..» (1956). Джонсон первым начал использовать вырезки, более или менее изобрел мейл-арт и стал одним из соучастников эфемерных ивентов «Флюксуса». Свои хеппенинги он называл «ничегошки», что много говорит о безнадежно антикарьерном настрое его творчества и странным образом объединяет Джона Кейджа – близкого друга Джонсона по колледжу Блэк-Маунтин – с Уорхолом. Небольшие коллажи, которые Джонсон создавал в начале 1950-х годов, – он называл их «мотикос» – не только стали первыми поп-арт-произведениями на тему поп-музыки, но и, согласно историку и приближенному Уорхола Генри Гелдзалеру, являются «Плимутским камнем[5] поп-арта». В интервью 1977 года Уорхол даже назвал Джонсона претендентом на звание «самого великого из ныне живущих художников».

Работая над произведением «Элвис Пресли 2» (1955), Джонсон использовал вырезанные из фан-журнала фотографии звезды, смешанную технику и элементы коллажа; в то же время его «Эдип (Элвис № 1)» (1956–1957) – это что-то среднее между найденными «мерц»-предметами Курта Швиттерса, неоклассическими карандашными рисунками Жана Кокто и самыми ранними портретами знаменитостей Уорхола, среди которых были и изображения Пресли. Последние были созданы за год до более знаменитой серии 1963 года с Элвисом-стрелком, из которой появилась картина «Двойной Элвис». «Красный Элвис» (1962) Уорхола – повторяющиеся портреты короля рок-н-ролла, которые складываются в картину, напоминающую разложенные обложки одинаковых пластинок. Схожий прием Уорхол использовал в серии коротких фильмов-портретов «Кинопробы» и в фильме «Поцелуй» (1963). Это произведение можно назвать киноаналогом музыкального автомата с пластинками, где каждый короткометражный «поцелуй» продолжался около трех минут – длина стандартного поп-сингла в формате сорока пяти оборотов в минуту.

Следующей вылазкой авантюрного проекта Уорхола и The Velvet Underground стали выступления в Синематеке кинематографистов (Filmmakers’ Cinematheque), которые длились целую неделю, а анонсировались как «Энди Уорхол, на взводе». «Так как я больше не верю в живопись, – говорил Уорхол в интервью WNET-TV накануне первого выступления, – я подумал, что будет неплохо соединить музыку, искусство и кино. <…> может выйти весьма гламурно». Эти концерты давали представление о том, что происходило на «Фабрике» в начале 1966-го: там были и выставка фотографий Ната Финкельштейна, и демонстрация новых фильмов Уорхола, и живые выступления The Velvet Underground & Nico на фоне отрывков из созданных ранее работ. Режиссер Барбара Рубин сновала среди зрителей с партизанской съемочной группой, а Джерард Маланга исполнял на сцене свой фирменный танец. Ветеран кинокритики из The New York Times Босли Краузер остался равнодушен к «последнему розыгрышу мистера Уорхола» и пренебрежительно отозвался о The Velvets как о «группе исполнителей рок-н-ролла, которые самозабвенно терзают свои электроинструменты, пока за их спинами крутят случайные кинопленки». Джон Кейл описал их тогдашнее поведение на сцене так: «Мы старались играть как можно громче, главное было – поиздеваться над аудиторией».

Примерно в это же время Уорхол снял несколько портретов-кинопроб с участниками группы, а также полнометражный фильм «Симфония звука» («The Velvet Underground & Nico: A Symphony of Sound», 1966). Фильм начинается с того, что Нико усаживается на табурет и играет на тамбурине, а другие участники группы сидят полукругом перед ней, исполняя то, что арт-критик Патрик Смит описал как «истошные музыкальные номера, низкое качество записи которых делает их еще невыносимее». Примерно через пятьдесят минут неустанного монотонного музицирования появляется полиция, и выступление прекращается. По сути, группа преподносилась как «текущий проект» мастерской художника. В источниках того времени The Velvet Underground неизбежно упоминаются не как самостоятельная единица, а как «новая рок-н-ролльная группа Уорхола».

В марте Уорхол впервые отправился со всей компанией на гастроли. «Фабрика на колесах» в лице The Velvets, разномастных «суперзвезд» и прихлебателей покинула Манхэттен, чтобы выступить с несколькими изощренными мультимедийными шоу в кинообществе Университета Ратгерса и на Мичиганском кинофестивале в Анн-Арборе. В Ратгерсе группа вышла на сцену в белых одеждах, став безликим фоном для прожекторов и кинопроекции. Уорхол был в восторге: «В Анн-Арборе все с ума посходили: The Velvets наконец произвели фурор. Мы впервые взяли стробоскоп. Вспышки света были волшебными, они идеально подходили хаотичной музыке».

Довольный тем, как всё сложилось, Уорхол к апрелю взял в длительную аренду помещение над старым польским клубом под названием Dom в Гринич-Виллидже, которое использовалось как экспериментальное театральное пространство. Джон Вилкок, сооснователь местной контр-культурной газеты East Village Other, присутствовал на открытии того, что единомышленник Уорхола Пол Моррисси назвал «Взрывная пластиковая неизбежность» («The Exploding Plastic Inevitable», EPI):

На задник сцены, который продолжали красить, проецировался фильм «Диван». Лучи цветных софитов вырывались из углов, поглаживали танцоров зеленым, оранжевым, фиолетовым. Из трех колонок обрушивалась какофония разнообразных звуков; одновременно играли три пластинки <…> в зале царила неистовая мешанина: вспыхивающие и гаснущие огни, отрывки фильмов, цветные узоры и слайды, охватившие зеркальные стены, неподвижные белые лучи балконных прожекторов, фонари в руках Джерарда Маланги, пронзающие темный зал во время его неистового танца.

Вилкок заканчивал обзор пророческой фразой: «Искусство дошло до дискотеки и никогда не будет прежним».

К апрелю 1966 года, когда «Серебряные облака» нависли над «Коровьими обоями» в галерее Лео Кастелли, а в Синематеке проходили показы его нового фильма «Мой хастлер» («My Hustler»), Уорхол стал бесспорным лидером как поп-арта, так и андеграундного кинематографа. После успеха инновационного рок-н-ролльного мультимедиа-хеппенинга в Dom господство Уорхола на нью-йоркской художественной сцене стало абсолютным. Пришло время переключить внимание на Западный берег. В мае – когда картины Уорхола украшали стены галереи Ferus на бульваре Ла-Сьенега в Голливуде – в психоделическом музыкальном клубе Trip в квартале Сансет-Стрип был запланирован двухнедельный показ «Взрывной пластиковой неизбежности». Через три дня клуб закрыли (вероятно, из-за проблем с лицензией), однако этого было достаточно, чтобы серьезные передовые журналисты Западного побережья выделили капли яда, следствием чего стал первый известный конфликт в области контркультуры.

Сперва пресса реагировала с любопытством, и мейнстримная Los Angeles Times восторгалась эффектным зрелищем: «Наконец-то хеппенинг действительно случился; Уорхолу пришлось приехать из Нью-Йорка, чтобы показать, как должно выглядеть шоу». Однако продвинутая Los Angeles Free Press была более придирчивой: «Само название шоу говорит о мировоззрении Уорхола, о движущих им мотивах. Зритель неизбежно приходит к выводу, что всё – пластиковое, стерильное, механическое, античеловечное и поверхностное. Мы притворны и безвкусны. И его шоу это доказывает».

В конце месяца, когда «Взрывная пластиковая неизбежность» перебралась севернее, в один из районов Сан-Франциско и по совместительству новый оплот хиппи Западного побережья – Филмор, негодование в прессе усилилось. Пишущий для San Francisco Chronicle джаз-критик Ральф Дж. Глисон (который вскоре после этого основал журнал Rolling Stone) посчитал, что «хуже всего то, что в шоу нет творчества, а значит, и искусства». Не помогло даже такое заявление Уорхола: «Я люблю Лос-Анджелес. Я люблю Голливуд. Они прекрасны. Всё из пластика – но я люблю пластик. Я хочу быть пластиковым!» Взгляды художника были восприняты сан-францисской богемой как неприкрытая контрконтркультурная провокация.

Во время пребывания в Калифорнии The Velvet Underground подписали контракт с MGM records. Ацетатные диски с записями разошлись в андеграундной среде обоих побережий. Однако официальный выход дебютного альбома отложили больше чем на год – что, впрочем, только способствовало усилению влияния группы, так как у идей, которыми был полон альбом, хватило времени сперва пустить корни в сообществе неформалов.

Одной из причин отсрочки выхода альбома называют оригинальный дизайн обложки, придуманный Уорхолом. Он уже использовал банан в качестве грубого, китчевого фаллического символа в фильмах с участием Марио Монтеса, первой «суперзвезды»-трансвестита, и теперь ему предоставилась возможность повторить шутку в действительно массовом произведении. И хотя альбом 1968 года «The Beatles» (также известный как «Белый альбом»), обложку которого разработал Ричард Гамильтон, разошелся гораздо бо́льшим тиражом, Уорхол оказался первым. В первоначальном издании на обложке не было упоминания какой-либо группы – только подпись Уорхола. Каждая копия слегка отличалась, как будто это лимитированное издание художественных репродукций: печать с подписью ставилась отдельно и располагалась под разными углами. Однако реальную задержку альбома вызвали сложности процесса производства: в частности, привычное изображение желтого банана нужно было нанести отдельным слоем, так, чтобы «шкурку» можно было отклеить, обнажив двусмысленное розовое содержимое фрукта. Этот рисунок, прекрасный своей простотой (с точки зрения графики), является образцом эстетики проносящегося мимо рекламного щита, которая изначально вдохновляла художника. Его не просто распознают при взгляде издалека – его немедленно распознают как произведение Уорхола.

Когда обложка превращается в фетиш, а продвижение альбома – в искусство, коллекционеры и ценители пластинок получают в качестве бонуса ощущение исключительности. Они покупают «лимитированный» арт-объект, значение которого могут оценить лишь избранные. Ведь с точки зрения содержания в поп-арте, как и в скиффле или панк-роке, потребителю особо нечего понимать и нечему учиться. Напротив, обладание само по себе становится ключом к высшему знанию и к членству в особом клубе. Кто угодно может приобщиться к этому «тайному» знанию и получить эстетическое превосходство, всего лишь купив продукт; это так же просто, как посмотреть телевизор или сходить в супермаркет.

К сожалению, в музыкальном менеджменте Уорхол был подкован не так хорошо. Возникали всё новые задержки в производстве и выпуске альбома, специально написанный первый сингл – «Sunday Morning» (1967) – потерпел фиаско, группа стала очень нестабильна, и интерес Уорхола угас. Когда в марте 1967 года «The Velvet Underground & Nico» наконец увидел свет, он совершенно не попал в контекст «детей цветов» и «лета любви».

Альбом звучал на удивление старомодно и одновременно на годы опережал свое время – замороженное дремлющее зернышко, которое переждало зиму самого безыскусного отпрыска психоделической революции – прогрессив-рока, чтобы потом дать жизнь двум главным воплощениям попа 1970-х годов: глэм-року и панку. Джо Бойд начинает музыкальные мемуары «Белые велосипеды» с таких слов: «Шестидесятые начались летом 1956-го». Возможно, старт семидесятым был дан весной 1967-го.

Джон Сэвидж в статье для Observer в 2009 году заключил: «Хотя Уорхол старательно отрицал наличие какого-либо смысла в своих работах или их важность, в действительности он чутко улавливал всё происходящее в переломный момент американской истории и отражал это. В течение краткого периода в 1966 и 1967 годах его сотрудничество с The Velvet Underground стало воплощением того, на что был способен модернизм во время расцвета в 1960-х».

Но когда подгоняемый амфетамином 1966 год перетек в сдобренный ЛСД 1967-й, нью-йоркская битническая эстетика «Фабрики», с серьгами-кольцами и кожаными пиджаками, выглядела безнадежно устаревшей. В рецензии на показы «Взрывной пластиковой неизбежности» в клубе Trip обозреватель Los Angeles Free Press Пол Джей Роббинс объявил, что культурная волна обратилась вспять, и предупредил (с подходящим случаю красноречием), что беспристрастное зеркало Уорхола могло отразить лишь недавнее прошлое:

Покинув зал, я с удовольствием вдыхал прохладный ночной воздух, в котором так приятно посмеиваться. Я попал под ливень нигилизма, диковинная разновидность которого так популярна в Нью-Йорке, и вышел из-под него обновленным. Мы – умирающая культура, и Уорхол держит нашу слабеющую ладонь и зарисовывает опухоль в нашей душе. Но за кулисами уже ждет своей очереди новая культура – как раз этого Уорхол и не учел.

6. Hungry Freaks, Daddy

В нашем окружении всё покупалось и продавалось. Как американцы среднего класса, мы росли практически в декорациях к фильму.

Роберт Крамб

[6]

Принято считать, что на Западном побережье Америки второй половины 1960-х годов существовала единая альтернатива добропорядочному традиционному обществу, выступающая под психоделическими знаменами культуры хиппи. В действительности же на Западе хватало местных противостояний, в дополнение к определенным идеологическим трениям между калифорнийским контркультурным движением и родственной ему нью-йоркской андеграундной сценой. Для обитателей Сан-Франциско Лос-Анджелес был городом мишуры: безродная, пластиковая пустыня, где господствуют мещанство и презираемое коммерческое производство. Для жителей Лос-Анджелеса Сан-Франциско был нудным, самодовольным аванпостом старого мира, «где каждый думает, будто он серьезная шишка». Последняя цитата взята из фильма-псевдооперы «200 мотелей» (1970) Фрэнка Заппы: эта творческая отрыжка композитора после пятилетнего погружения в культурную жизнь и музыкальный бизнес Америки стала результатом его намерений создать «дада для прайм-тайма».

Его группа The Mothers of Invention открывала шоу «Взрывной пластиковой неизбежности» и на родной земле Лос-Анджелеса, в клубе Trip, и выше по побережью, в Фильморе. Обе группы разделяли презрение к хиппи-сцене Сан-Франциско, однако в остальном их взгляды сильно различались, что выливалось в неприглядные перебранки и соревнования в цинизме. В довершение ко всему The Velvets жаловались, что The Mothers пренебрежительно отзывались о них на сцене, вынудив Лу Рида сказать, что Заппа – «напыщенный академический музыкантишка, которому грош цена» и что, хуже того, «он не умеет играть рок-н-ролл». Это был камень в огород Заппы, который его коллега, прилежный выпускник отделения экспериментальной музыки Джон Кейл был не вправе кидать.

И Заппа, и Кейл мечтали внедрить авангардные идеи и звучание в поп-музыку, хотя и подходили к этому с совершенно разных сторон; многие из этих идей были разработаны мыслящими визуальными образами композиторами, которые творили на стыке разных художественных дисциплин. Например, Заппа рассказывал газете The Village Voice, что Джон Кейдж оказал на него большое влияние, и пояснял, что недавно записал трек с использованием словесного коллажа, «очень похожий на одно из произведений Кейджа». Спустя двадцать пять лет он записал собственную версию «40' 33"» для сборника «A Chance Operation: The John Cage Tribute», который вышел вскоре после смерти Кейджа и незадолго до того, как из жизни ушел сам Заппа. Можно предположить, что Заппа искренне почитал Кейджа, ведь в подверженности моде на трибьюты его никак не заподозришь.

В юности Заппа знакомился с творениями модернистских композиторов XX века, таких как Варез, Веберн и Стравинский, и в то же время был плодотворным художником, достаточно талантливым, чтобы в паре конкурсов на уровне штата занять первое место.

В районной газете той поры есть заметка о том, что Заппа получил стипендию и примет участие в летней художественной программе Школы музыки и искусств Айдилвайлда вблизи Палм-Спрингс, среди выпускников которой были фотограф Энсел Адамс и фолк-певец Пит Сигер. Когда журналист спросил подростка, в каком из направлений он хочет достичь наибольшего успеха: в литературе (в то время он писал книгу) или в изобразительном искусстве, Заппа не раздумывая ответил: «В музыке».

Заппа позже подтвердил, что когда-то изучал изобразительное искусство и дизайн и, вопреки своей мантре «музыка лучше всего», часто использовал аналогии с пластическими искусствами (нередко заимствованные у Вареза), говоря о процессе создания музыки; свои более «серьезные» сочинения он сравнивал с мобилями Александра Колдера. Когда его жену Гейл попросили удостоверить подлинность недавно найденного коллажа, созданного композитором в ранние годы, она рассказала, что перед тем, как приняться за новое произведение, он «создавал эскиз, показывающий плотность и последовательность. Потому что для Фрэнка музыка была видимой, так он ее воспринимал. Знаете, вроде покачивающихся мобилей, пересекающихся линий. Люди не осознают, что он занялся рок-н-роллом только потому, что в другие рамки он просто не поместился бы».

Заппа продолжал баловаться визуальными искусствами, так или иначе связанными с его стремлением стать «современным композитором»; вскоре, получив аванс за первый контракт со студией звукозаписи, он организовал собственный «художественный департамент», с помощью которого управлял визуальной репрезентацией и маркетингом артиста – то есть себя.

Заппа заключил длительный творческий союз с художником Кэлом Шенкелем; еще несколько выдающихся дизайнеров создали различные ассамбляжи и рисунки, которые стали визуальным отображением звуковых коллажей и сомнительных, абсурдных текстов Заппы, пропитанных образами второсортных фильмов и возводящих отбросы потребления в фетиш.

В итоге из принадлежащего Заппе маленького аналога «Фабрики» Западного побережья выходили произведения (или, как он говорил, «проекты/объекты») из музыки, слов и изображений, которые напоминали неодадаистские выпады лос-анджелесского художника Эда Кинхольца, производившего свои мрачные творения из разнообразных отходов потребления. Созданная им в смешанной технике инсталляция «Заднее сиденье „Доджа-38“» (1964) – это почти обложка пластинки Кэла Шенкеля, воплощенная в жизнь: полноразмерные манекены, откровенно ласкающие друг друга на заднем сиденьи упомянутой в названии машины, пока по радио крутится современная поп-музыка.

Еще подростком Заппа крепко сдружился с Доном Ван Влитом, который впоследствии выступал под псевдонимом Капитан Бифхарт (Капитан Бычье Сердце). Это был предсказуемо своеобразный парнишка, любивший прятаться в спальне и делать фигурки животных, ничуть не сомневаясь, что станет – а может, уже стал – важным художником. Вероятно, это объясняет столь рано охватившую его манерность, результатом которой стала смена второго имени. Простецкое «Глен» он заменил на более европейское, аристократическое (или артистическое) «Ван». Всё это говорит о том, что и к прочим подробностям его автобиографии следует относиться с некоторым скептицизмом.

В детстве во время посещения Гриффитского зоопарка Ван Влит познакомился с португальским скульптором Агостиньо Родригесом, у которого затем проучился несколько лет. Он получил стипендию на обучение в Европейской школе искусств, однако родители запретили ею воспользоваться. Если верить Ван Влиту, они считали, что все художники – гомосексуалы, или, выражаясь их языком, «гомики». Когда семья Ван Влита переехала в Ланкастер в Калифорнии – родной город Заппы, пути двух творчески настроенных провинциальных аутсайдеров неизбежно пересеклись.

На протяжении всей жизни Заппа интересовался кинематографом; началом стали экспериментальные ленты, в которых он раскрашивал каждый кадр, как в свое время американский режиссер Стэн Брэкидж. И Заппа, и Ван Влит выросли на репертуаре автокинотеатров с готическими хоррорами и научно-фантастическом эксплотейшенами в стиле Роджера Кормана. Когда им было чуть за двадцать, друзья встретились снова и решили снять фильм. На первые заработанные профессиональным музыкальным трудом деньги (музыка к малобюджетному фильму) Заппа купил на торгах старый кинореквизит. Затем, чтобы подготовить место съемок, он установил купленные декорации в арендуемой им небольшой студии звукозаписи и раскрасил в стиле, напоминающем одновременно мультфильм «Мистер Магу» и триллер «Кабинет доктора Калигари». Звездой предполагаемого фильма должен был стать Ван Влит, который с тех пор представлялся именем главного героя. И если Дон Ван Влит со временем добился некоторого успеха как художник и стал любимцем музыкального андеграунда, то фильм «Капитан Бифхарт против ворчунов» («Captain Beefheart vs The Grunt People») так никогда и не увидел свет.

Дебютную пластинку The Mothers «Freak Out!» (1966) описывали как первый «концептуальный» рок-альбом, хотя остается не вполне ясным, в чем, помимо безудержной зауми, зашкаливающих музыкальных амбиций и капли злободневной сатиры, заключалась концепция. Ошеломленный обозреватель Los Angeles Times предложил «назвать это сюрреалистскими картинами, превращенными в музыку». Теоретик Джин Янгблад окрестил альбом «звуковым коллажем», подтверждающим теории Маршалла Маклюэна относительно медиа. Однако в первую очередь альбом считают сатирой на поп-культуру 1966 года, а сам Заппа заявлял, что «каждая мелодия играет свою роль в общем сатирическом концепте». На внутренней стороне обложки приведен список тех, кто внес «существенный вклад»: от Антона Веберна до Литтла Уолтера и от Тайни Тима до Ива Танги. Спустя год или около того изображение Штокхаузена появилось в толпе картонных вырезок на обложке «Sgt. Pepper’s», но по имени (как в случае с «Freak Out!») он назван не был. Вместо этого The Beatles использовали его относительную неизвестность, чтобы добавить веса той викторине, которую они затеяли для знатоков андеграунда. Как мы убедимся, «Freak Out!» не только стал образцом для «Sgt. Pepper’s», но и послужил существенным источником вдохновения для менее очевидных четверок.

Должно быть, бесстрастным соперникам Заппы с Восточного побережья такое неприкрытое разбалтывание имен авторитетов казалось признаком абсолютной неотесанности. Тот факт, что альбом «The Velvet Underground & Nico» записывался на том же лейбле, с тем же продюсером и в то же время – но был выпущен почти на год позже, – только подливал масла в огонь. Хотя все они (Заппа, Кейл и Уорхол) пропагандировали авангард, никто из троих (особенно Уорхол) не стеснялся продавать свои произведения и зарабатывать деньги. Это откровенное желание монетизировать авангард отличало их от сан-францисского хиппи-сообщества, которое Заппа часто поддевал за проявления – как он считал – явного лицемерия.

Наиболее интересная и сложная задача для Заппы, Уорхола и Таунсенда состояла не только в том, как перенести идеи авангарда на поп-рынок, но и в том, чтобы сохранить при этом статус авангардистов высокого полета в условиях коммерции – то есть обнаружить и даже претворить в жизнь ироничное противоречие «дада для прайм-тайма».

Именно коммерческий контекст придавал значимость авангардным идеям (и даже вызывал у их авторов тайный трепет); именно инаковость авангардных идей делала зрелище продаваемым. В конце концов, суть рекламы и заключается в том, чтобы создать видимость различия – часто под соусом новизны – между одинаковыми продуктами.

Этот стандартный маркетинговый подход был у Заппы, Уорхола и Таунсенда в крови, ведь все они учились или работали в сфере рекламы. Едва продуктовая линейка насыщает рынок, ее либо обновляют, либо сворачивают. Как Таунсенд порвал с модами, так и Заппа вскоре покончил с The Mothers of Invention, а Уорхол забросил поп-музыку в целом. Установка на обновление путем внезапной смены художественного стиля – знакомый нам сегодня мотив перепридумывания – останется секретом долголетия и успеха самых выдающихся проявлений арт-попа. Помимо того, что это коммерческая необходимость, такая переменчивость еще отражает особенности личности тех, кто подсел на удовольствие, которое получаешь, когда тебе снова удается удивить публику.

В тот год, когда вышел альбом «Freak Out!», а «Взрывная пластиковая неизбежность» Уорхола добралась до клуба Trip, проживающий в Лос-Анджелесе художник Эд Рушей (траектория его работ соединяет литературное битничество Западного побережья и невозмутимость поп-арта) создал фотокнигу «Все здания на Сансет-Стрип». Чтобы оправдать название, Рушей закрепил 35-миллиметровую камеру в фургоне пикапа и задокументировал отрезок бульвара Сансет от Беверли-хиллс до каньона Лорел, фотографируя все здания, которые, по словам художника, «и населяли эту витринную равнину». Затем Рушей склеил фотографии, отсекая скальпелем некстати попавших в кадр людей и машины и оставляя лишь постройки. В итоге получилось карманное издание, которое представляло собой длинную сложенную гармошкой полосу, где одна сторона улицы располагается сверху, а противоположная тянется в обратном направлении по низу.

Это произведение отдает должное местной традиции прогуливаться по бульвару, а также документирует смену культурного караула в Голливуде: от эскапизма кинолент к расцвету эры рока. Таким образом, Рушей из окна машины создает групповой портрет точек притяжения ночной жизни – Whisky a Go-Go, Ciro’s Le Disc, The London Fog, Pandora’s Box, The Trip – заведений, которые принимали у себя подающие надежды группы вроде The Byrds, Love, The Doors и The Mothers. Теоретик искусства Ян Тумлир замечает: «В сущности, Рушей в своей неизменно отстраненной поп-манере обозначает Стрип как место, где музыка уже переведена на язык указателей, рекламы, архитектуры и т. д., – а затем просто присваивает его себе с помощью фотографии». В книге «Из искусства в поп» Фрит и Хорн развивают высказанную историком искусства Дэвидом Меллором мысль о том, что в 1960-х годах «реклама возглавляла список мультидисциплинарных поп-активностей», и делают следующий вывод: «Радость творчества от создания знаков – поп-арт как радикальная семиология – превратилась в коммерческое упражнение по созданию знаков, финальному штриху к рекламным изображениям». С этого момента поп-арт начал пожирать сам себя. Коммерческое искусство быстро вернуло образы высокого попа в обиход низкого попа, и рекламная графика теперь часто сознательно выполнялась в стиле поп-арта. На музыкальном рынке рекламные плакаты, которые формально должны были продвигать продукты поп-музыки и разные мероприятия, начали появляться на стенах студенческих общежитий и подростковых спален не просто как проявления фанатства, а в качестве самостоятельных произведений искусства.

* * *

Разумеется, плакаты с изображениями поп-звезд существовали всегда, но в середине 1960-х годов, когда индустрия поп-музыки всё больше пропитывалась идеологией визуального искусства, рекламная образность резко изменилась. Если раньше концертные листовки и афиши создавались по шаблону: перечень песен в рамке и фотография исполнителя, то теперь их заменили затейливые и порой сложные для восприятия изображения.

Это визуальное изобилие отчасти объяснялось новой, более демократичной технологией печати: впечатляющего эффекта теперь можно было достичь с помощью скорее экспериментов, нежели навыков, приобретенных за годы труда в качестве помощника верстальщика или наборщика. Доступность этой технологии также способствовала тому, что андеграунд начал использовать визуальные знаки «для тех, кто понимает», чтобы вложить дополнительный смысл в объявления о предстоящем событии или в рекламу конкретной песни или альбома. Листовки, плакаты и обложки теперь служили знаменами более широкого контркультурного движения. И хотя всё более неразборчивые надписи и как будто неуместные диковинные изображения на психоделических поп-плакатах часто были прямым следствием чрезмерного увлечения дизайнеров ЛСД, они легко воспринимались как зашифрованные послания для «своих».

В 1965 году на рекламных щитах и телеграфных столбах в районе Хейт-Эшбери появился плакат, который станет известен в кругах любителей психоделики как «Зерно», – знаменательное название обозначило его роль источника многих психоделических, связанных с музыкой плакатов и изображений, появившихся затем в районе залива Сан-Франциско. Плакат был создан Джорджем Хантером и Майком Фергюсоном из The Charlatans и рекламировал серию летних выступлений недавно созданной группы в новом клубе под названием Red Dog Saloon, который располагался по другую сторону границы штата – в Вирджиния-Сити, Невада. Он также возвещал о пришествии новой субкультурной эстетики.

Вирджиния-Сити фактически был городом-призраком: после славных дней расцвета американской горнодобывающей промышленности в XIX веке время здесь замерло. Город превратился в тихую заводь для богемы: место, где можно укрыться от правильности современного мира, установить собственные правила (как это было раньше на Диком Западе). Компания протохиппи арендовала самый старый в городе салун, чтобы вернуть ему прежний блеск эпохи золотой лихорадки (или кинофантазий о ней), включая барменов и официантов в костюмах XIX столетия. Они собирались открыть очередной фолк-клуб, ностальгическая атмосфера которого могла бы развлечь взращенных на вестернах богемных беби-бумеров. В конце концов, Вирджиния-Сити был основным местом съемок сериала «Bonanza». Red Dog Saloon вскоре стал центром притяжения единомышленников и очагом новой, альтернативной сцены.

Джордж Хантер был художником и изучал электронную музыку в Колледже Сан-Франциско, а также принимал участие в перформансах и постановках местного авангардного театра. «Я всё еще увлекался хеппенингами, когда мне в голову пришла идея создать группу, – говорит Хантер. – Тогда это всё было на уровне концепции. Я не особо раздумывал о музыкальном направлении группы». The Androids (так Хантер собирался назвать коллектив) стали бы «группой одинаково одетых и причесанных мужчин и женщин. Что-то вроде бесполых андроидов, раннего техно-попа – всё, над чем я тогда работал».

Непредсказуемое воображение Хантера зацепилось за идею роботошика; в последующие годы эта эстетика станет неотъемлемой частью «танца» школ искусств, однако ей потребуется еще десятилетие, чтобы проложить дорогу в мейнстримовое поп-сознание. Более того, Хантер следует трудовой (поставленной с ног на голову) этике музыкантов из арт-колледжей, которая гласит, что вынашивание и распространение идеи не менее важно, чем ее реализация, а часто даже более эффективно.

Майк Фергюсон был художником-музыкантом, а также владельцем магазина для битников под названием «Магический театр только для безумцев» (Magic Theater For Madmen Only) на границе района Хейт-Эшбери. Магазин специализировался на викторианской одежде и служил местным клубом. Там был и музыкальный автомат, забитый новейшими записями британского вторжения. Хантер и Фергюсон недавно побывали на концерте The Rolling Stones в Civic Auditorium в Сан-Франциско; впечатления от этого шоу другой студент – культовый певец, автор песен и керамист Рон Нэгл – описал так:

Это было как будто специальное место, куда можно было прийти и быть не таким, как все. Это был образ мыслей, характерный для арт-колледжей. Куча английских групп, как и мы, вышла именно оттуда, да и с длинными волосами тогда, помимо музыкантов, ходили только художники.

Этот опыт раскрепостил новое поколение музыкантов из арт-колледжей: они были уже достаточно взрослыми, чтобы воспринять снобистскую музыкальную идеологию местной богемы, но и достаточно молодыми, чтобы восхищаться современным звучанием британского вторжения. Говоря словами Фрита и Хорна, «с одной стороны, британские группы из чартов, возглавляемые The Beatles, продемонстрировали, что американская поп-музыка может быть столь же индивидуальной и экспрессивной, как и фолк (и черный, и белый). С другой стороны, британские ритм-н-блюзовые группы, возглавляемые The Rolling Stones, продемонстрировали, что коммерческий успех возможен и при сохранении богемной неприкосновенности».

Британский ритм-н-блюз предлагал вполне «аутентичную» альтернативу устоявшемуся, а теперь всё более старомодному и непривлекательному саундтреку для богемы из фолка и джаза, однако Хантер инстинктивно хотел обособиться и от него, и от новых ортодоксий этого стиля. С тех пор как The Beatles появились в шоу Эда Салливана, молодая Америка с ума сходила по модам, а подражающие битлам группы возникали как грибы после дождя. «Каждый второй играл в группе, – вспоминает Хантер, – мы же хотели найти истинную американскую идентичность». Говорили, что у The Charlatans «было больше рекламных фото, чем гитарных риффов», а на съемки фильмов о себе они тратили больше времени, чем на репетиции. Из интереса Хантера к американской культуре, страсти Фергюсона к викторианской эстетике и их общего увлечения прическами модов и узкими штанами складывался любопытный образ. Их звучание представляло собой столь же странную смесь из музыки шумового оркестра, блюза и сентиментальных популярных песен в обертке из гаражного ритм-н-блюза с кантри-ритмом. Слабая техника Хан-тера только добавляла очарования.

Судьба распорядилась так, что открытие салуна, на котором The Charlatans пригласили выступить в качестве резидентов, совпало с появлением в районе залива Сан-Франциско первых «кислотных тестов». Когда группа вышла на сцену перед персоналом бара и постоянными клиентами для прослушивания, идейный вдохновитель Red Dog Чендлер А. Лафлин III спросил музыкантов: «Вы ЛСД сейчас будете или позже?» Музыканты уже пробовали ЛСД, однако это выступление стало не только дебютом на публике, но и первым концертом под галлюциногенами лабораторного качества, – так The Charlatans, возможно, стали первыми исполнителями музыки, которая впоследствии станет эйсид-роком.

Художник Билл Хэм, выпускник факультета изящных искусств университета Хьюстона, установил в Red Dog Saloon двухметровую световую стену, которую разработал совместно со своим коллегой Бобом Коэном. Последний вспоминает: «Я наладил электрику, а Билл придумал мобили и все эти штуки внутри, и это было искусство, это было красиво». Световые шоу Хэма с использованием жидкостей, которые он называл «живопись электрического действия», были более изощренной, динамической версией тех декоративных световых проекций, которые уже задавали настроение для модерн-джаза и поэзии в местных кофейнях. Однако во время концертов рок-н-ролльные группы их еще не использовали, поскольку раньше рок-н-ролл (иначе говоря, «поп»-музыка) не был достаточно крутым в глазах модников. Но когда цветные вихри закрутились вокруг причудливо одетых The Charlatans, которые доблестно пытались продолжать выступление, устоять уже было невозможно. Один из свидетелей говорил, что The Charlatans «умудрялись выглядеть добренькими и зловещими одновременно», и каким-то образом они «заставили местную публику вскочить со стульев и пуститься в пляс».

Вернувшись в Сан-Франциско, новоиспеченные завсегдатаи Red Dog Saloon стремились воспроизвести волшебную атмосферу лета в Вирджиния-Сити. Сперва они назывались The Red Dog Family, но вскоре стали известны как просто The Family Dog; под этим именем в октябре 1965 года Эллен Хармон, Луриа Кастелл, Джек Таул и художник Алтон Келли организовали в Longshoremen’s Hall мероприятие «Посвящение Доктору Стрэнджу»[7]. The Charlatans, вместе с другими многообещающими местными группами, исполнили приправленный кислотой фолк-рок, а Билл Хэм и Боб Коэн снова делали проекции «жидкого света». Алтон Келли переработал оригинальный плакат «Зерно» Хантера и Фергюсона для рекламных листовок; многие из них вручную раскрасила фломастером его девушка Эллен Хармон, поклонница комиксов Marvel, которая и дала название этому обреченному на успех мероприятию.

«Когда мы впервые попали в Сан-Франциско, на заре существования The Family Dog, казалось, что все носят одну и ту же униформу, – вспоминает Фрэнк Заппа, – такая смесь Пиратского Берега[8] и Старого Запада: подкрученные вверх усы у парней, платья с турнюрами и перья в волосах у девушек». По легенде, вездесущность этого образа – действительно «униформы» – объяснялась банкротством городского театра «Фокс» и проходившей по этому случаю распродажей, которая обеспечила всех радостных модников костюмами в стиле The Red Dog. Наряжаться как жители Старого Запада было весело, это давало раскрепощение и веселье, свойственные маскараду. Однако были и те, кто вместе с отжившей свой век одеждой перенимали стиль и манеры и уже не выходили из образа. Тем самым они давали понять, что сторонятся насаждаемого медиа господства блестящей, технологичной американской мечты, которая так манила и восхищала Ричарда Гамильтона.

Трехмесячный марафон The Charlatans в Red Dog Saloon, а также «Посвящение Доктору Стрэнджу» стали предвестниками необычайно важной волны рок-н-ролльных танцевальных концертов, которая накрыла район залива Сан-Франциско. При помощи ЛСД и британского ритм-н-блюза эта волна обратила битников в хиппи и обозначила основополагающие элементы эстетики хиппи-движения Западного берега. Выражаясь словами Ральфа Дж. Глисона, Сан-Франциско стал «американским Ливерпулем», по всему миру наладив экспорт «сан-францисского звучания», а заодно и психоделических нарядов.

В конце 1967 года Алтон Келли вместе с другими художниками – авторами психоделических плакатов Риком Гриффином, Виктором Москосо, Уэсом Уилсоном и Стенли Маусом организовал компанию Berkeley Bonaparte. Компания наладила массовый выпуск произведений искусства и распространяла их по почте с помощью рекламы в андеграундных изданиях и в посвященных поп-музыке журналах, а также через объявления в хэдшопах – магазинах для курильщиков марихуаны.

В свою очередь, Джордж Хантер основал Globe Propaganda; оформленные им обложки альбомов групп Quicksilver Messenger Service, Canned Heat и It’s A Beautiful Day представляют собой компиляции на тему западной американы в стиле Максфилда Пэрриша[9]. Однако истинный дух психоделики теперь воплощали Келли, Гриф-фин, Москосо, Уилсон и Маус, вместе известные (в особенности для коллекционеров) как Большая пятерка (The Big Five). Арт-критик и историк культуры Уолтер П. Медейрос в каталоге, выпущенном в 1976 году к первой крупной выставке психоделических плакатов, дал следующее определение этому жанру:

Они сделаны – нарисованы – вручную и не похожи на плакаты 1960-х годов с коммерческими фото и набранными в типографии надписями. На листе нет свободного места, он весь заполнен декоративными линиями и/или узорами. Надписи компактны, они принимают абстрактные формы или волнообразны, растянуты или искривлены. Они также могут быть прекрасно выполнены и изящно украшены. Цвет яркий, часто очень насыщенный, иногда по краям идут контрастирующие оттенки, которые создают эффект мерцания, текучести или дают иллюзию глубины. Сюжет изображения часто необычен и не имеет отношения к мероприятию или к упомянутым на листовке группам. Рисунки могут быть чувственными, вызывающими или красивыми, философскими или метафизическими.

Авторы этих рисунков черпали вдохновение и референсы из множества разных источников. Перегруженный, сплошной рисунок был характерен для местной фанк-культуры, в нем отражалась случайность и беспорядочность богемной жизни. В то же время оп-арт и поп-арт оба заигрывали с идеями восприятия, вкуса и кислотных цветов.

Однако в этом движении угадывалась и преемственность – от затейливых викторианских плакатов до закрученных, вдохновленных природой узоров эпохи модерна. Источником вдохновения служили и новаторские литографии Тулуз-Лотрека, и произведения ар-нуво Альфонса Мухи и Жюля Шере, – их эра серьезных социальных и технологических перемен отозвалась эхом в конце 1960-х годов. Затем был странно-эротичный японизм Обри Бёрдсли, чьей целью стал гротеск, и пышно декорированные работы его товарищей по эстетизму и символизму, включая позолоченные завитки венского сецессиониста Густава Климта.

Сан-Франциско стал магнитом для молодых иллюстраторов и художников, которые попали в водоворот контркультуры. Роберт Крамб переехал в город в 1967 году и основал Zap Comix, а Карл Вирсум, Джим Нат и другие проживающие в Чикаго художники (известные под общим именем Hairy Who) выставляли свои работы на независимых площадках Сан-Франциско до конца 1968 года. Крамб, обладавший уникальным талантом и оставивший обширное творческое наследие, стал центральной фигурой контркультурной мифологии, однако тематики, затрагивающей современную музыкальную сцену, касался лишь мимоходом.

Крамб придерживался мнения, что хорошая музыка закончилась вместе с веком джаза, что не помешало ему стать автором знаменитой броской обложки альбома «Cheap Thrills» (1968) Big Brother & The Holding Company. И хотя художники Hairy Who только изредка изображали актуальные элементы и героев мира поп-музыки, их работы излучали наэлектризованные, безумные, насквозь пропитанные эйсид-роком флюиды и типично американский контркультурный шум.

7. Тогда и сейчас: современная старина

Мы – отдел отрицания небоскребов.

The Kinks. The Village Green Preservation Society

Чувственные орнаменты и жеманный, декадентский эротизм эстетического движения задели англичан за живое. Летом 1966 года в лондонском Музее Виктории и Альберта открылась прославленная выставка Обри Бёрдсли. Там представители новой эпохи – эпохи свободной любви с легким привкусом наркотиков – смогли заглянуть в узорчатое зеркало и убедиться, что их эпоха не так уж и нова. Это побудило юных модернистов – художников, дизайнеров и музыкантов из арт-колледжей – сделать шаг назад, а еще лучше – оглянуться и проанализировать эстетические истоки своего настоящего.

Если в Америке во главе эстетического ухода от технологического «прогресса» стали The Family Dog, в Британии неминуемый бунт луддитов зиждился на преданной любви к викторианской и эдвардианской эпохам империи, оберегаемой не чуждыми искусства музыкантами вроде Джорджа Мелли, The Temperance Seven, The Alberts и The Bonzos.

Саймон Рейнольдс в книге «Ретромания» (2011) обозначил поворотный момент, когда популярный модернизм уступил место модной вспышке «расхожей ностальгии»; лучше всего эта перемена показана в фильме Микеланджело Антониони «Фотоувеличение» (1966). Там похожий на Дэвида Бейли и нечеловечески модный фотограф (в исполнении Дэвида Хеммингса) заявляет, что бросает фотографию и открывает антикварный салон, для которого он только что купил старый самолетный пропеллер.

Рэй Дэвис, основной автор песен группы The Kinks, рассказывает, что всегда был аутсайдером и, более того, чувствовал себя человеком, выпавшим из времени. Он был сложным подростком и, «постепенно отдаляясь от реального мира», переживал приступы антисоциальной меланхолии и чувствовал, что в глазах семьи и друзей становится одним из местных отщепенцев и «так называемых чеканутых». Дэвис стал презирать «общепринятый мир», куда он не вписывался из-за своей «уникальности». «Главное, что я не был похож на „них“, кем бы „они“ ни были», – вздыхал он. Нежелание Рэя общаться с людьми привело к тому, что родители отвели его к школьному психиатру, и тот посоветовал самовыражаться с помощью рисования.

В школе артистические способности Дэвиса развились благодаря внимательному учителю по изо, и в пятнадцать лет он уже получил работу в отделе верстки и оформления журнала по инженерному делу. Однако вскоре он с разочарованием обнаружил (как и Кит Ричардс), что обещанные «возможности для творческой молодежи» заключались лишь в том, чтобы стать «мальчиком на побегушках с красивым названием должности», который на самом деле делает чай, а не искусство. Зная о своем художественном таланте и о том, что «сейчас ребята из рабочего класса получают шанс проявить себя», Рэй подал документы в Колледж искусств и ремесел в Хорнси. Дэвис сдал вступительные экзамены, и ко времени зачисления он уже написал «You Really Got Me» (1964).

«Я пошел в колледж, и меня поглотила социальная жизнь», – вспоминает он. «Социальная жизнь» состояла из «вечеринок, пабов, танцев и походов в музеи и галереи под предлогом содействия изучению искусства». Хотя Дэвис «пытался рисовать как Микеланджело, Модильяни, Джон Бретби и Сезанн», именно музыку, а не искусство он считал «прекрасным, милосердным светом», который способен разогнать постоянно нависающие над ним тучи. В то же время он признает: «Если бы я пошел в колледж изучать музыку, я бы стал просто очередным профессионалом. То, что я делал, то, что я делаю, – это для меня нечто особенное». Когда Дэвис наконец получил некоторые основы музыкального образования (ему уже было под тридцать), он испытал столь знакомую музыкантам из арт-колледжей неуверенность, которая вылилась в романтическое суеверие: «Чем больше я узнаю, тем меньше внутреннего „я“ остается в моей музыке».

В 1962 году Алексис Корнер и его группа The Blues Band выступали на ежегодных танцах в Колледже искусств Хорнси. Дэвис попросил маэстро ритм-н-блюза помочь ему попасть в музыкальный мир, и Корнер пошел навстречу. Так был дан старт карьере Дэвиса как профессионального музыканта и автора песен. Тем не менее когда в 1984 году его спросили, кем он хотел бы стать больше всего, он ответил: «Художником. Я восхищаюсь Рембрандтом. Он был вроде студийного музыканта и переходил от одной компании или, если хотите, от одного финансиста к другому».

Таким образом Дэвис сравнил автономный творческий процесс художника в мастерской с деятельностью музыканта в студии. Как убежденный пролетарий-романтик, Дэвис по своему темпераменту сильнее склонялся к более ранней эпохе, когда в арт-колледжах акцент ставился скорее на самовыражении художника, нежели на радостной коммерциализации современного мира посредством рекламных образов, – или к сопутствующему этому процессу восторгу от поп-арта. «Война закончилась, но система осталась прежней, – возмущался Дэвис. – Раньше искусство должно было служить зеркалом мира. Теперь же правительство требует от художественных школ показать обществу симпатичную картинку. Появился поп-арт. Яркие цвета и сумасшедшие углы. Симпатично и ничтожно».

В написанных за время учебы в Хорнси картинах видно отвращение Дэвиса к так называемому прогрессу послевоенного общества, который он считал бесчеловечной антиутопией. «В моих набросках всё чаще встречались пустые шоссе, по которым тащатся потерянные люди. Человеческие существа бродят вокруг, не в силах найти свое место в жизни в послевоенном бетонном мире высоток и второсортной роскоши, искусственного шелка и фальшивого меха».

Таким был завтрашний день, который создавали члены «Независимой группы» Питер и Элисон Смитсон, которые под влиянием Мис ван дер Роэ придерживались бескомпромиссного модернистского подхода к архитектуре. Термин «новый брутализм» говорил сам за себя. Именно в письме к Смитсонам в 1957 году Ричард Гамильтон изложил свой «перечень характеристик поп-арта», однако повседневная функциональная архитектура, с которой ассоциируются их имена, была далека от гламурной или сексапильной. Когда в 1960-х смитсоновскую утопическую концепцию «улиц в небе» взяли на вооружение муниципалитеты различных городов, проекты получались разве что экономичными, но редко популярными.

Девятнадцатилетний Рэй Дэвис, «закомплексованный» и «полный дурных предчувствий относительно мира, в котором он живет», видел во влюбленности общества середины 1960-х годов в гипермодернизм только издевку. Он же, напротив, чувствовал близость с искусством прошлого и с портретами (а особенно с вдумчивыми автопортретами) художников, которые боролись за собственное поэтическое ви́дение. Его кумирами были Рембрандт и Ван Гог – мастера, преуспевшие в передаче различных состояний человека, которые изображали окружающий их мир искренне и беспристрастно.

Подростком Дэвис частенько смотрел на Лондон с высоты района Маусвелл-Хилл или наблюдал с верхнего этажа автобуса за «темным, злачным, распутным миром» Вест-Энда. И если способность Дэвиса с кинематографической точностью передавать картинку раскрылась в песнях типа «Sunny Afternoon» (1966), «Waterloo Sunset» (1967) или «Big Sky» (1968), то его интерес к созданию достоверного социального портрета стал очевидным уже в песне «A Well Respected Man» (1965). Немногим позже были написаны «Dedicated Follower of Fashion», «Dandy», а также интерьер с кухонной мойкой в песне «Dead End Street» (все композиции 1966 года). В своем подходе к популярной песне вообще и в использовании «актуальных этических тем» в частности Дэвис напоминает приверженца традиционной английской жанровой живописи, самым известным представителем которой был Уильям Хогарт. Можно легко вообразить, что «Переулок джина»[10] (1751) – это название одной из песен The Kinks середины 1960-х годов, с поправкой на более современное прочтение проблемы. Эта тенденция к английскости и оглядке на прошлое визуально подчеркивалась костюмом: участники группы выступали в броских алых охотничьих сюртуках, рубашках с рюшами на воротнике, брюках и ботинках для верховой езды.

В 1965 году западный мир – в частности, Великобритания, и особенно Лондон, – осознавал себя крайне передовым: вся культура прославляла собственную лихую современность. В значительной степени такое положение сложилось в ходе обычного для искусства соревнования технологии и экономики, в результате которого движимый потреблением высокий модернизм (как идеологически, так и стилистически) стал мейнстримом. Поглощенность современностью сопровождалась рассуждениями об отсутствии классов – темой, которая могла взволновать только сословно озабоченную Британию. И всё же это был скорее не уход от классовости, а встреча представителей разных классов, вызванная взаимным любопытством и перераспределением покупательских возможностей. Как пишет историк культуры Райнер Метцгер, это привело к популяризации «идеи, будто культура создана для всех. Один из тех счастливых поворотных моментов, когда культура сделала шаг от элиты к простым людям, продолжая всё еще сохранять баланс между не – очевидным и банальным».

И это действительно был поворотный момент. Далее Метцгер приводит высказывание Рейнера Бэнема, одного из главных теоретиков «Независимой группы». Еще в 1963 году тот заявил, что один из смыслов поп-арта – это «утонченность для каждого». В этом высказывание проявились утопические взгляды тех, кто считает себя утонченней других и поэтому отказывается от культурного авангарда. Пижонский историзм The Kinks, в котором чувствовалось томление по прошлому (и который привлекал юных представителей богемы намного сильнее, чем комбинезоны космической эры), больше говорил о будущем, чем о прошлом. Чтобы дистанцироваться от чрезвычайной современности, посвященные решили, что «завтра» уже устарело.

Когда 1965-й сменился 1966-м, а популярный модернизм достиг критической массы, знатокам искусства потребовались новые различия, чтобы сохранить дистанцию с не умеющими критически мыслить массами.

8. Промежуточный перегруз

Сид создавал дикие, невероятные рисунки, а потом они превратились в Pink Floyd.

Питер Дженнер, один из первых менеджеров Pink Floyd

В 1966 году начался процесс, в ходе которого в поп-культуру превратилось всё: высокое искусство заимствовало приемы низкого искусства и подражало ему, низкое искусство отвечало тем же. Вскоре лучшие работы художников станут обложками пластинок, а певцы на поп-фестивалях начнут декламировать аскетичные романтические стихи.

Таким образом привыкшие приспосабливаться и потворствовать свое му потомству представители истеблишмента аккуратненько присвоили плоды субкультур рабочего класса. Именно эти эстетствующие сыновья и дочери отвоюют бразды художественного правления в столице и создадут коалицию тонко чувствующих интеллектуалов, берущую начало в книжных на Черинг-Кросс-роуд и в галереях района Мейфэр. Как раз между этими двумя точками на карте города и появился первый очаг зарождающегося английского андеграунда – книжный магазин и галерея Indica, которые в феврале 1966 года открыл бывший студент Глостерширского колледжа искусств Барри Майлз.

Первоначально андеграунд представлял собой литературный и философский кружок, где поп-музыка служила лишь фоном. Тем не менее сами авторы редко доносили идеи движения до широкой публики. Скорее, именно поп-музыканты, художники, дизайнеры и кинорежиссеры преобразовывали их в более доступные, упрощенные, часто визуализированные формы. Модель, опять же, во многом походила на американскую, так как молодые британские интеллектуалы пытались создать среду, похожую на ту, что формировалась вокруг Эда Сандерса с «хеппенингами» в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде. Или же на ту, что десятилетием раньше сложилась вокруг Аллена Гинзберга в книжном магазине City Lights Лоуренса Ферлингетти в Сан-Франциско.

Если американские пластинки были искрой, которая зажгла британский ритм-н-блюз в начале 1960-х годов, то теперь пришедшая из-за океана культура ЛСД воспламенила английский андеграунд. Для начала, употребление кислоты было удовольствием, которое могли себе позволить бездельники среднего класса, студенты художественных колледжей и начинающие поп-звезды. То есть как раз те, кто проживал по адресу Кромвелл-роуд, 101, район Эрлс-Корт, – там, где располагалась основная точка сбыта ЛСД в Лондоне и где теперь жил Сид Барретт.

Сын выдающегося патологоанатома, получившего профессорское место в Кембридже, Сид (настоящее имя Роджер Барретт) уже отучился два года в Камбервеллской школе искусств и ремесел, когда весной 1966 года переехал в комнату на Кромвелл-роуд. Типичный отпрыск семьи из верхушки среднего класса, Барретт был пленен одновременно как высокой культурой, так и ее низкой противоположностью, – именно такие, как он, стали строителями английского андеграунда. В отличие от The Beatles и The Animals, они разговаривали с властью на одном языке и понимали правила игры. Таким образом, их позиция идеально подходила для подрывной деятельности – хотя они так и не смогли до конца избавиться от принятого в их среде тонкого культурного этикета.

По словам сестры Сида Розмэри, никто не сомневался, что ее младшему брату суждено стать художником, ведь он испытывал потребность рисовать «с тех самых пор, как впервые взял в руки карандаш, то есть примерно с полутора лет». Его друг детства Дэвид Гейл позже заметит: «Редко можно встретить подростка, который на полном серьезе просто так будет рисовать в спальне». Гейл также рассказывает, что, когда Барретт покинул школу и отправился учиться на подготовительный курс в Кембриджский технический колледж, он «на годы опережал сверстников в вопросах стиля», «носил одежду битников, как это делали ребята на два-три года старше», а в свободное время писал «густо покрытые маслом полотна, оказавшись под сильным влиянием зарождавшегося в Америке поп-арта».

К сентябрю 1964 года, когда Барретт поступил в Школу искусств и ремесел Камбервелла, он уже начал выступать с музыкальными группами, однако Гейл и остальные друзья всё еще считали его «усердным художником, который играет на гитаре просто ради удовольствия». В Камбервелле он продолжал создавать пастозные фигуративные картины, в которых чувствовалось влияние Хаима Сутина и Джеймса Энсора, а также голландского художника-абстракциониста Николя де Сталя, творчеством которого вдохновлялся и Стюарт Сатклифф.

В то время пришедшие из Америки новые формы искусства вытесняли традиционную станковую живопись, и Барретт наверняка знал о серии пробных хеппенингов, которые организовывали в Кембридже его старые, еще школьные, друзья.

«Мы копировали то, о чем читали, – признает Эндрю Роулинсон, который учился в колледже на два года старше Барретта, – Кейдж и Раушенберг были нашими героями. Помню, как попал на выставку Раушенберга в Лондоне, – прежде мы не видели ничего подобного». Барретт тоже побывал на этой выставке (она проходила в галерее Уайтчепел в начале 1964 года) и вскоре начал создавать работы, вдохновленные «комбинациями» Раушенберга. Роулинсон, фанат конкретной поэзии и авангардных фильмов, втянул Барретта в совместные эксперименты с почтовым искусством (или мейл-артом). Когда он отправил другу коллаж, основанный на комиксах Marvel, Барретт ответил книжкой из «семи скрепленных скотчем листов картона,» которая получила название «Fart Enjoy»[11].

В «Fart Enjoy» видно не только влияние Раушенберга, но и дань уважения британскому абсурдизму и особенно выдающейся конкретной поэзии и звуковым экспериментам поэта-перформера Боба Коббинга, который открыл Better Books на Чаринг-Кросс-роуд. Better Books был больше чем просто книжным магазином: там проходили междисциплинарные события, хеппенинги и показы андеграундных фильмов – как в авангардной среде нью-йоркского Нижнего Ист-Сайда, которой они вдохновлялись.

В подвале магазина устраивали не только регулярные поэтические чтения и показы экспериментального кино, но и одни из первых событий альтернативного искусства в столице. Так, во время первого хеппенинга художник, писатель, музыкант и социальный историк Джефф Наттолл (ключевая фигура раннего английского андеграунда) вместе с Брюсом Лейси и скандальным художником Джоном Лэтэмом устроили пародийно кровавую хирургическую операцию.

Безрассудный бунт – характерная черта британской контркультуры – для Наттолла был прежде всего связан с настроениями, охватившими мир после Хиросимы, и особенно с послевоенным движением за ядерное разоружение. Это напоминает о том факте, что изначально музыкальным сопровождением для «культуры бомбы» был джаз, фолк, более «настоящий» вариант блюза и ритм-н-блюза и даже кое-что из авангарда современной академической музыки, но никак не поп. Рок-музыка (которой еще только предстоит получить это название) только в середине 1960-х годов начала ассоциироваться с существующим андеграундным сообществом кино-производителей, поэтов и художников, а не наоборот. Даже Питу Таунсенду пришлось адаптировать стиль модов под изменившуюся культурную обстановку.

Когда Барретт впервые приехал в Лондон, там уже проживал его однокашник и будущий соратник по музыкальной группе Роджер Уотерс, который изучал архитектуру в Политехническом институте на Риджент-стрит. Барретт подселился к Уотерсу в дом, который принадлежал Майку Леонарду, преподавателю Уотерса в политехе. Леонард также читал лекции в Колледже искусств Хорнси, который становился всё более экспериментальным. Вскоре Барретт вместе с Уотерсом и его одногруппниками, архитекторами Ником Мейсоном и Риком Райтом, начал играть в группе, которой сложно дать характеристику. Они все увлекались ритм-н-блюзом и блюзом, что не удивительно. Группа сменила множество непримечательных названий, пока Барретт наконец не придумал то, которое действительно прилипло: Pink Floyd – соединение имен Пинка Андерсона и Флойда Каунсила, малоизвестных блюзменов из Северной Каролины. Таким образом, даже название группы – своего рода словесный коллаж из цвета и абстракции – было результатом таланта Барретта к причудливому синтезу и выдумке. В 1965 году он начал накладывать слова на музыку, а также предпринимать первые ЛСД-трипы. Тем не менее в прекрасной биографии «Сид Барретт: очень нестандартная голова» (2010) Роб Чепмен настаивает на том, что «психоделификация» прежде стандартного ритм-н-блюзового звучания Pink Floyd была связана в первую очередь с экспериментами в области синхронизированных световых шоу, а не с приемом галлюциногенов.

Майк Леонард возглавлял Светозвуковую мастерскую, которая входила в Группу передовых исследований – еще более радикальную часть Колледжа искусств Хорнси. Как следует из названия, в мастерской поощрялись усилия по совместному использованию звука и кинопленки, слайдов и световых проекций. «Мы ходили туда просто порепетировать, – вспоминает один из первых гитаристов группы Боб Клоуз, – и однажды там началось световое шоу: все начали наигрывать что-то, в то время как мигали огни. Тогда-то и возникла идея».

Одним из многих междисциплинарных художников, которые сотрудничали с командой Светозвуковой мастерской в Хорнси, был «профессор» Брюс Лейси из группы The Alberts. Его пригласили дополнить кибернетическим произведением кинетическо-аудиовизуальное пространство на Кинетическом фестивале четырех измерений в Брайтоне (1967), где также выступали находящиеся в расцвете Pink Floyd. Лейси заявлял, что он еще в 1952 году инициировал создание собственной светозвуковой мастерской в Королевском колледже искусств, «абсолютно не подозревая о том, что происходит в это время в Америке». Точно так же ранние Pink Floyd не подозревали, что недавно возникшие The Velvet Underground идут аналогичным путем в Нижнем Манхэттене, где они создавали музыкальное сопровождение для мультимедиашоу, которое поэт и кинорежиссер Пьеро Хелицер готовил в Синематеке.

В Лондоне, как и в Нью-Йорке, поп-музыкантов особенно вдохновляла среда андеграундного кинематографа: благодаря ей исполнение музыки было не просто набором готовых аккордов, а текучей импровизацией. Создание произведения стало больше опираться на визуальные образы, музыкальная структура подчинялась композициям и ритмам световых проекций. В результате взаимодействия с кино и со световыми проекциями выяснилось, что использовать традиционные песенные структуры вовсе не обязательно.

Роб Чепмен идет еще дальше, предполагая, что участие в Светозвуковой мастерской дало Барретту возможность рассматривать музыку в более синестетическом, живописном ключе. Это развязало ему руки, и теперь он мог следовать своему восприятию звуковой текстуры, а не стремиться к виртуозной технике игры на гитаре, которая начала получать распространение в ритм-н-блюзовых кругах. Первые пробные концерты группы в Камбервелле сопровождались проекциями слайдов Майка Леонарда. В марте 1966 года их пригласили выступить на первой из регулярных воскресных встреч, получивших название «Стихийный андеграунд», в клубе Marquee в Сохо.

«В июне 1966 года на собрании „Стихийного андеграунда“ фильмы проецировали прямо на сцену и на группу, а красные и синие прожекторы пульсировали в ритм, – вспоминает Барри Майлз. – Из-за непрерывно движущихся, мигающих огней было сложно разглядеть лица музыкантов, они фактически оставались анонимными». На афише вместе с Pink Floyd Sound – тогда группа была известна под этим названием – значились склонные к радикальной импровизации АММ (обычно произносится по буквам) – коллектив, возникший на экспериментальных семинарах в Королевском колледже искусств. Майлс также описывает, что Барретт уделял особое внимание технике Кейта Роу, гитариста АММ. В числе прочего Роу водил по струнам стальными шарикоподшипниками, пытаясь добиться характерного звучания черного американского фри-джаза (впрочем, в своеобразной обработке в духе арт-колледжей), который начал просачиваться в то время в британское андеграундное сознание. Насколько дада было «антиискусством», настолько же АММ были «не-джазом», а их выступления стали попыткой создать не скованное культурой звучание, в котором не будет музыкальных клише.

Все трое музыкантов первоначального состава АММ имели опыт модерн-джаза: Роу и Лу Гаре (тенор-саксофон) как члены большого джаз-оркестра Майка Уэстбрука выступали на площадках вроде клуба Ronnie Scott’s, а Эдди Превост (ударные) играл в хард-боп-квинтете. Роу познакомился с Уэстбруком в Плимут-ском колледже искусств и ремесел, где они оба изучали живопись в конце 1950-х годов. В городе располагалась крупнейшая в Западной Европе военно-морская база, и приток черных американских военнослужащих был постоянным. Многие из них были джазовыми музыкантами; они постоянно посещали музыкальный клуб в подвале арт-колледжа, приучая студентов ко всем разновидностям черной американской музыки, в том числе к творчеству таких фри-джаз-исполнителей, как Орнетт Коулман, Эрик Долфи и Сесил Тейлор.

Роу начинал осознавать, что как джазовый гитарист он зашел в тупик, «слепо копируя американских гитаристов» наподобие Уэса Монтгомери, Барни Кессела и Джима Холла. «Я мог довольно прилично подражать им. Но это шло вразрез с тем, чем я занимался на уроках живописи: я искал себя, свой язык». Поэтому он решил оставить «бремя холста» и направить всю творческую энергию в музыку, к которой он теперь относился как к разновидности изящных искусств. Всё еще выступая с оркестром Уэстбрука, он дал себе новогоднее обещание перестать настраивать гитару. Затем, вдохновляясь Робертом Раушенбергом, Роу начал клеить в нотные тетради картинки из журналов и упаковки от фруктовых пирогов и «исполнял соло по коробке от пирога», а не по нотам. Именно в оркестре Уэстбрука Роу познакомился с Лу Гаре, который учился в Илингском колледже искусств, а также играл в том же боп-квинтете, что и Эдди Превост. В 1965 году троица решила снять помещение в Королевском колледже искусств, где по ночам они могли бы оставлять в стороне традиционное музицирование и совместно исследовать музыкальные и социальные подтексты производства и восприятия звука.

За примерами того, как стряхнуть оковы традиции, Роу обратился к американской живописной школе абстрактного экспрессионизма. Вдохновляясь Джексоном Поллоком, он отбросил устоявшиеся подходы к музицированию и положил гитару на стол, используя различные неочевидные на первый взгляд предметы, чтобы добиться нового, непредсказуемого звучания. «Что угодно, от пожарных сигнализаций, отверток, электродрелей», – вспоминает Роу. Он также использовал коротковолновое радио в качестве «источника мелодии».

Годом позже Джон Кейл похожим образом «подготовил» пианино для записи «All Tomorrow’s Parties», – вариация метода, заимствованного им у Джона Кейджа, который, как мы уже знаем, впервые преобразовал пианино в 1938 году. Кейдж также использовал радиотрансляции в своих произведениях, а в 1959 году Раушенберг создал интерактивный коллаж под названием «Радиовещание», в котором позади полотна были установлены три работающих радиоприемника. Однако, согласно Роу, «в наших выступлениях использование радио берет начало в кубизме <…> когда Пабло Пикассо и Жорж Брак приклеивали на холст пачки сигарет и газетные вырезки. Ты разбиваешь всё на части и затем реконструируешь их на равных демократических основаниях, без центральной точки и перспективы, а скрепляющим звеном служит общий тон».

Он добровольно отказался от исполнительского мастерства и через «мелодию» случайных радиосигналов впустил в произведение внешний мир, тем самым не только отработав на практике эстетическую теорию, но и выразив определенные политические и философские идеи. Как и на Кейджа, на Роу большое влияние оказала восточная философия, в частности буддизм и даосизм; в 1966-м к основателям АММ присоединился композитор Корнелиус Кардью (фортепиано/ виолончель), некогда ментор Джона Кейла, одинаково хорошо подкованный в учениях Маркса и Конфуция.

Умозрительный, метафизический, почти мистический подход АММ, при котором аналитически деконструировалась сама природа создания музыки, привел к длительным, вдумчивым паузам между импровизациями; это было звучанием (или отсутствием такового) музыкантов, которые уподоблялись художнику, отступающему во время работы от холста, чтобы критически осмотреть произведение.

И всё же серьезность не мешала АММ устраивать шоу. Когда андеграундные импресарио приглашали их выступить где-либо за пределами Королевского колледжа с его сдержанной обстановкой (какая царила, например, на регулярных хеппенингах клуба Marquee), музыканты надевали белые лабораторные халаты, на которых красными шелковыми нитками было вышито «АММ», – тем самым они позиционировали себя как нечто среднее между учеными-испытателями и мясниками со скотобойни.

«Уход Pink Floyd от ритм-н-блюза в сторону долгих экспериментальных психоделических звуковых полотен во многом отражал музыкальные пристрастия нашей маленькой группы, – заявляет Барри Майлз. – Джаз всё больше и больше выходил из моды, но был огромный интерес к электронике и к „современной классике“, как мы ее называли».

«Маленькая группа» Майлза недавно расширила сферу деятельности и занялась образованием, основав умопомрачительно идеалистический культурный центр под названием Лондонская свободная школа (London Free School, LFS), который располагался в Ноттинг-Хилле, в то время захудалом и любимом богемой районе. Не так давно все члены группы стали принимать ЛСД.

В августе 1966 года Pink Floyd Sound и АММ пригласили выступить на серии мероприятий по сбору средств в пользу LFS, и с каждой неделей количество посетителей возрастало. Эти благотворительные вечеринки развились в мультимедиахеппенинги, акцент в которых был не просто на выступлении группы, а на многоуровневом сенсорном переживании зрителей. Скульптор и когда-то завсегдатай LFS Эмили Янг (та самая, что вдохновила Барретта на песню «See Emily Play») описывает это так: «Pink Floyd Sound работали там саундтреком».

И всё же мероприятия LFS и предшествовавшие им полуденные собрания в Marquee были всего лишь разогревом перед регулярными клубными вечеринками, которые обозначили окончательное становление английского андеграунда. Скромные собрания контр-культурно настроенных единомышленников в конце года дали толчок к тому, что члены этого тесного социального кружка – а точнее, центральная фигура андеграунда и генератор идей фотограф Джон «Хоппи» Хопкинс вместе с американским организатором концертов Джо Бойдом – открыли в сомнительном ирландском танцзале, находящемся под кинотеатром на Тоттенхэм-Корт-роуд, клуб UFO (название произносилось как you-foe – «ты-враг»). Там читали стихи, показывали экспериментальное кино и на удивление старомодные фильмы. Кроме того, в клубе установили фермы со световым оборудованием. Барри Майлз вспоминает, как это было:

Световое шоу захватывало не только сцену, но все стены клуба, и часто проекции для разных стен создавали разные люди. Главным в клубе световым шоу занимался Марк Бойл [вместе с Джоан Хиллс они выступали под названием Sensual Laboratory], один из выставлявшихся в галерее Indica художников, который с 1963 года превращал световые шоу в произведения искусства. У его представлений были темы, например физиологические жидкости: он использовал слюну, кровь, сперму и мочу. Для этого представления он даже умудрился достать немного зеленой желчи.

Хотя световые шоу Sensual Laboratory скорее ассоциировались с группой Soft Machine, Бойл уже сотрудничал с новоиспеченными Pink Floyd в Светозвуковой мастерской в Хорнси, где он преподавал. В качестве иллюстрации уникальных перформативных возможностей световых шоу Майлз приводит следующий случай: однажды Майк Рэтлидж (органист Soft Machine) сыграл диссонансный аккорд, на что Бойл быстро отреагировал, вылив кислоту на лист цинка перед проектором, – в результате получился синхронизированный синестетический эффект, металл приобрел «диссонансные» очертания, которые затем были спроецированы поверх музыкантов. Эта техника напоминала одновременно саморазрушающуюся живопись действия с использованием кислоты и самосоздаваемое произведение «Жидкокристаллическая среда» (1965) Густава Метцгера.

В конце концов, когда соседи Барретта по квартире Питер Уинни-Уилсон и Сюзи Гоулер-Райт присоединились к Джоуи Гэннону, которого группа знала по Светозвуковой мастерской в Хорнси, сложилась единая команда специалистов по световым шоу для создания световых эффектов, составлявших единое целое с музыкой Pink Floyd. Третьим элементом был ЛСД, который в больших количествах употребляли как световые художники, так и зрители. «Когда принимаешь кислоту, нередко слышимый звук вызывает целый рой картинок, – рассказывает друг Барретта Энтони Стерн, – поэтому когда ты что-то видишь, ты это слышишь, а когда слышишь – ты это видишь».

Согласно постоянному посетителю UFO Питу Брауну, «группа была частью целого пространства. Они превратились в существа, обитающие в визуальной среде». Если The Who были элементами живого поп-арт-коллажа, а The Velvet Underground служили чистыми холстами, на которые Уорхол проецировал свои фильмы, то Барретт стал частицей трехмерной мультимедийной «комбинации» света и звука, внедренной в «звуковое полотно» Pink Floyd, подобно одному из радиоприемников Раушенберга, и застрявшей между искусством и жизнью.

К сожалению, в то время, когда после успеха синглов «Arnold Layne» и «See Emily Play» звезда Pink Floyd начала восходить и их ошеломляющий первый альбом «Piper At the Gates of Dawn» (1967) стал проявлением духа психоделического андеграунда поп-музыки, психика самого Барретта быстро разрушалась под воздействием ЛСД и почти аллергической реакции на славу (в отличие от признания в UFO). В начале 1968 года, когда записывался второй альбом, его выгнали из группы. Вернувшись ненадолго к живописи и снова ее бросив, Барретт восстановился достаточно, чтобы записать пару приводящих в замешательство сольных альбомов, однако позже покатился дальше в пропасть. К началу 1970-го он вернулся в Кембридж, где продолжил писать картины, пребывая в добровольном отшельничестве. Ближе к концу 1971-го он дал последнее интервью, в котором сказал Мику Року: «Я исчезаю. Избегаю большинства вещей».

* * *

История ранних Pink Floyd демонстрирует, что настоящими международными амбассадорами андеграунда стали деятели кино, создавшие наиважнейшую связь между визуальными искусствами, литературными битниками, мультимедиа-хеппенингами и поп-музыкой. Их экспериментальные фильмы, которые часто мало чем отличались от домашних эстетских пленок, служили альтернативной кинохроникой, на тысячи километров разнося неосознанные свидетельства того, чем занимались родственные души в Нью-Йорке или в Калифорнии. В UFO недавно сформированный Лондонский кооператив кинематографистов показывал «Восход Скорпиона» (1964) Кеннета Энгера и «Зажигательные создания» (1963) Джека Смита – фильмы, в которых саундтреком была современная поп-музыка. Последний также включал в себя произведение под названием «Earthquake Orgy», написанное специально для фильма другом Смита Энгусом Маклайсом и его музыкальным партнером Тони Конрадом при участии Джона Кейла.

Члены этого обширного сообщества художников, кинематографистов и музыкантов либо жили, либо тусовались в одном и том же многоквартирном доме на Лудлоу-стрит, 56, в Нижнем Ист-Сайде в первой половине 1960-х годов; там же проживали поэт и кинорежиссер Пьеро Хелицер и его жена-англичанка Кейт: их обоих можно увидеть в «Зажигательных созданиях». Кейт, урожденная Кэтрин Максенс Коупер, познакомилась с Пьеро и вышла за него замуж, когда он переехал в Англию в начале 1960-х. Какое-то время они жили в Брайтоне, где Кейт сыграла в первом фильме Пьеро «Осенний пир» (1961), снятом на 8-милимметровую камеру культовым британским режиссером Джефом Кином. В записи саундтрека принял участие сам режиссер (флейта), Маклайс сыграл на цимбалах, а Тони Конрад – на мандолине. После возвращения в Нью-Йорк Хелицеры стали частью компании, сложившейся вокруг Ла Монте Янга и Уорхола, а Кейт вскоре появилась в знойном фильме Уорхола «Диван» (1964).

Тем временем Пьеро был занят работой над новым проектом «Запуск оружия мечты» («Launching the Dream Weapon») – тем самым, для которого живое музыкальное сопровождение в Cinematheque обеспечили ранние The Velvet Underground. Примерно в это же время Хелицер снял «Удовлетворение» (1965) – кинопроизведение на песню The Rolling Stones, а затем «Венеру в мехах» (1965–1966), где показан первый состав The Velvet Underground с Маклайсом на перкуссии и цимбалах. В фильме группа предстает в нехарактерно веселом настроении: их тела раскрашены цветочными узорами, и даже сам Пьеро достает саксофон, чтобы присоединиться к инструментальному исполнению песни «Heroin». Съемки были задокументированы в передаче «Как создают андеграундное кино» и показаны в «Шоу Уолтера Кронкайта» в канун нового, 1965-го, года – это стало первым из редких появлений группы на телевидении.

«Я случайно натолкнулся на The Velvet Underground в нью-йоркской среде авангардного кино», – признается Джон Хопкинс. Позже, когда Кейт Хелицер вернулась в Британию, она захватила с собой новинки богемного Нью-Йорка, в частности демозаписи с последними протеже Уорхола. Барри Майлз подтверждает, что их маленький андеграундный кружок «был в курсе про „Взрывную пластиковую неизбежность“ Уорхола, так как подружка Хоппи, Кейт Хелицер, участвовала в постановке». Он отмечает, что кинематографист Джерард Маланга также посещал Лондон в конце 1965 года: «Он танцевал на сцене с The Velvet Underground, так что через него мы знали и о них». Хопкинс резюмирует трансатлантический обмен: «Не то чтобы английская культура была только в Англии, а американская – в Америке: люди ездили туда и обратно и обменивались идеями. Мы слышали о том, что делали другие, и думали: „А это интересно“. Мы видели, что занимаемся чем-то похожим».

9. Сны в цветах «Техниколора»

Хотя и считается, что UFO и прочий лондонский андеграунд следовали образцу того, что происходило в Сан-Франциско, на самом деле между тем и другим было мало общего. Помешанным на стиле лондонцам было трудно всерьез воспринимать Джерри Гарсиа в его жутких свитерах.

Барри Майлз. В шестидесятых

Поп-дух в чистом виде, представляющий собой, по сути, смесь типично городской отвязности и цинизма, был характерен для Лондона, Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, но не для Сан-Франциско. Дело в том, что культура этого города, хотя в ней и существовала мощная традиция эксцентричного экспериментаторства, была недостаточно «драйвовой».

И всё же был один аспект сан-францисской контркультуры хиппи, который, несомненно, прижился в Лондоне и оказал прямое влияние на эстетические принципы андеграунда, а следовательно, и на всю визуальную культуру конца 1960-х годов, а именно искусство плаката. Можно провести прямую линию от первоначального «зерна» – афиши выступления The Charlatans в Red Dog Saloon – через The Family Dog и издательство Berkeley Bonaparte, появившегося следом Роберта Крамба и комиксы «Zap» к стилю лондонской психоделической сцены.

Психоделия стала достоянием массмаркета, и на какое-то время психоделические изображения, заимствованные и преобразованные рекламой, превратились в очередной интернациональный графический стиль. Это произошло прежде всего потому, что психоделия ассоциировалась с видом искусства, который больше других символизировал невероятные социальные и культурные перемены эпохи. Когда-то изречение Уолтера Пейтера, что «все искусства постоянно стремятся стать музыкой», помогло зажечь эстетическое движение 1890-х; теперь, в середине 1960-х, по пулярные искусства, с их возрастающим интересом к декадентству «конца века», стремились стать поп-музыкой. И, как мы уже видели, сама поп-музыка стремилась стать настоящим искусством.

Художник из Сиднея Мартин Шарп комбинировал поп-арт и оп-арт еще до своего поспешного отъезда из Австралии в Великобританию, который он совершил вместе с коллегой журналистом Ричардом Невиллом после судебного разбирательства по поводу непристойных публикаций в основанном ими сатирическом «либертарианском» журнале OZ. Оказавшись в Лондоне, Шарп надеялся присоединиться к своему другу Роберту Уитекеру, – тот прекрасно проводил время, работая на Брайана Эпстайна в качестве штатного фотографа The Beatles. В свою очередь, Шарп стал главным иллюстратором и арт-директором скандальной британской версии OZ (журнал выходил в Австралии с 1963 года, а первый британский номер вышел в 1967-м). Он смешал запутанные, причудливые, декоративные образы психоделики Западного побережья с сарказмом поп-арта и дадаизма – и создал несколько по-настоящему культовых изображений.

«Я восхищался авторами плакатов из Сан-Франциско: Маусом, Москоко, Риком Гриффином… Zap… Роберт Крамб был и остается мэтром андеграундного комикса», – рассказал Шарп Норману Хэтуэю в 2011 году. Это восхищение распространялось на целый пантеон героев истории искусства (хотя и нельзя сказать, что он относился к ним с излишним почтением), и именно увлечение инакомыслящим художником-сюрреалистом и коллажистом Максом Эрнстом стало источником вдохновения для характерных методов работы Шарпа. Вместо того чтобы в согласии с традицией перенимать навыки у великих мастеров, скромно копируя их произведения, Шарп просто вырывал глянцевые репродукции из альбомов по искусству, чтобы использовать их как элементы (или подсказки) в своих переработках.

Когда Шарп приехал в Лондон, он «мечтал наладить связи с поп-сообществом»; ему предложили арендовать студию в здании Pheasantry – некогда великолепной постройке георгианской эпохи на Кингс-роуд в Челси. Просторный верхний этаж Шарп по частям сдавал в субаренду различным творческим личностям, со многими из которых был знаком еще по Австралии: «музыканты, художники, модели, фотографы – современная богема». Один из этих друзей работал в прославленном ночном клубе Speakeasy; он представил Шарпа музыканту, который часто там бывал, – Эрику Клэптону. «Я не знал, кем он был… так что сказал, что только что написал слова к песне, – вспоминает Шарп. – Он ответил, что только что написал музыку». Текст Шарпа, вдохновленный легендой об Одиссее и сиренах, стал словами песни «Tales of Brave Ulysses», вышедшей на обратной стороне сингла «Strange Brew» (1967).

Клэптон тоже перебрался в Pheasantry: он разделил с Шарпом аренду студии на последнем этаже, раскрасил комнату красным и золотым и дал своему новому другу заказ на дизайн обложки альбома «Disraeli Gears» (1967) группы Cream, для которой Боб Уитекер готовил фото. Романтизм арт-колледжей начала 1960-х годов воплотился в попе, который теперь быстро эволюционировал в рок, и в полной мере психоделичное произведение Шарпа стало олицетворением этого процесса. На обложке музыканты представлены как сплоченное братство, которое стремится усилить самобытность ритм-н-блюза через «прогрессивную» и крайне личностную версию блюза. Клэптон, в прошлом мод, здесь представал серьезным и целеустремленным артистом, пытающимся с помощью творческой независимости раскрыть себя. Не случайно, что Шарп вдохновлялся торжествующими, пламенными образами Ван Гога (которого он считал своим героем и чей известный автопортрет вскоре преобразовал в необычайно популярный психоделический плакат) и что первый автор текстов Cream Пит Браун испытывал сильное влияние испанских сюрреалистов.

Возможно, Клэптон видел в Шарпе (как Джон Леннон – в Стюарте Сатклиффе) художника, которым когда-то сам хотел стать. Как и у многих других, его творческие способности впервые проявились в одержимости рисованием. В 1958 году в возрасте тринадцати лет он поступил в Школу Холлифилд в Сурбитоне, которая могла похвастаться странной особенностью: в ней располагалось младшее художественное отделение Кингстонской школы искусств. Два дня в неделю ученики «не делали ничего, кроме изучения искусства, анатомического рисунка, натюрмортов, работы с краской и глиной».

Именно в Холлифилде – где была «намного более необузданная обстановка и более интересные люди» – Клэптон познакомился с Крисом Дрейя, который вскоре стал его напарником по группе Yardbirds. Дрейя помнит Клэптона как «потрясающего стилиста в вопросах одежды и внешности», который носил синие полиэтиленовые дождевики и делал пышные начесы. «Во многом благодаря Холлифилду я осознал, как важен внешний образ, – рассказывает Клэптон в автобиографии 2007 года. – Там я повстречал некоторых авторитетных персонажей, которые обладали весьма четкими взглядами на искусство и моду». Очарованный ритм-н-блюзом и скиффлом, он применил тот же стилистический подход к музыкальным атрибутам, выбирая гитару по принципу «она сочетается с образом битника». Он был одним из первых, кто заказал раскрасить инструменты в психоделическом стиле.

В шестнадцать лет Клэптон поступил в Кингстонскую школу искусства на испытательный год. Он также всё больше погружался в музыку, находясь под воздействием джазовых концертов, обычных для арт-колледжей: «исполнители вроде Кена Кольера и The Temperance Seven». Затем он заразился ритм-н-блюзом, и результатом возрастающего интереса к музыке стало пренебрежение художественными занятиями. Он отдавал себе отчет в том, что едва ли делает что-то по учебе, однако всё равно был шокирован, когда его вышвырнули с курса. Тем не менее девяти месяцев в Кингстоне оказалось достаточно, чтобы Клэптон проникся расслабленной романтической идеологией арт-колледжа; с этого времени его привлекали «родственные души, чудаки… люди, у которых я мог бы чему-нибудь научиться».

Клэптон наслаждался жизнью в творческом сообществе в Pheasantry, где также располагались студии художников Филиппа Мора и Тимоти Уидборна. Отсюда он отправлялся на Кингс-роуд; волосы теперь были завиты в свободную афроприческу белого человека, а одежда представляла собой, по его же словам, «смесь антиквариата, секонд-хенда и новых вещей, купленных в местах типа антикварного рынка в Челси, бутиков Hung On You и Granny Takes a Trip».

Granny Takes a Trip был превосходным магазином, следующим парадоксальной моде «продавать старое под видом нового». Одним из его владельцев был Найджел Веймаус, получивший образование в области как экономики, так и изобразительного искусства; он дружил с Джо Бойдом, устроителем концертов андеграундной музыки и импресарио в клубе UFO. Пытаясь превзойти художников из Сан-Франциско и их вклад в искусство афиш, Бойд решил объединить Веймауса с художником Майклом Инглишем (который выжил после педагогических перегибов вводного курса Роя Эскотта в Илингском колледже искусств, а ныне работал в подпольной газете International Times), чтобы создать «первый лондонский психоделический плакат».

Веймаус и Инглиш начали работать под именем Hapshash and the Coloured Coat – название, которое вливало в их союз струю замысловатой экзотики. Их ранние работы, в том числе плакаты для The Move и UFO, представляли собой простые, размашистые, текучие типографские формы, однако последующие работы были уже намного сложнее.

В декабре 1967 года студию художников посетил Джордж Мелли, готовящий статью для цветного приложения к газете Observer. Он похвалил совершенное техническое исполнение их произведений, но выразил и некоторое разочарование:

Что касается художественных образов, то авторы даже не пытаются скрыть, что готовы присвоить идеи любых художников прошлого или настоящего, лишь бы они задевали верную психоделическую струну. В результате плакаты Hapshash представляют собой практически коллажи из того, что стоило другим большого труда: Муха, Эрнст, Магритт, Босх, Уильям Блейк, комиксы, резьба индейцев, Дисней, Дюлак, древние иллюстрации в трактатах по алхимии – всё служит ингредиентами для фантастичной, вызывающей галлюцинации сборной солянки.

Таким образом, психоделические музыкальные плакаты конца 1960-х были истинными продуктами попа в том смысле, в каком никогда не были произведения поп-арта в галереях. Это был поп-арт наизнанку. Если Клас Олденбург когда-то принес уличный мусор в галерею, то теперь авторы плакатов принесли содержимое музеев и галерей на улицы.

Подобно Мартину Шарпу, Веймаус и Инглиш создавали не только визуальные, но и музыкальные артефакты, хотя их андеграундный альбом «Hapshash and the Coloured Coat featuring The Human Host and The Heavy Metal Kids» (1967) больше похож на упражнения в брендинге в стиле Уорхола, так как музыку в действительности исполняла группа музыкантов, которые сами себя называли Art.

Другой группой конца 1960-х, которая гораздо больше прославилась визуальным творчеством, были The Fool – дизайнерский и музыкальный коллектив, состоящий из нидерландцев Марийке Когер, Симона Постумы и Йосье Лигера, а также англичанина Барри Финча. Картины, предметы дизайна и одежду создавали разные члены арт-группы, однако двигателем коллектива была Когер; образы для своих затейливых изображений она черпала из мистического набора, который включал в себя карты таро (отсюда название группы), астрологию, египтологию, храмы майя, классическую мифологию и магический реализм.

Хотя Когер вдохновлялась ар-нуво, она никогда не занималась простым плагиатом, «вырезая и вставляя» образцы из истории искусства, но объединяла эти многочисленные источники со своими рисунками и композициями. В то время как Веймаус и Инглиш иллюстрировали идеалы хиппи, The Fool, казалось, изо всех сил старались заселить созданный ими самими безобидный фантазийный мир. В их эскизах и иллюстрациях нет и намека на цинизм поп-арта, и это нашло отклик у той части контркультурного движения, которая воспевала возврат к детству и бесхитростность.

Часто их произведения напоминали работы подростков на уроках рисования, однако это легко усваиваемое «популистское андеграундное» искусство смогло стать точным и непринужденным визуальным воплощением демонстративной невинности «новой культуры» – той самой, которая, как предсказывал в 1966 году Пол Джей Роббинс в рецензии на «Взрывную пластиковую неизбежность», должна была смести нигилизм 1960-х.

The Fool с удовольствием устраивали музыкальные импровизационные сессии, однако их первый одноименный альбом вышел лишь в 1968 году. Годом ранее Когер оформила обложку пластинки под названием «The 5000 Spirits or the Layers of the Onion» для The Incredible String Band – группы, которая была наиболее близким музыкальным эквивалентом сказочной визуальной эстетики The Fool. Записанная в 1968 году дебютная пластинка The Fool отвечает им взаимностью в части музыкального влияния, однако ее выход всего лишь способствовал дальнейшему сближению дизайнерской работы группы с миром популярной музыки. Их музыкальная карьера бледнела в сравнении с той силой, которой они обладали, создавая художественные образы для других поп-групп.

Все основные заказы коллектива были связаны с поп-музыкой и включали в себя разработку дизайна разнообразных костюмов, рекламных материалов и обложек альбомов для Cream, The Hollies, The Move и Procol Harum. Когер также делала дизайн программок для вечерних воскресных концертов, которые Брайан Эпстайн устраивал в театре Saville, и таким образом The Fool привлекли внимание The Beatles. Среди полученных ими заданий были раскрашивание пианино Леннона и мини-купера Джорджа Харрисона, разработка нарядов для блока «All You Need Is Love» между народной телепрограммы «Our World» (1967) и изготовление костюмов для фильма «Magical Mystery Tour» (1967). Им также доверили полный творческий контроль над бутиком Apple, который The Beatles открыли на Бейкер-стрит; для магазина The Fool разработали ассортимент серийной одежды и плакатов, а также создали широко известную огромную психоделическую роспись на внешней стене здания.

Единственным заказом The Beatles, который так и не был осуществлен, стало выполненное The Fool графическое оформление внутреннего разворота обложки «Sgt. Pepper». Роберт Фрейзер (или Обалденный Боб – Groovy Bob, владелец одноименной модной галереи в Лондоне), вместо них взявший на себя обязанности арт-директора для проекта «Sgt. Pepper», по слухам, раскритиковал эскиз The Fool, назвав его «просто плохим искусством». Фрейзер одним из первых в Великобритании начал продвигать поп-арт, оп-арт и культуру модов. Чтобы доказать свою осведомленность в последних фармацевтических трендах, он между выставками Джима Дайна и Ричарда Гамильтона представил спортивную машину АС, раскрашенную психоделическими рисунками, которые создала дизайн-группа BEV (состоящая из художников Дагласа Биндера и Дадли Эдвардса и их менеджера и агента Дэвида Воэна). Гамильтон утверждал, что «Роберт Фрейзер в своей галерее устраивал лучшие вечеринки. <…> там были все главные музыканты». На творческих вечерах у Фрейзера заезжие светила американской контркультуры, такие как Уильям Берроуз, Кеннет Энгер, Деннис Хоппер и Йоко Оно, смешивались с британскими поп-звездами.

Галерея Роберта Фрейзера находилась на Дьюк-стрит в Мейфэре, буквально за углом от недавно открытого книжного магазина и галереи Indica на Мейсонс-Ярд. Indica основал Барри Майлз с партнерами Джоном Данбаром, арт-критиком в газете The Scotsman, и поп-певцом Питером Эшером (из дуэта Peter and Gordon). Майлз приглядывал за магазином, Данбар занимался галереей; в целом предприятие было отражением тесной тусовки «свингующего Лондона», в которую входили не только состоятельные поп-звезды, но также аристократы и обладающие связями представители среднего класса. Брайан Робертсон, который отвечал за выставку «Это – завтра» в галерее Уайтчепел в 1956 году, вынес Indica презрительный вердикт: «Жалкое место, где все курили траву, пили дрянное красное вино и смотрели на развешанный по стенам мусор – „кинетическое искусство“ и созданные торчками рисунки, картины и скульптуры».

Ближе к концу августа 1966 года Густав Метцгер, который ранее был связан с «Флюксусом», и менеджер галереи ICA Джон Шарки затеяли амбициозный «Симпозиум о разрушении в искусстве» в ICA. На нем выступили Джон Лэтэм и художник Эл Хансен (один из основателей «Флюксуса» и дедушка поп-музыканта Бека Хансена), а Йоко Оно пригласили в Лондон принять участие в месячной программе мероприятий. Роберт Фрейзер проспонсировал последующую выставку Оно в галерее Indica, которая получила название «Незаконченные картины и объекты». Джон Данбар пригласил своего друга Джона Леннона составить ему компанию во время неофициального просмотра выставки 7 ноября 1966 года. Леннон вспоминал:

Я подумал: это великолепно, – я сразу же понял юмор в ее работах. <…> Не нужно было разбираться в авангарде или андеграунде, юмор был понятен с порога. Там было свежее яблоко на постаменте – это было до появления Apple, – двести фунтов за то, чтобы посмотреть, как оно гниет. Но окончательное мнение о художнице у меня сложилось благодаря другому объекту – лестнице, которая вела к картине, подвешенной под потолком. Картина выглядела как чистое полотно, а в углу на цепочке была прикреплена лупа. Это всё находилось рядом со входом. Я взобрался по лестнице, посмотрел в лупу – крошечными буквами там было написано: «Да». Нечто положительное. Я почувствовал облегчение. Это огромное облегчение – когда взбираешься по лестнице, и смотришь в лупу, и видишь там не «Нет» или «Да пошел ты» или что-то в этом роде, – ты видишь «Да».

Наряду с «Потолочной картиной» (1966) Леннона привлекла «Картина для забивания гвоздя» (1961), с которой зрителям предлагалось сделать в точности то, что значилось в названии. Но так как картина – тонкая деревянная панель – была только что покрашена (разумеется, в белый) в преддверии завтрашнего открытия выставки, Оно не хотела, чтобы Леннон забил первый гвоздь. «Последовало небольшое совещание, и она наконец сказала: „Ладно, заплати пять шиллингов – и можешь забить гвоздь“. На что хитрюга нашел ответ: „Что ж, я заплачу воображаемые пять шиллингов и забью воображаемый гвоздь“. Вот тогда-то мы сблизились по-настоящему. Наши взгляды встретились, и она это поняла, и я это понял, вот и всё». Так завязался не только реальный союз двух людей, но и символический союз популярной музыки и мира современного искусства.

Когда Джон встретил Йоко, он страдал от неуверенности и был на грани глубокой депрессии. Вызванная ЛСД переоценка брака, детства, жизни и карьеры подтолкнула его к тому, чтобы «плыть вниз по течению» и отдаляться от образованной им группы.

В 1980 году он так охарактеризует свою тогдашнюю эволюцию: «Как только я ее встретил, мальчикам пришел конец». Итак, «танец» школ искусств свел вместе свою самую известную пару. Вскоре он породит самый знаменитый из записанных артефактов и самое культовое изображение.

10. Высокие концепции

Ширли Темпл захотела сначала послушать альбом; я чудесно пообщалась с Марлоном Брандо, однако Мей Уэст хотела знать, что она забыла в Клубе одиноких сердец.

Венди Хэнсон, ассистент Брайана Эпстайна

В начале 1967 года Пол Маккартни находился в наилучшей форме. Паренек, который с энтузиазмом рисовал гитары, сидя в школьном автобусе рядом со своим другом Джорджем, давал о себе знать, балуясь бездумными зарисовками, набросками и немного – художественным руководством. Он тоже впитал романтический этос студента арт-колледжа (хотя никогда не заморачивался на этом слишком сильно): когда в детские годы болтался с Джоном вблизи арт-галереи Walker в Ливерпуле, когда ускользал из школы в соседний арт-колледж на репетиции Quarrymen, когда тусовался со Стюартом, Астрид и «экзистами» в Гамбурге – или, как это происходило теперь, когда спокойно и усердно получал неформальное обучение современным искусствам, общаясь с Барри Майлзом или Робертом Фрейзером.

Майлз вскоре основал газету International Times (IT). По словам редактора Тома Макграта, она отражала появляющуюся культуру, что означало «претворение в жизнь художественной философии, которая, на мой взгляд, уходит корнями в дадаизм». Маккартни позже заявил, что он и другие битлы «очень интересовались всем этим: мы возникли из мира попа и стали известны как хорошенькие трясущие головами пареньки, и это подавило нашу слегка нестандартную „художественную“ сторону. IT была нашей другой стороной».

Несмотря на недавно свалившееся на него богатство, Пол жил в маленькой комнате в большом доме семьи актрисы Джейн Эшер (на тот момент его девушки) на Уимпол-стрит в Лондоне. Его немногочисленные пожитки включали в себя пару оригинальных рисунков Жана Кокто и магнитофоны, благодаря которым были созданы многие экспериментальные звуковые коллажи, встречающиеся в поздних записях The Beatles. К этому времени он не только успел познакомиться с акустическими исследованиями АММ на одном из еженедельных звуковых воркшопов в Королевском колледже искусств, но и послушал Орнетта Коулмана, Лучано Берио, Джона Кейджа и одну из первых привезенных в Британию копий революционного альбома «Freak Out!» группы The Mothers of Invention; именно эта пластинка, согласно Барри Майлзу, могла подсказать «идею воспринимать поп-альбом не как набор синглов, а как цельное произведение».

Также Маккартни чутко относился к визуальной подаче The Beatles, и, когда пришло время придумывать оформление нового альбома, он захотел отойти от стандартного подхода, подразумевающего фотографию группы на обложке. «Тем из нас, кому нравилось искусство <…> или кто интересовался искусством (как в моем случае), но не посещал художественных школ <…> повезло в одном отношении: у нас были долгоиграющие пластинки, которые служили прекрасным полотном. Они были достаточно большими, чтобы их можно было взять в руку и в то же время чтобы художнику было, где развернуться».

Вместе с культурной установкой свингующего Лондона, провозглашающей «утонченность для всех», пришло понимание, что поп-музыка – до этих пор «низкий» вид искусства – может считаться полноправной художественной формой; в этом случае прямолинейная «коммерческая» обложка для пластинки не годилась. Теперь она должна была отражать содержание альбома. В конце концов, у музыкантов появилась возможность, по выражению Джорджа Мартина, «не фотографировать звук, а, скорее, рисовать его», к тому же «в их распоряжении была бесконечная палитра музыкальных красок».

Так как The Beatles решили больше не давать концертов (отчасти из-за бешеного развития звукозаписывающих технологий), для них процесс записи альбома совместил сочинение и выступление. Виниловый диск из способа зафиксировать музыкальное мероприятие или набора песен превращался в художественный продукт; это отразилось в том, что для названия новой пластинки «Revolver» (1966) The Beatles выбрали каламбур[12], – и это подчеркивало новый статус альбома как арт-объекта. Маккартни вспоминает:

Я чуял, что «Revolver» был отправной точкой для экспериментов с обложками. Раньше в оформлении некоторых джаз-пластинок использовались иллюстрации, однако, думаю, для поп-исполнителей это было впервые. <…> Это как если бы мы отправили сигнал. <…> Это значило, что, если ты придешь в галерею, или на выставку, или на вечеринку, люди будут знать, что ты – тот, кто стремится выйти за рамки.

Один из таких взаимных обменов произошел между Маккартни и психоделическим дизайнерским трио BEV в начале 1967 года на студии Abbey Road, где The Beatles записывали следующий после «Revolver» альбом. Дадли Эдвардс попросил Пола сделать саундтрек для мероприятия «Светозвуковой рейв в миллион вольт», которое должно было состояться на самой модной на тот момент лондонской концертной площадке, The Roundhouse. В итоге Маккартни с группой записали на пленку импровизационную композицию, сыгранную в один дубль на студии в оставшееся время. «Carnival of Light» (1967), всё еще не изданная официально часть наследия The Beatles, – это пятнадцатиминутная работа, которая свидетельствует, как глубоко эпоха усвоила эксперименты в духе Кейджа.

Без сомнения, знакомство Пола с исследованиями АММ в области импровизации в Королевском колледже искусств также дало свой эффект. Таким образом, оба главных битла как могли впитывали бурно развивающиеся авангардные идеи, и их подход к творчеству всё больше формировался за счет принципов изящных искусств, таких как сопоставление и заимствование. Это видно уже в финальном треке альбома «Revolver» – психоделическом коллаже «Tomorrow Never Knows», для которого и Леннон, и Маккартни подготовили несколько закольцованных пленочных записей. Хоть и считается, что Маккартни вдохновлялся «Gesang der Jünglinge» (1956) Штокхаузена, использованная им система задержки и накладки пленки походила на ту, что разработал Терри Райли для создания фундаментального минималистского сочинения «In C» (1964). По стечению обстоятельств гармония «Tomorrow Never Knows» остается в основном в тоне до. Однако с точки зрения тембра (или музыкального «цвета») калейдоскопический эффект этой композиции – включающей в себя гудящий ситар, ускоренные оркестровые пассажи, проигранные задом наперед гитары, комбинированные пленочные записи, преобразованный вокал, непрекращающийся шум тарелок и гипнотический закольцованный барабан – был поразительно инновационным.

Дух экспериментаторства распространился и на следующий альбом, «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band» (1967). Его «концепция» – которая заключалась в том, что The Beatles выдают себя за стародавнюю группу, – была задумана Маккартни и предполагала, что в общих чертах визуальный образ отразится в музыке. Идея отступления от собственного «я» или даже его разрушения уже была популярной темой в андеграунде. Она особенно импонировала The Beatles, которые пытались вырваться за рамки предсказуемого образа «великолепной четверки». Позже Леннон согласился, что у руля во время создания альбома был Пол, хотя и ставил под сомнение то, насколько сильно какая-либо концепция повлияла на музыкальное содержание. Тем не менее концепция дизайна обложки «Sgt. Pepper», без сомнения, полностью принадлежала Маккартни.

Из детских воспоминаний Пола возник причудливо-провинциальный, слегка меланхоличный образ, центральное место в котором (довольно уместно) заняли часы. «Я делал множество рисунков, как нас с почестями представляют лорду-мэру, а вокруг куча наших друзей», – вспоминает Маккартни. Он также составил список кумиров группы и людей, оказавших влияние на каждого участника. «У нас был большой список героев; может быть, они все могли бы быть в этот момент среди толпы!» Затем он показал рисунки Роберту Фрейзеру, которому безоговорочно доверял в вопросах художественного вкуса. «Одна из идей, которыми мы руководствовались, заключалась в том, что на обложке должны появиться наши двойники, – продолжает Пол. – Там должны быть мы, но одетые как альтер эго. Мы должны были позировать с чем-то вроде цветочных часов – типа тех, что можно встретить в городках на севере Англии. Роберт Фрейзер, выслушав меня, ответил: „Ну что ж, это действительно амбициозно, вам потребуется кто-нибудь действительно хороший – вам нужно найти кого-то из мира изящных искусств“. И он привлек одного из знакомых художников, Питера Блейка». Маккартни познакомился с Блейком и создающей мягкие скульптуры художницей Дженн Хаворт (на тот момент женой Блейка), и его задумка начала обретать форму.

Итоговое изображение, увидевшее свет 30 марта 1967 года, стало не только воплощением личных воспоминаний The Beatles, но и обобщенной памятью послевоенного поколения беби-бумеров. С помощью картонных фигур «героев» Блейк создал плоское двухмерное пространство, а Хаворт вручную раскрасила черно-белые увеличенные фотографии и создала тряпичные чучела для композиции – важные дополнения, которые часто оставляют без внимания. Выбор такого сюрреалистичного, непочтительно ностальгического стиля и изображения, и музыки во многом был обусловлен абсурдом арт-колледжа, присущим «Шоу болванов» Спайка Миллигана, искаженной викториане Брюса Лейси и The Alberts, Айвору Катлеру, The Bonzos и – сугубо с точки зрения музыкальных амбиций – смелым, замахнувшимся на высокие концепции The Mothers of Invention. Обложка переводила текстовые отсылки с альбома «Freak Out!» на язык визуальных образов – и игра становилась более запутанной, требующей больше познаний. Среди персонажей на обложке встречаются как представители авангарда и высокого искусства, такие как Штокхаузен и Обри Бёрдсли, так и известные каждому герои, вроде Тони Кёртиса и Белоснежки, и это подчеркивает, что психоделия произошла из поп-арта.

Важнее всего то, что и содержание, и оформление «Sgt. Pepper» совершенно затмили все предыдущие музыкальные работы «для посвященных» в смысле влиятельности и популярности, продержавшись полгода наверху британского чарта и пятнадцать недель – на первом месте в американском топе. Феноменальные продажи означали, что «живой коллаж» Блейка и Хаворт рассматривали миллионы людей; это побудило арт-критика Лоренса Эллоуэя заявить, что «когда искусство множится в таком объеме, оно само становится поп-культурой». Заппа незамедлительно высмеял мгновенно ставший поп-иконой альбом – отчасти для того, чтобы сохранить дистанцию и подчеркнуть собственное отличие от этого внезапного нового мейнстрима. Однако если это было попыткой иконоборчества, то она провалилась. Созданная Кэлом Шенкелем обложка к альбому «We’re Only In It For The Money» (1967) лишь способствовала дальнейшей канонизации величайшего культурного достижения The Beatles.

В коллаже на обложке «Sgt. Pepper» виден самодельный свитер The Rolling Stones (надетый на тряпичную скульптуру Ширли Темпл), и это выглядело скорее злорадной шпилькой от победителя, чем жестом солидарности, как было задумано. The Stones пытались не отставать от ускоренного стилистического развития The Beatles, однако их альбом «Their Satanic Majesties Request» (1967) – работая над которым, они будто «продирались вслепую» – не смог достичь высокой отметки. The Rolling Stones больше интересовались блюзом и вечеринками свингующего Лондона, и в этом, как Кит любил напоминать Джону, они преуспели намного больше The Beatles. Роберт Фрейзер тоже отчасти принадлежал к модной «свингующей» компании; Ричард Гамильтон, который выставлялся в то время в галерее Groovy Bob, отметил это в названии произведения, которое стало известным живописным протестом против жесткого обращения с его друзьями со стороны судебной системы и прессы после их задержания за хранение наркотиков в 1967 году. Это произведение – картина «Беспощадный Лондон 67» («Swingeing London 67», 1968) – содержало открытый вызов, а его название было, пожалуй, одним из самых продуманных каламбуров[13] во всей истории искусства. К тому же, использовав – вполне в духе поп-арта – газетный снимок, где Фрейзер и Джаггер закрывают лица от вспышек камер папарацци, Гамильтон метко указало на буквально заискрившуюся в эпоху Лета любви связь между поп-звездами и арт-дилерами, художниками и попом.

Фрейзер предложил Гамильтона в качестве «кого-то из мира изящных искусств» для дизайна следующего альбома The Beatles. Часто полагают, что идея радикального художественного заявления, которым стала обложка, принадлежала Леннону, что он и Гамильтон не нашли общего языка при встрече и что интересы The Beatles в этом творческом взаимодействии вновь представлял Маккартни. Гамильтон сначала с подозрением отнесся к мысли оформить пластинку, однако его привлекло то обстоятельство, что благодаря ошеломительному коммерческому успеху «Sgt. Pepper» и вытекающему из этого влиянию The Beatles на EMI художнику будет предоставлена неслыханная свобода в вопросах сущности и деталей дизайна. Особенно Гамильтону понравилась ирония, заключенная в предложении выпустить «ограниченный тираж» в пять миллионов копий:

Чтобы избежать конкуренции с большинством обложек, которые были перенасыщены рисунками, я предложил простую белую картинку, настолько чистую и сдержанную, что она могла бы встать в один ряд с самыми заумными произведениями искусства. Чтобы усилить эту двойственность, мы разместили индивидуальный номер на каждом экземпляре. Название «The Beatles» было нанесено блинтовым тиснением и располагалось настолько небрежно, насколько возможно, а серийный номер выглядел так, будто его проштамповали вручную. Внутри альбома был вложен «отпечаток». <…> Я пытался придумать изображение, которое смогло бы понравиться широкой аудитории, однако там были скрытые намеки, которые раскусили бы лишь самые преданные поклонники.

Фотоколлаж на вложенном «отпечатке», или плакате, также был противоположностью обложки «Sgt. Pepper»: вместо постановочных и формальных снимков выбор был сделан в пользу «закулисных» кадров расслабленных музыкантов. И хотя Уорхол, возможно, был первым (через «The Velvet Underground & Nico»), кто исказил популярную музыку и использовал в своих целях ее потенциал к «настоящему попу», по выражению Мелли, и к «идее массово произведенного объекта без подписи», Ричард Гамильтон определенно обошел его по количественным показателям.

Еще одним успешным маневром Гамильтона стало смещение фокуса работы в сторону его собственных эстетических интересов, в данном случае к теоретическим и философским аспектам дизайна товаров. После подобного устранения «дизайна» обложки в центре внимания оказывался сам продукт. «The Beatles» (1968; иначе «Белый альбом» – неофициальное название, которое пластинка получила в силу необходимости и под которым она стала известна), таким образом, не только сделал достоянием миллионов дух раннего попа, выраженный в «Белых картинах» (1951) Раушенберга, но и олицетворял дзэнскую эстетику, которая предшествовала другим важным течениям: минимализму и концептуальному искусству.

Ричард Гамильтон. Эскиз дизайна выставки «Это – завтра». 1956. Бумага, коллаж, чернила. 30,5×47 см. Государственная галерея, Штутгарт

Рэй Джонсон. Эдип (Элвис № 1). 1956–1957. Картон, коллаж. 48,5×42 см. Собрание Уильяма С. Уилсона

Райнхарт Вольф. Портрет Стюарта Сатклифа и Астрид Кирхгерр. Гамбург. Около 1961. Серебряно-желатиновая печать. 30×40 см. Собрание Астрид Кирхгерр

Питер Блейк. Автопортрет со значками. 1961. Картон, масло. 174,3×121,9 см. Галерея Тейт, Лондон

Густав Метцгер демонстрирует «Саморазрушающееся искусство» в Лондоне. 3 июля 1961 года

Пит Таунсенд разбивает гитару во время концерта The Who в клубе Marquee. Лондон. Март 1967 года

Фотография для рекламы проекта Энди Уорхола «Взрывная пластиковая неизбежность». 1966. Слева направо: Джон Кейл, Джерард Маланга, Нико, Энди Уорхол

Энди Уорхол. Обложка альбома «The Velvet Underground & Nico». 1967

Джордж Хантер и Майк Фергюсон. Зерно. 1965

Карл Вирсум. Скримин Джей Хокинс. 1968. Холст, акрил. 121,9×91,4 см. Художественный институт, Чикаго (приобретено на средства фонда господина и госпожи Фрэнк Дж. Логан; инв. № 1969.248)

Сид Барретт во время психоделического шоу. 1966

Мартин Шарп. Обложка журнала OZ. № 15. 1968. Использованы детали произведений Пабло Пикассо, Кацусики Хокусая, Макса Эрнста, Рене Магритта и фотография Мика Джаггера

Питер Блейк, Дженн Хаворт. Обложка альбома The Beatles «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band». 1967

Ричард Гамильтон. Беспощадный Лондон 67 (f). 1968–1969. Холст, бумага, алюминий, шелкография, акрил, металлизированный ацетат. 67,3×85,1 см. Галерея Тейт, Лондон

Mothers of Invention. Обложка альбома «Cruising with Ruben and the Jets». 1968

John and Yoko. Обложка альбома «Unfinished Music No. 1: Two Virgins». 1968

Как мы знаем, Йоко Оно уже была уважаемой художницей, которая экспериментировала как с минимализмом, так и с концептуализмом, а в начале 1960-х ее студия в центре Манхэттена была центром притяжения для лидеров «несетчаточного» искусства в духе Дюшана. Фактически первые ивенты «Флюксуса» состоялись именно там. В «салоне» Йоко также проходили эксперименты Симоны Форти с происходящими из танца перформативными ивентами, для которых ее муж, художник Роберт Моррис, создавал из простых геометрических форм скульптурный реквизит. Эти конструкции вдохновили его продолжить работу, которая вылилась в самое раннее заявление минимализма; Форти и ее труппа впоследствии основали влиятельный Театр танца Джадсона. Таким образом, Йоко Оно была не только важнейшей фигурой, способствовавшей развитию концептуального искусства и минимализма, но и экспертом в области нью-йоркского перформативного искусства и хеппенингов.

Йоко Оно также пользовалась влиянием в сфере боди-арта и в зарождающемся движении феминисток 1960-х. В перформансе «Отрежь кусок» (1964) она неподвижно стояла на коленях, в то время как зрителей приглашали подойти и отрезать ножницами любой кусок ее одежды. Историк искусства Томас Кроу заключил: «Сложно вспомнить более раннее произведение искусства, которое бы посредством визуальных средств так точно сформулировало (в тот момент, когда современный феминистский активизм только появлялся) политический вопрос о женской физической уязвимости». Йоко Оно расширяла аудиторию перформансов, повторяя их во время не столь эксклюзивных, но всё же, по общему признанию, андеграундных событий в Лондоне, вроде фестиваля «Четырнадцати часовой сон в цветах „Техниколора“» («14 Hour Technicolor Dream»), который прошел в Roundhouse в апреле 1967 года. На этот раз, в отличие от других показов, Йоко наняла модель, к тому же количество ножниц было увеличено, а публика была более подозрительной, чем на токийской премьере. Это побудило Кита Роу из АММ выразить обеспокоенность честностью подобного зрелища, если оно преподносилось как «развлечение» на мероприятии, которое являлось всего лишь однодневным поп-фестивалем.

Леннон также видел перформанс, и, хотя он познакомился с Оно в конце 1966 года, любовниками они стали лишь в мае 1968-го:

У меня была комната, полная разных пленок, где я сочинял и записывал странные петли и типа того для The Beatles. Так что всю ночь мы работали над пленкой. Она говорила смешными голосами, а я нажимал разные кнопки на магнитофоне и делал звуковые эффекты. А потом на восходе солнца мы занялись любовью.

Именно эксперименты Леннона со «странными петлями» привели к созданию «Revolution 9» – песни с «Белого альбома», которая стала чем-то средним между конкретной музыкой и случайным миксом из произведений Кейджа. «Полагаю, это было навеяно Йоко. Как только я услышал ее записи – не только визг и вой, но и обрывки слов, и разговор, и дыхание, и прочие странные вещи, – я подумал: „О боже“. Я был заинтригован и тоже захотел попробовать». Леннон также признался, что «Йоко присутствовала на протяжении записи и решала, какие петли использовать». Позже, во время увлечения маоизмом, он рассказал левой газете Red Mole, что думал, будто «с помощью звуков рисовал картину революции».

Таким образом, миллионы людей, купившие оба альбома: «Sgt. Pepper» и «Белый альбом», не только владели двумя противоположными и тщательно продуманными артефактами от ведущих художников современности, но и записью, которая сегодня является – независимо от ее художественных достоинств – должно быть, самым популярным произведением авангардной музыки.

Роман Леннона и Оно продолжался, как и их творческое сотрудничество. В июне 1968 года они впервые осуществили совместный публичный концептуальный проект, посадив «желуди мира» на территории собора в Ковентри, который в результате бомбардировок был превращен в руины и стал символом военных разрушений. К сожалению, желуди вскоре были выкопаны и украдены фанатами The Beatles.

Затем Джон также добился благосклонности Роберта Фрейзера в вопросе организации выставки. На выставке «Ты здесь», открывшейся в галерее Фрейзера в июле, в основном были представлены коробки для сбора пожертвований, выполненные в виде полноразмерных раскрашенных фигур детей с фиксаторами на ногах и с плюшевыми мишками в руках. На табличках вместо обычных призывов к благотворительности было написано: «Для художника. Спасибо»; без сомнения, Дэмиен Хёрст знал об этом показе, когда в 2003 году создавал очень похожую шестиметровую скульптуру под названием «Благотворительность».

Еще одним экспонатом на выставке Леннона был большой белый диск с крошечной надписью «Ты здесь» посередине – дань уважения инсталляции, которая познакомила его с Йоко. На открытии было выпущено триста шестьдесят пять белых воздушных шаров; к каждому была привязана карточка с обратным адресом, чтобы любой нашедший шар мог ее заполнить и послать по почте. Многие люди действительно так и сделали, и Джон отправил им вежливые собственноручно написанные благодарности. Увы, многие полученные галереей карточки содержали гораздо менее вежливые комментарии относительно Йоко.

В ноябре они вдвоем выпустили «Unfinished Music No. 1: Two Virgins» (1968) – альбом, состоящий из пленочных записей, которые они сделали во время своей первой ночи. На обложке (авторство которой приписывают Джону) поместили снимок, сделанный с помощью автоспуска: на нем обнаженная парочка хиппи стоит в одной из набирающих популярность концептуальных белых комнат в стиле дзэн. Излишне говорить, что очевидное баловство альбома, который звучал как неотредактированные повторяющиеся размышления парочки укурков, вызвало массовое недоумение. Кроме того, EMI согласился продавать альбом только в дополнительном конверте из коричневой бумаги, тем самым приравняв эдемский посыл художников к непристойности.

Казалось, что поп-музыка может быть не просто искусством, но концептуальным искусством, – или, по крайней мере, концептуальное искусство может быть представлено в виде поп-пластинки. В каком-то смысле Пит Таунсенд уже проложил путь концептуальным альбомом «The Who Sell Out»: он был выпущен в конце 1967 года и стал лебединой песней движения модов в поп-музыке. Это была первая вспышка «лихорадки сержанта Пеппера», которая вылилась в похожие высоко концептуальные альбомы, задуманные бывшими музыкантами арт-колледжей. Многие песни в «The Who Sell Out» являлись насмешливыми одами настоящим или воображаемым продуктам потребления, а между ними звучали разнообразные рекламные заставки. Это была сознательная ирония, которая била прямо в цель: в концепте заключалось издевательское предостережение самим себе в связи с тем, что The Who были вовлечены в нежелательные коммерческие связи, – а это выходило за рамки приличий с точки зрения антипотребительского хиппи-андеграунда, с которым с некоторых пор сблизился Таунсенд. Концепция также позволяла группе с помощью самоиронии дистанцироваться от ныне устаревшей моды на «поп-музыку в стиле поп-арта».

The Beatles провернули похожий трюк с обложкой «Sgt. Pepper», где они стояли – словно вылупившиеся из коконов бабочки – рядом с заброшенными лохматыми версиями себя, представленными в виде безвкусных восковых фигур из музея мадам Тюссо. Обложка «The Who Sell Out» была неприкрытой пародией на рекламные изображения: поп-музыканты находились в центре, подобно товарам, и будто бы говорили: «Мы здесь только ради денег», намекая на обратное. Таунсенд опять видел себя «художником в современном мире», который работает в сфере не просто поп-музыки, но музыкальной индустрии в целом; как заметили Фрит и Хорн, «статус „художника“ зависел от личной автономии, от способности использовать формы масс-медиа и не быть использованным ими».

После этого концептуальные альбомы появлялись один за другим. «The Kinks Are The Village Green Preservation Society» (1968), выпущенный в том же месяце, что и «Белый альбом», вывел на новый уровень увлечение Рэя Дэвиса ностальгической меланхолией и английской местечковостью. Сначала задуманный как театральное представление, альбом является элегией «маленьким магазинчикам, фарфоровым чашечкам и девственности», типичной для эпохи, которая питала слабость к навеянному наркотиками терапевтическому уходу в прошлое.

Альбом «SF Sorrow» (1968) группы The Pretty Things, выпущенный одновременно с «Village Green», содержал еще больше театральных притязаний и претендовал на титул первой рок-оперы. Группа была основана Диком Тейлором, другом Кита Ричардса по Сидкапскому колледжу искусств, и Филом Мэем, которого Тейлор впервые встретил в Центральной школе искусств. В основу «либретто» альбома лег невероятно странный и довольно пессимистичный рассказ Мэя. The Pretty Things собирались поставить его на сцене клуба Middle Earth в конце 1968 года; музыканты должны были исполнять роли разных героев и петь под фонограмму. Относительно истоков альбома Фил Мэй заявил: «Единственное, что оказало на меня влияние, – это классическая опера».

Тем временем The Who вновь были в студии, сочиняя новый опус. Первая самопровозглашенная рок-опера «Tommy» (1969) благодаря концептуальному замыслу – или, по крайней мере, литературной концепции – стала более существенной вылазкой на территорию мелодрамы «бури и натиска». Казалось, Таунсенд и его менеджер и продюсер Кит Ламберт решили стать уважаемыми музыкантами, подобно своим отцам.

В самом конце 1968 года Cream дали прощальный концерт в Королевском Альберт-холле. Авторы поп-песен, претендующие на художественность, устремились в сторону искусства оперы, и вместе с этим пришла псевдоклассическая серьезность, с которой обозреватели нового типа относились ко всё более «прогрессивным» поп-музыкантам, желая подчеркнуть свою причастность к преувеличенной «артистичности» новейшего вида попа. Примером может служить документальный фильм, снятый для BBC TV британским режиссером Тони Палмером: в нем о концерте всё еще говорят как о явлении попа, а не рока (или арт-рока), которым он постепенно становился. Эрик Клэптон, чья репутация, как рассказывают в фильме, строится на «изысканности и деликатности», описан как «двадцатитрехлетний бывший дизайнер витражей, которого большинство признает одним из лучших инструменталистов в мире; его гитара напрягается и взлетает над темными веками музыки, которая до сих пор, вопреки Стравинскому, верит в четыре четверти и трезвучие».

Можно сказать, что расцвет романтического, богемного «прогрессив-рока», который исполняли Cream (а если уж на то пошло, то и Led Zeppelin, недавно основанные бывшим студентом Саттонского колледжа искусств Джимми Пейджем), ознаменовал темные века арт-попа. Тенденция к виртуозному исполнению означала возвращение традиционных для британских арт-колледжей излишне серьезных джаз-знатоков, по другую сторону от которых всегда существовала джаз-клоунада исполнителей вроде The Temperance Seven, The Alberts, The Bonzos и Джорджа Мелли, которые, хоть и были знатоками, никогда не отличались особым педантизмом. Вместо этого они стремились сместить акцент с музыкальной составляющей в сторону использования музыки как средства создания всеобъемлющего художественного (то есть относящегося к изящному искусству) эффекта.

К концу десятилетия, однако, балом стала править та часть музыкального сообщества, у которой доминировало левое полушарие мозга и чья обратная сторона, к несчастью, выдала лишь еще больше знатоков. Как только определенных музыкантов, вышедших из арт-колледжей, начали воспринимать всерьез, они почувствовали себя обязанными делать серьезную музыку.

11. Новое возрождение в «конце искусства»

Я обожаю простые удовольствия. Они – последнее прибежище для сложных натур.

Лорд Генри Уоттон в романе Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея»

Единственной арт-поп-группой в Вудстоке в 1969 году, помимо The Who, были Sha Na Na – намеренно экстравагантный коллектив, представляющий собой комедийную стилизацию под рок-н-ролл ривайвл; говорят, в список выступающих их включил Джими Хендрикс в качестве своего разогрева. Будучи бывшим гитаристом шоу-группы The Isley Brothers, Хендрикс не понаслышке знал всё о сценических танцах в блестящих костюмах; он заявил, что Sha Na Na «зажгут». На Вудстоке (который часто называют музыкальным апогеем американского контркультурного движения) их выступление предваряло грандиозный финальный выход Джими, что очень символично: в это время поп-музыка разделилась на два противоположных направления – прогрессивный и «регрессивный» рок, которые продолжили развиваться параллельно.

Sha Na Na появились из любительского театрального шоу, поставленного в нью-йоркском Колумбийском университете вокальной группой под названием The Columbia Kingsmen. Беззаботное ревю, в конце концов легшее в основу фильма «Бриолин» (1978), было ответной реакцией на гнетущую атмосферу в обществе: Колумбия была одним из первых очагов студенческих протестов, прокатившихся по разным странам годом ранее, и вовлечение в политическую жизнь стало для учащихся обязательным. «Я прочел „Против интерпретации“ Сьюзен Сонтаг и перенял ее любовь к экстравагантности и к танцевальным фильмам Басби Беркли 1930-х годов, вроде „Сорок второй улицы“», – пишет Джордж Леонард, идейный вдохновитель Sha Na Na. Без сомнения, Леонард мог бы сам преподать Сонтаг несколько уроков театральности, учитывая дразнящий поп-формализм их представления в Вудстоке, где исполнение песни «Teen Angel» (1959) явилось «станцованным Лихтенштейном, поза за позой».

В 1972 году Леонард получил докторскую степень в Университете Колумбия и позже стал доктором Джорджем Дж. Леонардом, профессором междисциплинарных гуманитарных наук в университете штата в Сан-Франциско и автором нескольких уважаемых трудов по эстетике. В их число входит и «К свету вещей: искусство банальности от Ворд-сворта до Джона Кейджа» (1994); в этой книге Леонард утверждает, что, хотя Кейдж никогда не был дадаистом, он превзошел Дюшана там, где тот провалился, – в умении обходиться без арт-объекта, – идея, которая становилась всё притягательнее в конце 1960-х.

Летом 1969 года прокатилась волна поп-фестивалей, которые продвигались под лозунгом «Возрождение рок-н-ролла». Одним из них стал фестиваль в Торонто, на котором Оно и Леннон впервые вышли на сцену как Plastic Ono Band – рок– и арт-поп-супергруппа, в состав которой входили Клаус Вурман, игравший на басу, и Эрик Клэптон – на гитаре. Общий дух театральных представлений, присущий этим фестивалям, привлекал художественно настроенных исполнителей и зрителей, например The Bonzo Dog Band (группа сократила название незадолго до этого), которые в американском туре сопровождали The Who и The Kinks. На фестивале «Toronto Rock and Roll Revival» также состоялось первое заметное выступление Элиса Купера. Будучи студентом факультета искусств в муниципальном колледже Глендейл округа Лос-Анджелес, он «рисовал мрачные картины с неулыбчивыми людьми», а его имидж был по большей части вдохновлен готическим образом космической злодейки Аниты Палленберг в фильме «Барбарелла» (1968).

Причины явного стремления недавно возникшего рока к столь нестандартной поп-театральности и протогламуру заключались в ностальгии по шоу-бизнесу, из которого он брал начало. Парадоксальным образом эти экстравагантные, претендующие на художественность группы обращались к воображаемым временам первоначального, подлинного рок-н-ролла.

Фрэнк Заппа, бывший в то время продюсером и менеджером Элиса Купера, в своих музыкальных коллажах предавался ностальгии по ду-вопу (жанр, относящийся к черному городскому ритм-н-блюзовому поп-краю рок-н-ролльного спектра). Однако в альбоме «Cruising with Ruben and the Jets» (1968) эти стилизации преобразованы современными технологиями звукозаписи и новейшими приемами рок-музыки, такими как многократное наложение пленки и искаженные «квакающие» гитарные соло. Нет сомнения, что более экзотические элементы безвкусной подростковой белиберды, являющиеся частью ду-вопа, взывали к дадаистской эстетике, которая нравилась Заппе; однако он также сознательно перенимал подход, впервые услышанный в «Пульчинелле» (1920) Стравинского – определяющей неоклассической работе, где сочинения Перголези пропущены через модернистский музыкальный фильтр, чтобы добиться раннего постмодернистского эффекта.

Даже в 1968 году в области популярной музыки дешевый трепет, вызванный ретро, не был новостью. Как мы видели, некоторые составляющие движения ривайвл-джаза, столь распространенные в британских арт-колледжах конца 1940-х годов, обращались к бордель-ной музыке Нового Орлеана 1920-х в той же степени, в какой Sha Na Na и Заппа обращались к уличным звукам Нью-Йорка 1950-х.

Впрочем, уже в 1941 году Теодор Адорно, главный музыкальный философ высокого модернизма того времени, раскритиковал попытки выделиться посредством перемещения во времени (он считал их составными частями «псевдоиндивидуальности», с помощью которых популярная музыка маскирует присущую капитализму стандартизацию). Он использовал «аналогию из сферы визуальных искусств»:

Каждому, кто ходит в кино или читает журналы, знаком эффект устаревшей новизны. <…> Когда-то открытый французскими сюрреалистами, этот эффект с тех пор стал шаблоном. <…> То же самое происходит и в популярной музыке. В джаз-журналистике он известен как «затасканность». Любая устаревшая ритмическая формула – вне зависимости от того, насколько она сама по себе «горяча», – считается нелепой, и потому ее либо решительно отвергают, либо наслаждаются ею с чувством самодовольного превосходства.

О чем Адорно тем не менее не упоминает, так это о том, что устаревшая «затасканность» всегда привлекала ироничных творческих дилетантов, так как она является знаком отличия – невзирая на художественные достоинства и не обращая внимания на то, что любая получившаяся в результате «индивидуализация» считается «псевдо». Действительно, всё чаще именно признание «псевдо» становилось отличительной чертой музыканта – выходца из арт-колледжа.

Итак, музыканты, предпочитающие выражаться менее буквально, последовали постмодернистскому подходу к прогрессив-року. The Beatles сыграли свою роль в появлении и популяризации этого направления, выпустив «Sgt. Pepper». Однако в полной мере постмодернистская страсть к старью (в основе которой лежали смутные образы золотой поры предыдущих поколений, такие как мюзик-холлы, популярные песни, струнные в атриумах отелей, наряды эдвардианской эпохи) проявилась в сингле «Lady Madonna» (1968), который воскресил звуковую разнородность «Bad Penny Blues» – хита Хам-фри Литтлтона 1956 года в стиле трад-попа.

Первая песня «Белого альбома», «Back In The U.S.S.R.» (1968), схожим образом переработала формы попа как такового, то есть того самого рок-н-ролла и попа образца «до переломного 1966 года» (в данном случае музыки Чака Берри и The Beach Boys), которые легли в основу в остальном «прогрессивного» материала альбома. К концу 1968 года поп мутировал в рок, и можно было с уверенностью сказать, что благодаря его ускоренной «прогрессии» образовалась достаточная культурная дистанция для стилистических заимствований из его собственной недавней истории; этот момент Саймон Рейнольдс окрестил «разломом ретро».

* * *

Еще до того, как сделать себе имя в качестве главного автора текстов группы Cream, Пит Браун завоевал репутацию поэта-перформера и вдохновителя британского литературного андеграунда, на который оказало влияние движение битников; он сотрудничал с джаз-музыкантами, например с молодым Джоном Маклафином в группе The First Real Poetry Band, и позже основал коллектив The Battered Ornaments. С Piblokto! – другим проектом, образованным после Cream, – он записал альбом «Things May Come And Things May Go But The Art School Dance Goes On Forever» (1969). Пластинка подтверждала, что, несмотря на беспримерный культурный «прогресс» длиной в четверть века, в заигрываниях поп-музыки с идеями и мировоззрением изящных искусств не было ничего нового. Название альбома задело особую струну у следующего поколения поглощенных собой музыкантов арт-колледжей: оно давало происходящему перспективу в то время, когда понятие «перспектива» широко применялось к истории и социологии рока.

Всё приняло серьезный оборот после восстаний 1968 года и расцвета «новых левых», когда многие области искусства стали крайне политизированы. Это касалось и членов студенческого совета Колледжа искусств Хорнси: теперь они изливали творческую энергию не в бешеные выступления, а в сидячие забастовки.

Одновременно с откровенно политическим документальным фильмом «Вся моя любовь» (1968) Тони Палмера, снятом для посвященной искусству программы «Omnibus» на ВВС, вышла апокалиптическая книга Джеффа Наттолла «Культура эпохи бомб» (1968), за которой последовали еще несколько попыток проанализировать то же явление: язвительный «Бунт как стиль» (1970) Джорджа Мелли, «Сила игры» (1970) Ричарда Невилла и абсурдно-философская «Эстетика рока» американского критика Ричарда Мельцера (1970). Все авторы тщательно перемывали косточки послевоенной поп-эры, а Мелли и Наттолл особо подчеркивали взаимосвязь популярной музыки и визуального искусства.

Одна из передач BBC, «Анатомия попа» («Anatomy of Pop», 1970), представляла собой антологию эссе от представителей новой породы поп-теоретиков и выходила в дополнение к утренним воскресным телевыпускам. Если учесть, что авторы неуверенно пытались музеефицировать каноны мейнстрима и подавали рок-н-ролл, поп, рок и соул как примечательный феномен, которому самое место в баночке энтомолога, то передаче больше подошло бы название «Вскрытие попа».

Эта мрачная тема укоренилась в художественном мире, где концептуализм предвещал смерть произведения искусства, и поговаривали о том, что время искусства как такового – в отличие от философских рассуждений о нем – прошло. Как только промежуток между жизнью и искусством, каким его видел Раушенберг, наконец исчез, стало казаться, будто у искусства – которое бросили на произвол в открытом соревновании с самой жизнью – в действительности никогда не было шансов.

На фоне политизированного социального климата поп-культура, особенно молодежная, становилась всё более сознательной, а поп-музыка уходила всё дальше от банальности, декоративности и «сугубой» развлекательности. Даже к нарочитой артистичности относились с подозрением. Если бы нужно было выбрать одно слово для обозначения возникшего в самом конце 1960-х эстетического единодушия в искусстве и популярной музыке (а также в политических и социологических дебатах, в рамках которых они теперь существовали), этим словом стала бы «серьезность».

Затянувшиеся беззаботные 1960-е закончились: «Белый альбом» теперь навеки ассоциировался с серией жутких убийств, совершенных «Семьей» Мэнсона, а молодой фанат был заколот одним из «Ангелов ада» в тот самый момент, когда The Rolling Stones призывали «посочувствовать дьяволу» на бесплатном Альтамонтском фестивале на севере Калифорнии. Даже солнечная босанова была захвачена политически озабоченной тропикалией, а новым релизом Элвиса стала пессимистичная и бескомпромиссная песня «In The Ghetto» (1969). Казалось, что изначальная пульсирующая невинность рок-н-ролла (которая звучала в музыкальном автомате Ричарда Гамильтона на выставке «Это – завтра») изжила себя.

Поп-искусства – объединяющее название, придуманное Джорджем Мелли, – никогда раньше не были столь открыто политизированы (по сути, политика выработала собственную поп-эстетику), и всё же фокус внимания по-прежнему оставался на оригинальном и индивидуальном. В декабре 1969 года популярный антрополог Десмонд Моррис в документальном фильме на ATV назвал Леннона человеком десятилетия. Ближе к концу видеоинтервью Леннон затрагивает характерный для 1960-х парадокс: массовый поиск индивидуальности. Его восторженность «огромным сборищем людей в Вудстоке» сглаживается мыслью, что в конечном счете «чем бы ты ни занимался, ты всегда остаешься наедине с собой <…> тебе придется заняться собственным Богом, собственным храмом в голове».

И вот мы вновь в подростковой спальне Леннона, где одинокий рифмоплет трудится за письменным столом, не подозревая о близящемся Большом Взрыве 1956 года.

* * *

В последний день 1970 года Маккартни подал иск о расторжении партнерского соглашения между The Beatles; быстро расширяющаяся поп-вселенная, которая начала охлаждаться уже в середине 1960-х, продолжала замедляться и – говоря о модернистской траектории – сжиматься. Музыканты из арт-колледжей, прототипом которых был Леннон, и музыканты вроде Маккартни, которые «интересовались искусством, но не посещали художественных школ», заимствовали жанры американской черной музыки и преобразовывали их в разнообразные музыкальные поп-ассамбляжи. И с помощью очистительной силы этого поп-импульса они сделали музыкальную индустрию – «процесс как таковой» – перформативным, концептуальным средством выражения искусства. Синестетический эффект психоделии они направили на то, чтобы превратить контркультуру в «прогрессивную» рок-культуру, в которой объединились все завоевания в области личного и политического раскрепощения. Эти алхимики от культуры разглядели, что популярная музыка (благодаря юношеской нетерпеливости) может быть жизнеспособным, впитывающим всё новое творческим материалом, который способен вобрать в себя все виды заумных и саморефлексирующих влияний, – и превратили ее в котел для плавки раскаленной творческой энергии целой эпохи. Они придали развлечению форму искусства, в то же время предоставив искусству возможность говорить на социально значимые темы.

Эпоха The Beatles и 1960-е, возможно, и подошли к концу, однако, несмотря на утверждения философов о конце искусства, вечный закон Пита Брауна восторжествовал. Для целого поколения практиков междисциплинарных форм, ждавших за кулисами, когда поднимется занавес нового десятилетия, «танец» школ искусств только набирал обороты.

Часть II. Долгие 1970-е

12. Гилберт и Джордж, Ральф и Флориан

Новая мечта алхимиков: изменить личность – переделать себя, реконструировать, возвысить и усовершенствовать <…> и наблюдать, изучать и обожать.

Том Вулф. Десятилетие «Я» и Третье Великое пробуждение

К началу 1970-х годов оформилось чуть более молодое, появившееся на свет в 1945–1950 годах, поколение музыкантов из арт-колледжей. Их совершеннолетие пришлось на самые бурные социальные потрясения второй половины 1960-х. Разница даже в пару лет – например, оказаться в 1966 году не двадцати-, а восемнадцатилетним – значила очень много в ту эпоху стремительных и мощных культурных перемен. Если первую и вторую волну музыкантов из арт-колледжей почти случайно затянуло в этот водоворот, то деятельность третьей волны была просчитана куда лучше. Это поколение, наблюдающее за процессом снаружи – как потребители поп-продукта, – уже не могло считаться подлинно наивным, игнорирующим влияние поп-культуры. Вместо этого они пестовали искусственность. Поскольку сами по себе они уже не могли быть настоящими поп-музыкантами, им приходилось подделывать внешние проявления, чтобы примерить на себя хотя бы образ.

К концу 1960-х они становились плодовитыми художниками, перерабатывая исключительный культурный вклад этого десятилетия и, будучи творческими людьми, что-то из него производя. У этого поколения появилось и общее самосознание, которое строилось на некоторых общих взглядах и понимании, что на их глазах зарождается история создания музыки в арт-колледжах. Они знали, что продолжают традицию, и даже ощущали себя частью определенного художественного сообщества. Всё больше людей теперь принимались изучать искусство, чтобы писать музыку. В то же время и поп-музыка – сочетание американских народных и популярных традиций, которые заметно исказились под влиянием романтического напряжения в сердце британской культуры колледжей, – не только трансформировалась в арт-рок-музыку, но и, в свою очередь, сама заслужила внимание художников и музыкантов в других странах и культурах и стала распространяться через них.

В 1970 году Флориан Шнайдер и Ральф Хюттер побывали в Кунстхалле Дюссельдорфа на выставке-перформансе художников из Британии – Гилберта и Джорджа. Их «Поющая скульптура» представляла собой двух мужчин в консервативных костюмах, с аккуратными стрижками и с лицами, покрытыми золотой краской. Они стояли на столе в скованных позах под аккомпанемент кассетной записи британской довоенной песенки «Underneath The Arches» (1932) иногда до восьми часов кряду. Своего рода рабочий день с девяти до пяти. В каталоге к ретроспективной выставке Гилберта и Джорджа в галерее Тейт-Модерн 2007 года отмечалось, что «они присвоили себе характерный образ „живых скульптур“ и в искусстве, и в повседневной жизни, став в итоге не только творцами, но и самим искусством».

Как уже говорилось в предыдущей главе, сформировавшуюся к 1970 году авангардистскую парадигму в международном современном искусстве можно было в определениях Джона и Йоко назвать «тяжелой», когда игривость «Флюксуса» давно утратила оптимизм середины 1960-х годов. Теперь творчество было минималистичным, часто бесцветным и выражало либо бескомпромиссный эстетический пуританизм, либо сухой концептуализм, либо то и другое вместе. «Искусство после философии» – как, например, экспозиция воздушной колонны или описания стула – казалось естественным продолжением или, может быть, логическим завершением «Фонтана» Дюшана 1917 года и уорхоловских коробок стирального порошка «Брилло» в 1964 году. И все-таки этой догме, которая на рубеже 1970-х снабжала концептуальное искусство установками в духе «после Дюшана ценность художника определяется тем, ставит ли он под сомнение природу искусства» (Джозеф Кошут, 1969), заметно не хватало легкости самого Дюшана. Как и минимализм, это искусство было небезынтересно, но не очень-то увлекательно. Оно умышленно избегало индивидуальности и упустило из виду величайшее художественное оружие дадаизма: издевку.

И здесь появляются Гилберт (Прош) и Джордж (Пассмор). Они познакомились в Центральном колледже искусства и дизайна Святого Мартина. Их первая настоящая выставка случилась благодаря Роберту Фрейзеру, великодушно позволившему выставить их журнальный двойной фотопортрет с подписью «Джордж Пиписька и Гилберт Какашка» в своей галерее в мае того же года – всего на один день. Настоящий же прорыв случился в сентябре, когда, не попав на крупную гастролирующую выставку концептуального искусства «Живи в своей голове: когда отношения становятся формой» («Live in Your Head: When attitudes become a form»), они появились на ее открытии в Институте современного искусства (ICA) в Лондоне в виде неподвижных живых статуй среди публики, в своих уже широко известных костюмах и с краской металлик на лице. Теперь они намеренно стали главным экспонатом и совершенно затмили работы других художников. На этом открытии оказался и Конрад Фишер, куратор Кунстхалле, незамедлительно пригласивший их выставиться в 1970 году в его галерее, которую, в свою очередь, посетили Ральф Хюттер и Флориан Шнайдер.

Ральф и Флориан – в скором времени они станут известны как Kraftwerk – начали совместно работать над музыкой в 1968-м; в этом году возникший после альбома «Sgt. Pepper» прогрессив-рок набрал силу на фоне студенческих волнений в разных странах, в том числе в Западной Германии. В отличие от их британских сверстников, которые предпочитали аполитичное позирование с гитарой, молодых немецких контркультурных музыкантов увлекало самоисследование. Эти настроения порождала атмосфера политической неопределенности, в которой в полный рост встали вопросы личной и коллективной идентичности. Если британские послевоенные тинейджеры неосознанно отзывались на исчезновение далекой от них империи, то немецкой молодежи пришлось иметь дело с непосредственными психологическими последствиями взлета и унизительного падения Третьего рейха. В итоге глубоко пропитавший общество антиавторитаризм привел к тому, что новое поколение художников-музыкантов стало интересоваться развитием демократичных, катарсических форм общественного ритуала. В свою очередь, это поощряло экспериментализм, приводя к возникновению открытых музыкальных форм, задумчивых и медитативных. Как и в Англии и Америке, этому настроению способствовали восточная философия и мистицизм – кажущееся противопоставление западному капитализму.

В том же 1968 году Ханс Йоахим Ределиус и Конрад Шницлер в Западном Берлине открыли музыкальный клуб Zodiak Free Arts Lab. «Это было похоже на Институт современного искусства в Лондоне или „Фабрику“ в Нью-Йорке, – говорит Ределиус. – В том же духе». Эдгар Фрёзе считает, что на создание Zodiac Free вдохновило выступление Джона Кейджа в Берлинской академии художеств. Фрёзе, изучавший изящные искусства в той же академии, летом 1966 года, когда был в Кадакесе (Северная Испания), познакомился с Сальвадором Дали. Получив приглашение выступить со своей первой группой, The Ones, в доме Дали в Порт-Льигате, Фрёзе затем не раз участвовал в предсказуемо диковинных хеппенингах и однажды написал музыку для открытия статуи Иисуса Христа.

Фрёзе, который отныне решил заняться визуально ориентированной музыкой, совместно с единомышленниками – музыкантами и студентами арт-колледжей устраивал ночные концерты-исследования, которые проходили в двух больших залах берлинского кафе Zodiak: один зал был выкрашен в белый цвет, другой – целиком в черный. Там он познакомился с Конрадом Шницлером, студентом Йозефа Бойса, и вместе с ударником Клаусом Шульце они образовали группу Tangerine Dream. Первые записи их исследовательских сессий (1970) назывались «Electronic Meditation» – действительно выразительное описание этого нового жанра.

Термин «краут-рок» ретроспективно станет употребляться как общее наименование для двух пусть и связанных между собой, но отдельных тенденций (в целом просто потому, что все участники были немцами), но, строго говоря, сейчас так называют первую тенденцию – более ритмически организованную, хотя в общих чертах всё равно трансовую и медитативную рок-музыку. Чуть позднее как следует разовьется более бесплотная музыка – зачастую исключительно электронная, предвестница эмбиента и нью-эйджа, – ее называют берлинской школой краут-рока. Фрёзе с группой Tangerine Dream и Шульце с Ash Ra Tempel принадлежали к берлинской школе, а Kluster Ределиуса и Шницлера (позднее название переделали в английское Cluster) и группы Can, Neu! и Kraftwerk считались представителями более ранней дюссельдорфской школы краут-рока. На оба этих направления повлияли соседние центры авангардистской классической – и в особенности электронной – музыки в Кёльне и Дармштадте, а именно работы композитора Карлхайнца Штокхаузена.

Группа Kraftwerk – что переводится как «электростанция» – первоначально появилась под названием «Organisation» (нем. «Организация»): это ироническая отсылка к подъему консервативной корпоративной культуры, которую сделала популярной книга Уильяма Уайта «Человек организации» (1956). Незадолго до появления группы на эту книгу ссылался ситуационист Ги Дебор в «Обществе спектакля» (1967) – важнейшем тексте для протестующих студентов 1968 года. Когда Kraftwerk выпустили пластинку «Ralf und Florian» – дюссельдорфский ответ Гилберту и Джорджу, ее бесстрастная критика автоматизированного массового производства выразилась в новом логотипе группы в виде дорожного конуса. Это был попарт-символ индустриализации и отдельно – сатира на немецкое помешательство на строительстве автобанов. В качестве еще одного антиромантического жеста дуэт теперь называл себя не музыкантами или исполнителями, а музыкальными рабочими.

Так же, как Таунсенд присвоил «Юнион Джек» и другие эмблемы британского империализма, Kraftwerk иронически использовал символы послевоенной Германии – принадлежавшие поколению его родителей – и тем самым вывел из обращения ура-патриотизм. В то время как широкое диссидентское краут-роковое сообщество пыталось ниспровергнуть общественные условности: от шизофренических, сюрреалистически перемешанных социально-звуковых исследований группы Уве Неттльбека Faust до политического экстремизма террористической группы Баадера и Майнхоф, Kraftwerk критиковали мировоззрение старшего поколения через иронию и насмешку. Как Гилберт и Джордж, они действовали намеренно абсурдно, и поначалу их воспринимали (по крайней мере, в Англии) как своего рода авангардную группу. Французский философ Анри Бергсон описывал юмор XX века как пребывание в жуткой комедии антропоморфных машин, ранним воплощением которых стала механицистская «Новобрачная, раздетая своими холостяками, даже» (1915–1923) Дюшана. В этом контексте сконструированные амплуа Ральфа и Флориана соотносятся со «зловещими формами» фрустрированных холостяков Дюшана: бесполые корпоративные роботы без остатка преданы трудовой этике, а их патологическая одержимость прогрессом – это стремление избежать повторения недавнего прошлого.

Ральф и Флориан стали называться Kraftwerk в 1970 году и, как Гилберт и Джордж, работали в основном вдвоем, только иногда добавляя ритм-секцию преданных «музыкальных рабочих», пока Шнайдер не вышел из группы в 2008 году. Старомодная песенка «Под арками», которую Гилберт и Джордж выбрали для «Поющей скульптуры», их скучные официальные костюмы в духе конформистских «натуралов» – в значительной степени это был эстетический бунт против контркультурной элиты. Kraftwerk последовательно воспроизводили механистичность, которая сама по себе тоже была «старо модной»: ретроспективно-футуристическая фантазия появилась в постмодернистском словаре задолго до появления термина «ретрофутуризм». Образ Kraftwerk в середине 1970-х прославлял идеалы и эстетику довоенного высокого модернизма, перенесенного в послевоенную Германию. Их «ви́дение будущего» было симптомом тоски по модернистскому прошлому, завороженному технологическим будущим – будущим, которое теперь выглядело невозможным. Это была ностальгическая тоска по «утраченному» времени, которому не суждено было наступить.

Ральф и Флориан регулярно посещали Дюссельдорфскую академию художеств, к которой в конце 1960-х также имели отношение и три выдающиеся фигуры немецкого визуального искусства: Йозеф Бойс, Герхард Рихтер и Ансельм Кифер. Уже в начале 1960-х Бойс и Рихтер были отлично знакомы с поп-артом, исходившим одновременно из Англии и США. На работы Рихтера повлиял оцепеняющий, отстраняющий эффект множественных репродукций повседневных вещей, которые делал Уорхол, а декларация Бойса о творческой всеобъемлемости – «художником является каждый» – была созвучна, в свою очередь, предсказанию Уорхола, что «в будущем каждый сможет получить свои пятнадцать минут славы» (и та же мысль отзывается в девизе Гилберта и Джорджа «Искусство для всех»).

Ансельм Кифер, недавно бывший учеником Бойса, – еще одна восходящая звезда на дюссельдорфской арт-сцене начала 1970-х. Родившийся в 1945 году, он был ровесником Шнайдера и Хюттера и в своих работах говорил о том, как его поколению приходилось существовать с противоречивыми идеями коллективной вины и национальной идентичности. Наряду с другими политическими темами в таких работах, как «Герои немецкого духа» (1973), его занимала архитектура эпохи Третьего рейха. Этот интерес к вопросу об отражении немецкого духа в архитектуре разделяли и два главных участника Kraftwerk. Чтобы изучать архитектуру, Хюттер в 1971 году прекратил заниматься музыкой на полгода, а для Шнайдера тема и вовсе была семейной: его отец, Пауль Шнайдер-Эслебен, был успешным послевоенным архитектором. Бруталистские строения Шнайдера-старшего стали частью вновь возникшего интереса и стремления возродить старый, но в то же время футуристичный интернациональный стиль, который разрабатывали архитекторы и теоретики дизайна немецкого Баухауса в 1920-х – начале 1930-х годов. То было время, когда Германия служила путеводной звездой прогрессивной идеологии высокого модернизма, конец которой положила война.

Было бы неверно считать, что архитекторы и дизайнеры поколения Шнайдера-Эслебена просто следовали тому регулярно возникающему ностальгическому творческому интересу, который, как мы видим, обычно характерен для ретротрендов в поп-музыке и моде. Утверждать, что отказ от самого недавнего прошлого был всего лишь той же непримиримой позой, которую пестовали многие ретророкеры, значило бы недооценивать не самое простое положение, в котором оказалось это поколение. Эта игра в обратную идеологическую чехарду – сделать два шага назад, чтобы таким образом продвинуться вперед, – перекликается со словами немецкого кинорежиссера Вернера Херцога о том, что его поколение «не имеет отцов – только дедов».

Пожалуй, Хюттер и Шнайдер стали тем Kraftwerk, который мы знаем, в 1972 году, когда Хюттер вернулся после перерыва на изучение архитектуры. К этому моменту группа двигалась под знаменами поп-музыки, а не рока; они записали альбом «Ralf und Florian» (1973) и для разработки собственного имиджа пригласили художника и дизайнера Эмиля Шульта. Как и Кифер, он был студентом Бойса, а кроме того, учился вместе с Рихтером. Шнайдер, Хюттер и Шульт составили творческое трио, которое просуществовало до 1981 года – когда непревзойденное творчество группы Kraftwerk будет открыто на хип-хоп-вечеринках Южного Бронкса в Нью-Йорке.

Соединение экспериментов Kraftwerk с модернистской поп-музыкой отражало международную тенденцию, когда эстетские музыкальные круги использовали поп-музыку недавнего прошлого как иронический авангардный ход, смешивая механическое повторение и искусственность с отточенным дендизмом движения модов, и создавали так называемую прогрессивную поп-музыку. Вдобавок из-за ухудшающейся экономической ситуации завораживать стала и оборотная сторона модернизма Баухауса: эстетика вседозволенности и морального разложения, ассоциирующаяся с культурой кабаре Веймарской республики, и – для серьезных последователей идеи нарушения границ – «роскошь зла» нацизма, которая погубила республику в 1933-м.

Заигрывания 1970-х годов с декадансом свидетельствовали, что эстетические импульсы тех, кто был деморализован либертарианскими выплесками конца 1960-х, теперь могли вылиться во что угодно. Как заметил писатель и аналитик стиля Питер Йорк по этому поводу, а также в связи с феноменом «радикального шика» (определение Тома Вулфа), распространенного в Нью-Йорке на рубеже десятилетия (вспомним Баадера – Майнхоф и Мао, популяризированных Джоном и Йоко), всё это легко подхватывалось в модных городских манифестах, поскольку имело «такой сногсшибательный стиль».

13. После Уорхола

Лу Рид однажды сказал мне, что за пять лет The Velvet Underground продали всего тридцать тысяч копий своего первого альбома.

<…> Думаю, каждый, кто купил одну из этих копий, основал свою группу.

Брайан Ино. Интервью The Los Angeles Times

Max’s Kansas City на Парк-авеню в Нью-Йорке – ночной клуб с рестораном и легендарной задней комнатой, в которой, как правило, заседала тусовка уорхоловской «Фабрики» со своими приспешниками. Владелец заведения – Микки Раскин – в начале своей карьеры привечал поэтические чтения в разных кофейнях, которыми он управлял, пока не понял, что «поэты не пьют – в отличие от художников». Поэтому Max’s Kansas City широко открыл двери для художников – и клуб мог похвастаться завсегдатаями от Виллема де Кунинга до Дональда Джадда. Некоторые из них даже отдавали свои работы бесплатно, чтоб они красовались на стенах. Затем появились музыканты. Уорхол описывал Max’s как «то самое место, где поп-арт и поп-культура 1960-х сплелись в одно целое». В 1970 году Патти Смит впервые пыталась попасть в закрытую тусовку задней комнаты вместе со своим парнем, фотографом Робертом Мэпплторпом. Пугающие новичков правила этикета она описывала так: «Это было похоже на старшие классы, только самыми популярными здесь были не чирлидерши и не лучшие футболисты. Да и первой красавицей чаще бывал „он“, хотя, одетый как „она“, он лучше любой девушки знал, как правильно быть „ею“». Для сатирика и сценариста Терри Саузерна Max’s, с его «персонажами Брейгеля и Босха», был «сродни одному из нижних кругов Дантова ада».

В конце 1968 года Дэнни Филдс, завсегдатай «Фабрики», который отвечал за стробоскопы на шоу Уорхола «Взрывная пластиковая неизбежность», взял выходной от выпивки в Max’s и вместе с Джоном Кейлом отправился в Детройт, чтобы посмотреть на выступление группы MC5. Филдс, который тогда занимался поиском новых музыкантов на лейбле Elektra, каким-то образом смог вернуться в Нью-Йорк, подписав не только MC5, но еще и группу, которая была у них на разогреве, – Iggy & The Stooges.

Игги Поп (настоящее имя Джеймс Остерберг) вырос в трейлерном парке в Ипсиланти на задворках Анн-Арбора в Мичигане. Несмотря на репутацию относительного захолустья, в Анн-Арборе располагался Мичиганский университет, вокруг которого сформировалось внушительное сообщество богемных интеллектуалов и битников. И хотя Джеймс – или просто Джим – происходил из совсем иных кругов, он был умен и амбициозен, что помогло ему учиться на отлично в местной школе, полной «деток богатых и влиятельных родителей». Пожалуй, это можно сравнить с поступлением британских детей из рабочего класса в среднюю школу после успешной сдачи экзамена Eleven Plus.

В юности он работал на полставки в магазине пластинок, играл на барабанах в местной группе The Iguanas (отсюда и прозвище Игги) и тусовался в университетских арт-кругах. Когда он начал изучать антропологию и перешел в группу под названием The Prime Movers, искусства в его жизни становилось всё больше. Лидером группы был поклонник бит-культуры Майкл Эрлевайн; позднее он станет основателем сайта AllMusic.com, но уже тогда Эрлевайн был кем-то вроде архивариуса поп-музыки. На клавишах там играл Боб Шефф – талантливый пианист, который отказался от стипендии в Джульярдской школе, чтобы углубиться в музыкальный авангард. Позднее он под именем «Blue» Gene Tyranny будет сочинять экспериментальную музыку и исполнять сочинения Кейджа, Ла Монте Янга и Йоко Оно с местным авангардным арт-сообществом ONCE Group, членами которого были композиторы Роберт Эшли и Гордон Мамма. Со временем это переросло в фестиваль современной музыки ONCE, организованный Энн Верер – космополитом, женой профессора архитектуры и щедрой покровительницей искусств. Кроме того, она была близкой приятельницей Энди Уорхола. В 1966 году она устроила показ шоу «Взрывная пластиковая неизбежность» под эгидой Анн-Арборского кинофестиваля.

Уорхол в 1982 году вспоминал: «Игги Попа мне представила Энн [Верер] на одной из вечеринок у нее дома. Это было после нашего выступления с „Взрывной пластиковой неизбежностью“. <…> Там он познакомился с Нико и Джоном Кейлом. По словам самой Верер, Игги нередко тусовался в ее доме, «потому что все так делали. Этот дом был для современной культуры Среднего Запада 1960-х и 1970-х годов чем-то вроде дома из фильма „Джордж Вашингтон спал здесь“. <…> И он стал убежищем Игги. Когда Игги был не в духе, он валялся тут на диване. Когда он был в настроении, мы создавали для группы костюмы и всякие фантастические вещи».

Но Игги и сам привносил в тусовку стиль, поскольку во время работы в магазине пластинок ему были доступны все виды экспериментальной музыки. Наряду с вехой в развитии модального джаза – «A Love Supreme» (1965) квартета Джона Колтрейна, Игги называл среди своих любимых записей панафриканскую свободную форму от Фароа Сандерса, «Upper and Lower Egypt» с пластинки «Tauhid» (1966). Также упоминался и Сан Ра – «за его умение создавать музыку, которая отправляет слушателя в путешествие», – а композитор-вольнодумец Гарри Парч приводился как пример предопределившего надвигавшиеся музыкальные «эксперименты» певца. Эти записи были современны не только «Взрывной пластиковой неизбежности» Уорхола, но и тому, что делал Пит Таунсенд (гитарист The Stooges Рон Эштон смог застать концерт The Who во время одной поездки в Лондон и вернулся в Анн-Арбор с кусочком разбитого «рикенбекера» в качестве сувенира). Майкл Эрлевайн признавал, что к тому моменту Игги «наскучил и расстраивал наш конвенциональный звук и подход к нему», – ему хотелось чего-то более «артистичного». Черпая вдохновение в такой неожиданной звуковой смеси – из безумного акустического фидбэка гитары Пита Таунсенда, астральных одиссей Сан Ра и рукотворного микротонализма Гарри Парча, – Игги собрал свою собственную группу.

«Мы изобретали инструменты, – вспоминает Рон Эштон, – прикладывали контактный микрофон к двухсотлитровой бочке с маслом или к крышке блендера; брали стиральную доску и прикладывали к ней микрофон, а затем Игги вставал на это в туфлях для гольфа с шипами и делал что-то вроде ритма». По каким-то причинам всё это понравилось «врубающемуся школьному учителю» по имени Рон Ричардсон, который не только предложил им стать их менеджером, но и позволил The Stooges дебютировать вживую в гостиной его дома на Хеллоуин 1967 года. Будущий лидер детройтской Партии белых пантер Джон Синклер – сам поклонник приджазованного гула в духе битников – был среди присутствовавших и впоследствии вспоминал:

Это не было похоже на что-либо из виденного мной раньше. <…> По-настоящему экстремально. <…> Так громко и при этом в жилом районе. <…> Это было больше похоже на концерт Лори Андерсон, перформативное искусство <…> жужжащая музыка, которая вводила в транс, никакого рока, никакого ролла <…> он играл на терменвоксе и подключенному к усилителю блендере. Они были словно с другой планеты!

Хотя в них и остались крупицы этой звуковой крайности, Iggy & The Stooges стали более традиционной рок-группой, которая писала песни, как это сформулировал сам Игги, «о том, как мы жили на Среднем Западе. <…> В сущности, не было никакого веселья – да и в целом делать было нечего». В то же время их уровень перформативного искусства поднялся на ступеньку или две повыше – в виде их знаменитых живых выступлений, на которых Игги был раздет по пояс (и, время от времени, ниже) и размазывал арахисовую пасту и котлеты для гамбургера по своему голому торсу, резал себя битым стеклом или стремглав бросался прямо в толпу.

Получив вдохновение от наблюдения за «великим искусством» этих агрессивных выступлений, в 1970 году скульптор Алан Вега (настоящее имя Алан Бермовитц) вместе с клавишником Мартином Ревом (настоящее имя Мартин Реверби) основал музыкальный дуэт Suicide. Вега изучал изящные искусства в Бруклинской академии под руководством художника Эда Рейнхардта, чьей самой известной работой была серия (якобы) черных картин, созданная в начале 1960-х, которая, по замыслу автора, должна была стать последним словом среди последних слов в живописи. «Чистые художники ценят себя за то, от чего они избавились, и за то, что они отказались делать», – писал Рейнхардт. Он считал эти монолитные черные надгробия – негатив «Белых картин» Роберта Раушенберга – «полной противоположностью Дюшану» в своем акценте на том, что арт-критик Анника Мари назвала «различием между отрицанием и нигилизмом». Это же различие – между ничто и негативом – позже разожжет споры о положительном влиянии, которое через некоторое время даст панковская позиция отрицания.

После своего участия в Коалиции работников искусства, которая противостояла истеблишменту, Вега – он к тому моменту начал называть себя Алан Суицид – стал сооснователем кооператива мультимедийных деятелей искусства, которые базировались в мастерской-галерее открытого доступа под названием MUSEUM: A Project of Living Artists в старом складе на Бродвее. Вместо борьбы с неизбежным видоизменяющим эффектом, который освещение в его студии накладывало на его одноцветные картины в стиле Эда Рейнхардта, он смирился с ним и начал делать световую живопись, после чего стал создавать скульптуры из найденной электроники и прочего хлама:

Моя скульптура была примером визуального воплощения панка с его наплевательским отношением ко всему: я просто собирал кучу мусора и доказывал, что она тоже может выглядеть хорошо. <…> Я находил телевизоры на улице. <…> Я заходил в магазины с люстрами и засовывал лампочки в карманы. <…> Иногда я добавлял радио. <…> Четыре или пять магнитол, которые передавали разные станции. Люди не подходили близко к скульптурам. <…> В них было слишком много порванных проводов, разбитых лампочек, цепей, треснувшего стекла и других вещей, которые обычно пугают людей.

Параллели с тем, как Suicide вели себя на сцене, поражают. Алан Вега, чей голос утопал в рок-н-ролльном эхо, бродил, как склонный к патологии параноидально-шизофреничный двойник Элвиса, надувая губы и бормоча, встречая на пути нуарные, напоминавшие о подростковых хоррор-комиксах, образы песен «Ghost Rider», «Frankie Teardrop» или «Girl». Под его голосом (и чаще всего поверх него) Мартин Рев как будто бы играл самые минималистические из минималистских процессуальных пьес на искаженном звуке домашнего органа, дешевый ритм-бокс которого заело на настройке «неумолимый». Там, где The Stooges через запугивание создавали атмосферу катарсического безрассудства, Suicide, казалось, нагнетали напряжение специально для того, чтобы раздражать и нервировать. Невысокий Вега со своим кожаным снаряжением крутого парня, которое оттенялось битницким беретом, и Рев, с его странными космами волос, которые казались навеки приклеившимися к абсурдно огромной паре футуристичных солнцезащитных очков с козырьком, вместе смотрелись одновременно зловеще-улично и художественно-претенциозно.

Suicide начали с выступлений в галереях и лофтах, но довольно скоро решили, что им лучше играть в барах и на концертных площадках (в том числе в Max’s). Когда они впервые появились перед людьми за пределами утонченной авангардной арт-сцены, для которой все средства были хороши, для них всё началось по-настоящему. Вега описывал это так:

Люди хотели, чтобы их развлекли, но меня отвращала сама идея похода на концерт в поисках веселья. Наша позиция была такой: «Иди на хрен, парень, сейчас ты получишь немного улицы прямо в лицо. И еще немного». <…> Если жестокость переходила допустимые пределы, то я просто разбивал бутылку и начинал резать себе лицо. Это, кажется, имело успокаивающий эффект на толпу. Думаю, их урезонивало то, что я был абсолютно безумен, и они понимали: что бы они ни делали, мне не будет до этого никакого дела. Я просчитал, как делать разрезы так, чтобы пролилось много крови, но не осталось бы шрамов на всю жизнь. Я свел и это к высокому искусству.

Когда Suicide в 1971 году стали называть свои ранние шоу «музыкальной панк-мессой», они оказались первой группой, которая стала продвигать себя при помощи термина «панк», хотя впервые он был использован журналистом Лестером Бэнгсом для описания Iggy & The Stooges. Его голос был одиноким среди недавно академизировавшихся рок-литераторов, и единственным, кто смог воспеть новое старое в рок-н-ролле, преимущественно исполненное в насмешливо «аутентичном», примитивном стиле. Однако старые мастера этого темного искусства, которых Бэнгс признавал «живыми и здоровыми» в мае 1969 года, к этому моменту уходили дальше, в небытие.

Последний концерт The Velvet Underground – сыгранный 23 августа 1970 года в верхней комнате Max’s, предназначенной для концертов, – был записан для потомков уорхоловской суперзвездой Бриджит Полк (настоящее имя Бриджит Берлин) на ее кассетный магнитофон «Sony». Джон Кейл к этому времени уже давно расстался с группой и занимался настоящими экспериментами со звуком и формой, поэтому группа просто аккомпанировала Лу Риду в его балладах о низах Нью-Йорка.

Увы, очарование больше не было взаимным, и The Velvet Underground стали, как выразился Гленн О’Брайан, бывший редактор Interview, «домашним провалом». Хотя в этот момент они разошлись по домам (в случае Рида – вернулись в родительский дом) и в конце концов испустили дух, они оставили после себя след значительного влияния, в особенности в Великобритании.

«На вертушках у всех был первый альбом The Velvet Underground с уорхоловским бананом, – подтверждает Барри Майлз. – Они одевались в черное, они были из Нью-Йорка. Они всегда значили в Лондоне больше, чем любая группа из Сан-Франциско». Его компаньону Джо Бойду принадлежали, по всей видимости, кассеты ранних записей The Velvet Underground, сделанные на Scepter Studios, которые он разносил по Лондону в надежде выступить посредником в сделке с группой. Было даже неудачное предложение подписать группу от музыкальных бизнесменов Пита Дженнера и Эндрю Кинга в рамках их поисков авангардной поп-группы – до того, как они наткнулись на Pink Floyd.

Но одно событие, несомненно, обеспечило группе высокое место в анналах поп-музыки: в декабре 1966 года Лу Рид встретил британского менеджера по поиску талантов Кена Питта, который заехал на «Фабрику» во время своей бизнес-поездки в Нью-Йорк. Рид доверил ему ацетатный диск с первым альбомом The Velvet Underground, который Питт по возвращении в Лондон своевременно передал единственному своему музыкальному протеже – Дэвиду Боуи.

Молодой, предрасположенный к театру автор-исполнитель сразу же стал фанатом и – еще раз: даже до того, как альбом был издан, – убедил группу The Riot Squad, лидером которой он недолго был в 1967-м, исполнить и записать свою версию «I’m Waiting For The Man» вместе с его собственной песней «Little Tin Soldier» (1967), текст которой напрямую заимствовал несколько строчек из «Venus In Furs». Клавишник The Riot Squad Джордж «Бутч» Бутчер вспоминает, что Боуи рассказал группе о красках для лица и о сценической программе, в рамках которой он хлестал саксофониста Боба Эванса в стиле Джерарда Маланги. «Это была первая группа, в которой я играл, где грим и интересные штаны были так же важны, как и музыка, – вспоминал потом Боуи. – Я также заставил их сделать кавер на The Mothers of Invention».

Тони Висконти, продюсер первых знаковых альбомов Боуи, который знал его с 1967 года, сообщает, что Боуи располагал «обширными знаниями в области американских подпольных групп, очень любил Фрэнка Заппу, The Velvet Underground и в особенности The Fugs». То, что эти ранние влияния включали в себя не только The Velvet Underground, но еще и The Fugs и – что, возможно, самое неожиданное – The Mothers of Invention, показывает необходимый цинизм Боуи по отношению к року и сопутствующей ему контркультуре. Но это не значит, что он не был этим очарован. Легкомысленная ремарка о гриме и интересных штанах, «настолько же важных, как и музыка», предполагает, что для Боуи театральные уловки позволяли пресечь все сомнения, чтобы принять участие – или, скорее, «сыграть роль – и стать обычной суперзвездой».

14. Дэвид Боуи: суперзвезда из предместья

Я хотел заниматься искусством. Хотел проявить себя в какой-нибудь художественной сфере. Хорошего художника из меня не вышло, поэтому я переключился на музыку.

Дэвид Боуи

Лайнхаус в Брикстоне – больше, чем место рождения. На развитие Дэвида Боуи (настоящее имя Дэвид Джонс) и природу его художественного дарования повлиял переезд семьи. В пригородный Бромли они перебрались, когда ему было шесть лет. Так были заложены социальные маркеры, типичные для студента арт-колледжа 1960-х годов, что и привело Дэвида Бакли, одного из биографов Боуи, к следующему выводу: «Нарушение, преодоление, расширение границ – важнейшие аспекты его музыки, корень которых следует искать в его лиминальности – пороговом социальной положении: несовпадение с окружающей средой, стремление отличаться, взросление в атмосфере пригородной конформности и стремление принадлежать к самому актуальному городскому сообществу <…> он находился вне его и только заглядывал в этот мир снаружи».

Согласно исследованиям французского социолога и философа Пьера Бурдьё, в «поле культурного производства» желание насильственно порвать с социальной нормой (другими словами, сепарация через отличие), которое испытывают склонные к авангарду лиминальные художники и музыканты, сопровождается – осознанно или нет – потребностью в общественном одобрении. Эти аутсайдеры попадают внутрь круга, куда их «посвящают» товарищи по творчеству и признанные арбитры легитимности (то есть те, кто стоит на страже догм художественной ценности, вкуса и приличий). Но сначала и те и другие должны убедиться, что субъект понимает социальные коды, которым противостоит, иначе творчество его будет малоинтересным и в долгосрочной перспективе не приведет к приумножению «культурного капитала». Боуи был абсолютным воплощением этой парадигмы отказа и одобрения, и счастливым результатом стал его беспрецедентный опыт перетягивания периферического (или лиминального) в мейнстрим. Позднее Боуи скажет, что чувствует родство с Ленноном из-за его способности «перетряхивать авангард в поисках максимально отлетевших идей – на далекой периферии мейнстрима, а потом весьма утилитарно применять их к текущей конъюнктуре». Удушающий конформизм и унифицирующая рутина британской классовой системы, какими их описывают теоретики культуры от Ричарда Хоггарта до Анжелы Макробби в связи с массовым искусством, очень способствуют – и способствовали ранее на протяжении долгого времени – таким сложным и амбивалентным формам эстетического бунта.

В девять лет Дэвид Джонс узнал, что такое рок-н-ролл, и страстно увлекся не Элвисом, а основоположником андрогинной поп-музыки Литтлом Ричардом. В 1960 году, провалив экзамены средней ступени, Боуи был принят в новое, экспериментальное отделение искусств Технической школы Бромли. Учебная программа, которую курировал Оуэн Фрэмптон (отец поп-звезды Питера Фрэмптона), имела уклон в прикладное, коммерческое искусство при сохранении подхода, принятого в искусствах изящных, и преподавалась в небывало либеральной атмосфере. В общем, хоть это и не было настоящим арт-колледжем, сходство определенно было. О растущей популярности арт-колледжей внутри музыкальной индустрии того времени много говорит тот факт, что к одному из ранних синглов Боуи – «London Boys» (1966) – был выпущен пресс-релиз, в котором сообщалось, что автор сингла посещал «Художественную школу Бромли». Еще лучше эта популярность объясняет, почему в 1973 году о восходящей звезде Боуи в телевизионных новостях говорили как о «бывшем студенте арт-колледжа из Брикстона».

«С самого раннего возраста меня вдохновляли те, кто нарушает норму, кто бросает вызов устоявшемуся порядку, – скажет позднее Боуи. – И не важно, в живописи или в музыке. Моими героями были художники Сальвадор Дали и Марсель Дюшан, а в рок-музыке – Литтл Ричард». Аналогии с живописью можно продолжить рассказом Боуи о том, как он использовал иррациональные, неодадаист-ские техники «нарезки»: «Это как играть с цветами, когда пишешь красками. <…> Пытаешься собрать компиляцию из разных вещей, сопоставить их. <…> Если соединять неправильные вещи, конечный результат часто получается правильным».

В 1963 году он бросил школу Бромли, провалив все экзамены, кроме искусства. Однако благодаря исключительно высоким показателям занятости он вскоре нашел работу «младшего визуализатора» в рекламной компании Nevin D. Hirst Advertising на Бонд-стрит. Здесь он терпел унижения, с которыми на первых порах своей карьеры в рекламном бизнесе встретились и Кит Ричардс, и Рэй Дэвис. По словам Боуи, «это был кошмар. Никогда не думал, что художникам приходится так прогибаться». Переживая уже знакомые ему противоречивые устремления к карьере в искусстве – или дизайне и рекламе – и в музыке, он начал играть в группе, которая называлась The Konrads. «Его главным вкладом были идеи, – говорит ударник Дэвид Хэдфилд. – Тысячи идей. Каждый день новая. Еще он рисовал массу черно-белых скетчей для будущей кампании группы». Действительно, год занятий визуализацией не прошел зря.

Его идолами в музыке теперь стали The Who и The Pretty Things – группы созданные выпускниками арт-колледжей, которые разделяли его глубинное понимание имиджа, гендерной идентичности и музыкальных экспериментов. Проведя серию концертов с разными мод-группами в 1964–1965 годах, Боуи нашел себе менеджера и заключил контракт с лейблом Deram Records, для которого в ноябре 1966 года записал свой первый лонгплей. Главное достоинство альбома «David Bowie» (1967) – это его весьма осознанная эксцентричность. По мнению его продюсера Гаса Даджена, это было «очень кинематографично, очень визуально». Альбом вышел в тот же день, что и «Sgt. Pepper», – и канул в безвестность.

Самым примечательным в этом проекте стал небольшой проморолик: воображаемое музыкальное ревю, саундтреком для которого послужила песня «Love You Till Tuesday» (1969). Это был своего рода предвестник длинных видео на MTV середины 1980-х годов. Детище менеджера Боуи Кевина Питта – большого поклонника театра – представляло собой гибридное зрелище, уникальное сочетание поп-музыки и актерского мастерства. Во вступительных титрах было указано, что «песни и пантомима написаны и исполнены Дэвидом Боуи», – к какой категории прикажете это отнести?

Одним из первых фанатов Боуи был танцор Линдси Кемп. Он родился на полуострове Уиррал, рядом с Ливерпулем, и признавал исключительно английскую школу экстравагантной эксцентрики. Прирожденный танцор и женоподобный позер из прежних времен, подростком он посещал вечерние занятия в Колледже искусств Брэдфорда, а в 1964 году организовал «Пантомиму Линдси Кемпа». Впрочем, термина «пантомима» недостаточно, чтобы описать уникальные представления-перформансы, которые давала эта компания. Кемп часто ставил первую пластинку Боуи на танцевальных классах, которые проводил в Ковент-Гардене. Они познакомились в лето, когда была выпущена эта пластинка. «Это был потрясающий человек, и он сильно на меня повлиял, – вспоминает Боуи. – Его повседневная жизнь была театральнее всего, что я видел за всю свою жизнь. Это было воплощение всех моих представлений о богеме. Я присоединился к этой компании». Боуи просветили в искусстве выставления себя напоказ – «быть снаружи больше, чем самим собой», – и к концу года он играл роль Облака в проекте под названием «Пьеро в бирюзовом», исполняя собственные песни в лохматом парике, просвечивающей блузке и балетных туфлях. Став музыкальным рассказчиком в живых картинах с участием Трехгрошового Пьеро – «комического героя» Кемпа, он наконец нашел место для своих многообразных фокусов.

В течение 1968 года Боуи отказался от театральной деятельности, которая стала преобладать над музыкальной, и решил познакомить публику со своими песнями. Но, несмотря на выступление на разогреве у группы The Who в концертном зале The Roundhouse в составе трио Feathers, исполнявшего попурри из фолка, заранее записанных стихов и пантомимы, публика не заметила Боуи, и его карьера никак не желала развиваться. Когда видео «Love You Till Tuesday» также не помогло проникнуть в музыкальный бизнес, а в продлении контракта с лейблом Deram было отказано, Боуи, опустошенный, вернулся домой, в пригородный Бромли, откуда тем не менее скоро переехал к своей подруге в соседний Бекенхем. Однако вместо того, чтобы опять искать работу коммерческим художником ради заработка, вместе с друзьями он открыл единственную в Бекенхеме Лабораторию искусств.

Оригинальная Лаборатория искусств Джима Хейнса – экспериментальное театрально-галерейное пространство и контркультурный креативный центр, где Джон и Йоко устроили свою первую совместную выставку, – уже активно действовала в Ковент-Гардене, вдохновляя открывать новые галереи в других местах страны. «Мы создали свою лабораторию несколько месяцев назад с поэтами и художниками, которые пришли за компанию, – рассказал Боуи еженедельнику Melody Maker в 1969 году. – Она становится всё больше и больше, теперь у нас появилось свое световое шоу, скульптура и так далее. А еще я даже не подозревал, что в Бекенхеме столько людей умеет играть на ситаре». В августе того же года – в те же выходные, когда люди собирались в Вудсток, – эта лаборатория организовала сбор средств под знаменем фестиваля «Bekenham Free Festival» в парке отдыха Кройдон-Роуд. Один из тех, кто участвовал, местный фотограф Дэвид Бэббингтон, вспоминал о «довольно наркотической версии детского кукольного представления». Боуи увековечил это событие в песне «Memory of a Free Festival» из второго альбома, который тоже назывался «David Bowie» (1969). Альбом вскоре был переименован в «Space Oddity» – по названию песни, которая стала первым хитом Боуи. Philips, новый звукозаписывающий лейбл Боуи, ясно увидел коммерческий потенциал в неизбежной актуальности песни. «Space Oddity» была написана в год высадки человека на Луну и выпущена в июле как раз к этому событию. Тони Висконти назвал этот ход дешевым трюком. В песне было даже еще более цепляющее модное новшество – использование стилофона, необычного музыкального устройства, который на предыдущее Рождество был одним из самых популярных подарков.

Эта склонность к Новизне (с большой буквы) была не случайностью, а необходимой частью творческого мировоззрения Боуи. Оппозиционный экспериментатор в поисках смелых культурных инноваций – то есть «нового» – иногда чересчур ударяется в Новизну, но это один из рисков, которых не нужно избегать, поскольку бесстрашная готовность быть нелепым – необходимая часть процесса исследования и развития в авангардизме. Не стоит забывать, что The Velvet Underground, Фрэнк Заппа и даже продюсер «Sgt. Pepper» Джордж Мартин начинали с новаторских записей, и первый сингл Kraftwerk, «Autobahn», поначалу тоже воспринимался таковым.

На фотографии, которая украшала обложку следующего альбома Боуи – «The Man Who Sold The World» (1970), изображен сам певец, лежащий на кушетке в бархатном мужском платье в стиле ар-нуво авторства кутюрье Майкла Фиша. По словам Боуи, это была «пародия на Данте Габриэля Россетти», которая перекликалась с декором XIX века в Хэддон-Холле – его новом доме в Бекенхеме, где была сделана фотография. Этот просторный эдвардианский особняк – вместе с фальшивыми готическими зубцами и витражами – не только выглядел так, как подобает аутентичной богемной обители, он и служил ею. Энджи, американская жена Боуи, нашедшая этот дом, вспоминает, что в Хэддон-Холле было «полно народу <…>, чем-то похоже на коммуну». Именно в этом доме девятнадцатилетний дизайнер одежды Фредди Беретти репетировал роль уже почти готового персонажа Зигги Стардаста, чтобы выступить с группой The Arnold Corns, которую собрал Боуи. Задача Фредди была послужить рабочим прототипом – или провести испытание – перед тем, как Боуи набрался духа и сам примерил это одеяние. Примерно в это же время он написал песню «Andy Warhol» для певицы Даны Гиллеспи. Вместе с его идеей создать небольшое объединение пригородных суперзвезд (Гиллеспи была из Уокинга, Беретти – из Блетчли) песня стала данью уважения художнику, чью студию «Фабрика» Боуи теперь пытался повторить в своей штаб-квартире в районе биржевых маклеров. Но по-настоящему «Фабрика» привлекла внимание Боуи, когда он увидел ее в действии: в августе 1971 года экспериментальная внебродвейская пьеса «Свинина», спродюсированная Уорхолом, была показана в The Roundhouse.

«Свинина» была непристойным, бесстыдным и временами порнографическим развлечением, основанным на серии семейных телефонных разговоров, которые записала на пленку суперзвезда «Фабрики» Бриджид Полк. В представлении играли Уэйн Каунти, Черри Ванилла, Ли Блэк Чайлдерс и другие участники скандальной театральной гей-сцены Нью-Йорка.

Вдохновившись начесанными париками актеров «Свинины», Дэвид вскоре обрезал свои длинные хиппарские волосы, выкрасил их в красный цвет и взбил в пышную прическу «помпадур». Когда «The Man Who Sold The World» неожиданно хорошо приняли в Америке, прожженный менеджер Тони Дефриз почувствовал потенциал и оплатил менеджерскую компанию, чтобы продвинуть Боуи в Штатах. Ловко подойдя к экстравагантному пиару и продвижению андеграунда, Боуи немедленно нанял всю труппу «Свинины» в нью-йоркский офис. Ли Блэк Чайлдерс рассказывает, что однажды он похвалил новую песню, которую исполнял Боуи. «Правда же, хороша?» – ответил Боуи. Когда же ему указали, что он скопировал ее у Уэйна (позднее – Джейн) Каунти, Боуи ответил: «Всё, что у меня есть, я взял у других. Моя роль состоит в том, что я знаю, что нужно красть».

В следующей пластинке, «Hunky Dory» (1971), он продолжает осваивать все эти «украденные» веяния. На обратной стороне обложки, как до него делал Заппа и в какой-то мере The Beatles, Боуи упоминает тех, у кого он что-то позаимствовал. Таким образом рокер из арт-колледжа помещает себя в тот же пантеон признанных творцов (как правило, авангардистов), не только купаясь в лучах отраженной славы упомянутых музыкантов, но и демонстрируя свое эстетическое чутье и утонченное восприятие. Наряду с церемонной данью уважения Бобу Дилану, Энди Уорхолу и The Velvet Underground («v. u. white light»), у песни «Five Years» – которая копирует песню «Comme d’habitude» (то есть «My Way» Синатры) – стоит пометка «вдохновлена Фрэнки». Питер Доггетт, автор биографии Боуи, замечает, что главная тема «Honky Dory» – это «известность, зарождение славы от человека, который еще не стал звездой». И все-таки он уже играет роль звезды:

Обложка альбома, которая обыгрывала образ условной звезды, была одновременно ироничной и иконографической: Боуи пришел на фотосессию, прихватив с собой пачку портретов Марлен Дитрих, и выбрал из них один, чтобы фотограф Брайан Уорд повторил его.

Получившееся растушеванное изображение одновременное отсылает и к шелкографии Уорхола с портретами кинозвезд, и к мейнстримному гламуру кинематографической фабрики популярности, по отношению к которой портреты Уорхола сами по себе были отсылкой в стилистике кэмпа. Боуи использовал постмодернистскую идею о том, что присвоение музыки или визуального образа для художника важнее, чем создание с нуля.

Существует довольно невыносимая видеозапись момента, когда Боуи наконец встретился с Уорхолом в конце 1971 года. Она во многом передает феномен, который я бы назвал тошнотворной атмосферой ревнивой жажды внимания. Однако Боуи, хоть и выглядит отчаянно неловким, стоит на своем и даже вынуждает оператора запечатлеть его небольшую пантомиму. Среди присутствующих был и Аллен Миджетт, суперзвезда «Фабрики», однажды воплощавший самого Уорхола с разрешения последнего. Миджетт попросил Боуи, самого последнего, «довольно одинокого» предмета «Кинопроб» Уорхола, определить себя. Длинноволосый англичанин в широкополой шляпе и широчайших брюках – «оксфордских мешках» – сообщил, что он «станет величайшей рок-н-ролльной дрэг-звездой в мире». Прежде чем уйти, Боуи дал Уорхолу пластинку «Hunky Dory». Это была отсылка к обмену между Кеном Питтом и Лу Ридом, состоявшемуся почти пятью годами ранее: «белый свет v. u., возвращаемый с благодарностью».

15. Блеск, Глэм и Them

Она просто ах в своих шелках и кружевах,

В пальто-сюртуке, в шляпе бип-боппи-бах:

О боже, а я почему в дураках…

Дэвид Боуи. Queen Bitch

Энди Уорхол вполне мог открыто признать, что это он околачивался вокруг своей свиты, а не наоборот. Популярный фолк-певец из Нижнего Ист-Сайда Дэйв Ван Ронк позднее рассказывал, как в середине 1960-х «Уорхол начал приходить, чтобы „коллекционировать“ нас». Бо́льшую часть его «человеческой коллекции» можно отнести к разделу кэмп/трэш/гламур/дрэг; эти люди попадали в «Фабрику» из двух источников: из экспериментального кино Джека Смита и из Театра нелепостей (Theatre of the Ridiculous). Это были художественные воплощения гей-культуры, которые позднее повлияли в том числе и на вызывающую сценическую неконвенциональность «Свинины».

Как мы знаем, новаторский фильм Джека Смита «Зажигательные создания» (1963) регулярно показывали на андеграундных мероприятиях по обе стороны Атлантики. В этом фильме, который Смит описывал как «комедию, снятую в музыкальной студии с привидениями», представлены трансвеститы, дрэг-квин и переодетые друзья самого Джека, объединившиеся в ритуализированной пародии на кричащий, низкого пошиба гламур голливудских фильмов категории В 1930-х и 1940-х годов. Судя по всему, гуляя по улицам Манхэттена, Смит останавливался, чтобы выложить разного рода мусор, который ему встречался по дороге, в более приятные конфигурации. Он также был большим поклонником оригинальных «Арабских ночей» (1942) – фильма, в котором запоминались длинные ряды шатров. В «Зажигательных созданиях» мужчины и женщины в самодельных экзотических нарядах и усыпанном блестками макияже дергаются, позируют и оргиастически извиваются – иногда и без одежды – под аккомпанемент старых китчевых граммофонных экзотических записей и специфический саундтрек Тони Конрада.

Помимо того что в фильме в главных ролях играли некоторые персонажи Нижнего Ист-Сайда, с которыми мы уже встречались, – среди них Пьеро и Кейт Хелицер, – он представлял концепцию суперзвезд в понимании Уорхола. На самом деле это Джек Смит ввел в обращение термин и первым уговорил актерский состав, в котором были будущие суперзвезды Уорхола Марио Монтес и партнерша Ла Монте Янга Мэриэн Зазила, перед камерой «быть самими собой, только в большей степени» и тем самым создал жанр авангардного любительского кино, которое в значительной степени ассоциировалось с Уорхолом. В «Зажигательных созданиях» принимал участие также писатель Рональд Тэвел, работавший сценаристом для Уорхола, и актер Джон Ваккаро, друг Смита. Оба они понимали, что Уорхол разделял близкую Смиту эстетику голливудского трэша, когда побуждали Тэвела написать пару сценариев для «Фабрики», – очевидно, это был их единственный способ запустить сценарии в производство. Когда же сценарии отклонили, Тэвел и Ваккаро решили адаптировать их для театральной сцены.

Название «Театр (позднее – труппа, Play-House) нелепостей» было, как утверждал Тэвел, способом превзойти театр абсурда: «Мы вышли за пределы абсурда: мы нелепы в высшей степени». В пресс-релизе Ваккаро написал: «Наши актеры играют как свои роли, так и самих себя <…> реальный человек интереснее, чем сюжет». «Зажигательные создания», популярная постановка шедевральной пьесы Чарльза Ладлема «Покорение Вселенной» (1967) под руководством Ваккаро и такие фильмы Уорхола, как «Девушки из Челси» (1966), к которому сценарий писал Рональд Тэвел, имеют общую эстетику любительского, низкобюджетного гламура и захудалого декаданса. Но фильмы Уорхола – это не столько кэмповое, ироничное торжество гламура, сколько холодноватые, болезненные размышления о непростом положении тех, кто вовлечен в них. В этом смысле его фильмы становятся автопортретами своего создателя, поскольку, хотя Уорхол иногда называл их «анти-Голливудом», как и кино Джека Смита и Театр нелепостей Ваккаро, – и, осмелюсь сказать, творчество Дэвида Боуи тоже, – они прежде всего просто реконструкции поклонника знаменитостей.

Яркой частью «коллекции» Уорхола был молодой, профессиональный танцор Эрик Эмерсон, привлекший внимание художника эффектным исполнением прыжка гран жете через всю сцену в клубе Dom на одном из первых шоу «Взрывная пластиковая неизбежность». Став своим на «Фабрике», он получил приглашение сняться в новом фильме Уорхола «Девушки из Челси», а затем в «Одиноких ковбоях» (1968) и «Жаре» (1972). Во время продвижения «Девушек из Челси» в 1969 году в Лос-Анджелесе он познакомился с трио музыкантов, которые называли себя Magic Tramps. «Это было моментальное совпадение, – говорит ударник Сесу Колмэн. – Мы писали песни специально под его сценический стиль: короткие кожаные шорты, кожаная плетка и йодль». Трио играло «главным образом экспериментально-оригинально-первозданную музыку»: классически образованный музыкант Лари Чаплэн играл на электроскрипке, придавая музыке «барочное, мрачное, средневековое» звучание, Янг Блад бренчал на электрогитаре, «как будто спал», а Сесу «стучал по барабанам, как по бревнам в лесу». То есть во многом Magic Tramps принадлежали к довольно похожему на The Velvet Underground музыкальному миру, только с упором на хитовые мелодии из мюзиклов.

В начале 1971 года, после страшного землетрясения в Лос-Анджелесе, которое вынудило многих параноиков с одурманенным наркотиками сознанием отправиться на голливудские холмы, группа присоединилась к Эмерсону в Нью-Йорке, где, по его уверениям, можно было заполучить регулярные выступления и публику, поскольку он был близким другим владельца ночного клуба Max’s Kansas City Микки Раскина. Однако когда они прибыли в Нью-Йорк, он их совсем не впечатлил. «Мы обнаружили, что здесь не очень-то развита музыкальная сцена, – продолжает Сесу. – В основном была театральная сцена, ребята Уорхола делали фильмы, внебродвейские и совсем внебродвейские постановки». Под «совсем внебродвейскими постановками» он имеет в виду художественные галереи и разного рода лофты, где показывал свои спектакли Театр нелепостей.

Найдя свое место в Большом Яблоке, Magic Tramps подготовили эстрадное представление, которое отражало возврат нью-йоркского шоу-бизнеса к временам славы Бродвея. Оно вызвало отдельные вспышки интереса в музыкальном бизнесе, но причудливый характер представления, совмещавшего рок-н-ролл с кабаре, был слишком эксцентричен для индустрии, которая ориентировалась на всё более безликий софт-рок и плейлисты FM-радио. Ими интересовался президент звукозаписывающей компании Sire Records Сеймур Стайн: «Он приходил на наши первые шоу, мы ему понравились <…> ему нравилась наша театральщина и то, что Эрик пел йодлем во время увертюры к „Вильгельму Теллю“».

Коммерческого успеха Magic Tramps так никогда и не достигли, но, убрав разрыв между локальными представлениями гей-кабаре и популярной музыкой, они оживили артистическую андеграундную рок-сцену Нью-Йорка, которая после первого ухода The Velvet Underground из клуба Dom оказалась заброшенной. Кроме того, они задали для нее эстетическую повестку, которая сочетала в себе рок-н-ролл и кричащий гламур Джека Смита и Театра нелепостей, разнузданный трэш своих братьев-близнецов с Западного побережья – The Cockettes – и антиголливудский кэмп Уорхола.

Подхватив эту эстетику трансвестизма, в 1971 году начали репетировать New York Dolls. Их кэмповая театральность была продуктом интереса художественного андеграунда к провокационному кабаре, которое, в свою очередь, представляло собой отход от перформанса с нечетко заданными границами. В то же время музыка группы пошла дальше стилизованных мелодий из мюзиклов и номеров из кабаре. Это был необработанный, предельно простой рок-н-ролл, который, по словам ударника Джерри Нолана, «возвращал магию 1950-х». Он также заметил, что New York Dolls «притягивали молодую арт-толпу: Энди Уорхола, актеров, актрис». Сиринда Фокс объясняет это просто: «[Вокалист] Дэвид Йохансен позаимствовал скандальность Театра нелепостей и вложил ее в рок-н-ролл». Визуальный стиль был трэшевым, музыкальное сопровождение – грохочущим; так появился глэм-рок.

По-настоящему для New York Dolls всё началось в 1972 году, когда их друг Эрик Эмерсон пригласил их сыграть в недавно открывшемся Центре искусств Мерсера, который обосновался в здании, ранее принадлежавшем гостинице Broadway Central Hotel. Йохансен так описывал Центр Мерсера: «Это многокомнатная предпринимательская система, созданная, чтобы заставить людей тратить деньги в Нижнем Ист-Сайде. В одной комнате проходили спектакли <…> небольшой театр и кабаре, бар <…>. Была еще одна комната под названием Kitchen (кухня), это было помещение для концептуального искусства, или помещение для зоопарка, там могло происходить всё что угодно. Была другая комната, называвшаяся Комнатой Оскара Уайльда, и с ней не знали что делать. В ней-то мы сразу же и оказались».

Ли Чайлдерс вспоминает, что «Dolls создали целое направление, и ходить на их концерты стало чрезвычайно модно. Важно было не просто бывать на Dolls – нужно, чтобы все заметили, что ты был на Dolls». Они быстро нашли менеджера, Марти Тау, который увидел коммерческий потенциал в выступлениях в Англии, где глэм-рок уже становился большим бизнесом. В октябре 1972 года они полетели в Лондон, чтобы сыграть на разогреве у Рода Стюарта и The Faces на стадионе Empire Pool в Уэмбли, где всего парой месяцев ранее на концерте «The London Rock’n’Roll Show» два бедствующих ларечника – Малькольм Макларен и Вивьен Вествуд – продавали поклонникам возрожденного рок-н-ролла 1950-х футболки с надписью «Vive Le Rock»[14]. В 1976 году они всё еще будут избавляться от излишков товара.

* * *

Если, как полагал Дик Хэбдидж, поп-арт был «местью изящному искусству со стороны графики», то мейнстримный британский глэм-рок в своей упрощенной форме был местью Tin Pan Alley со стороны творческой независимости, которую породили The Beatles. Многие чарты в начале семидесятых состояли из песенок, написанных продюсерами, – среди них были Чинн и Чепмен, Майк Хёрст, – а первые строчки занимали любые сессионные музыканты, которые считались достаточно симпатичными и презентабельными для попадания в передачу «Top of the Pops». Для музыкальной индустрии возрождение рок-н-ролла и ду-вопа было возможностью просто всучить девочкам-фанаткам популярную музыку в самом развлекательном ее варианте. То, что начиналось как высокопарная сердечная пародия, очевидная в «Back In The U.S.S.R» The Beatles (1968), «Fountain of Love» The Mothers of Invention (1968) или в песне «Teen Angel» в версии группы Sha Na Na (1968), к середине семидесятых вышло далеко за пределы колоритных эксцессов «See My Baby Jive» группы Wizzards (1972) и дошло до крайнего упадка в виде «Sugar Baby Love» The Rubettes.

Двенадцатилетние подростки, покупавшие пластинки-сорокопятки, – Питер Йорк называет их «слишком молодыми» – не воспринимали всё это как ретро и китч, поскольку из-за ограниченного опыта не могли моментально узнать, на что ссылается эта музыка. В тех условиях это была циничная распродажа залежалого товара из складов поп-музыки. Такова была бизнес-модель британского глэм-рока; больше, чем вся предыдущая музыкальная поп-сцена, она представляла собой переработку определенных стилистических кодов, особенно визуальных, которые еще совсем недавно обнаружили те, чье чутье на такие вещи было отточено арт-колледжами.

Широкая публика впервые узнала о глэме, увидев Марка Болана, который втягивал свои усыпанные блестками щеки, выступая с песней «Hot Love» со своей группой T. Rex на передаче «Top of The Pops» в начале 1971 года. «Маленький чертенок открыл нам двери, – признал Боуи в 1998 году. – Однако замечательно было, что мы знали, что он не до конца это понял. Это было что-то вроде глэма версии 1.0. Пока Марк сражался с атласом, мы уже были готовы выйти с версией 1.01 и 1.02». Позднее Боуи выразил определенную артистическую солидарность с Боланом – своим товарищем с тех времен, когда они были модами, – объясняя, что, пусть и соревнуясь друг с другом, кое-что они делали с общими настроениями:

Одной из самых сильных вещей в начале 1970-х была ирония; Марк Болан был исключительно веселый, остроумный человек. Ранние британские группы характеризовало очень яркое чувство юмора: мою, Roxy Music, Марка. Мы действительно ко многому относились с насмешкой, и, думаю, такого в рок-музыке не происходило на протяжении нескольких лет. Всё, что из музыки 1970-х продержалось хоть сколько-нибудь долго, как правило, в основе имело чувство юмора. В свою очередь, группа The Sweet воплощала всё, что мы не переваривали; они одевались в духе ранних 1970-х, но чувства юмора у них не было.

С этого времени связь артистического сообщества с особым эстетическим ви́дением, которое будет главенствовать в британской музыке, моде, искусстве и дизайне на протяжении 1970-х годов вплоть до появления панка, обеспечивает Рой Вуд, лидер группы Wizzards, всегда маскировавший свою чувствительность под комедийной суматошностью.

Вуда исключили из Колледжа искусств Мозли в 1964 году, и он, как главная творческая сила, стоящая за музыкой группы The Move, позволил себе множество характерных для поп-музыки шалостей, которые, безусловно, можно считать похожими на проделки выпускников арт-колледжей. В 1971 году скандально знаменитый бывший менеджер The Move Тони Секунда начал работать с T. Rex. Его жена Челита Секунда – будучи фэшн-редактором влиятельного журнала Nova, она отлично чувствовала новые веяния в Нью-Йорке, – была ответственна за появление Марка Болана на «Top of the Pops» с блестками на щеках и в женских туфлях (принадлежавших ей), торчащих из-под атласных мешковатых брюк. Затем появились перьевые боа, блузоны, расшитые пайетками, и тени для век. Ее подход был прост: она передавала Болану свой собственный стиль, наряжая его для шоу, и тем самым невольно создавала глэм-рок.

Nova указывала утонченным модникам путь между мини от Мэри Куант и макси от Biba, шутовством Mr. Freedom[15] и дендизмом Stirling Cooper[16]. Сам по себе срок жизни журнала (1965–1975) подчеркивает особую преемственность в моде, музыке и искусстве, которая продолжалась эти два десятилетия. Nova также был известен как женский журнал, который читало больше мужчин, чем женщин: его аудиторией были не только столичные геи, но и более широкий круг всевозможных денди и поп-эстетов с гибкой, хоть и не игравшей определяющей роли, сексуальной ориентацией, которые трансформировались в сегодняшних мейнстримных метросексуалов. Различия между полом и сексуальностью были намеренно размыты ради эстетической общности, которая была важна в погоне за высшей эволюционной целью человечества – личным стилем. Добавьте раздутое классовое сознание – и получите точный образ художественного британского кэмпа и кэмпового британского искусства.

Челита Секунда была близким другом Осси Кларка – дизайнера одежды, который был связан с гей-тусовкой лондонских художников и дизайнеров, ставших известными во второй половине 1960-х годов. С ней дружил и кинорежиссер и художник Дерек Джармен, изучавший живопись в Школе искусств Слейда. Когда Джармен танцевал с Дэвидом Хокни на рождественском балу в Слейде в 1964 году, он осознал, что «Дэвид был звездой <…> как Уорхол: на острие нового образа жизни – самого неизменного из всего оставшегося наследия 1960-х годов». Говоря словами Барри Майлза, «когда в 1967 году гомосексуальность стала разрешена для тех, кому исполнился двадцать один год, Хокни, Джармен и их друзья уже были готовы».

Это наследие британского поп-арта и моды ложилось в общую канву, которую можно назвать длинными семидесятыми. Следующее поколение друзей теперь упивалось этим «новым образом жизни» – в их числе были художник Дагги Филдс, дизайнер одежды Зандра Роудс и скульптор Эндрю Логан. Музыкальная журналистка, политическая активистка и художница Кэролайн Кун, в конце 1960-х посещавшая Колледж искусств Святого Мартина, даже считала эту группу художников, разделявших общее культурное мировоззрение и эстетические пристрастия, «одним из важнейших художественных движений, которое на дух не переносит элита».

Дагги Филдс учился живописи в Школе искусств Челси, но всегда был в курсе событий в музыке, управлял музыкальным магазином в Хэмпстеде и – наиболее известный факт – жил в Уэзерби-Мэншнз, район Эрлс-Корт, вместе с Сидом Барреттом. В его крайне своеобразных работах запечатлен воображаемый мир, отражающий кэмповую, ссылающуюся на всё сразу эстетику группы: смесь когда-то вездесущего барахолочного китча из времен до переломного 1966 года, который включает в себя серийного производства звездочки Пикассо, закорючки Миро, решетки Мондриана и вулвортовские версии пейзажей Дали, населенные лишенными конечностей манекенами-торсами. Его живопись была реакцией на новую «природу», которая являлась поп-культурной семиотикой. Это, а также его легкое отношение к собственным занятиям живописью – в отличие от его соседа по квартире Сида, который пытался обрести себя заново, когда, по словам Филдса, «потерял себя в музыкальном отношении», – символичная перемена образа мышления в начале 1970-х годов: от серьезного, свободного самовыражения до возврата к «безразличной» холодной отстраненности – либо через минимализм и концептуальное искусство, либо через поп-культурное легкомыслие.

Филдс впервые встретил Челиту Секунда в середине 1960-х на той же тусовке Кингс-роуд, вращавшейся вокруг бутика Granny Takes A Trip и еще более трендового Quorum, над которым Челита открыла передовое модельное агентство Models 1. Там же Филдс познакомился с Осси Кларком (выпускником Королевского колледжа искусств), который разрабатывал одежду для марки Quorum. Кларк знал Хокни, который знал Джармена, который знал Логана, который знал Зандру Роудс, и так далее. Все они образовывали верхушку довольно тесной, хотя и постоянно меняющейся, группы художников и дизайнеров, которую Питер Йорк назвал – отчасти ретроспективно – Them («они»).

В одноименной статье 1976 года в журнале Harpers & Queen Йорк объясняет феномен Them-ности «усилением роли арт-колледжей и освоением кэмпа», что, будучи соединенным с поп-культурой, создает «некро-арт». Он описывает это как «быстротекущее возрождение старого, которое стало очень крупным бизнесом на рубеже двух десятилетий. <…> публика была в поисках чего-то незамысловатого, чтобы отвлечься от гнетущей реальности. Чем короче был период возрождения, тем менее искренним он казался: не дань уважения, а затянувшаяся насмешка».

Йорк говорит, что к 1970-м годам всё это было неизбежной реакцией «не на нехватку дизайна, а на избыточный дизайн, скучную мейнстримную актуальность, поглощение пролетарской наивности гладкими компромиссами». Под этим Йорк имеет в виду продажу «утонченного хорошего вкуса среднего класса более широкой аудитории работяг и бездельников» в том же духе, как это делала Мэри Куант и ее муж-сноб во имя бесклассового общества. «Them, избравших точкой отсчета Бесконфликтную Аутентичность Джеймса Тейлора, мебель Habitat и воскресные приложения газет», можно отнести, продолжает Йорк, к двум противоположным веяниям: сверхрафинированные «тонкие натуры» («Them знали Карла Лагерфельда. Them повидали мир») и «странные»:

Обычно помоложе и попроще, беднее, не очень успешные, с большой вероятностью, из арт-колледжей и с потребностью эпатировать. Вокруг «странных» витал затхлый запах блошиных рынков и распродаж. <…> В отличие от людей из шестидесятых, Them не желали выступать с заявлениями о политике и сексуальной морали: они хотели не шокировать буржуа, а развлекать и приводить в смущение. <…> Them были порочны, или, если использовать слово, которое было в ходу в 1970–1971 годах, выглядели по-декадентски.

В основном различия определялись происхождением. Челита Секунда (обеспеченная, космополитичная) относилась к первым, а Дагги Филдс (рабочий класс, городские предместья) – ко вторым, хотя и очень утонченным. И действительно, вы можете во многих персонажах этой книги, вышедших из рабочего и низшего среднего классов, узнать «странных» – категорию, в которую Брайан Ферри неизбежно попал бы, если бы не его решимость непременно быть изысканным.

Молодой Брайан Ферри, взрослевший в маленьком городке Вашингтон рядом с Ньюкаслом, в начале 1960-х годов был в равной степени захвачен двумя поп-культурными явлениями: современным джазом и очарованием межконтинентального стиля, этого старого союза между Gaggia и Frigidaire. Эта производственная метафора из третьей главы нашей книги была использована там в связи с ролью, которую сыграл Ричард Гамильтон в преобразовании преподавания в британских арт-колледжах и, что важнее, в современном британском вкусе. Ферри, несомненно, был одним из самых знаменитых студентов Гамильтона и, по собственным словам певца, его «величайшим творением».

Не желая ни с чем расставаться, арт-поп с этого момента занимался сочетаниями и сопоставлениями – техниками, используемыми в коллажах, и здесь Roxy Music были главными мастерами британской поп-музыки. Те, кто внесли творческий вклад и в группу, и в более обширный проект «Roxy», охватывали практически ту же область, что и эта книга. То есть осваивали историю поп-культуры, поп-арта, поп– и экспериментальной музыки, историю искусства, ривайвлизм, консюмеризм, уорхолианское посредничество и так далее не столько в рамках музыкальной и визуальной эстетики, а скорее как своего рода академическую диссертацию, записанную на виниловых пластинках. Это стало общепринятым подходом, поскольку арт-колледжи стали первыми консерваториями поп-музыки. Уже приближались родовые муки следующей фазы постмодерна, в которой человек не только наслаждался путаницей истории и разрушением иерархии эстетических вкусов, но также активно – и очень осознанно – применял рефлексию как свой modus operandi.

16. Roxy Music: все музыкальные стили под одним соусом

Я помню, как купил первый альбом Roxy Music и слушал его, развернув конверт. Атмосфера вокруг выхода альбома была не менее важна, чем сама музыка; то и другое вместе составляло единое произведение искусства, как мне тогда представлялось.

Мартин Уэр, один из основателей The Human League

В 1976 году Питер Йорк провозгласил Брайана Ферри мэтром музыки в стиле Them: «Ферри – профессионал высшего порядка, его композиции невероятно остроумны, его исполнение представляет собой непревзойденную пародию. Он должен быть экспонатом в галерее Тейт, как и Дэвид Боуи».

Никто не спорит с тем, что группа по большей части была именно детищем Брайана Ферри, что именно он был автором-создателем всего проекта Roxy Music, – или, возможно, даже следует сказать, что его жизнь и была проектом Roxy Music. Для Питера Йорка Ферри был «наилучшим наглядным примером идеального движимого искусством образа жизни». Сам исполнитель говорит о себе в конце книги Майкла Брейсвелла об истории группы и ее окружении «Roxy: группа, которая дала начало новой эпохе» (2007):

В какой-то степени мне нравится прятаться за именем Roxy Music, потому что Roxy Music звучит гламурно. Не могу сказать, чтобы мое собственное имя было хоть сколько-нибудь гламурным, и, видимо, поэтому много лет назад я взял себе имя Roxy Music.

Тихий рыночный городок на северо-востоке Англии, где вырос Ферри, существовал главным образом за счет шахт, где его отец – сельскохозяйственный рабочий – присматривал за шахтными лошадьми. Сказать, что кругозор мальчика был скромным, это ничего не сказать; его родители действительно приложили много сил, чтобы сделать его жизнь лучше. Поэтому вполне возможно, что устремления Ферри к стилю высшего класса гораздо глубже, чем просто «пародия».

Еще будучи ребенком, он был заворожен мелодией «Bad Penny Blue» Хамфри Литтлтона (1956) – одной из первых поп-композиций, которая вышла за рамки таких категорий, как джаз или рок-н-ролл, создавая «необычный, полностью оригинальный звук». Пол Маккартни использовал ее напористый фортепианный рифф как основу для «Lady Madonna» (1968) – сингла с настоящим постмодернистским рок-звучанием. Позднее, когда Ферри было двенадцать, он начал щеголять по городу, смело нарядившись в длинный белый плащ. «Должно быть, я взял этот образ из рекламы сигарет, – вспоминает Ферри. – Меня очень привлекало всё, что было связано со стилем». Также в юности музыкант был завсегдатаем двух городских кинотеатров: Regal и Ritz (кинотеатра Roxy, судя по всему, не было), где жадно впитывал яркие цветные образы голливудской мечты.

В шестнадцать Ферри устроился на работу в ателье Jacksons the Tailors в Ньюкасле, где смог обучиться азам портновского дела; его взросление пришлось на самый расцвет модернизма в начале 1960-х годов. У него уже сформировалось зрелое уважение к музыке Чарли Паркера, Майлза Дэвиса и Чета Бейкера и сопутствующему стилю Blue Note[17], что вполне гармонично сочеталось со сдержанным американским соулом, уже ставшим популярным среди художественной молодежи Ньюкасла.

В 1964 году – спустя одиннадцать лет после того, как Ричард Гамильтон стал преподавать основы дизайна, – Ферри поступил на отделение изящных искусств в Ньюкасле; он закончил обучение в 1968 году – через два года после того, как художник покинул университет. Для Гамильтона годы, когда учился Ферри, были успешным периодом: именно тогда он предпринял воссоздание «Новобрачной» Дюшана и полную книжную публикацию «Зеленой коробки» – заметок художника, связанных с его главной работой; в 1966-м он совершает свою первую поездку в Америку, где знакомится с Дюшаном и Уорхолом. Помимо Гамильтона, Брейсвелл отмечает и многих других вдохновляющих творческих личностей Ньюкасла, в том числе живописца Стивена Бакли и художника-универсала Марка Ланкастера. Как отличнику и старшему студенту с того же отделения Ланкастеру довелось тесно работать с Уорхолом и участвовать в представлениях на сцене «Фабрики»; позже он вернулся из Нью-Йорка, чтобы преподавать в Ньюкасле как раз в те годы, когда Ферри там учился. Поэтому будет справедливо сказать, что к выпуску Ферри в 1968 году его творческие взгляды были насквозь пропитаны поп-культурой, и к тому времени он уже успел познакомиться с музыкой The Velvet Underground – группы, которая впоследствии станет его любимой «белой группой».

Хотя, по мнению общественности, роль, подобную той, что в The Velvet Underground сыграл Джон Кейл, в Roxy Music исполнил Брайан Ино, точнее сравнить с Кейлом фигуру саксофониста Энди Маккея. Важно помнить, что Джон Кейл был музыкантом, – так же и юный Энди Мак-кей, подобно провинциальному валлийцу, когда-то мечтал стать дирижером. Его отец был состоявшимся профессиональным пианистом и с детства приучал своего сына слушать и играть «серьезную» музыку, которой Энди продолжил заниматься, получив музыкальное образование в Университете Рединга, где он учился с 1965 по 1969 год на отделении гобоя.

Опять же, ему, как и Кэйлу, голову вскружил драйв рок-н-ролла, и, хотя сам он не был большим поклонником джаза, он признавал, что «такие люди, как Хамфри Литтлтон, довольно классные и, должно быть, ведут захватывающий образ жизни». К тому времени, как битломания пришла на смену рок-н-рольной лихорадке, Маккей заявил, что между его любовью к классической и к популярной музыке нет никакого конфликта. Как и многие студенты того периода, он был подвержен влиянию традиций музыкального дадаизма арт-колледжей. «The Bonzos выступали в Рэдинге, и они были бесподобны, – восхищенно делился он с Майклом Брейсвеллом. – Я никак не могу разгадать: то ли The Bonzos и вправду задумывались как комедийный коллектив, то ли на самом деле они имели в виду что-то другое, но затем поняли, что публике нравится именно их комичность».

Университет Рединга, наряду с Голдсмитским колледжем, также славился сильным отделением изобразительных искусств (на тот момент высшее образование в области искусств можно было получить только в Ньюкасле и в Рединге). И Маккей, равно как и его предшественник Кейл, хоть и учился на музыкальном, находил большее вдохновение в оппозиционной культуре художественного отделения, чем в любых упражнениях в контрапункте. «Арт-колледжи всё же были тогда самыми хипповыми местами, – вспоминает он. – И поэтому те, кто претендовал на крутость, тусовались с ребятами с художественного».

Среди преподавателей отделения изобразительных искусств в Рединге была художница Рита Донаг, которая в прошлом училась у Ричарда Гамильтона в Ньюкасле, а потом стала преподавать наряду с ним. Донаг также питала пиетет к авангарду и экспериментальным проектам «новой музыки» и имела широкие представления о них и их влиянии на изобразительное искусство. Она способствовала формированию той взаимосвязи между поп-искусством и современной музыкой, которые будут выделять Roxy Music на фоне более ранних и последующих глэм-рок-музыкантов. Именно благодаря тому, что по приглашению Риты Донаг в университете выступали такие корифеи авангарда, как Джон Кейдж и Мортон Фелдман, равно как и ведущие британские эксперименталисты, например Корнелиус Кардью, Маккей смог так близко познакомиться с их музыкой и приемами.

В 1968 году Маккей познакомился с Брайаном Ино, учившимся неподалеку – в Винчестерской школе искусств, куда Маккей со своим новым ансамблем ездил выступать с номером «Mona Lisa Five» – девяностоминутным произведением в четырех частях. Следом Ино нанес ответный визит в университет Рэдинга, где представил публике одно из своих собственных произведений с «длинным эффектом задержки воспроизведения пленки», в котором он использует технику Терри Райли для создания звуковой инсталляции в духе Кейджа, когда пленочные петли протягиваются по зданию так, чтобы звуковой материал воспроизводился через несколько минут после того, как был записан. Ино рассказывал Майклу Брэйсвеллу:

В Англии в середине 1960-х композиторы подобного рода могли найти себе работу только в художественных школах, а вовсе не в музыкальных, для которых они не представляли никакого интереса. Когда я учился в Винчестерском колледже искусств, я набирал людей для работы в наших проектах <…> и студенты с отделения искусств всегда отзывались, но с музыкального ни разу никто не пришел. Им даже не было любопытно!

Можно было бы сказать, что любопытство – второе имя Брайана Ино, если бы в его документах уже не значилось «Брайан Питер Джордж Сент-Джон ле Батист де ла Салль Ино». Как и в случае Стюарта Сатклиффа, который взял себе сценическое имя Стюарт де Сталь, высокопарность имени Ино, пусть и ироничная, указывает на двойственное отношение к культуре высших слоев. Кроме того, оно служит прикрытием для природного английского смущения при самой мысли об искусстве. Ино выбрал свое импозантное второе имя в насмешку над проповедями своей ипсвичской альма-матер, стремившейся отождествлять себя со своим католическим наследием.

Брайан Ино родился в 1948 году в Вулбридже (графстве Саффолк), в семье представителей рабочего класса, и, судя по всему, вдохновение передалось ему от этой большой семьи «любителей-энтузиастов». Как-то его дядя Даглас (репетитор игры на кларнете) спроецировал фильм Диснея прямо на стену в гостиной, и это событие произвело на маленького Ино неизгладимое впечатление, которое он запомнил на всю жизнь. В своих рассказах Майклу Брэйсвеллу он говорил: «Цвета были такие насыщенные и такие яркие. Мне всегда хотелось пережить тот день еще раз». Как он отмечал позднее, «именно такие моменты и определяют нашу жизнь». С тех пор он стал охотнее рисовать, нежели играть с ребятами на улице, чем вызывал беспокойство своей матери. Вместо прогулок Ино придумывал фантастические дома в своего рода воображаемых мирах, что и есть, как он сейчас убежден, конечная цель устремлений любой творческой деятельности – в том числе и написания музыкальных композиций.

Его дом в Вудбридже был расположен недалеко от двух крупных военных авиабаз США, и их служащие наполняли музыкальные автоматы местных кафешек привезенными из Америки пластинками с музыкой в стиле ритм-н-блюз и ду-воп. «Из-за этого мне было забавно слушать низкопробные английские версии по радио <…> которые мне доводилось слышать в оригинале, зачастую в исполнении черных музыкантов. <…> И я чувствовал себя круче остальных, ведь я уже слышал первоисточник – настоящую вещь».

Точно такими же словами – «настоящая вещь» – Джордж Мелли в 1960-х годах описывал то восхищение, которое еще в предшествующем десятилетии он испытывал в отношении новоорлеанского джаза 1920-х. Это тоже может быть воображаемый или даже придуманный другой мир, часто черный, который, по мнению белых ревностных ценителей джаза, ритм-н-блюза, ду-вопа, хип-хопа и африканской музыки, принадлежал им как минимум на правах аренды ввиду их авторитетной «кураторской» оценки. В своей речи во время презентации проекта Всемирного тематического парка («Real World Theme Park») в 1992 году Ино выразил следующую мысль: «Кураторство обоснованно претендует на то, чтобы стать новой востребованной профессией нашего времени. <…> В эпоху, которая перенасыщена новыми предметами материальной культуры и новой информацией, возможно, именно куратору – связующему звену – суждено перенять лидерство и стать своего рода метаавтором». Музыканты из арт-колледжей по собственной инициативе играли роль кураторов «тематического парка» популярной музыки уже с середины 1950-х годов, если не раньше. Удостоверением этого факта, облекшим его к тому же в форму самостоятельного художественного высказывания, и станет в 1972 году первый альбом Roxy Music.

В том же году, когда Ино поступил в школу искусств Ипсвичского гражданского колледжа, там появился новый преподаватель – Рой Эскотт, в прошлом наставник Пита Таунсенда и горячий приверженец дюшановской идеи «самоконтроля», у которого Ино проходил обучение по обновленной версии вводного курса – программы, разработанной Эскоттом в Илинге. В 1964/1965 учебном году настал черед Ино пройти по пути построения диаграмм мышления и разобучения, о чем позднее он отзывался так: «Я считаю, что это то, что каждый должен попробовать в своей жизни: когда нельзя быть таким, какой ты есть». Но больше всего в педагогических экспериментах Эскотта Ино впечатлил тот факт, что в их основе лежали кибернетические системы и процессы, и это сильно повлияло на формирование его аналитического мышления.

Завершив вводный курс, а вместе с тем и подготовительный год обучения летом 1965 года, еще год отучившись в институте Колчестера, Ино поступил в Винчестерскую школу искусств, чтобы получить высшее образование. К своему выпуску в 1969 году, во многом благодаря своему другу художнику Тому Филлипсу, он обзавелся еще более широкими связями в кругах расцветающей школы британского музыкального экспериментализма. К тому моменту он уже не только повстречал Энди Маккея, но и получил заряд вдохновения и стимул к творчеству благодаря речи Пита Таунсенда о музыкальных приемах использования магнитофона для непрофессиональных музыкантов.

Еще одним регулярным гостем в арт-колледжах был Корнелиус Кардью, который, как сказал композитор и музыковед Майкл Найман, «понял, что наиболее удачные находки в его работе „Treatise“ – произведении 1963–1967 годов с графической партитурой – он нашел благодаря людям, которые по счастливой случайности а) получили образование в области визуальных искусств, б) не обучались музыке профессионально и в) всё равно стали музыкантами, то есть занимаются музыкой, всецело ей отдаваясь». Брайан Ино получил свой самый первый опыт записи у Кардью в Scratch Orchestra с композицией «The Great Learning» (1968) – еще одним произведением, специально написанным так, чтобы его могли исполнять и непрофессиональные музыканты. Когда Кардью приступил к переосмыслению музыки и роли ее исполнителей в оркестре, у него уже были наработки, изложенные в «Проекте конституции» (1969), где значения термина «музыка» и его производных «простираются шире, чем просто звук и соответствующие феномены (слушание и так далее). Их смысл легко меняется и полностью зависит от участников оркестра».

Таким образом, Кардью вслед за Робертом Раушенбергом, утверждавшим, что искусство становится искусством, поскольку так считают определенные люди (которые в процессе такой оценки, в свою очередь, становятся художниками), заявил, что то же правило применимо и для музыки, включая такие понятия, как «музыкант» и «музыкальность». Благодаря социалистической приверженности Кардью народному искусству Scratch Orchestra стал, пожалуй, самой толерантной к музыкантам-любителям структурой в музыкальном искусстве Запада; можно даже сказать, это было его фетишем. И что еще более важно, благодаря усилиям Кардью музыкальная самодеятельность смогла приблизиться к уровню святая святых – к признанию ее музыкальным искусством – настолько, насколько это вообще было возможно. «В ситуации, когда единственной целевой аудиторией являются другие исполнители, – писал Пьер Бурдьё, – отсутствие какой-либо профессиональной подготовки или посвящения в предмет может рассматриваться как достоинство».

Вторым номером возможного репертуара в «Проекте конституции» значилось:

Популярная классика

Сюда относятся произведения, которые известны только нескольким участникам. Кто-то один исполняет отрывок (страницу партитуры, одну или несколько страниц партии одного инструмента или голосовой партии, страницу аранжировки, проводит тематический анализ, ставит запись и так далее), а остальные подхватывают настолько хорошо, насколько могут, «подстраиваются», играют всё, что могут припомнить, а что не могут – заполняют импровизацией.

Непостижимо, но ни инклюзивность скиффла, ни одноаккордный блюз, ни фри-джаз Орнетта Коулмана или вседозволенность дроуна, ни общение с публикой и разбивание гитар, ни даже спонтанные импровизации АММ не могли передать суть лучше, чем фраза «остальные подхватывают настолько хорошо, насколько могут». Такое непреднамеренно пренебрежительное определение реального статуса музыкантов-любителей без должного образования в сфере производства музыки подразумевает, что, по сути, они всегда будут «остальными». Однако это нисколько не оттолкнуло Ино: «В то же самое время Гэвин Брайарс преподавал в Портсмут-ской школе искусств и вместе с другими студентами того же профиля из Портсмута и Саутгемптона основал оркестр Portsmouth Sinfonia. И я тоже присоединился к ним».

Оркестр Portsmouth Sinfonia, членом-основателем которого был британский композитор Гэвин Брайарс и где Ино играл на кларнете, состоял из небольшой группы любителей разного уровня подготовки, которые переняли (можно сказать, что менторский) подход Кардью к «популярной классике» и довели его до некоторого абсурда. Плохое исполнение серьезной музыки, независимо от того, кто как старается, балансирует на грани того, чтобы превратиться в комедию, – и такое «тончайшее» различие, без сомнения, импонировало Брайарсу, убежденному дюшанофилу и пата-физику с большим стажем.

На рубеже шестидесятых и семидесятых Энди Маккей стал всё больше разочаровываться работой в мире экспериментальной размытости, вдохновленной «Флюксусом», когда предметом искусства может стать, скажем, пианино, обернутое в полиэтилен. В начале 1970-х, когда он уже начал репетировать с Ферри, Маккей случайно столкнулся с Брайаном Ино в вагоне метро. Ино вполне допускает, что если бы он тогда не вошел в тот самый вагон, то, вполне возможно, он стал бы обычным преподавателем в арт-колледже. Ферри тем временем уже преподавал, а заработанные деньги вместе с нерастраченной стипендией Королевского колледжа искусств (примерно тысяча фунтов) обеспечили его на целый год, в течение которого он мог писать песни и собирать группу.

Если Ферри и Маккей весьма неожиданно сошлись в своем увлечении песнями мюзик-холла, такими как старая, добрая, любимая Гилбертом и Джорджем песня «Underneath the Arches», то Ферри и Брайана Ино объединял интерес к художественному потенциалу поп-музыки. «Я думаю, мы очень хотели произвести впечатление, – признается Ино. – Прежде всего, Брайан и я оба были большими поклонниками The Velvet Underground. Нам очень нравилась концепция группы как чего-то промежуточного между изобразительным искусством, перформансом и хеппенингом и всё же нацеленного на широкую аудиторию. Нам казалось, что это очень удачное решение». Такое общее ви́дение группы перекликается с тем, о чем писал Питер Йорк, – с характерным для Them своеобразным желанием «не шокировать средний класс, а развлекать его и сбивать с толку». Теперь уже как коллектив Roxy Music, эти самосознательные творческие деятели не просто прекрасно понимали, что они делают и какую культурную позицию занимают, но также и на чем основана эта позиция, а с нею и кураторство, которое – в первую очередь для Ферри и в меньшей степени для Ино и Маккея – эта позиция сформировала. В отличие от Джона Леннона, Кита Ричардса и всех других отверженцев арт-колледжей первой волны, участники Roxy Music были образцовыми студентами. Ферри и Ино успешно получили образование и могли бы продолжать в том же духе, в общих чертах следуя наставлениям своих учителей Ричарда Гамильтона и Роя Эскотта: вести записи, анализировать свой опыт, менять стиль и акцентировать внимание на конечном результате.

Дизайнер интерьера Ники Хаслам однажды сказал о своем друге Брайане Ферри, что тот вряд ли бы разгромил номер в отеле – скорее, кинулся бы его декорировать. Roxy Music, узаконив любительский подход Ино к поп-музыке, в некотором роде обозначили возвращение к до-рок-н-ролльной эпохе Джорджа Мелли, когда «хорошие мальчики играли в пинг-понг», только теперь пинг-понг заменили игры со стилем в духе ретро и эксперименты с петлями магнитофонной ленты. Теперь британский арт-поп даже более, чем при Таунсенде, начинал походить на проектную работу ботаников подготовительного курса арт-колледжа. Основные члены Roxy Music завершили свое расширенное обучение, получили дипломы и создали группу.

17. Трансформеры

Найти себя невозможно – себя можно только создать.

Томас Сас. Второй грех

Связи между факультетами изобразительных искусств, прикладных искусств и музыкальными отделениями различных колледжей и университетов переплелись с творческими кругами, сформированными в разгар 1960-х старшим поколением художников, многие из которых учились в Королевском колледже искусств, и не исключено, что даже успели там попреподавать молодым.

«Свой самый первый вечер в Лондоне я провел в студии Дэвида Хокни на Пауис-Террас, – рассказывает Ферри. – Помню свои ощущения тогда, это было просто невероятно круто». К 1971 году ось вращения модной тусовки на Кингс-роуд и Кромвель-роуд постепенно смещалась в сторону Ноттинг-Хилл, при этом точками притяжения богемы были такие места, как студия Хокни (в доме на Лэдброук-Гроув, 74), Королевский колледж искусств в Кенсингтоне, парикмахерская Smile в Ковент-Гардене, а с недавних пор еще и студия Дерека Джармена на складах на южном берегу Темзы у Саутваркского моста.

Неуемная творческая личность, Дерек Джармен станет связующим звеном между мирами контркультурного искусства 1960-х и 1980-х годов. Изначально студент архитектурного отделения, а в будущем художник, сценограф, кинорежиссер, сценарист и писатель, он объединил вокруг себя несколько поколений идеологов, художников и общественных деятелей с альтернативными взглядами, включая и тех, кто обращался в сфере музыки. Его карьера началась в 1968 году, когда директор Королевского балета Фредерик Эштон поручил ему разработку костюмов и декораций для постановки «Джазового календаря» (1964) на музыку Ричарда Родни Беннетта – произведения для оркестра, написанного под влиянием ярких джазовых аранжировок Гила Эванса и Марти Пейча. Позднее Джармен станет одним из первых, кто снимет кино о бесчинствующей панк-культуре.

Как Кейдж задал тон художественной колонизации Нижнего Манхэттена в конце 1940-х годов, так Джармен в конце 1960-х положил начало обустройству пространств в заброшенных индустриальных развалинах Восточного Лондона для работы и проживания. В конце 1972 года из-за приближающегося сноса его студии, расположенной в складских помещениях, он переехал на Бэнксайд, 13, напротив собора Святого Павла; там Джармен делил помещение со старшим братом Эндрю Логана – скульптором Питером Логаном. Туда, в просторную студию на верхнем этаже, которую Джармен считал «самой красивой в Лондоне», он будет приглашать своих друзей и товарищей из мира богемы, чтобы вместе веселиться до утра, курить травку и смотреть короткометражки, снятые на пленку Super 8, в которых были запечатлены их подвиги.

Эндрю Логан тем временем обосновался в Хокни в Восточном Лондоне – на тот момент еще далеко не хипстерском районе, каким он является сегодня, хотя Логан и его приятели сделали всё возможное для того, чтобы придать ему яркости. Ребенком Логан был сильно впечатлен телевизионной трансляцией официальной церемонии коронации королевы в 1953 году и в особенности церемониальными одеждами и регалиями. И позднее, в 1967 году, бросив употреблять кислоту и испытав эстетическое прозрение, он решил посвятить себя тому, чтобы создать произведение, которое будет «торжеством красок и света». Именно к этому стремился Логан, работая над своим эпизодическим шедевральным шоу человеческого бриколажа «Альтернативная Мисс мира» – «сюрреалистичным арт-представлением для всей семьи», которое впервые было проведено в 1972 году. «На самом деле было довольно весело, – говорит Логан. – Отличный повод для очередной вечеринки. Я провел конкурс в моей первой студии, обустроенной на бывшем механическом заводе. Гости должны были прийти в костюмах, которые они придумали и сделали сами, и потом их оценивали с точки зрения подачи и индивидуальности». Судьей был назначен Хокни, причем он должен был применять к номинантам вовсе не критерии конкурса красоты мисс мира, а те параметры, по которым оценивают собак на выставке «Cruft’s Dog Show», где недавно побывал Логан. В студию Логана набилось около сотни его друзей и почитателей, включая Энджи Боуи («Дэвид не смог втиснуться», – утверждает Логан), конкурсанты пытались превзойти друг друга и развлекали публику экстравагантными демонстрация ми своей изобретательности и оригинальности.

В 1973 году Джармен вновь переехал – на этот раз в огромный комплекс прибрежных складов в районе верфи Батлера недалеко от Тауэр ского моста. Логан, который недавно провел уже второе шоу в студии Хокни, занял верхний этаж на складе «В». Теперь, когда эти исторические склады в викторианском стиле наводнили энтузиасты альтернативного искусства самого разного толка, Логан играл в Уорхола для Джармена – Джека Смита, возвращая апроприированный термин «фабрика» на его историческую родину в Лондон, в свой собственный Нижний Ист-Сайд. В целом верфь Батлера стала довольно элегантной и упрощенной версией манхэттенской сцены, в 1975 году там прошло представление невероятных, фантасмагорических образов очередного конкурса «Альтернативная Мисс мира». Тема шоу «Дикость» оказалась довольно актуальна, поскольку предвосхитила вспышку панк-культуры, описанную Питером Йорком как «короткостриженый андеграунд», которая уже расползлась вокруг, как повстанческая пятая колонна в ожидании сигнала для контрреволюционного маневра.

Логан, посвятивший свою выпускную работу в колледже «будущему досуговой культуры», видел проект «Альтернативная Мисс мира» продолжением своего более традиционного творчества и ювелирного ремесла – масштабным инклюзивным ваянием пестрой, многоликой социальной скульптуры. Как утверждает Логан, дошедшее и до наших дней шоу имеет гораздо более глубокий смысл, чем просто придумывание образов: суть конкурса состоит непосредственно в самом принципе трансформации. «Каждый может трансформироваться во что угодно», – говорит он, озвучивая тезис, который стал главным постулатом художественной эпохи начала 1970-х годов.

В мире искусства «самопрезентация» стала последним писком моды. Даже экологический лэнд-арт мог восприниматься как яркая инсценировка. И, к примеру, работы Кристо и Жанны-Клод, которые драпировали различные природные объекты широкой серебристой тканью, были и в самом деле весьма зрелищными. Полной противоположностью ландшафтного искусства был боди-арт, иногда совмещенный с перформансом, при этом все три жанра легко могли быть представлены в рамках одного произведения. Когда Ричард Лонг шел на прогулку, сценой для него становился весь мир, и, хоть у него и не было музыкального сопровождения, он определенно был самой настоящей звездой.

Искусство использовать свое собственное тело, личность и действия как исходный материал и как предмет творчества нашло непосредственное отражение в работах Ива Кляйна и во «Флюксусе» и, получив еще большее распространение в жанрах хеппенинга и перформанса, вдохновило таких художников, как Гилберт и Джордж, на создание стилизованных интерпретаций самих себя. Считается, что подобная тяга к телесному, физическому была компенсацией ущерба, нанесенного идеями дематериализации концептуализма; при этом, однако, стиль «посмотрите-на-меня» был уже хорошо освоен дадаистами, особенно Дюшаном, который в любой момент мог то легко перевоплотиться в Ррозу Селяви, то выбрить звезду на голове или отрастить бороду.

Еще раньше в этом направлении начал работать Брюс Нау-ман. Везде – от «Автопортрета в виде фонтана» (1966), где он сам и есть реди-мейд, до гримасничания в работе «Этюды для голограмм» (1970) – зрители платили за то, чтобы увидеть именно Наумана – или изображение того, как Науман проделывает разные действия на камеру. Также в середине 1970-х, за несколько лет до появления знаменитых работ Синди Шерман, где она предстает в различных образах, женщины-художницы начали прибегать к приемам стилизованного перевоплощения, чтобы подвергнуть сомнению и изменить устоявшиеся гендерные стереотипы. Сьюзи Лейк, Элеонора Энтин и Ханна Вильке также обращались к фотографии, чтобы запечатлеть свои перформансы-миниатюры, вместе с тем критикуя сам метод фотографии как источник объективации женского тела и превращения его в товар.

В Великобритании всё было намного несерьезнее или же просто зациклилось на бессмысленности, присущей работам Наумана, на пафосных дискуссиях об акционизме Вито Аккончи и на откровенно абсурдных попытках задокументировать и измерить бесплотные идеи. Помимо этого росло возмущение неприглядными постановками венских акционистов с самобичеванием и умерщвлением плоти, пристрастием Стюарта Брисли к прилюдному принятию ванн в кусках гниющего мяса. С точки зрения авангарда, получавшего всё большее признание со стороны государства, подобное поведение и вправду представлялось более декадентским, нежели аналогичные перформансы с декорациями, хотя катарсический эффект от театра ужасов с бутафорскими кровью и внутренностями в те времена был не хуже, чем от посещения концерта Элиса Купера.

Фланеры мира искусств продолжали удивлять своими незаурядными забавами, а больше всех преуспели в этом студенты Колледжа искусств Святого Мартина. Художественные работы перформанс-группы Nice Style, вдохновленной скульптурной концепцией Гилберта и Джорджа, стали еще одним подтверждением наблюдений Питера Йорка о том, что хорошие мальчики могут весьма успешно дразнить буржуазию, в особенности представленную их старшими коллегами по цеху, не поражая их воображение, а, скорее, обескураживая их и смущая.

В 1971 году Брюс Маклин и его товарищи объявили Nice Style «первой в мире группой сторонников позы», и в последующие три года они выступали – или даже, правильнее сказать, позировали для публики, продвигая свой стиль в сериях постановочных работ, представляющих собой нечто среднее между художественным перформансом и рок-концертом и при этом высмеивающих одновременно оба жанра. «Нас привлекал глэм-рок и красивые гитары, – говорит участник Nice Style Гэри Читти. – Нас вдохновляла сама визуальная образность рок-музыки – чуть ли даже не больше, чем современное искусство того времени». Художественный критик Мэтью Коллинз охарактеризовал такую увлеченность группы театром абсурда как бунт против признания поздней модернистской скульптуры преподавателя артистов Энтони Каро. «В знак протеста они с серьезным видом называли скульптурой всё, что делали, одновременно будто посмеиваясь над этим про себя, – пишет Коллинз. – Оригинальность Гилберта и Джорджа была совсем другой природы, чем у Брюса Маклина. <…> Они по большому счету создавали откровенно комедийные работы в жанре перформанса».

Еще одним событием в мире искусства, вызвавшим похожую неоднозначную реакцию, стали The Moodies, которые раскрутились достаточно сильно, чтобы попасть на разворот газеты The Sunday Times в июньском выпуске 1974 года. Дать определение сумбурному музыкальному шоу с китчевыми каверами в исполнении пяти девушек и одного молодого человека, разодетых в непонятные костюмы с явным переизбытком гламура, было еще сложнее: была ли это музыкальная группа или же творческий коллектив жанра «позы» из арт-колледжа? The Moodies никак не могли решить – или договориться между собой, – был ли их проект по-настоящему провокационным искусством или же просто продолжением школьной самодеятельности.

Проект The Moodies был продуктом серии экспериментальных занятий художницы Риты Донаг, которые она вела на отделении изобразительных искусств Университета Рединга. Ее проект «Белая комната» (1970), когда студия служит сценой, перекликался с поведенческими экспериментами Роя Эскотта, и, по словам Риты Донаг, на этот проект ее вдохновила «демократизация искусства, начало которой положили Джон Кейдж и Йозеф Бойс». По мнению Майкла Брейсвелла и музыкального историка Адриана Уитекера, The Moodies «прежде всего олицетворяют момент творческой жажды, который предшествовал как иконоборчеству панка, так и пастеризующим побочным эффектам постмодернистского культурного производства». Можно однозначно сказать, что группа стала предшественницей DIY[18]-инклюзивности панк-культуры – когда каждый может «жить мечтой», покуда для ее исполнения не требуется больших финансов или особых навыков и специальной подготовки.

Уже будучи популярными, The Moodies в какой-то момент привлекли внимание видных фигур шоу-бизнеса, но не сложилось. Джорджу Мелли нравилась концепция группы, Брайан Ино почти было вписался в проект, и на короткое время на них даже обратил свой взор Малкольм Макларен. Бывшая участница The Moodies Анна Бин описывает двойственность их культурной позиции как поиск баланса «между противоположными крайностями: между зрелищем и пародией, между гламуром и высмеиванием гламура, между стилем и издевательством над стилем, между искренностью и насмешкой».

«Альтернативная Мисс мира», Nice Style и The Moodies были типично английскими произведениями социально обусловленной живой скульптуры, не так уж и отличающейся от некоторых работ Гилберта и Джорджа того же периода. Например, их серия «Пьющая скульптура» (1972) включала в себя перформанс, где бравый дуэт, спрыгнув со стола, направлялся в бар неподалеку, и там они вместо того, чтобы уделаться бронзовой краской, на этот раз уделывались алкоголем. Самоуничижительный и ироничный юмор превратился в этакий инструмент сдерживания с охлаждающим эффектом против безудержного концептуализма и серьезности мира искусства, что нашло отражение и в сфере популярного искусства.

И хоть Майкл Брейсвелл приводит весьма хорошее обоснование всепроникающего постмодернистского превалирования «крутизны», казалось, что «крутость» – это как раз то, чего пытались избежать Логан со своим шоу «Альтернативная Мисс мира» и Уорхол в своих вызывающе вульгарных инсценировках. Впрочем, художественный вкус присущ, как правило, тем, кто обладает необходимыми культурными познаниями, и цель подобного парадоксального поведения – не только бросить вызов общепринятым нормам, но и еще продемонстрировать всем свою принадлежность к миру высокого искусства. Чтобы интересно было быть «не-крутым», сначала необходимо получить глубокое профессиональное понимание того, что является «крутым».

Дебютный одноименный альбом Roxy Music 1972 года представлял собой необычное смешение этих подходов. Главным мотивом вновь были трансформационные фантазии, выраженные либо через игру с гендерными образами, либо через искусный коллаж поп-ностальгии и научного ретрофутуризма, либо через «демократизирующую» так-может-каждый антимузыкальность любительского исполнения Ино. То, что в любом другом случае показалось бы бессвязным нагромождением стилей, здесь гармонично сливалось воедино под шармом ироничной легкомысленности, в которой как раз и заключается истинная индивидуальность проекта.

Брейсвелл отметил, что похожий прием использовал и Ричард Гамильтон в своей работе «Автопортрет» (1963), которая впоследствии попала на обложку журнала Living Arts. Вместо того чтобы пытаться передать физическое сходство, Гамильтон придумал и спродюсировал фото-сцену с разнообразными объектами фетиша из «своего» мира, такими как американский автомобиль, американский футболист, гламурная фотомодель, пылесос, холодильник и даже настоящая космическая капсула. Здесь в основе лежит идея сконструированной личности – «художественного я», и как неотъемлемую часть своей работы Гамильтон опубликовал список участвовавших в постановке этого фото людей и предметов. Список выполняет примерно ту же функцию, что и заметки о «Большом стекле» из «Зеленой коробки» Дюшана: одновременно и поясняет, и придает загадочность. Кроме того, это добавляет коммерческим приемам съемки флер изобразительного искусства. Аналогично обложка пластинки Roxy Music обращает внимание на нарочитую наигранность всего проекта и подчеркивает, что записанный артефакт – это продукт массового производства, физическое воплощение популярного искусства (в исходном значении этого выражения – народное искусство). Самое важное место в «титрах» отводится даже не процессу студийной записи, а разработке дизайна обложки с перечислением команды модных художников Them, которые внесли свой вклад в этот творческий процесс.

Когда 16 июня 1972 года альбом поступил в продажу, постмодернистский дерзкий дизайн его обложки был в высшей степени незаурядным. Гламурная пин-ап-модель эпохи 1950-х – лицо альбома – была уж слишком притворно иронична, чтобы при взгляде на нее у молодых людей мог участиться пульс. По словам дизайнера обложки Ника де Вилля, «образ Кари-Анны задумывался как „отражение“ рок звезды – то есть как образ идеализированной поклонницы». Рок-обозреватель Ричард Уильямс, который с самого начала продвигал Roxy Music, сказал, что это было как «пощечина за всё, что происходило, – представить себе что-то еще более недвусмысленное просто невозможно. <…> Рок всегда подразумевал серьезную музыку в той или иной форме, а здесь всё было пропитано насмешкой». Как автор еженедельника Melody Maker, Уильямс был одним из первых, кто написал рецензию на альбом:

В своем первом альбоме группа сознательно экспериментирует практически со всеми стилям поп– и рок-музыки понемногу, но в результате получилась отнюдь не сборная солянка и не британская версия Sha Na Na <…>. Под ритмичный глухой бит Брайан Ферри театрально исполняет свои песни с этакой непринужденной дерзостью Лу Рида. Синтезатор Ино булькает и пищит, гитара Фила Манзанеры надрывается, выходя на высочайшие обороты, альт Энди Маккея невнятно вторит, вибрирует. Для большей иронии вставлены короткие инструментальные проигрыши, подражающие музыке Дуэйна Эдди, The Beatles, Сесила Тейлора, Кинга Кёртиса и Роберта Муга.

Складывается впечатление, что эти «проигрыши» предназначены как раз для тех самых старших коллег по цеху, а не для широкой аудитории, которая здесь лишь служит фоном для всего художественного произведения. Группа как будто выносит свою работу на суд критиков из сферы искусства. В следующем году Ферри продемонстрирует свой талант, выступая с группой с синглом «Do the Strand» в эфире программы «The Old Grey Whistle Test» на канале BBC Two. Он на игранно позирует на камеру, затем перевоплощается из солиста в клавишника, сопровождая это эпатажной хореографией. Здесь перед нами раскрывается личность, которая не особенно расположена к року, но вынуждена его играть, – и, соответственно, чтобы сгладить этот дискомфорт, в ход идут разные стратегии дистанцирования. Но эта проекция сдавленного самосознания одновременно придает форму всему творчеству: выставляя этот диссонанс напоказ, участники группы предстают скорее художниками, чем обычными артистами. «На второй год после того, как мы увидели совместное выступление The Sweet и Slade, мы стали смягчать краски, – откровенно признается Ферри. – Наверное, мы были немножко снобами, потому что считали, что наша музыка гораздо глубже. Нашей целью было не столько покорить вершины хит-парадов, сколько создавать музыку для мыслящей аудитории <…>. Я был очень удивлен, когда композиция „Virginia Plain“, а следом и наш альбом стали хитом».

Дэвид Боуи тем временем активно развивался совсем в другом направлении: он не столько «работал с аудиторией популярной музыки», сколько экспериментировал с элементами поп-арта. По словам самого Боуи, «если Брайан Ино брал концепты из низкого искусства и возводил его к стандартам высокого искусства, то я, скорее, делал прямо противоположное, то есть заимствовал концепты из высокого искусства и понижал их до уровня уличного искусства».

Дэвид Лэнг в 1973 году написал, что Боуи «пошел на компромисс с шоу-бизнесом и с манипулятивным процессом создания имиджа и становления звездой». Для тех, кто был знаком с творчеством Боуи еще до его перевоплощения в образ Зигги, его стремление попасть из категории прогрессивной музыки на стены комнат подростков стало очевидным, когда в июне 1972 года (в том же месяце, когда вышел альбом Roxy Music) он появился в коммерческом проекте британского телевидения «Lift Off with Ayshea» со своим синглом «Starman» (1972). Программа представляла собой детскую версию шоу «Top of the Pops» – еженедельного музыкального хит-парада, в котором он также примет участие месяц спустя, и это знаменитое выступление станет определяющим моментом в послевоенной британской популярной культуре. Элтон Джон описывает выступления Боуи в образе Зигги как «художественную инсталляцию», а певец Марк Алмонд, будущий студент факультета искусств Политехнического университета Лидса, считает, что «Боуи превратил глэм-рок в вид искусства». Но поскольку яркий персонаж Зигги Стардаст очевидно является вымышленным, то в случае Боуи это не стало истинным признанием того, что искусственность является атрибутом его творчества (как это было у Roxy Music). Это просто был его проект. И если сарказм Roxy Music ясно прослеживался в их коллективном творчестве, то Боуи в своих выступлениях – настолько вычурных, насколько это вообще возможно, – не поддавался искушению показать что-то большее, скрывающееся за внешним впечатлением. Никаких конспиративных намеков. Его подход заключался в представлении своего «воображаемого мира», не акцентируя при этом внимания на том, как он был построен. Забавно, но в этом отношении он действовал честно. Особенно удивительной и, возможно, уникальной чертой была его способность – даже талант – заявить об абсолютной искусственности того, что он делает, и при этом одновременно нейтрализовать ее своим обличающим признанием. В этом смысле Боуи и правда был постмодернистским Элвисом: насколько бы экстравагантными ни были его выступления, они не могли оказать сильного эффекта. Таким образом, концептуальный альбом «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars» (1972), для продвижения которого был написан сингл, начал завоевывать популярность и занял на пьедестале популярной культуры почетное место, которое он занимает и по сей день. Аналогично именно когда Брайан Ферри в конце концов отключил режим «самоконтроля» и всей душой отдался своим вдохновенным фантазиям, публика смогла полностью оценить его творчество.

Кульминацией промотура в поддержку Зигги Стардаста стало шоу в лондонском театре «Rainbow» в конце 1972 года, когда на сцене к Боуи присоединился Линдси Кемп со своей труппой и представление прошло в духе вне-вест-эндовской уорхоловской «Взрывной пластиковой неизбежности». Позже Боуи признался Джереми Пэксману, что еще подростком он мечтал писать мюзиклы, и, что прозвучало неожиданно, образ Зигги Стардаста изначально был придуман для мюзикла. Именно то, что вместо постановки мюзикла о Зигги Стардасте – то есть музыкального шоу о вымышленной рок-звезде с патологическим стремлением к саморазрушению – или же просто записи цикла песен Боуи сам примеряет на себя роль этого персонажа и проигрывает всю его историю, и делает этот проект, цитируя Майкла Брейсвелла, «первой постмодернистской пластинкой». Опять же, такой подход весьма отличается от кураторского дистанцирования и несерьезности, характерных для проекта Roxy Music.

В 1973 году Джордж Мелли выразил свое разочарование этим отступлением от некогда провокационного попа к декоративному декадентскому ретро. «Больше уже никто не ждет от популярной музыки призывов на баррикады, – пожаловался он. – Музыканты тоже присоединились к миру всепринятия». Даже революционно настроенные марксисты из Scratch Orchestra Кардью, по словам Майкла Наймана, распались с наступлением эры супериндивидуализма. Это была «новая алхимическая мечта» десятилетия «Я» Тома Вулфа. Вместо того чтобы трансформировать общество, люди трансформировали самих себя.

В том же году, когда появился Зигги Стардаст, Боуи в знак уважения к одному из своих кумиров – Лу Риду – стал продюсером его камбэк-альбома «Transformer» (1972), зафиксировав тем самым движущую силу последних эстетических сдвигов в популярной музыке. Такое же название немецкий художник Юрген Клауке дал своей серии работ, которую он выпустил следом за фотоколлажем «Self-Performance» (1972–1973). В работе «Трансформер» Клауке продолжил современные тенденции как в искусстве, так и в мире популярной музыки и привнес дендизм и гендерную неопределенность, присущие стилю декадентского глэм-рока, непосредственно в практику выставочного боди-арта. Художник, облачившись в облегающие красные кожаные брюки и высокие сапоги на платформе такого же цвета, с роскошным меховым боа, с накрашенными глазами и загримированным лицом, в бюстгальтере с инопланетного вида фаллическими тканевыми вставками, заснял себя в серии провокационных фотографий, где он красуется и позирует на камеру. Это была одна из попыток Клауке «бесстыдно заявить о своей женской идентичности, о том, что он так или иначе „иной“ <…> познать собственные границы и перенять „инаковость“ других людей в соответствии со своими потребностями – с небольшими шансами на успех <…> попытаться разобраться с неразрешимым внутренним конфликтом и сопутствующим чувством „сладкого падения“, которое если не сводит нас с ума, то может сделать наше существование весьма интересным».

Как-то Боуи признался, что в начале 1970-х годов ему казалось, будто он «в стороне, один из тех, кто словно остался за бортом». Он так и был одиноким провинциальным аутсайдером, наблюдающим со стороны. Когда он был в Нью-Йорке, ему даже пришлось заплатить актерам пьесы «Свинина», чтобы создать свою маленькую «сцену». Если Ферри был своим в художественных кругах, то Боуи всегда был сам по себе. Начиная с выхода первой записи Дэвида Джонса как Дэвида Боуи – откровенного «прекрасного примера солипсизма» под названием «Can’t Help Thinking About Me» (1966) – и до рефлексивного, самомифологизирующего удивительного плюрализма сингла «Where Are We Now?» (2013) и наконец до «Ain’t that just like me?» композиции «Lazarus» (2016), предмет творчества Боуи всегда был одним и тем же.

В продолжение темы солипсизма в середине 1973 года популяризированная глэмом мода на ретроспекцию стала более персонифицированной; важное значение приобрела сама история творческой личности как ценителя поп-культуры. Новейшей тенденцией арт-попа стали кавер-версии как дань уважения не только оригинальной композиции, но и культурной компетенции ее исполнителя. Пока Брайан Ферри создавал свою эклектичную транс-эпохальную музыкальную шкатулку перепетых музыкальных реликвий в альбоме «These Foolish Things» (1973), Боуи покопался в своем собственном списке предпочтений и выпустил сборник «Pin Ups» (1973) с коллекцией каверов на британский поп 1960-х годов, включая песни таких исполнителей, как Пит Таунсенд, Рэй Дэвис, Сид Барретт и группа The Pretty Things. В какой-то момент он даже рассматривал возможность включить туда и «Ladytron» Брайана Ферри (1972) на случай, если подборка выдающихся представителей арт-попа окажется недостаточно полной.

* * *

В тот же самое время в западном Лондоне нарастала популярность малобюджетных фильмов категории В, научно-фантастической чепухи и трансвеститского китча, и с выходом мюзикла «Шоу ужасов Рокки Хоррора», мгновенно ставшего культовым, ажиотаж настиг и Кингс-роуд. Создатель рок-мюзикла Ричард О’Брайан был еще одним выдающимся эксцентричным представителем Them, который позднее снимется в фильме Дерека Джармена «Юбилей» (1977). Все образы в шоу Рокки Хоррора были опять же творением еще одного из Them – художника-гримера Пьера Лароша, создателя обложки диска Боуи «Pin Ups» и автора его легендарной «вспышки молнии» в «Aladdin Sane».

В ноябре 1973 силы лагерей нью-йоркского глиттер-рока и британского глэм-рока стеклись в магазин Big Biba на Кенсингтон-хай на эксклюзивную вечеринку, чтобы отпраздновать триумфальное возвращение на сцену группы New York Dolls. Иллюстратор Касия Чарко, которая внесла свой вклад в создание неповторимого ар-деко-образа Biba, также присутствовала на шоу.

Они обмотались кучей длинных боа от Biba с розовыми перьями и, судя по всему, еще и нахватали другой одежды из магазина. Под музыкальную какофонию в духе The Rolling Stones участники New York Dolls носились по сцене, спотыкаясь, падая и сталкиваясь друг с другом. <…> Надо сказать, это было ужасно, но до такой степени, что становилось даже забавным, и я честно думала, что это и было задумано как комедийное шоу.

Со стороны декаданс New York Dolls, трансвеститский внебродвейский формат «The Rocky Horror Show», «Alt Weimar» и конкурс «Альтернативная Мисс мира» легко укладывались в единую картину. Их исполнители будто были «специалистами по трэшу, истинными ценителями дешевого китча» – когда декоративное искусство и разврат сливаются воедино в виде декаданса, – а люди Them-культуры по обе стороны Атлантики умели преобразовывать всё это с помощью (если воспользоваться выражением Питера Йорка) излишней грамотности в использовании «языка стиля». В культурной софистике констатация очевидного считается непростительным грехом, и коль очевидным стало практически всё, то самый простой путь избежать констатации как таковой – это присвоить происходящему статус клише. Однако к 1976 году оно уже и стало клише, по сути, новым видом обреченной предсказуемости, от которого теперь политическое крыло этого сообщества экспертов-по-стилю жаждало сбежать.

«Я заметила, что некоторые из присутствующих повставали с мест и присоединились к безудержным танцам, они были реально во власти атмосферы, – продолжает Чарко. – Это было совсем непохоже на обычный контингент Biba. Они были совсем другие, с налетом рокерства». В конце своего эссе 1976 года Питер Йорк также отметил, что «скептицизм в отношении избытка Them-ности начинают проявлять управляющие магазином одежды SEX на краю света». Речь идет о магазине Вивьен Вествуд и Малькольма Макларена – бесспорно, полноправных представителей Them с большим стажем – на Кингс-роуд. Наряду с вечеринкой New York Dolls в 1973-м лишь за год до этого они засветились на презентации мемуаров Уорхола «От А к Б и наоборот» с Эндрю Логаном, Амандой Лир и всей честной компанией. «Люди SEX ненавидят ретро – и, кажется, совершенно искренне», – продолжает Йорк. В конце концов, на дворе уже настал 1976 год, и правило «первым пришел – первым ушел» неизбежно требовало немедленной смены господства Them и ухода от «быстро меняющегося ривайвла» некро-арта.

18. Sex и ситуационисты

Я – анартист.

Марсель Дюшан

В бутике SEX на Кингс-роуд, 430, не всегда продавались резиновые маски, одежда для бондажа и аксессуары для профессиональных девушек по вызову и извращенцев-стиляг. В 1967 году там находился магазин Hung On You, выпускавший эксклюзивную линию одежды для свингующей богемной молодежи, а на рубеже 1970-х там разместился магазин Mr. Freedom – источник разнообразных дизайнерских штучек и популярной одежды с Микки-Маусом. Следующей реинкарнацией здания стал гавайский универмаг с южнотихоокеанской тематикой под названием Paradise Garage, где продавался дешевый секонд-хенд: американские джинсы, гавайские футболки и бейсбольные куртки. Тренд был налицо. Ретрофокус магазина постепенно смещался от 1940-х годов к эпохе 1950-х, и в это время двое друзей Макларен и Вествуд, бывшие студенты арт-колледжа с характерной для Them ностальгией к миру до The Beatles, сняли комнату на задворках магазина, которую они превратили в святилище британской рок-н-ролльной эпохи, продавая там всё, чем только можно было нажиться на «руинах поп-культуры». Для Барри Майлза небольшая комната, пижонски оформленная, с аутентичными провинциальными безделушками, рок-н-ролльной атрибутикой и плакатом «Rock Around The Clock», была воссозданным образом «идеализированной эпохи 1950-х, которую они едва знали».

В 1971 году пара выкупила весь магазин, дав ему новое имя Let it Rock. Они начали активную торговлю молодежной одеждой в пижонском стиле. Вествуд и Макларен познакомились в середине 1960-х, для магазина они вместе создавали дизайн всей одежды, а потом распродавали ее по невысоким ценам, используя родственные связи Макларена в швейной торговле.

У Вествуд мама была швеей на фабрике в Дербишире, а отец – обувным мастером. В конце 1950-х шестнадцатилетняя девушка, оставив школу, вместе с семьей переехала на север Лондона, где пошла изучать дизайн и ювелирное дело в Художественную школу Хэрроу, но уже через год ей пришлось бросить учебу. Потом она училась и работала преподавателем и одновременно, чтобы подзаработать, делала украшения и продавала их на рынке Портобелло.

Макларен же вырос в Хэндоне, на севере Лондона, в зажиточной семье среднего класса и до поступления в среднюю школу занимался с частными преподавателями. Его воспитанием в основном занималась его бабушка Роуз Корре Айзекс, эксцентричная и властная женщина, при этом ярая противница элитаризма, которая жила по принципу: «Быть плохим – это хорошо, а быть хорошим просто скучно». Пока мать мальчика колесила по континенту в погоне за светскими развлечениями, бабушка взяла внука под свое крыло. Отец ушел из семьи, когда Макларен был еще младенцем.

Макларен поступил в Колледж искусств Святого Мартина в 1963-м и уже в следующем году перевелся в Хэрроу, где в первый же день получил свой самый бесценный урок в художественном ремесле:

В аудиторию вошел мужчина с козлиной бородкой, в коричневых вельветовых брюках, и обратился к собравшимся: «Итак, я полагаю, вы все собираетесь стать успешными художниками, скульпторами, графическими дизайнерами и так далее?» Практически без какой-либо паузы он повернулся и продолжил: «Самое главное, что вы должны сейчас усвоить, – вам всем предстоит столкнуться с неудачей». Прошел год. Многие сошли с дистанции. Я еле удержался в строю. И вот в первый день нашего второго года обучения в ту же самую аудиторию вошел тот же человек и сказал: «Ну что ж, вы всё еще здесь?.. Значит, теперь вы начинаете понимать, что такое потерпеть неудачу. И вы понимаете, что значит бороться. Именно это поможет вам выжить. И есть еще один важный момент: не стоит наивно полагать, что можно просто „потерпеть неудачу“. Провал должен быть ярким, фееричным. Это намного лучше, чем любой посредственный успех».

Проведя какое-то время в Юго-Восточной школе искусств Эссекса, Макларен перевелся в политехнический колледж Чизика, но был исключен оттуда в 1966 году. Затем он недолго посещал Школу искусств в Челси, пока ему не удалось поступить в Кроудонский арт-колледж, где он познакомился с сокурсником Джейми Ридом. Хотя могло показаться, что Рид – лишь очередной перспективный художник из местной школы, в действительности с самого рождения его окружение создавало благоприятную почву для формирования бунтующей личности. Он был из семьи социалистических активистов, и родители частенько брали его с собой на демонстрации против расизма и ядерного оружия. Его отец был редактором отдела городских новостей в Daily Sketch, а его дед Джордж Уотсон Макгрегор Рид как-то раз даже был кандидатом на выборах от лейбористской партии. Взгляды Джорджа Рида были даже более эксцентричными, чем у Роуз Айзекс: он был верховным друидом английского Ордена друидов времен Эдуарда и основал организацию «Вселенская связь», продвигавшую эзотерические и контркультурные идеи задолго до книжного магазина Better Books или газеты International Times.

На момент, когда Макларен и Рид оказались в Кроудоне, политичес кие настроения в стране были отчаянно левоцентристскими; много численные демонстрации против войны во Вьетнаме служили плавильным котлом, в котором смешались самые разные радикальные течения. В 1968 году нарастающие антивоенные настроения выплеснулись наружу в Колумбийском университете, когда бастующие студенты оккупировали здание и были насильственно вытеснены оттуда полицией. Марксистская идеология просочилась и в художественные учебные заведения Великобритании; наиболее ярким последствием этого стала известная студенческая забастовка в Колледже искусств Хорнси в мае 1968 года. Рид и Макларен, будучи последователями ситуационизма – сильно политизированного художественного направления во Франции, в знак солидарности с парижскими демонстрациями воспроизвели забастовку Хорнси у себя в Кроудоне. История ситуационизма берет начало с группы североевропейских художников «КоБрА» («Копенгаген, Брюссель и Амстердам»), которые в послевоенные годы выступали за коллективное свободное творчество в противовес героическому индивидуализму американского абстрактного экспрессионизма. Ситуационисты и их идеологические предшественники – последователи французского движения леттризма – переняли у сюрреализма тесную связь с революционной марксистской идеологией; для обоих направлений был характерен кричащий анархистский подход к искусству и в той же степени художественный подход к анархии.

Если Гамильтон (а до него и Дюшан – в еще более жесткой форме) мог просто высмеивать потребительский капитализм, то леттристы, вдохновителем которых был поэт, режиссер и художник Исидор Изу, относились к обществу потребления с лютым презрением. Воодушевленный пренебрежением к традициям дадаистов, Изу верил в необходимость кардинального пересмотра художественных норм и, как и другие леттристы, уделял больше внимания социальной пропаганде, чем эстетике живописи. Для этой цели леттристы использовали тексты и слоганы на графических устройствах, чтобы бросить вызов привычному принятию зрителями того, что «система» ими манипулирует. Они также работали вместе с некоторыми участниками движения «нового реализма», которых вскоре будут сравнивать с американскими неодадаистами. Последователи «нового реализма» изобрели технику деколлажа, когда с наклеенных слоями рекламных плакатов отрываются отдельные части, чтобы создать художественную композицию. По словам критика Дэвида Хопкинса, это было «символической формой урбанистического вандализма», которая выражала «критику существующей организации общественного пространства, способствующей пассивному потреблению рекламы».

В конце 1950-х несколько групп со схожим мировоззрением объединились в движение Ситуационистский Интернационал (Situationist International, SI). В его ряды вошел радикальный Леттристский Интернационал во главе с Ги Дебором, общество с четким названием Международное движение за имажинистский Баухаус датского художника Асгера Йорна и Лондонская психогеографическая ассоциация, члены которой надеялись подорвать скрытый социальный контроль над городским планированием путем бесцельного шатания по городу, или «дрейфа». Суть методов этого контркультурного сообщества идеалистов-бунтарей лучше всего резюмирует самое главное культурное оружие ситуационистов – техника высвобождения, которую композитор Грейл Маркус определил как «изъятие эстетических артефактов и их производных из привычного контекста и помещение их в новые условия по усмотрению автора». На первый взгляд может показаться, что Асгер Йорн в своей серии «Модификации» (1959), в которой он подрисовывал к обычным любительским картинам яркие ребячливые образы, хотел ехидно продемонстрировать собственное превосходство. Однако в действительности ехидство художника было направлено скорее на систему вкусовых предпочтений зрителя, на незадачливого потребителя – а вовсе не на невежество неизвестного художника. Эта работа предвосхитила технику графического высвобождения, которую позднее будет использовать Джейми Рид в рекламе Sex Pistols. Йорн повел себя по-настоящему в духе панка, когда в 1963 году отказался от престижной стипендии Гуггенхайма, отправив президенту фонда телеграмму следующего содержания: «ИДИ К ЧЕРТУ, УБЛЮДОК – ТЧК – МНЕ НЕ НУЖНА СТИПЕНДИЯ – ТЧК – НИКОГДА ЕЕ НЕ ПРОСИЛ <…> МНЕ НУЖНО ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРИЗНАНИЕ, А НЕ ВАШИ ГЛУПЫЕ ИГРЫ».

Хотя сейчас мы, будучи безнадежно закоренелыми циниками, отнеслись бы к ситуационизму как к некоему банальному экспрессивному подростковому бунту, в действительности это движение оказало определенное культурное влияние, и, в частности, идеи ситуационистов послужили топливом и направляющим вектором для мятежей левых радикалов 1968 года. Причем это явление вышло поистине на международный уровень. Ги Дебор надеялся, что ситуационизму удастся в корне избавиться от пагубного пристрастия буржуазии к искусству – еще одного элемента распыляющего «спектакля» капиталистического общества. Однако художественные работы и лозунги леттристов нашли широкое применение во время парижских демонстраций в мае того же года, а позднее вошли в арсенал графических приемов контркультуры в виде подпольных публикаций, уличного искусства или граффити, красующихся на метафорических баррикадах.

В июне Макларен и Рид отправились в Париж – чуть поздновато, чтобы застать разгар веселья. Позже в своем интервью Modern Review Макларен рассказал, что по возвращении из той поездки к нему попали брошюры британского отделения Ситуационистского Интернационала, в том числе и газета King Mob Echo, что в итоге привело его в магазин радикальной литературы Compendium Books на севере Лондона. В нем разыгралось любопытство, и он раздобыл себе английский перевод «Общества спектакля» (1967) Ги Дебора. «Я начал размышлять над такими концепциями, как спектакль потребления, которая, как я теперь уже понимаю, и являлась центральной идеей Дебора, хотя на тот момент это не было для меня очевидно, – вспоминает Макла-рен, – но уже тогда мне казалось, что пришло время для некоторого художественного переосмысления».

Искусство для King Mob Echo было «тем, с помощью чего можно продать любую другую фигню». Эта диалектика содержит ту же идею, что и неэстетичность дадаизма Дюшана: желание обойти вечный парадокс, согласно которому антихудожник, по словам Дюшана, «является таким же художником, как и другие». Для Макларена к этим другим относился и его сокурсник Фред Верморел, который разделял часто высказываемое Малкольмом презрение к поп-музыке, сформировавшееся под влиянием неизменного снобизма арт-колледжей, упрекавших поп-музыку в вульгарности. «Мы и в самом деле относились к подобной музыке и особенно к окружающей ее культуре свысока», – говорит Верморел. Нужно сказать, что, хотя Sex Pistols могли быть и грубыми, и резкими – порой до отвращения, они точно никогда не были вульгарными.

Если в том, что Джейми Рид был сильно увлечен идеями ситуационистов и тем, какое творческое воплощение они найдут в мире после 1968 года – в политической реальности постхиппи эпохи начала 1970-х, нет никаких сомнений, то насколько глубоко в них был погружен Макларен и вообще понимал ли он их, остается под вопросом. По мнению некоторых, социологи и историки рок-движения уже позже ухватились за удобные параллели в идеологии ситуационизма и практике панка, чтобы удовлетворить свою потребность выстроить аргументированную логику становления панк-движения, – запоздалое обоснование, как и в случае с признанием заслуг Таунсенда в создании его саморазрушительного драйва. Однако, вне всякого сомнения, Макларен – пусть даже он всего лишь интуитивно вел себя в соответствии с мировоззрением ситуационистов – так или иначе популяризировал относительно малоизвестное художественное движение.

В начале 1971 года Макларен посетил большую ретроспективу Энди Уорхола в галерее Тейт – что, по словам его биографа Иэна Маклея, упрочило его решение окончательно завершить свою продолжительную и не столь уж выдающуюся карьеру в качестве студента-искусствоведа. Позднее Макларен по-уорхоловски объявит, что «вместо того, чтобы тратить время на живопись, я решил, что буду работать с людьми, подобно тому как скульптор работает с глиной». Но еще больше, чем желание подражать примеру Уорхола как «социального скульптора» или чем формальная эстетика анархии, на своенравные амбиции Макларена повлиял тот урок, который он усвоил в свой первый день в арт-колледже: «провал должен быть фееричным» – и резонанс этой мысли с нестандартной моралью его бабушки. «Когда через восемь лет обучения меня выгнали из арт-колледжа, – позднее признавался он, – я лишь сказал, что теперь я должен придумать, как сделать этот провал фееричным, как создать побольше проблем».

Поэтому притягательность, которую представляли New York Dolls для Макларена, вполне закономерна. Хотя ему не удалось побывать на их выступлении на Уэмбли в 1972 году, когда они приехали поддержать группу The Faces, в статье в Guardian, написанной по случаю воссоединения группы в 2006-м, Макларен упомянул о том, как в свой тот самый визит в Лондон New York Dolls нагрянули в магазинчик Let it Rock. Они были абсолютно очарованы всей рок-н-ролльной атрибутикой, Макларен же был очарован ими. «Спустя месяцы мы снова встретились во время моей первой поездки в Нью-Йорк, – вспоминает он, – мы выпили вместе в баре Max’s Kansas City на Парк-авеню, практически в шаге от „Фабрики“ Энди Уорхола». Соответственно, тогда же Макларен впервые познакомился с музыкой группы: «Я был поражен, насколько это было ужасно. Как было больно моим ушам! А потом я рассмеялся – рассмеялся над собственной глупостью. Они были ужасны. Настолько ужасны, что это было даже хорошо. К четвертой или пятой песне я уже думал, что они до такой степени ужасны, что просто восхитительны. Я был сражен наповал».

Это показывает не только невысокое мнение Макларена о музыке New York Dolls, но и его презрительное отношение к музыкантству в целом. Во время учебы в Хэрроу у него завязались приятельские отношения с преподавателем истории искусств Теодором Рамо-сом, будущим портретистом королевы. Когда Макларен только начал брать уроки фортепиано, Рамос высказал ему свое мнение, что «занятия музыкой – это удел более недалеких художников». Также известен случай, когда Рамос публично унизил одного из своих наименее талантливых студентов, одарив его работу сомнительным комплиментом: «Нечто столь ужасное просто обязано иметь успех».

Когда в 1973 году New York Dolls приехали выступить в известной «радужной комнате» Biba, Макларену, который оказался среди прочих приглашенных, отмеченных за «рокерскую» репутацию, довелось лицезреть, можно сказать, комедийный беспорядочный перформанс группы. Во время той же поездки в Великобританию «куколки» выступили на канале BBC Two в решительно постхипповском шоу «Old Grey Whistle Test», чем весьма взбудоражили чувства юных поклонников, которые едва успели отойти от сенсации Зигги Дэвида Боуи на «Tops of the Pop», чтобы тут же увлечься тем, что ведущий передачи Боб Харрис проницательно окрестил «псевдорок» – именно по этой причине. Моррисси, например, тут же основал британский фан-клуб. Макларена «фееричное фиаско группы вдохновляло на любые подвиги», и теперь, когда Макларен и Вествуд открыли для себя гораздо более возбуждающий и смелый мир манхэттенской сцены, они находили «одинаковых суррогатных провинциальных пижонов, понаехавших бог знает откуда» и весь рок-н-ролльный ривайвл в целом всё более скучными.

Они несколько расширяют ретро горизонты магазина и дают ему новое имя: Too Fast to Live, Too Young to Die; с ним в его стиль пришло больше фетиша в виде заимствованных из британской рок-культуры кожаных и байкерских модных элементов, а уже в следующем воплощении место предстало в своем истинном дерзком образе. Над входом расположились три гигантские заглавные буквы, обернутые телесно-розовой резиной, похожие на надувные инсталляции Класа Олденбурга, которые складываются в слово «SEX». Позади вывески виднелось граффити, выполненное баллончиком с краской, с глубокомысленным афоризмом XVII века: «Хитрость всегда красиво наряжена, а правда любит быть голой». Этот манифест высотой в пять футов – сочетание идеи о развращенности общества и высоконравственной политической эстетики – задал тон месту, которое можно описать как бутик одежды с претензией на художественную инсталляцию; каждый день гостей в этом пугающем заведении встречала молодая девушка в образе доминатрикс по имени Джордан.

Уникальный в своем роде и необычный магазин, как магнит, притягивал к себе неприкаянные души субботнего утра, таких как подростки По Кук и Стив Джонс, которые недавно основали свою группу под названием The Strand в честь сингла со второго альбома Roxy Music. Стив Джонс оказался весьма настойчивым, и вскоре Макларен сам не заметил, как стал номинальным менеджером недоукомплектованной группы с сомнительными шансами на успех.

В ноябре 1974 года Макларен вновь отправился в Нью-Йорк. Всё еще увлеченный New York Dolls, которые уже были на грани распада, он на короткий период взял на себя роль их менеджера и организовал для группы неформатное музыкальное представление с коммунистическими мотивами: нарядив участников группы в эксцентричные костюмы из красной лакированной кожи, он и Вествуд отправили их выступать на фоне красных советских флагов. Аналогично тому, как они создали свой магазин SEX с целью подразнить английские правящие круги, так и здесь их главным намерением было затронуть уязвимые места американцев. Но публика не заглотила наживку, и представление вызвало лишь недоумение со стороны зрителей.

Когда, несмотря на все усилия Макларена реабилитировать группу, тонкие шпильки «куколок» согнулись под давлением алкоголя и наркотиков, внимание Макларена привлек один из их ярых фанатов – харизматичный поэт-рок-н-ролльщик из Нижнего Ист-Сайда. Вне всякого сомнения, Ричард Хелл – яркий представитель новомодного поколения нью-йоркских безработных мечтателей-аутсайдеров – мог бы стать прекрасным эксцентричным кандидатом на роль фронтмена в собственной британской версии New York Dolls Макларена по возвращении в Лондон.

19. Бит-панки Нью-Йорка

Помню, как, вернувшись в Нью-Йорк и встретившись однажды вечером с Патти, я спросил у нее: «Привет, тебе, должно быть, нравится Эгон Шиле?»

Эгон Шиле – венский экспрессионист с выдающейся шевелюрой, арестом за порнографию в послужном списке, и умер он в двадцать восемь. Ну, знаете, идеально. А Патти в ответ: «О да, я от него совершенно без ума!»

Данкан Ханна, художник (и бывший президент фан-клуба группы Television), в интервью Легсу Макнилу и Джиллиан Маккейн

На первый взгляд, знаменитая нью-йоркская богемная тусовка на заре расцвета панк-культуры по большей части состояла скорее из поклонников литературы, нежели из художников визуального искусства, – по крайней мере, если судить по интересам ее ключевых фигур. Но границы между разными видами искусства долгое время претерпевали изменения, и пренебрежительное отношение Дюшана к стереотипу «немого» художника частично способствовало тому, что фокус мирового искусства всё больше смещался к словам – которые способны выражать философские взгляды – в противовес бессловесным визуальным образам. Кроме того, среднестатистического псевдоромантического представителя того времени при выборе эталона оппозиционных «взглядов» не слишком заботили идеологические противоречия, и поэтому – как и в случае с Them в Лондоне – в Нью-Йорке побочный продукт борьбы искусства и реальности превратился в стиль жизни.

В середине 1970-х над всей этой модной тусовкой витал дух того, что Виктор Бокрис определил как бит-панк. Бокрис увлекался литературой, был разносторонним и косил под аутсайдера; его творчество в равной степени унаследовало хаотичные способы самовыражения Джексона Поллока и картезианский дуализм «душа-тело» Дюшана. В предмодернистские времена эта борьба между интеллектом, интуицией и альтернативным образом жизни нашла отражение в пьесе Альфреда Жарри (1873–1907) – протодадаиста, изобретателя «патафизики», который был кумиром не только Дюшана, но и святого-покровителя бит-панков Уильяма Берроуза. Однако в центре Манхэттена европейским литератором XIX века, в равной степени пленившим писателей, художников и музыкантов, был французский поэт-символист Артюр Рембо (1854–1891), чьи работы предвосхитили сюрреализм, подобно тому как работы Жарри предвосхитили дада.

В 1975 году бит-импульс достиг своей кульминации и в сфере популярной музыки воплотился в образе Ричарда Хелла (настоящая фамилия Майерс). Вдохновленный творчеством The Velvet Underground, он представил миру свое «новое ви́дение», дополнив последнюю версию оного Лу Рида, который в свое время модернизировал идеи Аллена Гинзберга и его «кружка либертинов», а те еще ранее, в 1950 году, позаимствовали их у Рембо. Одержимость битников Рембо объясняется не только пылкой и вызывающей образностью его стихов, но и его биографией, представляющей собой настоящий идеал богемного образа жизни. Ранее этот статус уже закрепил за Рембо Андре Бретон в первом «Манифесте сюрреализма» 1924 года, определив его как «сюрреалиста в жизненной практике и во многом ином» (эту цитату в будущем использует Гинзберг. Юный гей, преданный идеям оппозиционного декаданса, охотно доводивший себя до исступления, Рембо вел себя так, будто задался целью стать европейским гуру битниковского образа жизни. Он был крутым и умер молодым: Джеймс Дин (или, может, Сэл Минео?) прекрасной эпохи. Его образ завершала провокационная шевелюра как неотъемлемая часть рок-н-ролльной натуры, что, кстати, не ускользнуло и от внимания Майера.

Наставник и любовник Рембо поэт-символист Поль Верлен (1844–1896), хотя и считается в целом более выдающимся деятелем искусства, был постарше, выглядел обыкновенно и демонстрировал обескураживающий талант к саморазрушению. Друг Ричарда Хелла по колледжу Том Миллер – еще один поэт, начавший писать песни, – был настолько восхищен битниковским характером Поля Верлена, что даже взял себе фамилию своего кумира-символиста.

Когда Хелл и Верлен (в недавнем прошлом Миллер) – двое друзей – отправились в Нью-Йорк, их первоначальным намерением было влиться в литературные круги города; уже имея опыт малотиражных публикаций, вскоре они издали сборник стихотворений «Хочешь прогуляться?» (1973) под вымышленным псевдонимом Тереза Стерн. Тереза Стерн стала олицетворением их обобщенного женского альтер эго: на эту мысль их натолкнуло модное, ориентированное на перформанс движение кроссдрессинга. Чтобы придать публикации-перформансу более завершенный вид, они сконструировали образ воображаемой писательницы, сложив свои фотографии в женском обличии: этакая Рроза Селяви «пустого поколения».

Видя, что поэтическое сообщество вокруг них стало довольно однообразным и скучным, Хелл и Верлен решили объединить свои поэтические амбиции, а также свежую энергию и разнузданность своих любимых поп-групп The Stooges и New York Dolls и стали делать свою музыку под именем The Neon Boys. В их игре еще сильнее ощущалась напористая неприкрытая психоделичность рока американских гаражных групп середины 1960-х – жанр, заново открытый или, скорее, вытащенный на поверхность благодаря сборнику под названием «Nuggets» (1972), скомпилированному гитаристом и музыкальным журналистом Ленни Кеем. Кей, изучавший историю Америки, стал знатоком гаражного рока, по большей части следуя по стопам американского художника и музыковеда-фольклориста Гарри Смита (а до него – еще композитора Генри Кауэлла). Это также отражало распространение кураторства старой художественной школы над малоизвестными блюзменами и ритм-н-блюзом, которое пришло вместе с британским вторжением и которое само по себе стало источником вдохновения для этих копирующих друг друга гаражных групп. Всё это основывалось на примитивизме.

Подобно тому как поп-арт, будучи разновидностью независимого народного творчества, черпал вдохновение в коммерческом искусстве, поэты бит-панка воодушевлялись провинциальным примитивизмом. Эта романтическая увлеченность обитателей Нижнего Ист-Сайда американской глубинкой, живущей только в их воображении, была в самом буквальном смысле ностальгией, поскольку очень многие из них начинали свой путь в тех самых гаражах пригородов и маленьких городков Америки. Но в реальности обычные люди с окраин, чей образ жизни они так романтизировали и чьей музыкальной неискушенности поклонялись, не стремились что-либо изменить. И если бас-гитарист, скажем, из группы Leaves оттачивал свою игру, то Ричард Хелл с большей охотой тратил время на совершенствование образа, что проявлялось в его дальнейшей музыкальной некомпетентности. В течение года The Neon Boys превратились уже в Television, а Ленни Кей стал аккомпанировать на гитаре юной поэтессе Патти Смит на поэтических чтениях под названием «Рок и Рембо».

Такой сознательный «интеллигентный» подход к историзму рока перенял и ранний поклонник Roxy Music Ричард Уильямс, в то время работавший на студии Island Records; в 1974 году он привлек Брайана Ино помочь сделать первые демозаписи группы Television. По мере того как традиционные элементы западной музыкальности отходили на второй план, чтобы не мешать визуальной демонстрации стиля жизни, на первый план выдвигались «слова». У Television и Патти Смит и в мыслях не было отказаться от отживших свой век поэтических чтений в пользу процветающего рок-н-ролла; на самом деле они надеялись, что энергия музыки подарит новую жизнь их любимому виду искусства – или, если смотреть глубже, их амплуа богемных поэтов. Когда в августе 1974 года здание Гранд-отеля на Бродвее, где находился Центр искусств Мерсера, неожиданно рухнуло, участники группы Magic Tramps, у которых там шла репетиция, подумали было, что началось землетрясение, – а ведь они как раз из-за землетрясений уехали в свое время из Лос-Анджелеса. Внезапно оказалось, что в Нью-Йорке больше не осталось места, где могли бы играть такие малоизвестные группы, как они, поскольку на единственной другой площадке – в баре Max’s Kansas City – политика заведения предполагала сотрудничество с уже состоявшимися группами с хорошей репутацией и сформированной фанатской аудиторией. И потому, когда Хилли Кристал открыл в Бауэри клуб CBGB («country, bluegrass and blues» – «кантри, блюграсс и блюз»), вместо представителей этих стилей, на которых он рассчитывал, туда устремились преимущественно молодые панки со своей музыкой.

В начале 1974 года Television стали одной из первых групп, которую пригласили выступать в CBGB на постоянной основе; к тому времени Ленни Кей уже начал играть вместе с Патти Смит. Тома Верлена, который был знаком с Патти по книжным магазинам и кофейням, где проходили поэтические чтения, пригласили играть на первой записи Patti Smith Group – спродюсированного Кеем сингла «Hey Joe / Piss Factory» (1974). Продюсером следующего альбома, «Horses» (1975), будет уже Джон Кейл, что говорит о растущем влиянии группы.

К началу 1970-х выбор продюсера для рок-музыкантов – выходцев из художественной среды приобрел особое значение, поскольку именно так они могли получить официальное признание своего творчества среди известных культурных агентов, в числе которых были Ино, Кейл и Уильямс, работавшие в традициях уже сложившейся субкультуры. Помимо чувства уверенности в том, что они могут доверить свое творчество почитаемым корифеям арт-попа, которые строго следуют определенным неписаным истинам, коллаборация с ними даровала легитимность. Таким образом, Television и Patti Smith Group смогли войти в сообщество художников-музыкантов, с которыми у них были общие взгляды на определенные эстетические моменты, а теперь и общая история.

Для того, кто стремился быть «вне общества», Патти Смит ловко вращалась в городской тусовке и горячо поддерживала богемные идеи битников. «Патти хотела выглядеть как Кит Ричардс, курить как Жан Монро, гулять как Боб Дилан и писать как Артюр Рембо, – описывает ее Пенни Аркад, которая одно время была ее соседкой по квартире. – У нее был целый пантеон кумиров, которым она старалась подражать. У нее реально был очень романтичный образ самой себя».

Смит по праву можно назвать выдающейся многопрофильной художницей. На ее ретроспективе в 2008 году «Land 250» в Фонде Картье в Париже были выставлены фотографии, рисунки, блокноты, инсталляции, пластинки и фильмы, снятые на пленке Super 8 еще в 1967 году. «Искусство притягивает меня. Даже когда я была маленькой девочкой. Оно просто было внутри меня, – объясняет она. – Я хотела быть художницей и писательницей, но у меня не было денег, чтобы учиться в арт-колледже, поэтому мне пришлось идти в Глассборо (государственный педагогический колледж)».

Здесь мы сталкиваемся с основным отличием американской системы художественного образования от британской. В Великобритании у Патти Смит была бы возможность получить полный грант на обучение, включая содержание; таким образом, она смогла бы пойти учиться в любой арт-колледж, который был бы готов ее принять. В такой же ситуации, как Патти, оказались и многие другие американские музыканты с художественными наклонностями, но из рабочего класса, которые пошли бы учиться в арт-колледж, будь у них такая возможность. В Америке, даже если бы они смогли оплатить обучение, им бы пришлось совмещать учебу с подработкой, что не оставило бы им свободного времени для посиделок с гитарами и походов в кино на дневные сеансы. В Америке если ты решил стать битником, то ты и в самом деле становишься аутсайдером и претерпеваешь сопутствующие финансовые трудности.

После своего выпуска в 1967 году с оценками «отлично» по искусству и писательскому мастерству в дипломе Смит отправилась в Нью-Йорк, где она встретила Роберта Мэпплторпа. Вместе они будут пытаться создать себе достаточно привлекательный и интересный образ, чтобы их приняли в круг Max’s Kansas City. Когда Патти наконец удалось сблизиться с закулисными кругами, она получила роль в постановке «Роковой женщины» (1969) Джеки Кёртис в Театре нелепостей (Theatre of the Ridiculous), где также сыграл Уэйн Каунти. В следующей пьесе Тони Инграссия «Остров» (1970) для Смит уже была предусмотрена написанная специально для нее роль. На следующий год она выступила рассказчиком в короткометражке Сэнди Дейли «Роберт проколол себе сосок» (1971) с ее недавно совершившим каминг-аут бывшим бойфрендом в главной роли. И она, и Мэпплторп начали использовать Polaroid – дешевую и простую технологию для создания мгновенных фотографий, которая отвечала требованиям времени нарциссизма и нетерпения. Когда Мэпплторп сделал знаменитый портрет Патти для обложки альбома «Horses», он еще только начал активно использовать среднеформатную камеру Hasselblad для работы в профессиональной фотостудии. Именно в этой студии он позднее разработает свой стиль создания гиперконтролируемых постановочных фото, придающий его во всех прочих отношениях провокационным субъектам благородный налет неподвластной времени классики.

По мере того как постановочный реализм Мэпплторпа перемещал фокус на закулисный разврат, популярное искусство, как и большинство художественных направлений того времени, стало избавляться от ярких красок. Им на смену пришла сдержанная, часто в черно-белой гамме, реалистичная и мрачная эстетика, когда «лирический» образ «рассказывает историю», будто пытаясь составить конкуренцию модному литературному бомонду. Похожий эффект, хоть и менее заметный, получился на фото для обложки альбома «Marquee Moon» (1975) группы Television. Хотя сжатая композиция оригинального снимка Мэпплторпа присутствует в финальной версии, именно группа настояла на использовании фотокопии в кричащей цветовой гамме, взятой с контрольных отпечатков, потому что она выглядела более по-уорхоловски. Эта склонность к сдержанным цветам определила внешний облик ранних панков Нью-Йорка, и хотя такие, как Уэйн Каунти и Черри Ванилла, продолжали выступать в CBGB и в Max’s, мрачная утонченность и серьезность художественных образов (как визуальных, так и слуховых), ассоциирующихся с бит-панками, позволила выделить их из существующей среды поклонников глиттер-рока, тяготеющих к избыточной декоративности.

Деятельность Патти Смит – и, кажется, вся ее жизнь – это одна длинная элегия искусству, или, по крайне мере, романтическим идеалам богемного образа жизни. История ее творчества отображает, как атмосфера Нью-Йорка начала 1970-х изменялась под взаимным влиянием разных видов искусства, среди которых особую роль сыграл зародившийся относительно недавно видео-арт. Он также способствовал популяризации зернистой, черно-белой, богемной эстетики, которая ценится и сегодня. Главной техникой стало соединение звукового и визуального материала, что породило новый тип художников и новый вид искусства, который Холли Роджерс в своей книге «Озвучание галереи» (2013) определила как видео-арт-музыку.

В 1965 году Нам Джун Пайк, ассистент Джона Кейджа, последователя «Флюксуса», прокатившись по Манхэттену с одной из первых доступных портативных видеокамер Sony Portapak, тем же вечером продемонстрировал видео в художественном баре Cafe-au-Go-Go в Гринич-Виллидже. По словам Роджерс, это стало «поворотным моментом в истории аудиовизуального искусства: новая технология, позволяющая одновременно создавать и изображение, и звук, предопределила появление художников-композиторов и процессоориентированной интерактивной интермедиальности». Пайк был всего лишь одним из многих музыкантов и композиторов, которых привлекла эта интегральная технология. Когда в 1973 году обрушился бродвейский Гранд-отель, это сказалось не только на городском сообществе рок-музыкантов. Скрипачка Штейна Васюлка и ее муж Вуди арендовали в Центре искусств Мерсера кухню, где художники видео-арта, которых становилось всё больше, могли представлять свои работы, и там же композитор Рис Четем организовывал музыкальные мероприятия. Впоследствии это пространство так и продолжали называть просто «Kitchen (кухня)» – вплоть до обрушения здания, после чего супруги Васюлка переехали на Вустер-стрит в Сохо. Новое место стало центром для художников-эксперименталистов Нью-Йорка; сфера деятельности пространства расширилась и охватила театр, кино, литературу, танцы и перформанс. В течение следующих десяти лет кого ни возьми из американского авангардного искусства и движения «новой музыки» – в Kitchen выступал каждый, и площадка заработала прочную репутацию как центр продвижения междисциплинарных экспериментов. Термин «интермедиа» был введен еще одним художником-композитором «Флюксуса», Диком Хиггинсом, примерно в то же время, когда Пайк экспериментировал с видеокамерой Portapak. Появление этой телевизионной технологии, недавно ставшей общедоступной, означало, что идеи бывшего коллеги и учителя Джона Кейджа в колледже Блэк-Маунтин Р. Бакминстера Фуллера, равно как и набирающие популярность теории Маршалла Маклюэна о неизбежном влиянии массовых коммуникаций, вдруг перестали звучать как научная фантастика. Недавно высказанная Маклюэном мысль, что «средство коммуникации само есть сообщение», также нашла отклик в художественных методах пионеров в междисцплинарности, таких как Марсель Дюшан и Луиджи Руссоло, которые уже и так были кумирами многих художников «Флюксуса». Вместе с этим художники-концептуалисты и любители перформанса сочли, что видео является прекрасным средством документирования, архивации и совместной работы.

К концу 1974 года в числе интермедиальных специалистов, чьи работы представлялись в Kitchen или украшали видеомониторы центра (или и то, и другое), были Пайк, Герман Нитч, Фрэнк Джиллетт, Билл Виола, Бэрил Корот и относительный новичок Лори Андерсон, которая в ноябре 1974 года выступила в Kitchen с номером «How to Yodel» в рамках проходившего мультихудожественного марафона. Также в работе центра принимали участие Филип Гласс, Гордон Матта-Кларк, Чарльз Атлас, Джоан Джонас, Шарлемань Палестин и Ричард Серра.

В конце 1980-х, когда Фриц и Хорн опубликовали «Из искусства в поп» (1987), они сетовали на то, что если музыкальные эксперты принимают связь между арт-колледжами и популярной музыкой как должное, то бо́льшая часть художественных критиков напрочь ее игнорирует. «Это отражает, – пишут они, – непреходящее значение творческого авторитета: поп-звезды, кажется, просто не воспринимаются как „художники“. Даже в постмодернистской дискуссии о использовании высоким искусством поп-культурных форм (и наоборот) Лори Андерсон фигурирует как единственный пример подобного соединения». Авторы пришли к выводу, что «похоже, художественным критикам, чтобы распознать искусство, необходимы традиционные визуальные образы».

Сейчас в мире искусства признаётся и даже приветствуется создание подобных гибридов, но в 1987 году позиция Лори Андерсон была уникальна. В отличие от всех других упомянутых здесь художников (кроме Йоко Оно, которая не просто исключительна, но и весьма оригинальна), Андерсон была видной фигурой в сфере экспериментального визуального искусства задолго до того, как стала известной музыкальной исполнительницей. Однако, даже будучи интердисциплинарной художницей с «открытыми границами», Андерсон воспринимается (и она сама активно поощряет этот взгляд) как художница, которая выступает с перформансом в виде поп-музыки, а не наоборот. А поскольку подход Лори Андерсон всегда немного автобиографичен и неординарен, ее роль поп-перформансистки легко сочеталась с романтичным образом рок-звезды.

Лори Андерсон выросла в пригороде Чикаго, с детских лет обучалась в музыкальной школе и так хорошо играла на скрипке, что ее взяли в Чикагский молодежный оркестр. В 1966 году она переехала в Нью-Йорк и в 1969-м получила степень бакалавра по истории искусств в Барнард-колледже. Затем после года обучения в колледже визуальных искусств у художников-минималистов Сола Левитта и Карла Андре Андерсон поступила в Колумбийский университет на отделение архитектуры.

Ее первый перформанс отразил желание уйти от «галерейной» системы и перенести искусство «на улицы»; это была позиция поэта-ситуациониста и художника Вито Аккончи, под чьим влиянием Андерсон находилась. В результате у Андерсон вышло что-то среднее между уличным искусством, боди-артом и лэнд-артом. В перформансе «Institutional Dream Series» (1972) художница спит в разных местах на улицах и затем описывает, как окружение повлияло на ее сны, используя повседневность, чтобы создать вымышленную автобиографическую историю на какую-либо социальную тематику. Этот и другие знаки уважения искусству перформанса дадаистов и акустическим изобретениям футуристов соединилось с псевдофольклорным автобиографическим повествованием в работе «Duets On Ice» (1974), для которой Андерсон разработала «скрипку, которая играет сама на себе». Речь идет о скрипке со встроенным кассетным проигрывателем; под аккомпанемент записи художница играет на разных улицах города, обутая в коньки, вмороженные в тающие блоки льда.

К музыке Андерсон обратилась только в 1975 году, собрав группу Fast Food Band вместе с экспериментальными композиторами Питером Гордоном, Артуром Расселом, Скоттом Джонсоном и Джеком Маджевски. В своем интервью чикагскому изданию Video Data Bank в 1977 году – за несколько лет до того, как ее имя стало широко известно в мире популярной музыки, – Андерсон призналась, что предложила создать группу скорее ради забавы. «Меня позвали на проект; в моем представлении это было что-то вроде художественного перформанса, и мне хотелось поучаствовать. Мне хотелось рок-группу как у всех в тусовке, типа с ударником и всё такое. У нас было всего восемь репетиций, и в результате мы исполнили только три песни». В их числе были такие любимые публикой композиции, как «It’s Not The Bullet That Kills, It’s The Hole», посвященная Крису Бёрдену (перформансисту, который прострелил себе руку ради искусства), и «Fast Food Blues», которая написана в виде руководства, «что делать с устаревающим искусством», а именно с теми утратившими актуальность идеями, которые остаются позади; в целом, по мнению Андерсон, это была «бесконечно длинная песня/жалоба о фотодокументалистике».

Поэтому было бы справедливо сказать, что Fast Food Band являлась, если использовать терминологию биографа Андерсон Розали Голдсберг, «арт-группой» с составом из «новомодных арт-музыкантов» – выходцев из одной тусовки, занимавшейся экспериментальной лофт-музыкой, куда также входили композиторы Стив Райхи, Филип Гласс, а также приятели Игги Попа по Анн-Арбору Роберт Эшли и Гордон Мамма.

Хотя первые поп-песни Андерсон были совершенно очевидно ориентированы на других художников, в конце своего интервью она говорит, что «начала экспериментировать с новыми типами музыки, уже не только ради шутки». Она признает, что «исчерпала все пикантные случаи из своего прошлого» и теперь намерена создавать «истории», которые будут менее привязаны к ее личному опыту. В то же время она выражает известную мысль о том, что художнику просто необходимо чувствовать себя особенным, в идеале – единственным в своем роде. В случае Андерсон это стремление найти свой уникальный стиль привело ее к раздвоению между товарищами по цеху и тем миром, с которым она решила их познакомить. И пусть ее творчество уже не будет автобиографичным, как прежде, но в своей работе она продолжит обращаться к якобы безыскусному «неартистичному» провинциальному миру ее детства – к скромному, малопопулярному современному фолк-арту «настоящей» Америки со всеми ее причудами. «Я правда очень люблю Чикаго, – признается она. – Многое из того, что пишут о моих работах, начинается с посыла „всё это в духе Среднего Запада“. И мне это очень приятно. Я имею в виду, что напыщенность Нью-Йорка – именно то, чего я всё время пыталась избегать».

В середине 1970-х подобное отношение к провинциальному примитивизму разделяли Iggy & The Stooges (Анн-Арбор, Мичиган), MC5 (Линкольн-Парк, Мичиган) и Ramones (с окраин Форест-Хиллс в Квинсе). Только в их случае это был опять же псевдофольклор гаражных пригородов. The Stooges и все похожие группы, оказавшие влияние на развитие панк-рока, прекрасно осознавали, что от них не ждали утонченности, и они выражали себя иными способами, демонстрируя хулиганскую бесшабашность, агрессивность и недалекость. Эти примитивисткие стереотипы впоследствии были раздуты до такой степени, что подобные перформансы превратились в эстетизированный подражательный синтез – то есть художественную (в противовес музыкальной) интерпретацию – реальности рок-н-ролла.

Первым, кто поздравил Ramones с их дебютом в CBGB в августе 1974 года, стал художник-музыкант Алан Вега из группы Suicide. А мексиканский поп-художник Артуро Вега, известный как «пятый из Ramones», в течение следующих двадцати двух лет, начиная с создания и вплоть до распада группы, будет работать над ее образом, продумывать все детали стиля. «У ребят есть песни и музыкальный талант, – говорит Сеймур Штайн, под чьим руководством группа работала над одной из записей. – А Вега создал всё остальное: их образ, их стиль, их эмблему и еще много всего». Артуро Вега интерпретировал иронию Ramones над повсеместной американизацией, создав знаменитый логотип – пародию на президентскую печать, который, подобно прочей визуальной символике поп-культуры, теперь сам по себе является иконой дизайна и эмблемой бунта без привязки к группе и их музыке. Концептуальный/минималистический подход Ramones, который заключался в том, чтобы пародировать непритязательную однодневную молодежную поп– и сёрф-музыку, исполняя двадцать песен за семнадцать минут (и с еще меньшим количеством аккордов), был почти так же насмешливо комичен, как и подход интеллектуалов – идейных вдохновителей Sha Na Na. «Они просто играли очень быстро реально короткие песни, но это было довольно забавно, – вспоминает Роберта Бейли, хостес в клубе CBGB. – При этом они оставались очень серьезны, и поэтому создавалось впечатление, что это было как бы концептуальное искусство или что-то в этом роде». «Братья» Ramones хорошо разбирались в истории поп-музыки, и группу они назвали в честь первого сценического имени Маккартни – Пол Рамон; кроме того, они следили за творчеством местных рок-групп, играющих похожую музыку, таких как New York Dolls, The Stooges и MC5. Джоуи Рамон (его мать владела арт-галереей в Форест-Хиллс) был из провинции, и при желании его можно было назвать аутсайдером, но он точно был не из простаков. Когда Ди Ди и ребята впервые вышли под своим «фамильным» псевдонимом, щеголяя в форме «Школы рок-н-ролла», они были похожи скорее на Гилберта и Джорджа, чем Джена и Дина.

20. Разрушители цивилизации

Бог мой, если бы люди покупали пластинки ради музыки, эти штуковины уже давно ушли бы в небытие.

Малкольм Макларен

Малкольм Макларен вернулся в Лондон, получив отказ на свое предложение стать агентом Ричарда Хелла. И всё же он был решительно настроен воплотить свои впечатления от бит-панка в каком-либо проекте. «У меня из головы не выходил образ, который я привез с собой, будто Марко Поло или Уолтер Райли, – образ этой растревоженной неординарной личности по имени Ричард Хелл. И еще эта фраза – „пустое поколение“».

Естественно, Макларена привлекала вовсе не музыкальность Хелла, а его богемный стиль и взгляды: и того и другого в британской музыкальной индустрии был сильный дефицит. Что касается музыкальных рейтингов, то переизбыток гламура утратил свою привлекательность, и эфиром полностью завладели американский софт-рок и соул. Хотя и был некоторый интерес к экспериментализму и необычным сочетаниям (в основном со стороны старых преданных поклонников арт-попа, таких как Ино и Кейл, или арт-рока, наподобие Роберта Уайатта, и отдельных новообращенных любителей немецкой эмоциональной электронной музыки), неброская музыкальность прогрессивного рока трансформировалась в визуально неискушенный микс джаз-фолк-поп-фанк-рока. Паб-рок-тусовка выступила было вперед, но по большей части их музыка оказалась чересчур осторожной, самобытной и отдавала пивом, чтобы очаровать ироничную и грамотную в вопросах стиля публику. Однако было несколько исключений. По возвращении в Лондон Макларен назначил встречу со своим другом Томми Робертсом, владельцем бутика Mr. Freedom, который тоже находил гламурный образ менеджера музыкальной группы весьма привлекательным.

Поп-музыка в середине 1970-х тяготела либо к непристойности, либо к демонстративному лоску. Kilburn and the High Roads, например, была настоящей олдскульной группой из арт-колледжа и обладала понемногу тем и другим с дополнительным налетом безнравственности. Ее лидером и вокалистом был Иэн Дьюри, автор песен, который в возрасте шестнадцати лет учился в Уолсемстоунской школе искусств, а затем изучал рисование в Королевском колледже искусств как раз в золотую пору для поп-арта.

Дьюри был еще одним студентом – поп-звездой, попавшим под влияние Питера Блейка. Многие свои песни он написал, будучи вдохновленным ностальгической, очень британской, послевоенной эпохой. У него даже есть песня «Peter The Painter» (1984), посвященная Блейку. Как и большинство, Дьюри ходил в арт-колледж не только для того, чтобы усовершенствовать свой природный талант к рисованию и живописи, но и ради атмосферы. «Мне очень импонировала эта сторона жизни, – признался он однажды. – Богемный художник с длинными волосами и вычурным непристойным прикидом». Но представители богемы с дурной славой, которых он позовет в свою группу, были не только сокурсниками: к тому времени, как он создал группу, он уже начал преподавать. «На самом деле я не так уж хорошо разбирался в искусстве, – признается он. – То есть я знал, кто такой Ван Гог, но в целом по большей части я скорее играл на публику. <…> Чаще всего позволял им просто продолжать делать то, что они делают».

Дьюри преподавал в Кроудоне и в Кентерберийском колледже искусств, где среди прочих студентов, которым довелось воспользоваться преимуществами его историко-искусствоведческого блефа, был басист Kilburn and the High Roads Хамфри Оушен, впоследствии ставший заслуженным успешным художником. «Дьюри спросил: „Ты бы хотел присоединиться?“ – вспоминает Оушен. – Всё, что от тебя требуется, это круто выглядеть». Подобное пренебрежительное отношение классической художественной школы к музыкальному мастерству проявилось в том, что первое выступление было организовано по стандартной схеме, когда Дьюри договорился о концерте на рождественском вечере студенческого совета в обмен на взаимную любезность при оценке работы общественных активистов.

Самым успешным в плане широты аудитории для High Roads стал их совместный тур с The Who в 1974 году, хотя группа и без того пользовалась большим уважением среди лондонских законодателей моды. Питер Йорк причислял ее к Them наряду с Боуи и Ферри, а Малкольм Макларен в 2006 году заявит, что «Иэн и Kilburn and the High Roads соединили в своем творчестве всю палитру моды, музыки и искусства того времени». По возвращении из Нью-Йорка в 1975 году Макларен даже рассматривал вариант предложить Дьюри место Хелла в своей пока еще полугипотетической группе в стиле New York Dolls. Джон Лайдон, которому в итоге выпала эта честь, тоже был поклонником Kilburns: сходство его сценического образа Гнилого Джонни и стиля Иэна Дьюри, который зловеще ухмылялся публике, охватив микрофонную стойку, часто подмечали, и не только сам Дьюри. Несмотря на то что Kilburns распадутся в 1977 году, Иэн Дьюри продолжит заниматься музыкой и добьется признания как постпанк-исполнитель, превратившись в самовзращенный необработанный алмаз, сияющий на фоне созданного им необычно приглаженного и всё же непристойного панк-фанк-микса.

Странную предпанковскую комбинацию музыки и стиля представляла и группа Deaf School в Ливерпуле – еще один проект, сформированный преподавателями искусств и их учениками из того же самого колледжа, где когда-то занимался Джон Лен-нон. Группа как эклектичный «краткий путеводитель» по улице Дребезжащих Жестянок представляла собой скорее более сплоченный вариант Moodies, столь же инклюзивный. «Любой, кто хотел к нам присоединиться, мог легко это сделать, – рассказывает участник группы с внушительным псевдонимом Энрико Кадиллак Младший (настоящее имя Стив Аллен). – Никто толком не умел играть, нас волновало только то, насколько сам человек был интересен». Их творчество было довольно сумбурным, и сами они не воспринимали себя серьезно; это частично объясняет, почему группе так и не удалось добиться коммерческого успеха и закрепить свое положение, хотя она и вызвала определенный ажиотаж в своей индустрии. Однако художественная эксцентричность Deaf School вдохновит своим примером ряд знаковых ливерпульских групп, появляющихся на панк-горизонте, многие члены которых в будущем примут участие в зрелищных всплесках панка в 1980–1990-е годы. Опять же, их любительская гламурность стала желанным глотком свежего воздуха в атмосфере грязных выцветших джинсов, блюз-рока и волосатости, всё еще царящей в среде живой музыки.

Но в северных индустриальных городах всегда были люди, которые не отделяли популярную музыку от фантазий шоу-бизнеса, которые любили соул и радовались кратковременному возвращению моды на стиляг и красивую одежду. В интервью The New York Times в 1975 году Брайан Ферри поделится своими наблюдениями, что «в Англии дети с высоким чувством стиля, которым нравится наша музыка, это в основном дети из Ливерпуля, Бирмингема и Нью-Касла. В Англии на наших концертах можно увидеть ребят не просто с блестками и на платформе, а при полном вечернем туалете». Стремление к бесклассовости середины 1960-х – что, как надеялся Рейнер Бэнем из Independent Group (IG), сделает утонченность общедоступной – исказилось через призму иронического стиля 1970-х, только чтобы вернуться в качестве насмешливого пиетета. Это типично британское (особенно характерное для северных регионов) смешение понятий стиля и класса стало главной темой получасового фильма «Roxette», снятого студентом-искусствоведом Джоном Макманусом для своей дипломной работы в 1977 году. В нем заснято, как группа фанатов Roxy Music и Брайана Ферри с отделения искусств Манчестерского политехнического университета совершает свой ритуал подготовки к вечернему выходу – с «изысканными» широкими бокалами для шампанского и мундштуками. На ум приходит вовсе не кукольный пин-ап Кэри Энн с обложки первого альбома Roxy Music, а намного более нуарный образ Аманды Лир – надменной девушки «из высшего общества» с обложки второго альбома «For your pleasure» (1973). Лир – бывшая студентка Колледжа искусств Святого Мартина и будущая королева европейского диско – была транссексуальной моделью и доверенным лицом Сальвадора Дали и соответственно являлась олицетворением одиозного космополитичного гламура, который стремился передать «Roxette».

Со стороны уличного искусства декаданс глэма получил поддержку и развитие в таких альбомах, как «Transformer» Лу Рида (1972) и «Raw Power» Iggy & The Stooges (1973). Эти знаковые пластинки обязаны своим появлением Дэвиду Боуи, который возродил карьеры обоих артистов в очередном порыве кураторства. Особое значение «Raw Power» состояло в том, что альбом привлек внимание панков, таких как Стив Джонс и Джон Лай-дон, к музыке и творческому подходу The Stooges, что вызвало всплеск интереса, способствующий дальнейшей реабилитации Игги Попа в конце 1970-х – опять же не без поддержки Боуи. Тем временем Лу Рид, выпустив весьма успешный коммерческий хит «Walk on the Wild Side» (1972) – песню о транссексуалах и наркоманах с «Фабрики» Энди Уорхола, продолжил работать над следующим альбомом «Berlin» (1973), где он обозначил окончательную фиксацию рок-музыки десятилетия на веймарском декадансе.

Танцы с кнутом Джерарда Маланги, воспевание садомазохизма Лу Ридом и само имя The Velvet Underground (заголовок сенсационной книги о «сексуальной развращенности нашего времени») были симптоматичными для мрачной увлеченности идеями человеческой деградации, почву для которых подготовила история Германии, а Вторая мировая война обозначила простую и извращенно стильную точку отсчета. За годы до того, как поп-арт стал двусмысленно использовать империалистические символы – государственные флаги Великобритании и США «Юнион Джек» и «Старую славу», первые битники-байкеры уже вовсю разъезжали по округе в немецких военных шлемах, нацепив Железный крест. Подобные модные антисоциальные атрибуты впоследствии нашли применение в андеграундовском арт-попе Рона Эштона из The Stooges – коллекционера аксессуаров с нацистской символикой, часто выступающего с повязкой со свастикой.

Сложно отследить, когда именно всё это просочилось в массовую культуру, но этому мог способствовать интерес к символистам-декадентам, таким как Обри Бёрдсли. Затем были подпольные эксперименты с оккультизмом и Алистер Кроули, чей «единственный закон» «делай, что волен» всегда импонировал либертарианским хиппи. Но ряд культовых фильмов, вышедших в то десятилетие, включая «Гибель богов» Лукино Висконти (1969), «Ночной портье» Лилианы Кавани (1974) и «Салон Китти» Тинто Брасса (1976), показывают, насколько распространенной стала подобная тематика.

Бесстрастная декадентская тоска в творчестве Уорхола и The Velvet Underground во многом была позаимствована у «новых реалистов» раннего периода. Это было художественное движение, которое стало особенно популярно в начале 1970-х годов благодаря фильму «Кабаре» Боба Фосса (1972), сценарий которого был основан на романе Кристофера Ишервуда «Прощай, Берлин» 1939 года. В 1978 году в галерее Хейворд пройдет актуальная выставка под названием «Новая вещественность и немецкий реализм 1920-х годов», которая обогатит к тому времени уже общепризнанную эстетику и продвинет стилистику кабаре в клубную постпанк-культуру Лондона. Альтернативные переводы «Neue Sachlichkeit» – «новая объективность», «новая предметность», «новая беспристрастность» – подразумевают родственное сходство с «эстетикой безразличия» поп-арта. Работы Джорджа Гросса и Отто Дикса, хоть и основанные на политическом контексте, демонстрируют то же нездоровое восхищение чем-либо странным, безвкусным и аморальным, а нарциссизм, отраженный в привлекательных бесстрастных портретах берлинских социалистов Кристиана Шада, несколько напоминает шелкографию Уорхола.

В Throbbing Gristle никогда не было ничего привлекательного, за исключением, возможно, дизайна обложки для третьего альбома группы «20 Jazz Funk Greats» (1979) с компиляцией на фоне живописных пасторальных пейзажей, характерных скорее для обложек пластинок с легкой непринужденной музыкой. Хоть на первый взгляд это казалось лишь очередной вышедшей за рамки забавой в духе арт-колледжа, группа открыто гордилась тем фактом, что пейзаж, на фоне которого они позируют, – это вершина утеса в Бичи-Хед, любимое место самоубийц в Великобритании. Творчество Throbbing Gristle, безусловно, можно было бы отнести к «декадентскому искусству», хотя и против их воли. Они начали свою карьеру как COUM Transmissions в конце 1960-х годов – «импровизационная группа свободной формы», по словам Барри Майлза. Их лидер Дженезис Пи-Орридж (настоящее имя Нил Мегсон), который решил заниматься музыкой под влиянием The Velvet Underground и The Mothers of Invention, впоследствии реорганизовал группу в коллектив перформансистов, существующий на гранты Совета культуры и работающий в Европе на площадках авангардного искусства, как вдруг в 1976 году COUM неожиданно для себя оказались на страницах британской таблоидной прессы.

Их стремительная известность последовала сразу за очередным скандалом вокруг спонсируемого государством авангарда: галерея Тейт приобрела «груду кирпичей». Сама по себе минималистическая/концептуальная скульптура Карла Андре «Эквивалент VIII» (1966), состоящая из ста двадцати огнеупорных кирпичей, ровно сложенных на полу в форме низкой кровати, была какой угодно, но только не скандальной. Наоборот, ее феноменальная обыденность, не соответствующая уплаченным за нее деньгам, спровоцировала неутихающие журналистские толки: «А кто за это платит?» Шумиха вокруг «Кирпичей» (как для простоты называли скульптуру) улеглась, но таблоиды продолжали писать на подобную тематику, и в октябре того же года, когда в Институте современного искусства (ICA) открылась выставка COUM Transmissions под названием «Проституция», тема разврата в мире искусства вышла на первые полосы.

Выставка прослеживала историю вызывающих перформансов COUM по их материальным свидетельствам. Полные всевозможных непристойностей, атрибутов сексуальной распущенности и унижений, экспонаты затмили унылые переоцененные кирпичи Андре, сосредоточив на себе внимание жадных до «разврата» СМИ. Помимо пережеванных тампонов и анальных шприцев желающие могли осмотреть «по договоренности» работы участницы группы и бывшей подруги Дженезиса Кози Фанни Тутти (настоящее имя Кристина Ньюби). Порнографические снимки Кози, которая ввела в оборот порноиндустрию как форму исполнительского искусства, была исследованием не только своей собственной сексуальности, но и ее потребления другими. Тем не менее для бульварных журналистов, рыщущих в поисках случаев оскорбления общепринятых принципов и сексуальных репрессий, это удачно сочеталось с историей о «бессмысленном искусстве» с присущей ему озабоченностью.

Группу COUM Transmissions образовали члены лондонской художественной коммуны / группы поклонников определенного образа жизни Transmedia Explorations под началом филиппинского художника Дэвида Медаллы. Это была одна из коммун хиппи конца 1960-х, из которой позднее выросли кооперативы художников и общества поддержки, такие как Acme и студия SPACE. Благодаря своим связям Дженезис Пи-Орридж стал другом семьи Брюса Лейси (когда-то выступавшего с группой The Alberts, которая работала в жанре хеппенинга с середины 1960-х годов), и он считал своим долгом развить безобидный «провокационный» художественный эксгибиционизм и перенести его на более темную территорию ритуалов венских акционистов, основанную на аморальности Берроуза и оккультизме Кроули.

Ко времени выставки «Проституция», ставшей чем-то вроде ретроспективы COUM Transmissions, Дженезис и его друзья только недавно переключились на создание музыки и теперь выступали под названием Throbbing Gristle. Они записали некоторые из своих шумовых импровизаций в сыром подвале, который служил им студией (ласково именуемой «Фабрика смерти»), и основали собственный лейбл Industrial Records для производства и распространения кассет. Их первым продуктом стал сборник «Music From The Death Factory» (1976) в обложке с изображением крематория Освенцима. Этим же именем они впоследствии назовут и свой «концерт», открывающий шоу в Институте современных искусств, программа которого включала в себя выступление стриптизерши (как было заявлено, четырнадцатилетней, но, по словам журналиста Тони Парсонса, в действительности ей было намного больше) и оригинальное выступление группы Chelsea, которая была сформирована совсем недавно вслед за новоиспеченными Sex Pistols и, таким образом, стала одной из первых панк-групп.

Член парламента от партии консерваторов Николас Фейрберн, которого много лет спустя обвинят в гораздо более серьезных грехах, в своем письме Daily Mail дал группам COUM/TG ставшую знаменитой характеристику: «разрушители цивилизации». Но на концерте Дженезис в своем интервью New York Musical Express возразил: «Мы хотим снабдить людей информацией, мы хотим остановить распад цивилизации с помощью нашей музыки». По его официальной версии, Throbbing Gristle использовали нацистскую символику ради провокационного эффекта, а не для создания своего визуального стиля. Они утверждали, что не считают себя декадентами и что общий отталкивающий эффект, присущий их искусству, никогда не претендовал на крутость, – на самом деле совсем наоборот. Они, скорее, видели себя социальными агитаторами, которые использовали декаданс и разврат как инструменты для побуждения к действию.

Однако казалось, что они на этом зациклились. Как могли эти «дети 1960-х и различные освободительные движения поддаться такому увлечению фашизмом», вопрошает Саймон Рейнольдс в своей книге о постпанке «Rip It Up And Start Again» (2005).

Позднее группа также разработает себе сценические костюмы – своеобразную визитную карточку, напоминающую «сильный стиль» террористического шика Джона и Йоко. Опять же, это было чем-то вроде разоблачения, что под всей полемикой и низменными ролевыми играми скрывался творческий процесс, которым заправляли грамотные в вопросах стиля выходцы из арт-колледжей, одурманенные возможностями поп-музыки для маскарада и позерства, включая старомодную традицию позировать для рекламы в сочетающихся костюмах. Важно отметить, что один из членов группы, Питер «Слизи» Кристоферсон, работал в Hipgnosis – очень успешной (и талантливой) команде дизайнеров середины 1970-х, ответственной за разработку высокохудожественных и отретушированных обложек для альбомов таких исполнителей, как Pink Floyd и Питер Гэбриэл.

На открытии «Проституции» присутствовал и контингент, безусловно интересующийся нацистской символикой как выражением декадентского стиля. За этим не скрывалось никакой глубокой философии – ни надуманной, ни настоящей. «Это было шоу, на которое не стоит идти с родителями», – утверждает Сьюзи Сью (настоящее имя Сьюзен Баллион), которая также настаивает на том, что это была «намеренная провокация, а не воспевание смерти». Тем не менее, как мы уже видели, Throbbing Gristle вполне могли иметь в виду и то, и другое.

Хотя не все из «контингента Бромли», как их теперь называли, жили в пригородных спальных районах, послуживших катализатором для бунта Боуи, в социальном плане они были одного происхождения, и теперь они стали последователями одной «церкви создания самого себя». Понтовые группировки были характерным явлением для пригородных районов многих больших городов, но Бромли придавала особую яркость и силу близость к Лондону. К середине 1970-х годов местные ритуалы приверженности стилю и экспериментализму, подобно первым тематическим вечерам Боуи/Roxy на местных дискотеках, перекочуют в Вэст-Энд, где они будут встречаться в непритязательном подпольном баре «У Луиса», облюбованном лесбиянками и теми, кого Питер Йорк назвал подрастающим «короткостриженым андеграундом». Они вывели продуманную с точки зрения стиля самопрезентацию на следующую ступень эволюции, сделав ее повседневным перформансом, в котором индивидуум стал коллажем из всевозможных стилевых атрибутов, а его тело, жесты, поведение – территорией постмодернистского бриколажа. Один из таких эксгибиционистов, поклонник глэма Стивен Бейли (по прозвищу Стив Северин – в честь главного героя «Венеры в мехах»), встретил Сьюзи, позируя во время перерыва на концерте Roxy Music. «Это был закат глэма, и их взгляд был направлен назад, – вспоминает он. – Рокси и Боуи становились слишком большими. Не было ничего нового, с чем мы могли бы себя отождествлять».

Затем в конце 1975 года их друг Берти Маршалл (по кличке Берлин) попал на один из самых первых концертов Sex Pistols в местном Рейвенсборнском колледже искусств, после чего он уговорил свой растущий круг друзей-единомышленников посетить их следующее шоу в клубе Marquee. Пару дней спустя группа выступила на балу в честь дня Святого Валентина, устроенном Эндрю Логаном в его студии на верфи Батлера; в конце концов, Макларен, Вествуд и Them были уже хорошо знакомы. «Макларен был как Фейгин (серый кардинал), аферист высшего класса, – говорит Дерек Джармен. – Он общался с людьми, а затем публично принижал их ради забавы <…>. Не думаю, что кто-то принимал это на свой счет, думаю, все понимали, что это часть образа». Джон Сэвидж объясняет субкультурный парадокс представителей SEX следующим образом: «Поскольку все из окружения SEX были весьма близки к миру Логана, им пришлось искать способ отграничить себя от него <…>. А что может быть лучше, чем выпады в адрес своих конкурентов?»

Макларен очень обрадовался, когда на вечеринке на верфи Бат-лера заметил, что репортер из New York Musical Express пришел вместе с фотографом, и в отчаянном стремлении создать сенсацию он убедил Джордан – хостес магазина SEX в образе доминатрикс – позволить Гнилому Джонни сорвать с нее одежду, что едва ли заставило бы приподнять бровь участников этого узкого богемного круга. Но, как Макларен и надеялся, в Sunday Times вышел обзор мероприятия, и пресса уловила нотки потенциального скандала, подобного тому, что вызывало шоу «Проституция».

Концерт в Рейвенсборне был одним из самых первых выступлений Sex Pistols: дебют группы состоялся в Колледже Святого Мартина лишь месяц назад, а в промежутке еще прошли выступления в Школе искусств Челси и в Центральной школе искусств. Эти ранние концерты в арт-колледжах организовал басист группы Глен Мэтлок: он изучал живопись в колледже, а по субботам подрабатывал в бутике SEX. Именно Глен и сделал надпись над входом в магазин. Макларен и Вествуд, которые стремились поддержать «антимамские и антипапские вещи» Сьюзи, из кожи вон лезли, создавая непристойную одежду. Естественно, о философской подоплеке используемой символики никто не задумывался, всё было ради антиэлитарного эффекта: футболки со скандальной надписью «УНИЧТОЖИТЬ!» и свастикой, ворох рубашек с аппликациями, изображающими Карла Маркса, обнаженные груди в натуральную величину и ковбоев без штанов, чьи пенисы почти соприкасаются. А затем последовали футболки с кембриджским насильником и с изображениями обнаженных мальчиков. «Гнусные образы, – говорит Джон Лайдон, – но это сработало. Я могу понять, почему он так действовал. Очень большой вклад внесла Вивьен Вествуд. Малкольм собрал все овации, но я думаю, что в основном это были ее дизайнерские находки». Подобно тому как образ «эксцентричных коммунистов» в красной лакированной коже New York Dolls был провокацией, направленной на американскую общественность, так и эта эклектика символов греха просто кричала, чтобы ее заметили, и должна была вызывать омерзение у любой мамы и у любого папы, которым она попалась бы на глаза.

По словам Джона Лайдона, когда «любой подросток, который хотел быть декадентом», направлялся по Кингс-роуд потусоваться в SEX, – чьей целевой аудиторией до сих пор были девушки легкого поведения с Эрлс-Корта и извращенцы-денди, – «Малкольм использовал эту возможность». Как и Боуи до него, Макларен, изучая Уорхола, понял, что тусовка – эта любопытная, яркая субкультурная среда, которой сложно дать определение (и еще сложнее ее сформировать), – гораздо важнее любого отдельного проекта или произведения искусства. «Малькольму нравилась идея, что он воссоздает „Фабрику“, – говорит Берлин, – и „контингент Бромли“, который ясно считывал этот план, охотно присоединялся к его реализации». «Мы были очарованы Уорхолом и The Velvet Underground, Ишервудом и Берроузом», – соглашается Северин.

В книге «Мальчик посмотрел на Джонни: Некролог рок-н-ролла» (1978), где представлен ретроспективный взгляд на историю панка, подобный описанию заката эпохи глэма Питером Йорком в статье «Them», Джули Бёрчилл и Тони Парсонс охарактеризовали «контингент Бромли» как «ватагу упорствующих позеров, стремящихся к славе, несмотря на явную нехватку других талантов, кроме как привлекать к себе внимание». В основном благодаря Дэвиду Боуи и Roxy Music кодекс антиголливудской экстравагантности Уорхола и самопостановок проник в сознание обычных подростков, при этом без всякого пояснения (хотя трансляция документального фильма «Уорхол» Билла Верити в 1973 году, безусловно, помогла получить общее представление). Затем в 1976 году, после кричащих заголовков таблоидов и скандально известной конфронтации Sex Pistols с Биллом Гранди в телешоу «Сегодня», дети, которые были впечатлены, увидев Боуи и Roxy Music по телевизору в 1972 году, а затем New York Dolls в 1973 году, осознали, что они могут урвать свои гламурные пятнадцать минут бунта. Это можно легко сделать, позируя на улице или подражая незамысловатому разгулу Sex Pistols в дружественных к панк-культуре заведениях, которые множились на глазах вслед за растущим числом самопальных местных знаменитостей. Во многих отношениях всё опять вернулось к народному творчеству.

Наступил декабрь, и Melody Maker в своем ежегодном обзоре 1976 года провозгласил «контингент Бромли» группой года, хотя фактически не было никакой группы и они не играли музыку. На этот раз в жизнь воплотилась именно концепция группы позы Nice Style Брюса Маклина – или, по крайней мере, она обрела голос, когда позеры сошли со своего метафорического пьедестала, чтобы исполнить «Пигмалиона». Билли Айдол с бессистемно сформированной группой Chelsea был одним из первых. Затем последовали Сьюзи и Северин с Banshees, и в сентябре они все сыграли на двухдневном фестивале «Punk Rock Special» в клубе 100 Club – на той самой сцене, с которой Хамфри Литтлтон в конце 1940-х годов будоражил рейверов арт-колледжей своим ривайвл-джазом.

Ричард Стрейндж всё предвидел. В 1976 году он как Кид Стрейндж выступил с Doctors of Madness – группой, опирающейся на те же посылы арт-колледжа, что и панк, которой в прессе прочили большой успех. Стрейндж – самоучка, столь же поднаторевший в поп-арте и искусстве хеппенинга, как Джордж Мелли в сюрреализме, – уже творил в духе декаданса, создавая, как он ее называл, «угловатую музыку», и, выкрасив волосы в синий цвет, с зомби-кругами на закрытых веках, пел об отчуждении. Это было намного ближе к панку, чем к паб-року групп Kilburn and the High Roads или Deaf School. Но, как и для других музыкантов его поколения, для Ричарда Стрейнджа музыка – то есть искусство написания песен и мастерство исполнения – всё же стояла на первом месте, тогда как для панка это было вовсе не важно.

В мае 1976 года, за несколько недель до фестиваля в 100 Club, за три месяца до премьеры выставки «Проституция» COUM Transmissions в Институте современного искусства (ICA) и за шесть месяцев до стычки с Биллом Гранди, Sex Pistols выступили на разогреве у Doctors of Madness в ратуше Мидлсбро, совершив одну из своих первых вылазок за пределы уютного круга лондонской арт-сцены. Стрейндж был заинтригован:

Конечно, я слышал о них, и я подумал: «Да, давайте, почему нет». И они провели саундчек, это было как бы, знаете, наспех. Но потом, когда они продолжили <…> я понял, что для нас всё кончено, той самой ночью. Мне было двадцать четыре, я думаю, и моя жизнь была кончена. Я увидел Sex Pistols, и я подумал: «Ну вот и всё… и это случится уже завтра».

21. А теперь собери группу

Билл: Здорово, Джо. Где был?

Джо: Да нигде. Везде скучно, Билл. Слишком традиционно.

Надпись на футболке «Ковбои» из бутика SEX. 1975

«К 1977 году не осталось ничего уникального. <…> Всё уже было сделано раньше», – констатировала завсегдатай бутика SEX, а до того студентка отделения искусств Кентского государственного университета Крисси Хайнд. Это, впрочем, не помешало ей объявить Sex Pistols «группой с оригинальным голосом, которой, судя по тому, как она выглядит, есть что сказать». С точки зрения музыки Sex Pistols и впрямь не предлагали ничего нового: фактически они перерабатывали старые риффы Эдди Кокрана или изрыгали претенциозные вариации на темы The Stooges, Ramones и глэм-рока. И всё же голос панка был оригинальным (как минимум в контексте поп-музыки), ведь он отражал нарочито антимузыкальный, а по мнению многих, даже дадаистский подход к этому затасканному материалу. Но если отвлечься от чисто музыкальных особенностей, становится понятно, что различия шли по линии визуального стиля, который выдавал всё более отчетливую социальную направленность субкультурного (а не музыкального) голоса панка.

Еще до того, как на обложке дебютного сингла Sex Pistols «Pretty Vacant» (1977) маршрут битников «ДАЛЬШЕ» сменился по воле Джейми Рида на «НИКУДА», легионы подражателей бросились искать собственный «оригинальный голос и стиль». В 1976 году для музыкантов из колледжей искусств (и тем более для не-музыкантов оттуда же) повсеместно распространившийся панк-формат стал общим знаменателем, позволившим подчеркнуть их тонкие отличия друг от друга в визуальном плане.

«Я сразу понял: вот оно, теперь только так и будет. Новая сцена, новые ценности», – говорит Мик Джонс, вспоминая, как он впервые увидел Sex Pistols на вечеринке Эндрю Логана на Верфи Батлера. В то время Джонс посещал подготовительные курсы при Хаммерсмитской школе искусств и архитектуры – только ради того, по его собственному признанию, чтобы «вписаться в какую-нибудь группу». Он зависал с Крисси Хайнд и всей тусовкой в SEX, а потом поселился в сквоте вместе со своей подругой Вив Альбертин, учившейся на факультете моды и текстиля Школы искусств Челси (позже она станет участницей группы The Slits).

Чуть раньше Джонс играл в группе London SS, название которой отражало модный в 1975 году нацистский шик, и теперь начал набирать людей для нового проекта. Он связался с Полом Симононом – просто потому, что тот выглядел очень рок-н-ролльно. После уговоров Джонса научиться играть хоть на чем-нибудь Симонон, только что завершивший полуторагодичное обучение в Школе искусств имени Байама Шоу, освоил бас-гитару. Затем Джонс, знавший чуть ли не всех, кто был связан с нарождающейся сценой, свел знакомство с Берни Роудсом, другом и деловым партнером Малкольма Макларена. Роудса и Макларена сблизил интерес к ситуационизму и общая упертость; к тому же им обоим нравилась идея управлять группой. Но когда Макларен отказался разделить с ним руководство Sex Pistols, Роудс решил собрать собственную группу – будущих The Clash.

Последним участником проекта Джонса стал Джо Страммер (по рождению Меллор) – безбашенный молодой человек, в свое время оставшийся без эмоциональной поддержки родителей, которые, принадлежа к верхушке среднего класса, отправили сына в школу-пансион. Затем он прослушал подготовительный курс в Центральной школе искусств и дизайна, где его преподавателем был Дерек Бошьер – один из художников, о которых шла речь в фильме «Поп захватывает мольберты» («Pop Goes the Easel»), а после этого переехал в Уэльс и начал играть с разными эстетствующими музыкантами из тусовки Ньюпортского колледжа искусств. В середине 1970-х Страммер выступал в барах по всему Лондону с группой 101ers, название которой отсылало к адресу сквота, где жили ее члены.

Если Роудс формировал политическую позицию новой группы, то Симонон больше других потрудился над ее внешним обликом. Еще в самом начале он забрызгал свой бас краской в манере Джексона Поллока, тем самым заложив основу характерного образа The Clash. «Живший во мне студент арт-колледжа пытался найти черты, которые отличали бы нас от Pistols, – рассказывает Симонон. – The Buzzcocks много взяли у Мондриана, а мы обратились к Поллоку». Затем Роудс поручил Алекс Мишон и Кристине Коловской, изучавшим моду в Колледже искусств Святого Мартина, сшить одежду для группы; общими усилиями они создали то, что рок-обозреватель Ник Кент назвал «рабочей одеждой армии поп-звезд»: забрызганные краской куртки поверх расстегнутых рубашек и штаны с укороченными молниями и ремешками. Этот образ объединил коллаж в духе Раушенберга, уорхоловскую шелкографию и ситуационистские лозунги, нанесенные на одежду с помощью трафаретов так же, как это делали лет-тристы.

По мере распространения эстетики, первопроходцами которой были Вествуд, Рид и Макларен (подхватившие ее у уличных провокаторов вроде Лайдона), становилось понятно: ее резкие угловатые формы, ее коллажи из готовых элементов, ее воспроизведенные в грубой графике «мазки», ее деконструированные тексты были родом из современного искусства, авангарда. Поэто му и сами The Clash приобрели репутацию авангардной и угрожающе субкультурной группы. В 1978 году Кэролайн Кун, их новый менеджер, дала новый толчок этой «политической» эстетике. Если Sex Pistols транслировали на публику полную свободу и сочетание несочетаемых индивидуальностей (Питер Йорк называл это «анархо шик, стиль уличных парней»), то The Clash тяготели к единству коллективного стиля. Они появлялись в одинаковых черных комбинезонах на молнии, как на обложке «Last Gang in Town» (1978), или в униформе сродни военной, как на обложке «Combat Rock» (1982). Теперь членство в поп-группе предполагало общее политическое, философское и эстетическое кредо, основные положения которого могли быть изложены в музыкальной прессе как манифест. Разумеется, эта тактика уходила корнями в авангард начала XX века.

Параллельно двум описанным тенденциям – индивидуализму эксцентричных барахольщиков, пришедших на смену сообществу Them, и военно-политическому единообразию стиля группы – наметилась третья: местами ироничное возрождение субкультуры модов 1960-х годов. Добавьте введенный в обиход Ramones образ рокера-бунтаря в непременной кожаной куртке, и вы получите едва ли не полную картину стилистических предпочтений панк-рока.

По мере того как первая волна панка набирала силу и популярность, идеалы и эстетика нового стиля, порожденного не в последнюю очередь представлениями о том, как отличаться от других, противостоять им, заявлять о себе своим творчеством, получили хождение в художественных школах и нашли мощный отклик среди их студентов – как тех, кто уже занимался музыкой, так и тех, кто о ней только мечтал. И это был не просто осовремененный скиффл: ведь теперь, после двадцати лет существования поп-музыки и поп-искусства, в них всё увереннее видели разные стороны одной и той же деятельности. В комбинации с экстравагантной уличной модой, ситуационистским détournement и умелым использованием массмедиа панк воспринимался как полноценное художественное направление. Фред Верморел, с которым Макларен делил студенческую скамью в Кройдонской школе искусств, называл Sex Pistols произведением искусства и уточнял: «Этот осколочный взрыв [в отличие от „Герники“ Пикассо] нельзя заморозить на холсте в прямоугольной раме; он разлетелся сквозь время огромными газетными заголовками, записями, сплетнями и байками, журнальными вырезками, кино– и видеосъемками, афишами, футболками, модными стилями и (чуть не забыл) концертными выступлениями».

В арт-колледжах, переживавших невиданный наплыв студентов, панк с его социальным пафосом привел к смещению интереса от двусмысленности, которую культивировали Moodies и Nice Style, к энергичному, доступному и разгульному перформансу, концептуальным инсталляциям и юмористическим провокациям. Всё это в свою очередь вливалось в музыку. «Самым очевидным следствием этого взаимовлияния, – пишут Фрит и Хорн, – стали панк-концерты, в которых принципы поп-спектакля соединились со стирающей границу между серьезным и несерьезным всеядностью художественной акции. <…> Панк жадно впитывал авангардные идеи шока, мультимедийности, монтажа и деконструкции». Традиции в который раз определяли бунт.

Четвертого июля 1976 года, после пары выступлений на разогреве у The Doctors of Madness, Sex Pistols дали первый из двух своих концертов в манчестерском Малом зале свободной торговли. Концерты прошли с промежутком в шесть недель. Как известно, на них побывали несколько человек, чьи впечатления от увиденного повлияли на постпанк и не только на него: это были Стивен Моррисси, Тони Уилсон (основатель лейбла Factory Records) и будущие участники групп Joy Division и The Fall. Вместе с ними в зале присутствовали два студента факультета текстильной промышленности Болтонского технологического института: Пит Шелли и Ховард Девото. Они тут же придумали свою группу – Buzzcocks.

Менее известно, что среди первых слушателей Sex Pistols была студентка факультета искусств и дизайна Манчестерского политеха Линда Малви, прославившаяся под именем Линдер Стерлинг или просто Линдер. Ее творческий путь является хорошим образцом тенденции к слиянию визуального искусства, графического дизайна, моды, перформанса и музыки в единый панк-медиум. Другими объединяющими факторами в искусстве Линдер служили сексуальная политика и феминизм. Она находила в специализированных женских и мужских журналах характерные образы объективированной женщины и составляла из них коллажи, высвечивающие «различные культурные безобразия». Самая известная ее работа украсила обложку сингла The Buzzcocks «Orgasm Addict» (1977): вместо сосков у обнаженной красотки, запрокинувшей руки вверх, – улыбающиеся женские рты, а вместо головы – домашний утюг. В этом коллаже Линдер чувствуется влияние не только поп-арта в духе Гамильтона, но и созвучных ему работ немецких дадаистов и сюрреалистов – Макса Эрнста или Ханны Хёх, а также крайне политизированного сатирического искусства Джона Хартфильда. Подобный ситуационистский агитпроп с веймарскими отголосками можно найти в работах многих неравнодушных к политике художников тех лет, например у того же Дерека Бошьера – британского поп-артиста, к середине 1970-х ставшего чуть ли не троцкистом (у него учились, среди прочих, Джо Страммер и Кэролайн Кун). Рост интереса к кол-лажному détournement совпал с большой выставкой Хартфильда, прошедшей летом 1977 года в лондонском Институте современного искусства (ICA). «Важнейшим стимулом» назвал ее Джон Сэвидж, который к тому времени уже распространял собственный фэнзин под названием «Буйство Лондона» (London’s Outrage), вдохновленный такими известными примерами, как «Нюхая клей» (Sniffin’ Glue) Марка Перри, первый номер которого вышел в июле 1976 года. Дневниковая запись Сэвиджа за 30 ноября 1976 года рисует пьянящую атмосферу творческого зуда, которым была пропитана эпоха:

В обеденный перерыв сижу на толчке и лихорадочно мажу клеем обрывки бумаги, думая только о том, что должен сделать это сейчас, прямо сейчас. Это – фэнзин. Мне нужно озвучить взрывы в моей голове. Вырезки из NME, популярных ежегодников 1960-х и Вильгельма Райха, листовки «Проституция» собираются вокруг длинной импровизированной заметки о насилии, фашизме, Тэтчер и надвигающемся апокалипсисе.

В конце 1977 года Сэвидж на пару с Линдер сделали визуально ориентированный фэнзин «Тайное гласное» (The Secret Public). Непонятно, правда, от чего именно фанатели его авторы. Точнее было бы в данном случае говорить о художественном издании, взявшем за образец формат и непосредственность фэнзинов. Участники Buzzcocks помогли с выпуском небольшого тиража в тысячу экземпляров и с его распространением – в основном через независимые музыкальные магазины.

Фэнзин стал идеальным – едва ли не лучшим, чем звукозаписи, – памятником панк-культуры. Их контрастная «эстетика ксерокса» с наклейками, опечатками, замазанным или надписанным шариковой ручкой текстом продолжала техники газетного монтажа Раушенберга и шелкографию Уорхола, одновременно перекликаясь с видеосъемкой того же времени или, по крайней мере, с ее использованием в искусстве. Несмотря на полное неведение о своих предшественниках в искусстве, авторы фэнзинов понимали, что их одноразовый, наскоро сработанный продукт «выглядел как надо», ведь актуальная эстетика проникала в субкультуру музыкального андеграунда – такими же одиночными снарядами – на протяжении всех предшествующих двадцати лет. Таким образом, чтобы начать выпускать фэнзин, достаточно было энтузиазма, некоторого знания сцены (желательно изнутри), наличия своего мнения и доступа к копировальному аппарату.

В январе 1977 года фэнзин «Бакенбарды» (Sideburns) напечатал схему из трех гитарных аккордов, сопроводив ее призывом: «А теперь собери группу». Тысячи молодых людей так и поступили, воодушевившись низким входным порогом. «Мы стимулировали всех к тому, чтобы они сделали что-то свое, – говорит Ричард Бун из Buzzcocks. – И они делали, вот только у них выходил убогий повтор». Это справедливо и для общей эстетики панка, для всего его образного стиля. Визуальным эквивалентом трех аккордов, которые повторяли, по выражению Буна, «ксерокопированные группы», были 1) фотомонтаж, 2) царапающая взгляд модернистская геометричность и 3) незатейливость исполнения.

Однако, при всем антихудожественном (то есть нарочито неловком и претенциозном) однообразии панка, благодаря его любопытству ко всему и встряске, устроенной им в музыкальной и дизайнерской индустриях, туда хлынул поток материала, который в противном случае остался бы незамеченным и неуслышанным за пределами арт-колледжей. Панк стал последней сублимацией мечтаний о протесте ради протеста, которые давно волновали искусство, а теперь приобрели черты личного стиля и выплеснулись в поп-музыку, начавшую к 1976 году замыкаться в своей культурной истории.

А еще панк поднял на щит идею, согласно которой музыкантом – при правильном отношении – может быть кто угодно. В интервью 2000 года Макларен сказал, что «суть панк-рока – в благородном стремлении к провалу». Подобное кредо и впрямь исповедовали стареющие модники, не желавшие выходить в тираж и заразившие им через прессу другие сферы поп-культуры. Богемная альтернатива общепринятой «успешности» – некогда прерогатива «победителей» андеграундных тусовок типа «Альтернативной Мисс мира» – превратилась в общий знаменатель для всех. К началу 1980-х стало казаться, что всё стремительно становится альтернативным, а искусство провала – неважно, экстравагантного или нет, – превозносится повсюду.

В 1977 году, в разгар того лета, когда панк получил признание и превратился в мейнстрим, Макларен заявил, что ему неожиданно позвонил Ги Дебор. Следует помнить, что Макларен был непревзойденным мифотворцем; по его словам, автор «Общества спектакля» сказал: «Спасибо, что помогли моему альбому попасть на первую строчку». Эпатажный провал Макларена, разумеется, обернулся большим успехом – в первую очередь с точки зрения (суб)культурного капитала, который позволил легендарному продюсеру и дальше оставаться коммерческим пижоном. Парадоксальная задача создания провокационных и в то же время популярных произведений будет нависать над следующим выводком студентов-ставших-поп-музыкантами, которые выйдут на сцену в эпоху постпанка – в начале 1980-х годов. В терминах старого представления о романтическом бунте глубинное стремление к вниманию и признанию начало осмысливать себя как «подрыв изнутри».

22. Новое занятие в старом городе

Мать купила ему синтезатор,

Позвала Human League посоветоваться,

Он теперь всю дорогу шумит

И играет с ребятами из арт-колледжа.

The Undertones. Мой идеальный кузен

В июле 1977 года Sex Pistols исполнили песню «Pretty Vacant» в эфире телепередачи «Вершины популярности» («Top of the Pops»). Куда менее предсказуемым стало в декабре того же года появление в специальном выпуске программы «Старое доброе Рождество с Бингом Кросби» («Bing Crosby’s Merrie Olde Christmas») Дэвида Боуи с песней «Heroes»: подражая Линдси Кемпу, Боуи изобразил пантомимой свидание «героических» любовников у Берлинской стены. Это была заглавная песня с продвигавшегося им в тот момент лонгплея, который стал вторым после альбома «Low» (1977) заметным итогом его недавнего переезда в Западный Берлин. Обе пластинки появились благодаря возобновлению плодотворного сотрудничества певца с его старым продюсером Тони Висконти. В них заметен крен куда-то в сторону от рока, привлекший Боуи в творчестве его бывшего глэм-конкурента Брайана Ино, которого он и пригласил помочь. Ино не обозначен на дисках в качестве сопродюсера, но его вклад в процесс записи – именно в процесс – позволил звездному рокеру выпустить поразительно оригинальную поп-пластинку.

Панк встряхнул полуживую индустрию звукозаписи, и питавшее его своим влиянием искусство продолжало бурлить, подобно глубокой и не встречающей препятствий на своем пути подземной реке. Хотя Брайан Ферри (он же Roxy Music) и Боуи были очень успешными записывающимися артистами, Ино почти сразу предпочел отстраниться от популярного мейнстрима и в 1973 году ушел из Roxy Music, чтобы последовать за своей собственной необычной музой. К тому моменту он уже начал заигрывать с авангардно-музыкальными экспериментаторами, поработав с «Оркестром „Царапина“» (Scratch Orchestra) Корнелиуса Кардью и его же «Портсмутской симфонией» (The Portsmouth Sinfonia). Пока Боуи был занят глэм-роковой реабилитацией Игги Попа и Лу Рида – фронтменов-антигероев арт-попа, Ино не сворачивал с пути прогрессивной поп-музыки и сотрудничал со своими нетривиальными приятелями Нико и Джоном Кейлом, а также с арт-рокерами вроде гитариста Роберта Фриппа из King Crimson или Роберта Уайатта из Soft Machine. Кроме того, он открыл лейбл Obscure Records, на котором выпустил наряду с работами британских экспериментаторов Гэвина Брайарса и Майкла Наймана собственный альбом «Discreet Music» (1975). Элементы случайности и процесса, объединенные с композиционными приемами «статичной» музыки Мортона Фелдмана, Джона Кейджа и Ла Монте Янга, сделали этот альбом образцом нового направления, созданного Ино, – эмбиента. В сущности, эмбиент стал развитием пассивно-агрессивной «мебельной музыки» Эрика Сати в поп-звучании, особенно близком к самым мягким вариантам электронного краут-рока. Затем Ино зацепился за генеративные техники зацикленной ленты, предложенные Терри Райли, открыл для себя эссе Стива Райха «Музыка как постепенно развивающийся процесс» («Music as a Gradual Process») и, наконец, ранние работы Филипа Гласса, которые назвал «вязкой ванной чистой плотной энергии».

Музыкальный минимализм появился в точке пересечения богемного интереса к восточной музыке (и философии), а также к африканским корням западной поп-музыки с новыми тенденциями в визуальном искусстве, в частности с антиэкспрессивным формотворчеством скульпторов-минималистов, который подхватили пионеры кибернетического искусства, начавшие работать с информационными системами. В применении к джазу и поп-музыке подобный подход обнаружил конфликт между безличностью и авторством – очевидное противоречие, аналогичное тому, которое существовало между физичностью и «автоматизмом» в работах Джексона Поллока 1950-х годов.

Термин «систематическое искусство» ввел в обиход британский критик Лоренс Эллоуэй, выступивший в 1966 году куратором выставки «Систематическая живопись» («Systematic Painting») в Музее Гуггенхайма. Он характеризовал так прежде всего геометрический минимализм Фрэнка Стеллы и Кеннета Ноланда. В 1968 году в лондонском Институте современного искусства (ICA) открылась выставка «Кибернетическое озарение» («Cybernetic Serendipity»), отразившая обе тенденции – минимализм и систематичность – во всё более тесно связанных друг с другом сферах визуального искусства и музыки. Среди ее участников были Брюс Лейси и Густав Метцгер, а также Кит и Хейзел Албарн – родители только что появившегося на свет Деймона Албарна, который однажды соберет группу Blur.

Совместная работа Ино и Боуи над тремя альбомами, которые составили так называемую берлинскую трилогию: «Low» (1977), «Heroes» (1977) и «Lodger» (1979), вывела все эти идеи, бродившие в искусстве, на арену поп-музыки. Ино называл себя фасилитатором (упростителем) звукозаписи; этот его подход прослеживается еще с 1960-х годов, когда в Ипсвичской школе искусств он под влиянием Роя Эскотта увлекся коллаборативной практикой. Там он придумывал наглядные «партитуры» в духе «Флюксуса», позволявшие коллективно создавать картины. В 1975 году продолжением этих бихевиористских экспериментов стала запатентованная Ино система разблокировки вдохновения под названием «Обходные стратегии» («Oblique Strategies»). Разработанная совместно с художником Питером Шмидтом, который в период учебы Ино в Ипсвиче был там одним из приглашенных лекторов и с тех пор дружил с музыкантом, эта система представляла собой коробку с сотней карточек, позволявших тому, кто наугад вытянет одну из них, получить глубокомысленный совет вроде такого: «Оцени умышленный характер своей ошибки». «Обходные стратегии» приобретут полумифическую (не без оттенка иронии) репутацию среди деятелей арт-попа 1980-х; примерно так же не лишенный интеллектуальных наклонностей исполнитель тяжелого металла мог бы чтить сатирическую комедию «Это – Spinal Tap» (1984)[19].

Еще одним элементом, который Ино внес в западноберлинскую студию Hansa Tonstudio, стало безбашенное электронное музицирование вместо виртуозной игры на фортепиано или синтезаторе. Этот ход хорошо вписывался и в кибернетическую теорию, и в привычный для арт-колледжей дух немузыкальности. К середине 1970-х знатоков прогрессивного арт-попа заинтересовала Европа и в частности Западная Германия, чьи уроженцы Kraftwerk внезапно стали известны на весь мир после неожиданного коммерческого успеха своего сингла «Autobahn» (1975). Ино, первооткрыватель талантов, не упустил момент и в 1976 году познакомился с соотечественниками Kraftwerk Хансом-Йоахимом Роделиусом и Конрадом Шницлером из проекта Cluster, вместе с которыми недолго поработал в их музыкальной коммуне в городке Форст.

В свою очередь, Боуи очутился в студии Hansa после того, как решил завязать с самоубийственным образом жизни накокаиненной рок-звезды, к которому пристрастился в Лос-Анджелесе. Сначала он переехал в Швейцарию, потом недолго записывался в парижской студии с Тони Висконти и наконец в 1976 году осел в Западном Берлине, где поселился вместе со своим другом и соратником по наркотическому угару, гедонистом Игги Попом. Старая Европа предоставила приятелям-рокерам шанс пополнить культурный багаж и освежить эстетические пристрастия. Их обоих покорила музыкальная сцена Западного Берлина, особенно Neu! – новая группа первых участников Kraftwerk.

Боуи постоянно шатался по берлинским художественным галереям, всё глубже проникаясь межвоенной атмосферой Веймарской республики, которая по-прежнему витала над городом. Он изучал и даже копировал работы декадентов Венского сецессиона, в частности Эгона Шиле (1890–1918), но особенно увлекся «дегенеративными» экспрессионистскими образами бывшего участника объединения «Мост» Эриха Хеккеля (1883–1970). Черно-белые фотографии на обложках его пластинки «Heroes» и спродюсированного им альбома Игги Попа «The Idiot» (1977) – это угловатые экспрессионистские позы, которые мог бы принять перед камерой Шиле, и в то же время меланхоличные, нагруженные экзистенциальной тревогой автопортреты Хеккеля.

В 1977 году Игги Поп вернулся на вершину панк-рока под эгидой Боуи и Ино в качестве переродившегося межконтинентального эстета, и его альбом стал связующим звеном между американским протопанком и британским глэм-роком, причем первый уже был заложен во втором. Казалось, что круг взаимного восхищения внутри арт-попа замкнулся, когда Kraftwerk роботизированным голосом упомянули имена Боуи и Игги в своем крайне влиятельном треке «Trans Europe Express» (1977) и удостоились ответной любезности в песне «V-2 Schneider» с альбома «Heroes». В то же время наметился и ответ на поставленный панком вопрос: «Куда дальше?»

У немецкой реалистической живописи «Новой вещественности» был эквивалент в музыкальном театре – тандем драматурга Бертольда Брехта и композитора Курта Вайля. В 1978 году во время своего мирового турне Боуи исполнял их классическую веймарскую кабаретную песню «Alabama Song» (1927) из небольшой зонг-оперы «Махагони». Те аншлаговые концерты обозначили момент, когда рефлексия и эксперимент, проскочив на сцену в суматохе, посеянной на ней панком, вновь нарушили однообразную чистоту поп-мейнстрима. Каждый вечер десятки тысяч людей не только подпевали песне «Heroes» (название и тема которой перекликаются с тевтонской тревогой, пронизывающей трек Neu! 1975 года «Hero»), но и слушали не поддающиеся классификации электронные инструменталы вроде «Sense of Doubt», «Warsawa» и «Art Decade» (все – 1977).

В том же году Брайан Ино получил предложение написать музыку, которая впоследствии станет шедевром эмбиента «Music For Airports» (1978). Во время пересадки в нью-йоркском аэропорту имени Джона Кеннеди Ино взбесила доносившаяся из динамиков идиотская фоновая музыка. Лишь бруталистская архитектура пассажирского терминала аэропорта Кёльн-Бонн, напоминающая похоронный зал, принесла ему успокоение. Ино понял, что фоновая музыка должна напоминать эту архитектуру, которая, по странному совпадению, была творением Пауля Шнайдера-Эслебена – отца Флориана Шнайдера из Kraftwerk.

* * *

Когда в мае 1980 года вокалиста Joy Division Иэна Кёртиса нашли повешенным в кухне его дома в Маклсфилде, на проигрывателе всё еще крутилась записанная Игги Попом в Берлине, спродюсированная Боуи и вдохновленная Достоевским пластинка «The Idiot». Выяснилось, что Кёртис только что посмотрел «Строшека» (1977) Вернера Херцога – беспросветную кинобалладу о берлинском бродяге, переехавшем в Америку. Название Joy Division («Дивизия развлечений» – отсылка к секс-рабыням нацистов; предыдущее название группы – Warsaw Pakt, «Варшавский договор»), равно как и вся мифология, немедленно окружившая побывку Боуи в «Hansa у Стены», было признаком радикального культурного разворота, который вызревал всё предыдущее десятилетие. Вместе с напряженностью холодной войны росли экономические трудности и безработица, и внимание эстетов сместилось с американского потребительского шика в сторону сурового европейского социализма.

Германия – или, скорее, ее историческая судьба в XX веке («Германия мечты», по выражению Майкла Брейсвелла) – не только служила предсказуемым объектом для дешевой ярости, но и обозначала точку конфликта между традицией и авангардом. Во времена вседозволенности и государственной поддержки художественного либерализма – скажем, перформанса «Проституция» группы COUM в лондонском Институте современного искусства (непристойный, но никого особенно не изумивший и не вызвавший возмущения в арт-мире акт) – усиливалась ностальгия по подлинному модернизму с его «шоком нового». Артисты, уже лишенные способности шокировать, до какой-то степени компенсировали ее, напуская на себя веймарский дух тревоги и фрустрации; текущее напряжение холодной войны в этом только помогало.

Так усилиями преподавателей художественных школ и их студентов, усвоивших нарратив истории современного искусства, вошла в моду инсценировка европейского авангарда XX века. На первом плане оказалось причудливое переосмысление стилей и установок предшественников поп-арта: центральноевропейского дадаизма, итальянского футуризма и русского конструктивизма, к которым – то ли случайно, то ли намеренно – добавлялись другие элементы межвоенного модернизма. Ведущие деятели поп-музыки отказались от шаблонного образа афроамериканского музыканта – самоучки и аутсайдера и обратили взор в сторону экзотичных невротиков и пугающих обезумевших неудачников Достоевского, Кафки, Шиле и им подобных. Тон движению вновь задавали арт-колледжи, в библиотеках которых, а также на лекциях и разборах студенческих работ многие постпанк-группы черпали вдохновение, а порой и находили названия для себя.

Три студента Нене-колледжа (ранее – Нортхэмптонский колледж искусств) сначала назвали свою группу Bauhaus 1919 в честь новаторской школы искусств и духовной родины модернистского дизайна – как объяснил бас-гитарист Дэвид Джей Хаскинс (он же Дэвид Джей), в силу «стилистических приоритетов и ассоциаций». В группу, основателями которой вместе с ним стали его брат, барабанщик Кевин Хаскинс, и гитарист Дэниел Эш, позже пригласили вокалиста Питера Мёрфи. Он выглядел идеально (измождённый, смахивающий на Боуи) и к тому же разделял экстравагантную одержимость Дэвида Джея романтикой ранней, подлинной богемной готики, породившей Белу Лугоши и «Повелителя тьмы» Фрица Ланга. Так возникло то, что сами участники группы называли «темным глэмом», а история поп-музыки окрестила готическим роком.

Чтобы наверняка остаться в истории арт-попа, Питер Мёрфи позднее записал совместный диск с басистом группы Japan Миком Кар-ном; название ему дали в честь атональной инструменталки Капитана Бифхарта «Dali’s Car» (1969). Это был не просто сюрреализм – скорее, дадаизм оригинального швейцарского извода и ярчайший пример «эпатажа буржуазии», предоставивший заодно систему условных обозначений для игравших постпанк выходцев из арт-колледжей: сочетание вызывающей позы, продуманного костюма и выпендрёжа на выступлениях, проводимых в тому же в декадентских андеграундных ночных клубах с заманчивым ограниченным доступом.

Разумеется, поп-музыка уже давно обращалась к артистическим бесчинствам Цюриха 1916 года, но в Шеффилде 1978 года акцент сместился с абсурдистских шуток на темную сторону постиндустриальной эпохи. Это видно хотя бы по слогану «Индустриальная музыка для индустриальных людей», который использовала группа Throbbing Gristle, ощущавшая свое родство с «шеффилдскими группами <…>, с ребятами типа Cabaret Voltaire».

На первом же публичном выступлении в 1975 году группа Cabaret Voltaire, названная в честь места, где родился дадаизм, устроила небольшой переполох в университетской столовой. Художественное представление включало в себя закольцованную запись звука парового молота вместо перкуссии, а один из участников, замотавшись в герметичную резиновую оболочку и мигающую огоньками гирлянду, играл на кларнете. «Во время учебы в арт-колледже я занимался тем, что сейчас называется инсталляциями, – поясняет тот самый кларнетист Ричард Х. Кёрк, – так что мог достать всякие штуки».

Кёрк и его друзья Крис Уотсон и Стивен Маллиндер экспериментировали со звуковым коллажем с 1973 года. Они вдохновлялись дадаистами, Берроузом, Roxy Music и «чтением интервью Ино, в которых тот говорил, что музыку может делать кто угодно, ведь не обязательно учиться играть на инструменте, если можно пользоваться магнитофоном или синтезатором». От отца Кёрк унаследовал восьмимиллиметровую кинокамеру и ходил с ней на подготовительный курс Шеффилдского художественного колледжа. «Примерно тогда и появилась визуальная сторона творчества The Cabs, просто потому что я записывал всё подряд на пленку», – сообщает Кёрк в интервью Саймону Рейнольдсу.

Помимо сбивающей с толку несвязицы битника Берроуза Кёрк «обожал» сочинения английского писателя Дж. Г. Балларда, который, как и Берроуз, вдохновлялся «патафизическим миром» Альфреда Жарри. Сумрачные картины постиндустриальной антиутопии ближайшего будущего у Балларда вполне согласовались с дурными предчувствиями городских эстетов: среда, в которой выросли Кёрк и его друзья, мало чем отличалась от искусственного пейзажа, состоящего из каменных высоток, бесконечных кольцевых дорог и подземных переходов.

В ответ этой эстетике Уотсон, Маллиндер и Кёрк уже как Cabaret Voltaire соединяли грубые и готовые электронные звуки, musique concrète и панковский подход с визуальным натиском экспериментальных съемок и видеонарезок. Ко времени приезда Sex Pistols в Шеффилд Cabaret Voltaire уже возглавляли небольшое местное сообщество электронных музыкантов, которых заводила панковская вседозволенность, но не слишком впечатляло скатывание в ретро-рок.

Мартин Уэр, основавший с Иэном Крейгом Маршем группу Human League, всегда, по его словам, стремился «соединить музыку с искусством». Группа выросла из проекта The Future, больше тяготевшего к строгой кибернетической музыке. В том проекте участвовал Ади Ньютон, друг Уэра и Марша, посвятивший их в «кучу новых творческих штук», которыми после окончания художественного колледжа «была забита его голова: антиискусство, Марсель Дюшан, Альфред Жарри». Когда стало понятно, что хорошего вокалиста из эксцентричного Ньютона не выйдет, его заменил Фил Оуки: он был стильным и выглядел как поп-звезда. Все основатели Human League познакомились благодаря участию в молодежном театральном проекте «Meatwhistle», который работал при поддержке Совета Шеффилда в большом викторианском здании, набитом сценическим светом, музыкальным оборудованием и видеотехникой. Это был полулюбительский альтернативный творческий центр из тех, что со временем возьмут на себя роль художественных школ для представителей самых разных сообществ, не склонных к официальному образованию.

Фильм Стэнли Кубрика «Заводной апельсин» (1971) стал еще одной важной частью антиутопической эстетики шеффилдской молодежи. Как это уже было с «Кабаре» Боба Фосси (снятым по роману «Прощай, Берлин»), впечатлительные подростки кинулись изучать литературный первоисточник и нашли в романе Энтони Бёрджесса (1962) массу экзотичных и футуристических наименований, которые пригодились сужающейся тусовке местных музыкантов. Так, Ади Ньютон создал проект Clock DVA, двое бывших участников Human League собрали группу Heaven 17, а сами Human League назвали свой миниальбом 1979 года «The Dignity of Labour» («Трудовая слава»), имея в виду социалистическую стенную роспись, которая упоминается в романе. Обложка «The Dignity of Labour» тоже отдавала должное геополитике времен холодной войны: ее украшала фотография Юрия Гагарина, идущего по Красной площади, чтобы получить медаль из рук советского первого секретаря.

Под влиянием примера Cabaret Voltaire и общей атмосферы самодеятельного авангардизма, царившей в местном творческом сообществе, ранние Human League начали использовать в своих выступлениях «видеоряд»: два неподвижных музыканта за синтезаторами и магнитофонный ритм-трек – так себе развлечение для зрителей, что и определило потребность группы в картинке. В итоге на ее концертах появились сложные световые эффекты и проекции изображений, которыми занимался кинематографист Адриан Райт – еще один студент Шеффилдского колледжа искусств. Саймон Рейнольдс описывает проекции Райта как «соединение научных и технологических изображений (графиков, диаграмм, ракет, нефтяных вышек) с образами природы (растениями и животными) и поп-культуры (эротикой, знаменитостями, достопримечательностями вроде статуи Свободы, рекламой)». Это описание могло бы с тем же успехом относиться к ранним кураторским проектам Ричарда Гамильтона или к фотоколлажам Роберта Раушенберга; оно лишний раз показывает, что исходный импульс поп-арта усилился на рубеже 1980-х годов, дополнившись более саркастичным, чем в 1960-х, взглядом на будущее.

Еще один элемент внес в стилистический коллаж Human League наделенный богатым воображением и редкой чуткостью к визуальности менеджер Боб Ласт, который решил выпускать записи группы на собственном независимом лейбле Fast Product. По словам Мартина Уэра, «Боб обладал фантастической восприимчивостью и превращал буквально всё в художественное событие».

«Забив на изучение архитектуры», Ласт основал брендинговую и маркетинговую компанию, которая призвана была служить рефлексией на тему брендинга и маркетинга. В поп-музыке основатель Fast Product видел лишь одно из направлений деятельности своего предприятия, главной целью которого была издевка, политически окрашенный подрыв рыночных сил. Речь шла о своеобразном продолжении «поп-арт-диверсии» («pop art pop») – риторики, которой придерживался менеджер The Who Кит Ламберт, – и в то же время «бизнес-искусства» Уорхола, примером которого стала подпись художника на обложке первого альбома Velvet Underground. Так продолжалась эволюция искусства поп-менеджмента, незадолго до этого достигшая своей кульминационной точки, когда Малкольм Макларен заявил, что только он ответственен за конечный продукт и потому именно он является истинным автором Sex Pistols.

Электронная музыкальная сцена Шеффилда и идея авторства менеджера пересеклись вновь, когда основатель лейбла Mute Records Дэниэл Миллер заключил контракт с Фэдом Гаджетом. В 1968–1971 годах Миллер учился на отделении кино и телевидения в Школе искусств Гилдфорда и разделял увлечение шеффилдских индустриальных групп аудиовизуальными технологиями. Через Mute он продвигал свое главное пристрастие – электронный минимализм, но, в отличие от упомянутых выше манипуляторов, сам сочинял музыку под псевдонимом The Normal. Так, его ироничная баллада «Warm Leatherette» (1978), навеянная мотивами романа Балларда «Автокатастрофа», исследовала фетишизм аварий. «Эта музыка должна была вызывать зрительные образы, – говорит Миллер. – Едешь по шоссе, с обеих сторон – здания, а потом въезжаешь в тоннель. Это довольно забавно».

За сценическим псевдонимом Фэд Гаджет скрывался Фрэнк Тоуви, изучавший визуальные искусства и пантомиму в Лидском политехе. В отличие от нарочито холодной музыки The Normal, простые электронные композиции Тоуви представляли собой экспрессивный эмоциональный саундтрек к большому перформативному проекту. На концертах и боди-арт-перформансах Фэд Гаджет творил сумасшедшие вещи: покрывал свое обнаженное тело перьями (или – в стиле Дюшана – кремом для бритья), зацикливался на английском гротеске вроде Мистера Панча или изображал родственную душу – Мистера Панка (Игги Попа), прыгающего с голым торсом через акустическую систему.

Именно недавнее сотрудничество Игги Попа с Боуи служило своеобразной связующей нитью между Тоуви и музыкальными вкусами Миллера. Увлечение краут-роком заставило последнего исследовать «скромную, но активную дюссельдорфскую сцену с ее маленькими клубами и художественными перформансами», где он и наткнулся на группу DAF (Deutsch Amerikanische Freundschaft). Как и Kraftwerk, группа держалась на двух участниках: Роберте Гёрле и Габи Дельгадо, для которых Дюссельдорф «всегда был творческим городом со знаменитой Академией художеств, в которой преподавал Йозеф Бойс». DAF часто выступали в знаменитом ночном клубе Ratinger Hof, подавали себя как немецкий ответ на Suicide и исполняли – по крайней мере, поначалу – хаотичный электропанк. Позднее они переключились на суровую, довольно безумную и ориентированную на геев разновидность техно-диско под названием EBM. Если Kraftwerk были «роботами», то DAF – «роботами», впавшими в буйное помешательство. По словам Гёрля, «они [группы вроде Kraftwerk и Tangerine Dream] всегда очень аккуратно управлялись со своим оборудованием. А нам такой подход вообще не нравился».

Выразительная порочность кибершика так и притягивала к себе арт-поп. Это заметно и по карьере Джона Фокса – ровесника Миллера и еще одного выпускника арт-колледжа. В начале 1970-х годов Фокс (настоящее имя Деннис Ли) с увлечением изучал живопись в Королевском колледже искусств, но всё же, под действием того же раздражения узостью хипповского либерализма, которое мотивировало в то время Kraftwerk и Гилберта и Джорджа, решил собрать группу. Ее дебютный альбом Ultravox! (так же назывался и сам коллектив) вышел в 1976 году при участии Брайана Ино в качестве сопродюсера.

Фокс одним из первых оценил краут-рок за элементы роботизированной и кибернетической эстетики, присущие электронной музыке; нравились ему и апокалиптические городские перспективы Балларда. Однако оригинальный дебют Ultravox! оказался заглушен панком. Провидческий взгляд Фокса – уже в 1976 году он делал явный постпанк – не соответствовал времени; как и Сид Барретт, он не смог заставить себя изображать поп-звезду. Эта роль досталась Гэри Ньюману: его группа Tubeway Army начала эффектно популяризировать идеи Фокса, пропуская их через самые попсовые находки с альбома Боуи «Low» и, что еще важнее, отстранившись от темы андроидов (в отличие от Kraftwerk, ранних Human League и The Normal).

В июне 1979 года, когда сингл Tubeway Army «Are „Friends“ Electric?» возглавил чарты Великобритании, основы синти-попа уже можно было считать сформированными благодаря экспериментам с кибернетикой, индастриалом и электронной музыкой, которые велись в художественных школах. «Ultravox! совершили революцию. [Они] <…> сделали многое из того, за что мне достается признание», – с легкостью соглашается Ньюман. Причем, в отличие от своих предшественников, Ньюман не уходил полностью от рока, и следующий же его сингл «Cars» с мощными синтетическими риффами «под гитару» и бодрыми рок-барабанами в апреле 1980 года вывел баллардианскую эстетику электропопа в американский топ-10.

По словам Мартина Уэра, он был «раздавлен» тем, что Ньюман в последний момент обошел Human League. Боб Ласт выпускал первый сингл группы, «Being Boiled» (1978), как хит, каковым он, однако, не стал. Чтобы совершить подрыв поп-индустрии изнутри, нужно было сначала оказаться внутри, а Human League первого призыва оставались эстетствующими аутсайдерами.

Судя по всему, жесткая эксцентричность маркетинговых стратегий Ласта не работала. Следуя его представлениям о продюсерской компании как форме искусства, Fast Product выпускала и не связанные с музыкой товары, которые Ласт называл «фрагментарными фотоснимками эстетики времени». Это были упакованные в пластиковые пакеты ксерокопии коллажей из журнальных фотографий, пластиковые контейнеры для супа, гниющие апельсиновые корки и прочий низкопробный потребительский хлам. «Смысл был в том, чтобы эти штуки работали как извращенная реклама несуществующих продуктов», – поясняет Ласт. Каждый такой объект получал собственный идентификационный номер в каталоге лейбла: FAST 1, FAST 2 и т. д.

«Я бы гордился собой, если бы смог засунуть апельсиновую кожуру в пакет и продавать ее по каталожному номеру», – не без некоторой зависти вспоминал впоследствии Тони Уилсон. Основанный им независимый лейбл Factory Records сменил FAST на FAC/FACT и выпускал намеренно разношерстный дадаистский ассортимент. Помимо успешных пластинок Joy Division и культовых записей групп типа Durutti Column и A Certain Ratio каталог Factory включал один фильм, концертные афиши, бумагу для записей, логотип Factory и эскиз «менструального таймера яйцеклетки» (FACT 8). Последнюю позицию придумала Линдер Стерлинг, которая, как и Уилсон, The Buzzcocks и Моррисси, в 1976 году слушала и смотрела Sex Pistols в манчестерском Малом зале свободной торговли. Сразу после этого она вместе с гитаристом Артуром Кадмоном создала собственную группу Ludus, на концертах которой получали сценическое выражение многие провокационные (или «дерзкие», по ее словам) идеи ее собственных графических работ, а рваный песенный коллаж комбинировался с элементами перформанса и радикальной моды.

Характерные для панка иконоборчество, всеядность и ниспровергающий культурную гегемонию принцип «каждый может быть артистом», помноженные на десятилетний бум курсов дизайна, прикладных искусств и моды, вдохновляли на занятия поп-музыкой всё большее число студенток. Так, Вив Альбертин, добрая подруга всей ранней панк-сцены Лондона, собрала преимущественно женскую группу The Slits. Барабанщица Палмолив (настоящее имя Палома Ромеро) позднее перешла оттуда в The Raincoats – группу непрофессиональных музыканток из Колледжа искусств Хорнси. Джина Бёрч исследовала в рамках этого проекта возможности концептуального видео, а Ана да Силва занималась «трехмерной живописью». Позже – в конце 1980-х и начале 1990-х годов – The Raincoats через посредство гранжа оказали мощное формирующее влияние на инди-возрождение. Феминистским панком The Raincoats прониклись и Курт Кобейн, и его бывшая наставница Ким Гордон из Sonic Youth. «Им хватало уверенности в себе, чтобы быть уязвимыми и оставаться собой», – писала Гордон в аннотации к переизданию альбома «Odyshape» (1981) на CD, указывая, что The Raincoats отказались от характерного для женщин, исполнявших популярный постпанк, амплуа «ироничных секс-символов».

Линдер Стерлинг училась на графического дизайнера в Манчестерском политехе курсом старше Малкольма Гаррета (который курировал обложку сингла The Buzzcocks «Orgasm Addict» с ее знаменитым коллажем) и Питера Сэвилла, ведущего дизайнера Factory Records. Если своим известным на весь мир звуком Factory были обязаны музыкальному продюсеру Мартину Хэннетту, то мгновенное узнавание бренда Factory явилось заслугой Сэвилла, которого вдохновляла ситуационистская хуцпа Тони Уилсона.

Сэвилл понял, что его поколение воспринимает обложку лонгплея как образец поп-искусства, и во всех созданных им для Factory макетах использовал широкие возможности попа в распространении художественных идей. Он получал удовольствие от «включения „идеального“ – того, что можно считать высокой культурой, – в мейнстрим, стараясь при этом не снижать планку <…> и тем самым позволять приобщиться к искусству как можно большему числу людей».

В первые годы сотрудничества с Factory Сэвилл зарабатывал себе имя, опираясь на визуальные идеи футуристов, конструктивистов и вортицистов с их стремлением отбросить всё декоративное и нефункциональное. В результате его работы резко отличались от всего, что делалось вокруг: он сосредоточился на типографике и «чистом» абстрактном дизайне. После прочтения книги Херберта Спенсера «Пионеры современной типографики» (1969) Сэвилл глубоко проникся идеями русского супрематиста Эль Лисицкого и немецкого дизайнера Яна Чихольда, который в 1928 году опубликовал дзэнский по духу сборник гимнов простоте и прямоте «Новая типографика». По словам Джона Сэвиджа, чихольдова эстетика безыскусного «отлично вписывалась в индустриальный, машинный образ Factory»: его спокойная неоклассическая строгость была полной противоположностью рок-н-ролльной истерии.

Обычно Сэвиллу давали карт-бланш на оформление обложек альбомов, тогда как об их музыкальном и текстовом наполнении он не знал ничего или почти ничего. Однако и Сэвилл, и музыканты опирались на континентальное влияние. Собственно, и дизайном-то Сэвилл занялся, влюбившись в строгую минималистичную обложку альбома Kraftwerk «Autobahn» (1975; ее создателем был Эмиль Шульт), которая возвращала поп-арт назад к европейским традициям Баухауса. Сэвиллу понравилось, что вместо изображения участников группы и названия альбома на этой обложке фигурировала «абстрактная визуальная параллель» музыке. Впрочем, не стоит забывать, что его дань «модернистским идеалам» прошла через фильтр британского поп-арта, тоже вдохновлявшегося Баухаусом.

Взаимовыгодное сотрудничество групп и бренда Factory – примерно так же, как в случае The Beatles и автора обложки их «Белого альбома» Ричарда Гамильтона, – выводило всех его участников на уровень высокого искусства. В 1982 году в статье для журнала Face Джон Сэвидж назвал работу Сэвилла «умной и систематичной», хотя годом раньше, когда каталог Factory пополнился позицией «FACT 45», ему показалось, что музыка (группы Section 25) «просто потерялась за супердизайнерской обложкой Сэвилла, и, таким образом, дизайнер стал важнее группы».

Впрочем, в иных случаях через шлюзы панка проходили не стилистически выверенные вещи, а мешанина из понятий и образов модернизма XX века. Вслед за Cabaret Voltaire появилось множество групп, которые использовали хаотичный видеоряд, привлекая к монтажу фильмов и видео для выступлений специалистов из художественных учебных заведений. В конце 1970-х годов Тони Поттс, студент-кинематографист Школы искусств Челси, начал сопровождать проекциями, представлявшими собой сдержанную версию мультимедийных экстравагантностей Уорхола, выступления культовой группы Monochrome Set, которая всегда считала его своей частью. «Видеодиректор» первого состава Human League Адриан Райт стал со временем соавтором и клавишником коллектива. А в «тяжелой» разновидности индастриала – в группе Nocturnal Emissions – работал многопрофильный выпускник арт-колледжа Найджел Айерс. Называя себя «мультимедийным художником», он объединял музыку, шумы и найденные фильмы в единый аудиовизуальный коллаж для выступлений.

И всё же описанные выше коллективы предпочитали считать себя обычными поп-группами, действующими за пределами арт-гетто, из которого стремились сбежать COUM Transmissions, они же Throbbing Gristle. После воцарения панка многие из тех, кто уже закончил арт-колледж и никак не мог выбрать между равно привлекательными искусством и музыкой, тоже начнут называть себя художниками звука. Первопроходцем в этой неопределенной специальности стал Дэвид Каннингем, окончивший Мейдстоунский колледж искусств; вместе с Дэвидом Тупом из Колледжа искусств Хорнси и рядом бывших участников импровизационного ансамбля AMM и «Оркестра „Царапина“» он основал в 1977 году группу The Flying Lizards. Их новаторская деконструкция ритм-н-блюзового стандарта «Money», прославленного The Beatles, неожиданно заняла пятое место в британском хит-параде 1979 года. Сейчас кажется, что этот год едва ли не единожды за всю историю поп-музыки открыл «окно», позволившее столь продуманно авангардным и антимузыкальным произведениям подняться в чартах.

Каннингем продолжал работать как музыкальный продюсер и создатель звуковых инсталляций и позднее; на междисциплинарный путь его направил Дэвид Холл, один из первых британских видеохудожников и преподаватель Мейдстоунского колледжа искусств. Там, как и в некоторых других художественных школах, были открыты специализированные курсы и отделения, позволявшие студентам «изящных искусств» практиковаться в студиях и работать с «временны́ми медиа» и/или с «третьей областью» – между живописью и скульптурой или между архитектурой и перформансом.

Холл создал десять коротких художественных видео «Вторжения в ТВ» («TV Interruptions», 1971), которые без анонсов и пояснений транслировались на шотландском телевидении во время Эдинбургского фестиваля 1971 года. Эти работы обманывали ожидания зрителей, пробивая пассивность их восприятия. Они во многом предвосхитили дух британского постпанка и в то же время способствовали его проникновению в хранилища медиаресурсов арт-колледжей. Передовых художников и музыкантов объединяла общая противоречивая одержимость телевидением – та самая, что эстетизировала политику, возводя технологию в культ.

В Америке авангард поп-музыки к тому времени уже вполне освоил аудиовизуальные диверсии с помощью видеоарта и мультимедийных акций, которые проводились на междисциплинарных художественных площадках, например в пространстве Kitchen в центре Манхэттена, в Музее концептуального искусства в Лос-Анджелесе или в Центре магнитной ленты (Tape Music Center) в Сан-Франциско. «Пропущенное поколение» Ричарда Хелла стало первым, выросшим с телевидением в качестве основного средства развлечения; именно ТВ активно навязывало рекламу, которая пропагандировала пассивное потребление как образ жизни. Дав своей группе название Television, Хелл и Верлен не просто указали на вездесущность этого медиума, но и выступили с декларацией бесстрастного подрыва через ироничное подчинение. Этот двоякий посыл прослеживается и в названиях многих других постпанк-групп. В Британии среди них можно назвать Monochrome Set, Psychic TV, Alternative Television (ATV), Television Personalities и The Adverts Т. В. Смита, а в Америке, помимо Television, – Talking Heads, чье название представляет собой профессиональный жаргонизм из индустрии теленовостей и интервью. Если бы Малкольм Макларен задержался в Нью-Йорке на несколько недель, то смог бы застать дебют этой группы в июне 1975 года на разогреве у Ramones в клубе CBGB.

23. Не называйте это панком

Если бы мне предложили показать на диаграмме связь искусства и музыки, я бы сказал, что Ramones и Blondie были группами в жанре поп-арт, в то время как Talking Heads были минималистским или концептуальным искусством с ритмом R&B. Suicide – это минимализм с элементами рокабилли. А Патти Смит и Television были романтическими экспрессионистами, порой со слегка сюрреалистическим уклоном.

Дэвид Бирн. Как работает музыка

Talking Heads совсем немного уступали Roxy Music в гонке за титул «лучшей группы из арт-колледжа». Сначала трое студентов Род-Айлендской школы дизайна давали концерты под названием The Artistics. Затем к ним присоединился клавишник Джерри Харрисон, изучавший архитектуру в Гарварде. Они быстро освоились в мире артистических лофтов нью-йоркского цент ра, и их песни и выступления – подобно чопорным образам Гилберта и Джорджа, Kraftwerk и Джона Фокса до них – были образцами виртуозной игры в чудаковатый традиционализм. В имидже преппи, которому они следовали, читалась продуманная и ироничная стилевая заявка на обособление как от пресного постхипповского мейнстрима, так и от предсказуемых эксцессов андеграундного глиттер-рока и ритмичного панка.

Однако всепроникающий дух The Velvet Underground всё еще окрашивал звучание и песни Talking Heads просчитанным примитивизмом (в их случае отсылавшим к любительским школьным фолк-вечерам) и самоуверенной косностью белого среднего класса из пригорода. Всё это они подчеркивали песнями вроде «Buildings and Food» на дурацкие и отнюдь не рок-н-ролльные сюжеты, оттачивая простецкий асексуальный сценический имидж и явно не стремясь придать своей музыке хоть какое-то ощущение подлинности за счет использования негритянских моделей (которым вполне отдавали должное). Обходясь без наивной рокерской игры в «белых негров» и без панковской нахальной реакции на обманутые ожидания публики («Мы не умеем играть, да и наплевать»), Talking Heads добивались напряжения за счет откровенной демонстрации своей социальной неловкости.

Альбом «More Songs About Buildings and Food» (1978) стал их первым опытом сотрудничества с Брайаном Ино, который следил за музыкальной сценой Даунтауна с тех пор, как помог Ричарду Уильямсу с ранними демозаписями Television. Следующим стал альбом «Fear of Music» (1979), ради которого Ино стряхнул пыль со своей коробки «Обходных стратегий». Но особенно изощренной в художественном плане стала совместная работа Ино с лидером Talking Heads Дэвидом Бирном «My Life in the Bush of Ghosts» (1981) – дадаистский фотомонтаж, созданный звуковыми средствами и скомбинированный с этнической музыкой. В качестве главной вокальной партии на этой пластинке были использованы наложенные на музыку готовые элементы – речитативы и «этнические» песнопения. На такое решение Ино и Бирна во многом натолкнул композитор-минималист Стив Райх, который в середине 1960-х годов работал с полевыми записями речи городских афроамериканцев и включал полиритмию и тембры, почерпнутые из фольклора Западной Африки и Индонезии, в расширенный модализм, вдохновленный Колтрейном. Речевые семплы музыканты взяли из религиозных радиоэфиров и звонков в студию, а пение – в основном из этнографических полевых записей. Результат смахивал на коротковолновую радиопередачу с помехами, что, по признанию Ино, перекликалось с недавними работами основателя краут-роковой группы Can Хольгера Шукая. Так возник очередной «воображаемый мир» Ино: звуковые обрывки «My Life in the Bush of Ghosts» рифмовались с нарезками из телеэфиров, расплодившимися в искусстве благодаря относительной демократизации видеотехнологий. Эту связь подчеркивал и видеографический дизайн обложки, выполненный Питером Сэвиллом.

За итоговой и очень успешной коллаборацией Talking Heads с Ино «Remain In Light» (1980) последовал более консервативный альбом «Speaking in Tongues» (1983). Его название, а также обложка, оформленная для ограниченного тиража Робертом Раушенбергом, наводили на мысль о продолжении совместного диска Бирна и Ино. Дизайн Раушенберга – прозрачная виниловая пластинка в неглубокой прозрачной коробке, на которую основными цветами через трафарет нанесены два слоя одного и того же фотоколлажа, – подчеркнул статус «звуковых коллажей» в генеалогии поп-арта.

Растущую привлекательность такого варианта арт-попа отразило интервью с Энди Уорхолом, опубликованное в 1980 году журналом Melody Maker. В ответ на предложение сравнить Talking Heads и The Velvet Underground художник отметил, что Talking Heads – «тоже ребята из искусства», но у них, по его мнению, «всё получается лучше». И лукаво добавил: «Они, кажется, разумнее – и пользуются этим. <…> Для них всё это уже скорее профессия».

Опознанная Уорхолом более «профессиональная» (то есть коммерческая) форма припанкованной поп-музыки вскоре станет отдельным жанром, известным как нью-вейв (новая волна). Американская музыкальная индустрия целенаправленно продвигала это название в рамках кампании «Не называйте это панком», запущенной, чтобы успокоить страхи радиостанций в связи с сообщениями о бесчинствах английских панков.

Еще с 1940-х годов музыканты из арт-колледжей следили за новшествами афроамериканской музыки, находя в них опору для того, чтобы очертить и затем культивировать свое романтическое отличие. Но со временем, благодаря росту либерализма в обществе, практиковать подобное заемное отщепенчество становилось всё труднее; рокеры интуитивно почувствовали необходимость усилить контраст между присущей им белизной и черной музыкальной культурой, заимствуя в ней что-то лишь для того, чтобы подчеркнуть свою обособленность. В Европе это проявилось в жестких роботизированных синкопах Kraftwerk, в ранних синтетических каверах The Human League на классику соула, в анемичной до комизма версии «Money», записанной The Flying Lizards. В Америке ту же тенденцию отражал невротичный соул Talking Heads, а наряду с ним и другие музыкальные переложения традиционного ритм-н-блюза, которыми занимались провинциальные чудаки вроде The B52’s (Афины, Джорджия), Devo (Акрон, Огайо) или Pere Ubu (Кливленд, Огайо).

В названии дебютного альбома Pere Ubu «The Modern Dance» (1978) используются – с характерной иронией – именно те два слова, которые лучше всего описывают ключевые устремления нью-вейва. Еще одно такое слово – «индустриальный»: его применяла к себе и эксцентричная группа из Ржавого пояса[20] американского Среднего Запада, и ее шеффилдские современники. Название Pere Ubu отсылало к главному герою предвосхитившей дадаизм пьесы Альфреда Жарри «Король Убю» (1896), вызванному из прошлого для того, чтобы дать голос ранней еретической альтернативе модернизму, каким он утвердился в начале XX века. Среди преданных сторонников придуманной Жарри «науки о воображаемых решениях», или патафизики, были Марсель Дюшан, ситуационист Асгер Йорн, Ричард Гамильтон, а также Гэвин Брайарс из «Портсмутской симфонии». Эту веселую псевдонауку упомянули даже The Beatles в песне «Maxwell’s Silver Hammer» (1969).

«Когда они выпустили альбом „Sgt. Pepper“, а я в него вслушался <…> мне стало понятно, что они рассказывают истории, музыка служит декорациями, а всё вместе становится полотном. <…> Я подумал, что это потрясающая идея», – вспоминает клавишник Pere Ubu Аллен Рейвенстайн. Он был благородным мастером на все руки; внушительный трастовый фонд, оставленный недавно умершими родителями, обеспечил его свободным временем для работы с паяльником и средствами для экспериментов. Вместе с обаятельным студентом Кливлендского государственного университета Бобом Бенсиком Рейвенстайн ставил светозвуковые художественные шоу в местной Новой галерее, используя генераторы основного тона, а затем купил один из первых бесклавиатурных модульных синтезаторов – ElectroComp EML 200 – и начал создавать то, что правильнее всего назвать звуковыми скульптурами. «Иногда подтягивались творческие студенты, и мы устраивали джемы. <…> Всё крутилось вокруг Кливлендского государственного университета и его факультета искусств». Однажды кто-то из «университетской толпы» попросил Рейвенстайна помочь спасти назначенный под снос старый многоквартирный дом «Плаза» недалеко от кампуса. «Я ответил: „Не вопрос, я его куплю“. Так он и стал колонией художников».

Именно в этой «колонии» Рейвенстайн познакомился с Питером Лафнером, большим поклонником The Magic Band Капитана Бифхарта и The Velvet Underground, а также с Дэвидом Томасом, который любил вдобавок к ним The Mothers of Invention. Эти трое и создали Pere Ubu – смесь сюрного модернистского примитивизма «Trout Mask Replica» (1969) Капитана Бифхарта, аудиоколлажа Заппы «Uncle Meat» (1968), родственного эклектичному фанк-арту Западного побережья, и отголосков The Velvets, The Stooges и MC5. Еще им очень нравилась группа Television, чей прогрессивный протопанк обошел на повороте панк как таковой и задал тон всем авангардным гаражным экспериментам эпохи постпанка.

Дэвид Томас, чей дар более тяготел к словам, чем к образам, категорически отвергал бредовый, вывернутый наизнанку классовый снобизм панка, считая, что «всё интересное искусство создают представители среднего класса». В то же время его резкое неприятие прижившегося в мире поп-музыки лицемерного перехвата одними этнического своеобразия других приобрело характер нравственного крестового похода: «Я придерживался целой кучи разных правил, лишь бы только не ограбить черных <…> и потому отказывался растягивать ноту или слог дальше одного такта».

Учитывая напряжение между подлинностью и искусственностью – между афроамериканской «отвязностью» и белой европейской «церемонностью», – даже такой базовый музыкальный параметр, как синкопа, стал идеологическим полем битвы для деятелей арт-попа, а дилемма души и тела – определяющей художественной темой новой волны.

«„The Modern Dance“ звучит как ухудшенный, примитивный и технологичный фанк», – констатирует Пьеро Скаруффи, говоря о Pere Ubu в своей книге «История рока и танцевальной музыки» (2009). Эта характеристика с тем же успехом могла бы относиться и к другой группе из Огайо – Devo. Стиль обоих коллективов считали экспериментальным дадаистским индастриалом, однако долбанутость Devo была явно более продуманной и внешне более эффектной. Свое название они образовали от слова «de-evolution», абсурдистской выдумки, которая вполне отвечала духу арт-попа, определявшего их эстетику, и в то же время иронически снижала пафос всех этих псевдоинтеллектуальных потуг.

Еще во времена прозябания в Огайо две группы договорились, что будут разогревать друг друга на домашних концертах. В каком-то смысле Devo с их одинаковыми люминесцентными комбинезонами, шапками-кашпо и очками для плавания больше вписывались в пата-физику Жарри, чем их друзья из Pere Ubu, особенно в смысле работы с «наукой о частном» – или, в случае Devo, с псевдонаучной своеобразностью – как с исходным материалом для культурного сопротивления. Devo преподносили себя как студенческую банду агрессивно гиперактивных юнцов, словно бы вынужденных выплескивать задавленную социальную и сексуальную энергию в виде пестрого карнавала бездуховности, представая плоскими гротескными карикатурами на своих врагов.

Devo основали Джеральд Касале и Марк Мазерсбо; оба изучали искусство в Кентском государственном университете штата Огайо, оба участвовали в студенческих протестах против войны во Вьетнаме, которые в мае 1970 года закончились трагедией: национальная гвардия открыла огонь, и четверо их сокурсников были убиты. Это событие побудило Касале использовать искусство наперекор пассивному принятию капиталистического государственного фашизма, поддерживаемого массмедиа. «После Кента казалось, – вспоминает он, – что есть только два пути: присоединиться к какой-нибудь партизанской группировке типа Синоптиков [Weather Underground – радикальное крыло движения „Студенты за демократическое общество“, которому Касале с Мазерсбо жертвовали деньги] и попробовать реально убить хоть кого-то из этих злодеев <…> или придумать какой-нибудь безумный творческий ответ в стиле дадаизма. Devo пошли по второму».

В книге «Разве мы не новая волна? Современная поп-музыка на пороге 1980-х годов» (2011) Тео Катефорис высказывает предположение, что характерная для исполнительских моделей Devo, Pere Ubu и Talking Heads «нервозность», превратившаяся в сквозной мотив всего нью-вейва, уходит корнями в психиатрию середины XIX века. Многие верили в существование некоей техногенной болезни, распространившейся в начале XX века среди жителей пригородов. Для нас особенно существенно то, что эта «неврастения» (прозванная в какой-то момент «американитис») предполагала, что ее жертвы страдали от острой, почти аллергической, реакции на современность. Катефорис цитирует рецензию The Village Voice на альбом Talking Heads «Fear of Music» (1979): ее автор Лестер Бэнгс отмечает «неврозы и травмы», с которыми ассоциируются выступления Дэвида Бирна, и приходит к выводу, что «тревожность – удел счастливчиков, восприимчивых даже к самым отвратительным язвам в вареве жизни». Так вновь заявляло о себе старое романтическое представление о том, что симптомы психического недуга могут указывать, по выражению Катефориса, на «дар обостренной чувствительности, повышенной настороженности и восприимчивости к окружающему миру». Другими словами, Бирн, Мазерсбо, Касале и Томас вели себя так, как и должен был вести себя романтический артист, стремящийся «передать глубокое ощущение отчуждения и инаковости» в своей реакции на «танец» музыки и искусства конца XX века.

Talking Heads, Pere Ubu и Devo считали конец 1950-х – начало 1960-х годов и народную память о том времени идеальной основой для ретрофанатизма. Той же позиции придерживались и выходцы из Афин (штат Джорджия) The B52’s. Новая волна заново переживала увлечение культурных эстетов странными устаревшими нормами, только теперь завистливое признание «инаковости негров» – каковое как раз в конце 1950-х скрывал Джордж Мелли и его сверстники-возрожденцы – было куда менее прямолинейным. Если Мелли удовлетворял свою любовь к сюрреализму через игры в этническую и гендерную путаницу и временны́е разрывы, то The B52’s эксплуатировали потусторонние образы космического ретрофутуризма и фрейдистко-сюрреалистическую тему погружения в бессознательное. Название их дебютного сингла 1978 года «Rock Lobster» стало самым емким манифестом группы, а стихотворные образы песни тянули «вниз, вниз…» – туда, где можно танцевать твист и фраг с грозными скатами, где «сом преследует катрана». Очень в духе Ман Рэя или, как минимум, Макса Эрнста, но особенно Сальвадора Дали, к известной работе которого «Телефон-омар» (1936) и отсылала (неявно) яркая обложка сингла.

Так же, как Devo и Pere Ubu, The B52’s упивались несдержанностью, заложенной в сжатые ритмы «старомодно-современных» танцевальных безумств белого человека типа твиста и хали-гали с их жесткими рывками и механическими судорогами. Это был отказ не столько от фанка, сколько от любых попыток делать «подлинный» фанк. Комизм преднамеренно «провального исполнения» превращался в «авторскую» – а значит, художественную – позицию отличия, мечущегося между почти смешным и просто странным. Именно контроль этих групп над комизмом своей никчемности позволяет относиться к их творчеству как к искусству.

Сейчас кажется невероятным, что Blondie были группой, которую никто не воспринимал всерьез. Отчасти это объяснялось сексуальной привлекательностью Дебби Харри – чистейшим злом в мире монохромной андрогинности Даунтауна, которую олицетворяла Патти Смит. Несмотря на то что Blondie выступали в CBGB, а сама Харри работала официанткой в клубе Max’s Kansas City (по ее уверениям, никто из тусовки «Фабрики» никогда не оставлял чаевых), их считали последышами устаревшего эстрадного глэм-рока, которые не успели сесть на панк-теплоход. Гитарист и сооснователь группы Крис Стайн близко общался с окружением «Фабрики» и даже снимал квартиру вместе с Эриком Эмерсоном из The Magic Tramps. Для него, изучавшего искусство и фотографию в Манхэттенской школе визуальных искусств и уже тогда плодовитого и талантливого фотографа, Дебби Харри стала не только музыкальным соавтором и романтическим партнером, но и творческой музой. «Эти недоучки из классических арт-колледжей, – пишет Боб Стэнли в книге „Yeah Yeah Yeah: история современной поп-музыки“ (2013), – были истинными фанатами поп-арта, а потом стали истинными звездами, не пожертвовав при этом своими истинными поп-идеалами».

Однако в число «истинных поп-идеалов», которые первым определил Ричард Гамильтон в письме к Питеру и Элисон Смитсон, никогда не входила наивность. Сотни снятых Стайном фотографий Харри прекрасно передают переход Нью-Йорка от панковской жесткости к настроению набравшего силу нью-вейва, который популяризировал беззаботную женственную версию богемной модности, в чем-то родственную веселому и искрометному налету бохо, что когда-то помог продажам The Beatles. В образе Харри присутствовали все клише пин-апа, только преподнесенные с понятной в тусовке иронией: намеренно неряшливо осветленные волосы, ретрообразный перебор с тушью, стеб над классическими гламурными позами хорошо работали и на широкую публику, и на субкультурное окружение группы. Умница Харри была символом женского самосознания, но, чтобы поймать и показать ее природные таланты, нужен был человек с наметанным глазом. «Крис снимал так, – говорит Харри, – что всё выглядело крутым и дерзким. Он фиксировал мироощущение». Харри блистала как гламурная модель альтернативной сцены: панковский и сексуальный постмодернистский коллаж из иконографии растиражированной массмедиа женщины – и к тому же в привычном смысле красивой и шикарной.

Помимо всего прочего Blondie поддерживали связь с гомосексуальным и афроамериканским контркультурным андеграундом, который в то время начал заявлять о себе под знаменами диско. «Крис всегда хотел играть диско, – объясняет клавишник Blondie Джимми Дестри. – Он дадаист. Мы варимся в тусовке нью-вейва и панк-рока, здесь все ненавидят диско, а Крис хочет сыграть „Disco Inferno“. „Heart of Glass“ [сначала она называлась „The Disco Song“] мы обычно исполняли, когда хотели позлить народ». Если Talking Heads играли неявный богемный фанк, то Blondie – богемное диско («более электроевропейское», по определению Стайна; название «Heart of Glass» – «Стеклянное сердце» – они позаимствовали у одноименного фильма Вернера Херцога). Их же собственным решением стал ранний – в духе «мы-моднее-чем-вы» – переход на другую сторону от панк-ровесников, застрявших в андеграунде. Можно сказать, что белые гетеросексуалы заняли место черного гей-диско – и отлично продавались.

Несмотря на новообретенный статус автора международных хитов, с 1978 года по 1982-й Стайн на пару с бывшим сотрудником «Фабрики», писателем и издателем Гленном О’Брайаном был соведущим сумбурной околохудожественной программы «Вечеринка на ТВ» («TV Party»), которая выходила на общедоступном кабельном канале. Вероятно, формат программы поначалу подразумевал провокационные эксперименты с перформансами и видео-артом, но в итоге она производила впечатление молодежного клуба переростков из числа завсегдатаев художественных баров Даунтауна. Наряду с относительно прославленными группами вроде Talking Heads или Blondie в эфире появлялись и менее известные местные имена. В основном это были художественно ориентированные музыканты; их, как и Стайна, возмущал догматизм панка и нью-вейва, сковывавший традиционно безбашенную активность нью-йоркского андеграунда. И многие из них пошли иным путем, чем Стайн и Харри: чтобы не застрять в середняках авангарда, они стремились стать еще более экспериментальными, экстремальными и непопсовыми.

* * *

Ноу-вейв («не-волна»; еще один упрощающий, навязанный извне субкультурный поджанр) – это движение, особенно ярко свидетельствующее о том, как тесно переплетались между собой разные искусства в Нью-Йорке тех лет. По нему видно, как воспринимало андеграундную рок-музыку пришедшее после Уорхола поколение молодых американских художников: она стала для них той самой поп-культурной творческой средой. Лидия Ланч (урожденная Кох) в шестнадцать лет сбежала из благополучного нью-йоркского пригорода в нищий и заброшенный Нижний Ист-Сайд. На ее взгляд, «именно движением это [ноу-вейв] считалось потому, что речь шла не просто о музыке. <…> Все снимали фильмы и писали музыку, или занимались музыкой и живописью, или живописью и фотографией. <…> У нас не было ничего, кроме искусства, и мы пользовались им как психологической защитой или как отводным каналом безумия, царившего тогда в городе».

Сначала Ланч собиралась стать поэтом и уже снимала фильмы, когда ее группе Teenage Jesus and the Jerks предложили играть каждый понедельник в течение месяца в клубе Max’s. Тогда киношники по-прежнему задавали тон во всем Нижнем Ист-Сайде, а среди них лидировали женщины: Вивьен Дик, Тесса Хьюз-Фриланд и Бет Би (выпускница той же Школы визуальных искусств, где учился Крис Стайн), работавшая в тандеме с мужем – скульптором Скоттом Би. Когда Бет и Скотту предложили делать проекции на сценический задник, они решили снимать каждую неделю по новой короткометражке. Вместе эти фильмы составили то, что Ланч в шутку называет «ноу-вейв-сериалом»: каждый эпизод демонстрировался во время выступлений ее группы, длившихся от десяти до тридцати минут. Этот «новый кинематограф» ознаменовал возврат к дешевой трэш-эстетике Джека Смита и его коллег. Как и у них, в фильмах Би тоже снимались многочисленные участники будущей арт-тусовки.

Среди них было и несколько членов других ноу-вейвных групп, которые репетировали в том же полузаброшенном здании, где жила Ланч. За символическую арендную плату художники и музыканты могли снять вместительное помещение в разваливающихся многоквартирниках Нижнего Ист-Сайда (правда, базовые коммунальные услуги – водопровод и канализация – там чаще всего не предоставлялись). Растущее число выпускников арт-колледжей способствовало расцвету Даунтауна: сюда стекались молодые художники, презиравшие именитых авангардистов, которые обжились в соседнем благоустроенном районе Сохо. Композиторов-минималистов второй волны, художников из галерей и кроссоверных перформансистов вроде Лори Андерсон они считали продавшимися буржуазными карьеристами.

То же самое касалось и рок-сцены: те, кто играл сравнительно доступную кроссоверную музыку, как Talking Heads и Blondie, получили контракты и поплыли под флагом нью-вейва, а песни Ramones и британских панк-групп стали восприниматься всего лишь как ретроградные перепевки избитого рок-н-ролла. А вот деятели ноу-вейва и нового кинематографа считали себя истинными богемными отщепенцами, действующими где-то под устоявшимся авангардом и над новым ретроконсерватизмом панка. Они оспаривали любые формальные ограничения. Схожий подход исповедовал британский импровизационный ансамбль конца 1960-х годов АММ, чьи вкусы, привычки и патологический страх штампов новое поколение словно усилило гормонами, злостью и агрессией. Подобно тому как АММ, играя на стандартных джазовых инструментах, создавали интуитивный не-джаз, ноу-вейверы с помощью традиционного для бит-групп набора из гитары, баса, барабанов, вокала и иногда клавишных критиковали структуру рока.

Однако в отличие от АММ, стремившихся к освобождению и озарению через свободную, непосредственную и спонтанную импровизацию, ноу-вейверы тратили сотни часов на репетиции, оттачивая свои антироковые конструкции и с помощью «невероятного уровня дисциплины» добиваясь рваного ощущения обостренной неловкости. В то же время открытие неизведанных звуковых территорий интересовало их, судя по всему, меньше, чем разрушение всего уже нанесенного на карту. Порой в этом видят раздражающий приступ музыкального иконоборчества: например, Марк Мастерс в книге «Ноу-вейв» (2007) подчеркивает, что это было «движение, основанное на отрицании», и «ноу» в его названии «символизировало любые способы отвержения и сопротивления».

Движущей силой всех ключевых групп ноу-вейва были бывшие студенты всё тех же арт-колледжей, которые в начале 1970-х годов бросали провинциальные учебные заведения и гуманитарные курсы и приезжали в Нью-Йорк, чтобы заниматься кинематографом, визуальным искусством, поэзией или работать в экспериментальном театре. Но, как это уже было в Британии 1960-х, возбужденная чувственная атмосфера полусамодеятельного, но эффективного музыкального андеграунда оказалась соблазнительнее. Вместо того чтобы строить предсказуемую карьеру и добиваться признания и одобрения со стороны арт-мира, жаждавшие внимания могли немедленно удовлетворить свою потребность, поместив в центр произведения художника, то есть себя. COUM Transmissions и Suicide уже успели заметить, что на арене поп-музыки – вдали от модных мест вроде Kitchen с их вежливой искушенной публикой, состоявшей сплошь из сверст ников с художественным образованием, – еще оставалось, пусть и крошечное, место для шока и конфронтации, в которых нуждались молодые художники. Конечно, это не означало, что они отказались бы выступать в модной продвинутой среде. Здесь уместно сравнение с Маклареном и Вествуд, которые стремились вывести из себя тех, кого они считали чопорными знатоками из числа Them, продолжая тем не менее с ними якшаться. Подобно тому как Sex Pistols, несмотря ни на что, выступили у Эндрю Логана на Верфи Батлера, многие ноу-вейверы – под общим названием «ГРУППЫ» – оказались в программе пятидневного фестиваля, который проходил в нью-йоркской мультимедийной галерее Artists’ Space («Пространство для художников») в мае 1978 года.

Там присутствовал Брайан Ино, недавно приехавший в Нью-Йорк, чтобы доделать записи с Talking Heads. Воодушевившись увиденным, он сразу организовал и прокурировал запись лонгплея «No New York» (1978) с участием четырех из десяти игравших на фестивале коллективов. Это были Mars, DNA, The Contortions и Teenage Jesus and the Jerks; все они периодически одалживали друг у друга музыкантов, а те, в свою очередь, менялись инструментами, чтобы упростить перестановки. Такому становлению стиля немало способствовала одна особенно либеральная и экспериментальная художественная школа – Эккерд-колледж в Сент-Питерсберге (штат Флорида). Именно там Арто Линдси (DNA, Teenage Jesus), Марк Каннингем (Mars, DNA), Гордон Стивенсон (Teenage Jesus) и Конни Бёрг (Mars) стали, по словам Лидии Ланч, «студентами, пострадавшими от искусства». Каннингем объясняет, что они «были большими поклонниками Уорхола и The Velvets <…> всё время слушали фри-джаз» и оказались в Нью-Йорке, «когда сцена панка и нью-вейва – Патти Смит, Television, Ramones, Talking Heads и остальные – только появилась и была на подъеме. Это потом они слишком вызубрили свои песни и стали скучными».

Группа Mars возникла, когда Каннингем, Конни Бёрг (называвшая себя Чайна), ее однокашница по Танцевальной компании Триши Браун скульптор Нэнси Арлен и друг последней Самнер Крейн (учившийся в то время у абстрактного экспрессиониста Милтона Резника) собрались вместе и решили играть музыку, потому что это было «то, что надо». По мнению Арто Линдси, Mars стала «первой группой, которая отважилась начинать песню в духе Roxy или The Velvets, а к концу выводить ее в нойз». Тут сыграло свою роль желание Бёрг «понять, как далеко можно зайти, продолжая называться музыкой». В песне «RTMT» (1978), написанной после того, как местный критик обозвал их «вычурными и пустыми», Mars высмеяли неизбежные критические отзывы в свой адрес.

Важной фигурой в раннем ноу-вейве был и сам Линдси; свою игру на гитаре в составе DNA он описывает как «скульптурные формы в противовес живописным – формы, которые надвигались на вас, а не просто выглядывали с поверхности». А пел он с душераздирающим отчаянием, которое смахивало на пугающие вокализы Йоко Оно, которую с явным удовольствием причисляет к тем, кто повлиял на DNA, клавишник группы Робин Кратчфилд. У него, как и у Линдси, были зрительные отношения с инструментом: «Черно-белый орнамент группами по две-три клавиши: я вижу на клавиатуре этот симметричный узор и работаю с ним. Иногда на слух звучит не очень, но мне всё равно нравится работать с этой геометрией».

Хотя составленный Ино сборник «No New York» познакомил публику с новым движением и привлек к нему внимание, многие участники, и в первую очередь те шесть недовольных групп, которые не попали на пластинку, считали, что этот проект навесил на них ярлык, чего они так старались избежать, а благожелательное кураторство Ино лишь прервало развитие движения из-за уже знакомого эффекта «смерти в архиве». Не на пользу пошло и преждевременное публичное поощрение ноу-вейва – еще до того, как он утвердил свои позиции в андеграунде. Марк Мастерс добавляет к этому списку негативных факторов то, что «ноу-вейв сказал „нет“ даже собственному существованию», а обозреватель The New York Times Роберт Пал-мер и вовсе считает, что «движение было приговорено, уже когда получило название».

Гилберт и Джордж. Фото Николаса Синклера

Ральф и Флориан. Фото Ханнеса Шмидта

Вымышленная рок-группа Dark Ages. Фотография во время представления «Персия. Пустыня Чипи» труппы Play-House of Ridiculous Джона Ваккаро в клубе La Mamma. Нью-Йорк. 1972

Дэвид Боуи. Обложка альбома «Hunky Dory». 1971

Roxy Music. Разворот обложки двойного альбома «Roxy Music». 1972

Ричард Гамильтон. Автопортрет. Обложка журнала Living Arts. 1963. № 2. Цветная фотография. Размер обложки 42,7×20 см

Юрген Клауке. Трансформер. 1973. Триптих. 120×100 см (каждая часть). Галерея Ханса Майера, Дюссельдорф

Стив Северин и Сьюзи Сью среди «контингента Бромли». Середина 1970-х. Фото Джо Стивенса

Кристиан Шад. Автопортрет. 1927. Дерево, масло. 76×62 см. Галерея Тейт, Лондон

Асгер Йорн. Тревожная утка. Из серии «Модификации». 1959. Холст, масло. 53×64,5 см. Музей Йорна, Силькеборг

Джейми Рид. Эскиз обложки альбома Sex Pistols «Holidays In The Sun». 1977

Ханна Хёх. Красотка. 1920. Коллаж, фотомонтаж. 35×29 см. Частное собрание

Малкольм Гарретт. Обложка альбома Buzzcocks «Orgasm Addict». В оформлении использована работа: Линдер Стерлинг Без названия (Orgasm Addict). 1977. Фотомонтаж. 80×80 см. Частное собрание

Игги Поп. Обложка альбома «The Idiot». 1978

Эрих Хеккель Рокероль. 1917. Холст, темпера. 92×72 см. Музей группы «Мост», Берлин

Жан-Мишель Баския Духовики. 1983. Холст (три части), акрил, масляная пастель. 243,8×190,5 см. The Broad Art Foundation, Лос-Анджелес

Майкл Халсбанд Энди Уорхол и Жан-Мишель Баския. Нью-Йорк. 1985. Серебряно-желатиновая печать. 50,5×49,8 см. Частное собрание

Роберт Лонго Без названия (Эрик). 1981. Бумага, уголь, графит. 243,8×152,4 см. Частное собрание

Во времена ноу-вейва музыкальный мир андеграунда увлек на сцену множество потенциальных художников, и многие уже практикующие художники тоже занимались музыкой, не бросая визуальные медиа. Роберт Лонго пел в группе Menthol Wars (в ней же играл и живописец Ричард Принс), а также участвовал в проекте Риса Чатэма «Guitar Trio» (1978) с монохордами, для которого сделал слайд-шоу «Картинки к музыке» («Pictures For Music», 1979). Джулиан Шнабель – художник-суперзвезда 1980-х годов – начал петь в группах еще до того, как стал выдающимся деятелем ноу-вейва. В работе «Орнаментальное отчаяние (Картина для Иэна Кёртиса)» (1980) он процитировал обложку вышедшего в том же году альбома Joy Division «Closer», которую оформили Питер Сэвилл и Мартин Аткинс (в использованной ими фотографии гробницы впоследствии читалось предвидение смерти Кёртиса). Мифологизируя то, что и так сразу стало символом жертвенной агонии артиста и предметом поклонения фанатов, Шнабель, чей неоэкспрессионистский стиль возродил романтическое представление о героическом гении художника, словно бы потакал своим личным проекциям. Вектор подражания вновь перевернулся: о поклонении, которым наслаждались самовлюбленные рок-звезды (и модель которого сформировалась в 1960-х годах не без помощи романтической идеологии арт-колледжей), теперь мечтали художники. Границы их специализаций продолжали размываться, и в следующем десятилетии конкуренция художников с рок-звездами за богемное превосходство продолжила расти.

24. Почти белые

Все эти первые группы были белее некуда <…> словно в пику идеям, которые либералы навязали этой стране: будто нужно целовать чернокожим задницы.

Джеймс Ченс. Интервью журналу The Face. Июль 1981 года

В начале 1980-х годов нью-йоркские художники и музыканты, связанные с бит-панком, нью-вейвом и ноу-вейвом, заинтересовались культурой хип-хопа, которая зародилась в Южном Бронксе. Эстетический обмен между высокими и низкими формами поп-культуры, наметившийся в плакатном искусстве конца 1960-х, а затем подхваченный музыкальным видео, стал в ней практически бесперебойным. Аэрозольные граффити на стенах вагонов метро и домов, вливавшиеся, с их комиксовой манерой, в общую эстетику рэпа, скретчинга, битбокса и танца в стиле поппинг на уличных хип-хоп-вечеринках, способствовали формированию динамичного междисциплинарного афроамериканского поп-арта куда больше, чем какой бы то ни было фольклор. Диджеи и граффитисты управлялись с готовыми образами и звуками поп-культуры так же тонко, ловко и умело, как хипстеры из Даунтауна. Но вместо того чтобы присваивать и перерабатывать найденное народное искусство, прежде чем возвращать его обратно на улицы (как это делали в свое время неодадаисты, новые реалисты, «Независимая группа», ситуационисты, да и, если на то пошло, британские энтузиасты джаза и ритм-н-блюза 1950-х годов), молодые черные поп-артисты создавали и демонстрировали свое искусство на улицах Южного Бронкса – там, где они родились и жили.

В искусство вновь потекли влияния ярких комиксов, всепроникающей звуковой мешанины перекрикивающих друг друга каналов трэш-телевидения вкупе с отсылками к уже переработанным визуальным эксцессам низкобюджетных мультфильмов и видеоигр. Такие художники, как Фэб 5 Фредди (Фред Брэтуэйт), Ли Киньонес или Футура 2000 (Леонард Макгёр), понимали, что их творчество вполне выдерживает сравнение с картинами из арт-галерей Даунтауна. Оттолкнувшись от леттеринга и теггинга, они стали развивать граффити в сторону сложной, стилизованной абстрактной живописи. Мир искусства и поп-авангард музыкальной индустрии (оба преимущественно белые) быстро сговорились и пристроились к культурному подъему этого живого и нового искусства (почти исключительно черного и латиноамериканского) путем покровительства ему, а также апроприации и впитывания его отличительных черт: объединения высокого и низкого, народного и популярного – в роскошной поп-литургии.

Так, стремительному освящению творчества Жана-Мишеля Баския помогла его дружба с первосвященником поп-культуры – нет, с ее папой римским – Энди Уорхолом. Будучи бруклинским афро-латиноамериканцем из того поколения, которое не знало мира без попсы, Баския символизировал взаимное притяжение, возникшее между манхэттенскими музыкально-художественными тусовщиками и тонкими экспериментаторами афро-американского хип-хоп-сообщества. Еще в детстве мать записала его на курсы в Бруклинском музее искусств, а в 1976 году, он, шестнадцатилетний, начал сам заниматься искусством в составе SAMO (сокращение от «same old shit» – «всё то же старое дерьмо») – политизированного уличного дуэта, который смешивал концептуальные и ситуационистские слоганы с граффити в стиле Южного Бронкса на стенах благоволившего искусству Сохо. Три года спустя Баския собрал с друзьями близкую к ноу-вейву группу Test Pattern, позже переименованную в Gray – в честь книги «Анатомия Грея», библии рисовальщиков. В музыкальном плане группа была в высшей степени экспериментальной и одной из первых выявила связь между нарезками, характерными для хип-хопа, и звуковыми коллажами музыкантов из арт-галерей. Gray закрепились на сцене Даунтауна благодаря серии открытых концертов «По средам у А», которые проходили в галерее Арлин Шлосс, где Баския выставил и несколько своих работ, сделанных с помощью цветного ксерокса. Вскоре, подружившись с ведущим программы «Вечеринка на ТВ» Гленном О’Брайаном, художник стал появляться у него в эфире и в конце концов снялся в видеоклипе на песню Blondie «Rapture» (1981): так граффити-культура рэпа и хип-хопа впервые засветилась в поп-мейнстриме благодаря новой телеплатформе MTV.

К этому времени нищий шик нью-йоркских богемных баров типа Max’s, где были завсегдатаями Крис Стайн и Дебби Харри, скрестился с суровой панк-атмосферой CBGB, и в результате появилось несколько новых музыкальных и арт-клубов, в числе которых особую известность приобрели Club 57 и Mudd Club. Club 57 был более разнузданным; в нем устроил в 1979 году свою первую выставку Кенни Шарф, зависавший там с приятелем-граффитистом Китом Херингом. Оба они занимались космополитическим «общественным искусством» по образцу стрит-арта и стенных росписей хип-хоп-культуры. Применив минималистический подход к динамизму хип-хопа, Херинг выработал собственный иероглифический код, состоящий из пиктограмм человечков в комиксовом стиле. А Шарф, фанат «Джетсонов» и «Флинстоунов», стал непревзойденным мастером детского мультяшного китча.

Неудивительно, что Херинг и Шарф сдружились с музыкантами группы The B52’s, которые тоже часто бывали в Club 57. Позднее рисунок Шарфа появился на обложке их альбома «Bouncing off the Satellites» (1985). «Мы ходили на все концерты [The B52’s] и делали им подарки, – рассказывал Шарф в интервью East Village Eye в 1982 году. – Как-то раз Кит подарил им пластиковый фрукт – они были в восторге». Для Энн Магнусон, которая управляла клубом, сама выполняла функции диджея и иногда поднималась на сцену, всё это было «изгнанием американы, телевизионной дряни; <…> смотришь старые фильмы и ловишь дух водевиля. Все эти братья Маркс, „Час смеха с братьями Смазерс“, ужастики влияли на искусство». Но кое-кто относился к постмодернизму серьезнее и сторонился подобного банального китча. Баския «по-настоящему ненавидел» Club 57 и всю стоявшую за ним эстетику. Для него история искусства и культурная переработка были не просто темами для дешевых шуток. «Мне вся эта старая и дрянная хрень казалась глупостью, – цитирует Баския Стивен Хагар в книге „Искусство после полуночи“ (1986). – А вот старая и классная нравилась куда больше».

Несмотря на внутреннее соперничество, Баския, Шарф и Херинг на равных вошли в художественное движение граффити, ставшее чем-то вроде современного уличного ответа Восточного побережья сразу и фанк-арту Западного побережья, и чикагским имажистам. Вполне естественно, что общая реакция музыкантов Даунтауна на хип-хоп вылилась в течение, названное нанк (нью-вейв + фанк) и вскоре переименованное в арт-фанк. Сначала Blondie переработали хип-хоп-культуру в диско-поп, выпустив песню и клип «Rapture» (в тексте упоминался Фэб 5 Фредди, снявшийся и в клипе), а потом The Clash наняли Футуру 2000, чтобы тот «рисовал граффити» на сцене во время их американского тура 1982 года «Combat Rock».

Баския, завязавший дружбу с Робертом Раушенбергом и поработавший (по отдельности) с Энди Уорхолом и Дэвидом Боуи, в 1983 году выпустил в соавторстве с эксцентричным уличным художником и артистом Рэммелзи и рэпером Кей-Робом (настоящее имя Малик Джонсон) весьма успешный сингл «Beat Bop» в стиле «экспериментального хип-хопа». Обложку он тоже оформил сам – в своем неповторимом стиле, чем и объясняется четырехзначная сумма, которую сейчас просят за эту двенадцатидюймовую пластинку из оригинального ограниченного тиража. К середине 1980-х годов Баския достиг вершины коммерческого успеха и славы, но в конце того же десятилетия умер от передозировки героина, обеспечив тем самым свою канонизацию в качестве художника, который был слишком чувствителен и верен своему ви́дению, чтобы выжить в современном мире. Таким образом, имя и бренд Жана-Мишеля Баския стали символом и удостоверением романтической традиции двойственного (художественного и музыкального) ответа черных артистов на поглощение и выхолащивание их статуса «подлинных» аутсайдеров мейнстримом. Правда, как и в случае канонизации Леннона, неудобные сведения о том, что Баския рос в пригородной мелкобуржуазной среде, опускают ради красивой истории: что поделаешь, нужно соответствовать, по выражению Лори Родригес из Род-Айлендского университета, стандарту саги о «превращенном в товар американском африканизме». В свою очередь, возраст, в котором умер Баския, – двадцать семь лет – отлично вписывается в стереотипную модель жития мученика рок-н-ролла.

Журнал Artforum однажды назвал Баския «лучезарным ребенком». И после смерти он стал уже не черным Рембо́, а Джеймсом Дином от хип-хопа: следующим этапом мифологизации его истории стал байопик «Баския» (1996), режиссерский дебют художника (и в недавнем прошлом музыканта) Джулиана Шнабеля, который немедленно взвинтил котировки арт-попа, пригласив на роль Уорхола Дэвида Боуи.

Баския превратился в культового мученика, на которого следует с должным почтением равняться любому новому рэперу с артистическими притязаниями. Он стал блестящим примером культурного самосознания, картинами, музыкой и всей своей жизнью показав, как именно черные музыканты могут использовать высокую культуру и участвовать в ней, не предавая афроамериканские ценности и свою идентичность. Обретенный им статус послужил своего рода венцом всей истории музыкального творчества выпускников арт-колледжей, показав, что искомая цель достигается в этой области не столько за счет повышения чисто музыкальных ставок, сколько за счет присоединения к прогрессивному визуальному искусству. Продемонстрированную белыми художниками-музыкантами способность разобраться в черной музыке и развить ее по-своему зеркально повторят афроамериканские музыканты, проявив безупречную эстетическую чуткость и глубокое понимание арт-попа во всей его европейской истории, чтобы отстоять свое место в искусстве.

«Между абсолютно чистыми черным и белым есть бесконечное множество оттенков серого – там мы и находимся», – говорит Николас Тейлор, бывший участник Gray. Там же находится и представление о серой – или размытой, нечеткой – зоне, в которой работают сегодняшние поп-музыканты и художники. Ведь «серый» (и grey, и Gray) можно толковать как «многорасовый»: пестрота этнических и социальных идентичностей ведущих участников группы Баския свидетельствовала о продолжавшемся сломе делений по расовому, классовому и сексуальному признакам, который начался в 1960-х годах. Старые оппозиции, по которым определяли отщепенцев, – черный/белый, рабочий/средний класс или гомосексуал/гетеросексуал – стремительно рушились, особенно в области популярного искусства. Настоящий современный аутсайдер больше не был ни черным, ни белым, ни рабочим, ни представителем среднего класса и, чаще всего, ни геем, ни натуралом. В книге «Вдова Баския: история любви» (2000) об отношениях Баския и его богемной, похожей на Жюльетт Греко, музы Сюзанны Маллук автор, Дженнифер Клемент, объединяет этническое и сексуальное начала, описывая любовные предпочтения художника как «многоцветные».

В 1976 году Питер Йорк характеризовал тех, кого можно причислить к сообществу Them, как обладающих «настолько требовательной зрительной восприимчивостью, что ради стиля они готовы пожертвовать почти всем». В конце 1980-х Фрит и Хорн перефразировали эту формулу так: «Наивысшая жертва заключается в том, чтобы выглядеть интересно, а не сексуально». Поскольку, по их словам, «романтичная богема всегда уравнивала личную и сексуальную „свободу“, эмоциональную подлинность и „полный отрыв“, поп-парадокс арт-колледжей – искусственная подлинность = подлинная искусственность – дополнился снисходительным признанием того, что вместе с первобытной физичностью черная музыка несет с собой благословенное культурное невежество». И вот вывод Йорка: «По-настоящему Them ценили всё этническое, вычурное или ультра пролетарское. Они обожали Расту».

В 1979 году дизайнер Аня Филлипс, нью-йоркская арт-тусовщица, посоветовала своему парню, саксофонисту Джеймсу Ченсу, который восхищался Джеймсом Брауном (но был безнадежно белым), переименовать свою ноу-вейвную группу в James White and the Blacks («Джеймс Белый и Черные»). То была беззаботная издевка над извечным напряжением, уже отлившимся в миф. Ощущение новой «серой зоны» читалось и в названии дебютного альбома группы – «Off White» («Беловатый», 1979), и в тексте одной из песен на нем – «Almost White» («Почти белый»). Так белые «черные» обыгрывали классику кул-джаза – альбом Майлза Дэвиса «Kind of Blue» (1959). И обложка альбома, и сценический имидж группы (костюмы в джазовом стиле) только закрепляли ее посыл: белые парни понимают, что их попытки быть настоящими фанк-и соул-музыкантами чем дальше, тем более нелепы. Идея неловкости и телесной зажатости, свойственных «белизне», которую группа обкатывала, еще называясь The Contortions, теперь подверглась абсурдистской сублимации. Ченс учился в Мичиганской школе свободных искусств и уже написал к тому времени песню «Contort Yourself» (1979) – почти буквальное музыкальное воплощение серии карандашных рисунков Роберта Лонго «Мужчины в городах» (1981), на которых запечатлены выразительные хореографические изгибы офисных работников, «танцующих» в своей тесной униформе – белых рубашках и черных галстуках.

В звучании ноу-вейвного фанка, или диско-панка, выразилась вся тщетность попыток незваных гостей из арт-колледжей избавиться от мещанства. Но понимание ими безнадежности своего положения служило одновременно и причиной врожденной дисфункции арт-попа, и лекарством от нее. В начале 1980-х появился отдельный поджанр «мутантное диско» – не просто диско новой волны или синти-соул, а именно творческая «мутация», порожденная ловким смешением уже повсеместной расовой «серости» диско со стилями, непохожими на него до несовместимости: хеви-металом, фри-джазом, нойзом ноу-вейва, латиноамериканским китчем и даже битнической поэзией. Мутантное диско оказалось недолговечным всеобъемлющим форматом, которым занималась лишь одна компания – ZE Records. Она стала дорогой игрушкой двух европейских джентльменов и антрепренеров: Майкла Зилхи (наследника торговой империи Mothercare) и Мишеля Эстебана (выпускника парижской Школы графических искусств и нью-йоркской Школы визуальных искусств), которых свел их общий друг и мастодонт ритмичного авангарда Джон Кейл.

В Британии схожий интерес постпанка к «этническим» ритмам и фри-джазовому панк-фанковому примитивизму проявился в творчестве таких групп, как Blurt, PigBag и Rip Rig & Panic. Малкольм Макларен и Вивьен Вествуд собрали группу Bow Wow Wow с расчетом на то, что этническая, эрзац-языческая музыка поможет продавать их новую линию пиратских штанов; заодно Макларен надеялся доказать, что феномен Sex Pistols как произведения искусства можно повторить и что, претендуя на авторство, он не выдает желаемое за действительное. Обложка дебютного альбома группы «See Jungle! See Jungle! Go Join Your Gang, Yeah. City All Over! Go Ape Crazy» (1981) с пастишем на главный в истории искусства символ «шока новизны» – картину «Завтрак на траве» Мане (1863) – подчеркивала его намерения и претензии.

В конце 1982 года вышел сингл «Buffalo Gals», а вслед за ним и промовидео – по сути, яркий этномузыкальный фильм, представляющий хип-хоп-сцену Южного Бронкса. Этот тяжеловесный, сваливающий всё в одну кучу постмодернистский коллаж из хип-хопа (за который отвечала команда диджеев The World Famous Supreme Team) и старомодных танцев консервативной Средней Америки стал очередным образцом упоения от краха старых противоречий. Макла-рен пытался смешать допотопную кадриль реднеков и новейшие идеи городских чернокожих не столько ради музыкального контраста, сколько ради социального воздействия. «Buffalo Gals» повсеместно считалась традиционной американской фолк-песней (или, по выражению The World Famous Supreme Team, «ку-клукс-клановским дерьмом»), хотя на самом деле была стандартом менестрелей: в конце XIX века ее сочинил и популяризировал певец Джон Ходжес, выступавший в черном гриме на лице и под псевдонимом Крутой Белый (Cool White). Иногда исполнение этой песни сопровождалось танцем кекуок, зародившимся на плантациях Юга. Кекуок «пародировал манеры белых людей из „больших домов“» и часто исполнялся на потеху тем же белым хозяевам, показную изысканность и напыщенность которых издевательски копировали и преувеличивали быстроногие кекуокеры. «Мы передразнивали каждый их шаг, – вспоминал в 1960 году восьмидесятилетний Ли Уиппл. – Иногда белые это замечали, но им даже нравилось».

Утонченные культурные дадаисты вроде Криса Стайна и Малкольма Макларена или участников Talking Heads Тины Уэймут и Криса Франца (последние двое, назвавшись Tom Tom Club, выпустили в 1981 году сингл «Wordy Rappinghood») не могли не обратить внимание на гибридную музыку Южного Бронкса и, конечно, интуитивно угадали в анархическом бриколаже хип-хопа родство с абсурдной звуковой поэзией Хуго Балля (автора первого манифеста дадаистов), реди-мейдами Дюшана и «Музыкой звукоснимателя» (1960) Джона Кейджа, предвосхитившей тёрнтейблизм. К тому же теперь все эти захватывающие беззакония творили те самые городские аутсайдеры, которых знатоки из загородных арт-колледжей всегда боготворили, завидуя их бескомпромиссной культурной позиции.

«Ни хрена себе, это же как Kraftwerk, только с примесью фанка», – подумал Ричард Х. Кёрк из Cabaret Voltaire, впервые услышав сингл Африки Бамбаатаа «Planet Rock» в конце 1982 года. Он охарактеризовал музыку довольно точно: афрофутуристичный рэп в духе проекта Soulsonic наложен на заимствованные отрывки из величайших роботических хитов Die Mensch-Maschine aus Düsseldorf («Людей-машин из Дюссельдорфа», как называли Kraftwerk) – «Trans Europe Express» (1977) и «Numbers» (1981). Благодаря электронному изводу кекуока, ответившему взаимностью европейскому арт-попу, который перерабатывал черную музыку, квадратура круга наконец была разрешена. «Planet Rock» явил современное зеркальное отражение прометеевского подвига песни «Heartbreak Hotel», прозвучав для афроамериканской молодежи 1980-х годов таким же откровением, каким в 1956 году был Элвис для нескольких ливерпульских подростков.

Часть III. 1980-е, 1990-е и далее

25. Ротация по полной: MTV и клипы

А самое интересное в роке – то, что ты никогда не подумаешь, будто это может продолжаться долго.

Дэвид Боуи. Интервью журналу NME. 1984

Видеоклипу мирового хита «Video Killed the Radio Star» («Видео погубило звезду радио») британской студийной группы The Buggles было уже два года, когда 1 августа 1981 года его поставили первым клипом на канале MTV, только начавшем вещание в США. И пусть эта трансляция ознаменовала начало новой эры поп-музыки, когда она стала в значительной степени визуальным языком, вездесущие клипы за следующее десятилетие погубили не только «звезду радио»: благодаря им роль арт-колледжа как двигателя эстетических перемен в поп-музыке начала сходить на нет.

В своем сингле The Buggles наглядно показали, как (если говорить о музыке) арт-поп, иронично срастив танцевальное диско с панком новой волны, стал заполонять мейнстрим, и в результате в 1980-х годах возник новый стандарт музыки – «модерн-поп». А их клип обыгрывал ряд приемов, которые можно назвать своего рода визуальными аналогами тропов ретрофутуризма с его заостренной геометрией, ролевых игр в роботов и скошенных модернистских углов из нуаров и научно-фантастических фильмов категории B. То и дело мелькающие в кадре экраны с черно-белыми композициями в духе странного видео-арта (они были смонтированы из кадров плохого качества, сделанных во время съемок самого клипа) давали понять, что зрителю преподносится изящная игра и авторы этого не скрывают.

Монтажным решением клип The Buggles был во многом обязан телерекламе, кинотрейлерам с их стремительными гиперболами и фильмам о поп-музыке начала 1960-х годов вроде «A Hard Day’s Night» (1964) с их настроением сумасшедшего возбуждения. Подобная эстетика была доведена Голливудом до полноцветного пластического совершенства в сериале «Планета обезьян», который прошел по телеэкранам в 1966–1968 годах. Наряду с ширпотребом вечерних телешоу для фанатов и кинопоказами французского артхауса этот сериал определил черты далекого завтра постпанка и нью-вейва, а также стандарт клиповой картинки 1980-х. От дешевого и безбашенного, но в то же время исключительно изобретательного интуитивного подхода создатели музыкальных видео перешли к высокотехнологичному серийному производству звезд, которое и задало курс MTV и клиповой культуры на следующее десятилетие.

Бизнес-модель круглосуточного кабельного музыкального телевидения строилась вокруг нескончаемого поступления видеоновинок. Когда MTV начал набирать популярность и его создателям пришлось рыскать повсюду в поисках цепляющего контента, у дверей уже стояла свежая партия британских поп-исполнителей, закончивших арт-колледжи. И стиль «поп-видео» стремительно рулил назад – к картинкам, рожденным фантазией молодых многообещающих поп-художников; они могли найти видео– и кинотехнику в своих колледжах, и их не нужно было заставлять придумывать идеи, рисовать раскадровки, режиссировать или даже сниматься, напялив какой-нибудь костюм, – словом, создавать те самые трехминутные проморолики.

Хотя в большинстве своем поп-исполнители могли и не дойти до создания собственных клипов, все понимали, что нужно делать, а главное, были готовы взяться за съемку без малейших опасений. Режиссер клипа The Buggles Рассел Малкэхи, работая с ранними экспериментами The Human League, просто переносил в проморолики и без того вполне аудиовизуальный язык их выступлений. Так появились клипы на причудливые сюжетные синглы «Circus of Death» и «Empire State Human». Оба видео, снятые в 1979 году, послужили дополнением к уже имевшемуся слайд-шоу, которое проецировалось во время концертов The Buggles. Его автором был «визуальный директор» Адриан Райт. Уже по этим авангардным работам было видно, как много задач решает поп-видео: среди них и реклама, и продвижение, и визуальное дополнение к концерту, и культурный товар, и – потенциально – самостоятельное произведение искусства.

В конце 1980 года сплав элементов раннего модернизма, стилистики декадентско-дадаистского кабаре и дистопичной урбанистики в духе Джеймса Балларда (всего того, что в начале своего творческого пути любили The Human League) обрел пристанище в обычном лондонском доме, когда Ричард Стрендж (на тот момент лидер распущенной группы Doctors of Madness) начал еженедельно устраивать в подвале Сохо вечеринки Cabaret Futura. Только что съездив в Нью-Йорк, он впечатлился междисциплинарными перформансами на городских площадках вроде Kitchen или Artists’ Space и вернулся с «идеей постановки пограничных и коллаборативных спектаклей такого рода в модифицированной атмосфере европейского кабаре». Cabaret Futura было чем-то средним между ночным клубом и центром альтернативных искусств. Туда захаживали модные музыканты и другие творческие деятели, в частности нью-йорские художники Кенни Шарф и Кит Херинг, черпавшие вдохновение в граффити. Там то и дело мелькал молодой Грейсон Перри, принимавший участие в перформансах эффектно раздетых членов арт-коллектива The Neo Naturists. А еще подвал Стренджа в Сохо был одним из немногих мест, где студенты арт-колледжей, в чьих фильмах и видео звучала поп-музыка, могли найти для своих работ благодарную публику. Как раз в это время в их альма-матер стал появляться доступ к относительно новой технологии цветного видео U-Matic, они получали в свое распоряжение более легкие, чем прежде, камеры, кассетные системы видеозаписи Portapak, а главное, базовые средства видеомонтажа. Отныне студенты-аудиовизуалы могли без особых затрат имитировать культовые фильмы, впечатлявшие их на ночных артхаусных киномарафонах. Творческая независимость вкупе с вынужденной экономией и авангардным подходом, усвоенным ими от преподавателей, давала на выходе работы, полные самых новаторских и неожиданных стилистических приемов.

Если оставить в стороне маловероятные предложения вроде эфирного времени в чарте «Top of the Pops» или утренней субботней детской передачи, у независимого видео было мало шансов засветиться в эфире. Помимо «контрабандной» трансляции среди более значимых экспериментальных творений в местах вроде видеотеки Института современного искусства (ICA), возможность показать себя предоставляли клубы, устроенные по примеру манхэттенских, например The Fridge и Heaven, где видеоконтент требовался для только появившихся гигантских экранов. Именно в этих клубах, а не на телевидении публика впервые знакомилась со свежими клипами Дэвида Боуи (тертого калача в музыкальном видео) или The Human League, а также с безумными роликами выходцев из американских арт-колледжей вроде The Residents или Devo. Важность видеопоказов в ночных клубах подтверждают свидетельства двух бывших студентов Манчестерского колледжа искусств, которые в конце 1970-х годов перешли от написания песен к производству видео, успев побывать более творческой половиной группы 10cc (которую Питер Йорк в 1976 году причислял к сообществу Them). По словам одного из них, Кевина Годли, при создании видео на песню Duran Duran «Girls On Film» (1981), ему и его сорежиссеру Лолу Крему прямо поручили снять «очень чувственный и эротический клип, который будут проигрывать в клубах без цензуры, – лишь бы все обращали на него внимание и говорили о нем».

Впрочем, и вокруг самих клубов уже сложилось сообщество людей, понимавших, как добиться того, чтобы тебя заметили и о тебе говорили. В поп-видео они видели идеальное средство воплощения своих кинематографических фантазий. Когда Стрендж открыл Cabaret Futura, он сразу ощутил новую атмосферу оптимизма: «После цинизма и нигилизма позднего панка искусство снова стало чем-то крутым». Если с этим согласиться, то главной причиной следует признать беспримерно возросшее число студентов арт-колледжей и особенно студентов-дизайнеров, изучавших и историю искусства, и историю моды. Эта творческая молодежь пожинала плоды тэтчеровской реформы художественного образования, в конце концов уничтожившей курсы изящных искусств и эксцентричные независимые колледжи ради возвращения художественным школам той роли, которую они выполняли в середине викторианской эпохи: служить интересам промышленности и учить прикладному дизайну.

Новые романтики – исторические наследники «роскошного маскарада щеголей времен Регентства, морячков „Поцелуй-меня-Харди“[21], средневековых принцесс, безрассудных Робин Гудов, афганских дервишей, белолицых Пьеро, простофиль Берти Вустеров, плантаторов Сомерсета Моэма в белых парусиновых брюках» – получили свой титул на страницах музыкального еженедельника Sounds, хотя они сами нередко именовали себя футуристами. Разумеется, в этом, как и в названии подвала Стренджа, читалась отсылка к авангардному движению начала XX века, но не только: выбор имени отражал и эстетику, стоявшую за вкусом самопровозглашенных футуристов к электронной музыке Kraftwerk, Ultravox! и The Human League, к научно-фантастической романтике ранних Roxy Music и Боуи, а также к совсем свежему межконтинентальному электро-диско-фьюжну Донны Саммер.

Вечером каждого вторника в винном баре Blitz в Ковент-Гардене, удобно расположенном на приблизительно равном расстоянии от факультетов дизайна одежды двух ведущих арт-колледжей страны: Центральной школы искусств и дизайна и Колледжа искусств Святого Мартина, открывался Club for Heroes («Клуб героев»). Наряду с юными провинциальными позерами туда захаживали пожившие Them, и само их присутствие перебрасывало стилистический и мировоззренческий мост от предпанковского глэма к постпанковскому новому романтизму. Можно только представить, какой начался ажиотаж, когда однажды вечером в 1980 году в клуб приехал сам Боуи, чтобы набрать массовку для съемки клипа на свой последний сингл «Ashes to Ashes», прозвучавший манифестом новой серьезности как по своему бюджету, так и по уровню концептуальной проработки материала.

Группа The Human League, во главе которой теперь стоял вокалист Фил Оуки, отказалась от услуг двух своих основателей – Мартина Уэра и Иэна Крейга Марша, а вместе с ними и от былых экспериментов со звуком, сохранив, однако, визуальное сопровождение концертов в исполнении Эдриана Райта. Позднее Оуки принял решение взять в качестве дополнительных вокалисток двух девушек-подростков, что привело к расколу в коллективе. Подобный раскол намечался и на более широком уровне – в настроениях постпанка. Упомянутые девушки – Джоанн Кэтролл и Сьюзен Энн Салли – подобно Роксетт, героине одноименного студенческого фильма 1970-х годов, часто посещали похожий на Blitz шеффилдский клуб Crazy Daisy, «нарядившись под Roxy Music», то есть в стиле, отражавшем смесь дворового шика клубной поп-культуры середины 1970-х с предпанковскими глэмом и соулом. Оуки в тот момент проникся презрением к элитистскому авангарду и уверял репортеров музыкальных еженедельников в том, что надеется повторить максимально далекую от постпанковской тоски историю ABBA. Впрочем, это не мешало ему, как и прежде, мычать под аккомпанемент синтезаторов и ударных машин, щеголяя асимметричной стрижкой над модернистским каменным выражением лица. На бумаге его новая концепция выглядела как катастрофическое сочетание несовместимых стилей, но на телеэкране смотрелась как знак будущего, которым The Human League обещала стать, по довольно проницательному замечанию Боуи. Без «настоящих» аналоговых инструментов – они бы только мешались под ногами – и без каких-либо экивоков в сторону рокерской аутентичности группа Оуки смешивала панковское кредо «любой может встать и сделать это» с лучшими элементами бредового гламура и синтетического соула.

Пол Морли, писавший в NME журналист из Манчестера, в конце 1980-х годов делился близким ощущением неудовлетворенности и разочарования в наследии панка. Предсказуемая левацкая серьезность, заявлял он, набила оскомину, и скудные отрывистые звуки постпанковских групп неспособны удовлетворить его глубокую потребность в поп-музыке как она есть. Соглашаясь, таким образом, с аббафильской риторикой Оуки, Морли приветствовал новую группу из Шеффилда под названием ABC с ее сверкающим соул-имиджем в надежде, что она «вдохнет новую жизнь в радиоэфир и вернет былое значение синглу». Поп, в отличие от рока – панк-рока или любого другого, мог, по мнению критика, снова стать крутым, а возможно, даже и умным. Новые романтики оживили рецепт диско колоритной андрогинностью электропопа в версии таких групп, как Visage, Spandau Ballet, Culture Club или бирмингемцы Duran Duran, и воскресили панков первой волны вроде Адама Анта (бывшего студента художественного колледжа Хорсни) и Сьюзи Сью. Теперь все они маршировали под общим знаменем нью-попа. Даже Малкольм Макларен двинулся следом: в попытке освежить свою скандальную известность он придумал детский порн-поп, продвижением которого занялась его группа Bow Wow Wow. Впрочем, как и многие из тех, кто был замечен в движении нью-попа, Макларен не смог избавиться от укоренившегося в нем убеждения, что истинная цель попа – это самоподрыв.

Акцент деятелей нью-попа на стиле и электронном звучании подразумевал, что, по сравнению с «правильными», выступающими вживую рок-группами, они могли позволять себе в промоклипах бо́льшую творческую свободу и выдавать колоритный, изобретательный и разнообразный контент, которого жаждали продюсеры MTV. Создавая клип на прорывной сингл The Human League «Don’t You Want Me» (1981), режиссер Стив Баррон хотел, по его собственному признанию, пойти на шаг дальше шедевра брехтовской деконструкции – фильма Франсуа Трюффо «Американская ночь» (1973) – и создать «фильм внутри фильма внутри фильма». Поэтому в кадре так много камер и осветительных приборов (а также хлопушка с выведенной на ней мелом «по-французски» надписью: «Le League Humaine»), но нет даже синтезатора – не говоря уже о гитарах, ударной установке или микрофоне. Зато участникам группы посчастливилось участвовать в многоплановой ролевой постановке, организованной вокруг составляющего текст песни драматического диалога и лишь урывками перекликающейся с ходом исполнения. Такая структура и задала тон поп-клипам до крайности постмодернистских 1980-х годов.

Предложенный в этом клипе подход – игровое исследование медиа-идентичности через повторение кинематографических клише – следовал новейшим тенденциям в искусстве, где идея исполнения ролей, навеянная кино, дошла до пределов обсессии в «Кадрах из фильмов без названия» (1977–1980) Синди Шерман. Ее серию постановочных автопортретов сравнивали, среди прочего, со стратегией Дебби Харри, которая отмахивалась от гендерных стереотипов и выстраивала провокативно-клишированные сексуализированные образы, чтобы сохранить контроль над собственным образом. Следует вновь отметить амбивалентность этой позиции, ведь контроль над образом, помимо его очевидного в данном случае феминистского смысла, является еще и основным принципом работы над брендом. Целый ряд художников, получивших известность как поколение «Картинок»[22], ставили в это время под вопрос идеи подлинности, оригинальности и авторства в культуре, перенасыщенной массмедиа. Так, Ричард Принс переснимал журнальные рекламы «Marlboro Man» для своей серии «Без названия (Ковбои)» (1980–1984), а Шерри Левин присваивала культовые американские фотопортреты, поднимая вопросы о гендерной окраске взгляда смотрящего и тем самым выводя постмодернистскую апроприацию на новый концептуальный уровень.

У этой стратегии апроприации, то есть пересъемки репродукций фотографий – главным образом произведений «высокого фотоискусства» – и демонстрации их копий как самостоятельных художественных произведений, был очевидный аналог в музыке – семплинг, то есть полная или частичная перезапись серийного диска и представление полученного трека в качестве собственной работы. Вековая традиция музыкального цитирования задолго до 1980-х годов дошла до прямого повторения существующих записей; прецеденты варьируются от юмористического хита 1956 года «The Flying Saucer» до экспериментов хип-хопа. А с появлением таких аппаратов, как Fairlight или Synclavier, технология цифрового семплинга настолько упростилась, что теперь кто угодно способен создать с ее помощью несметное множество разнообразных звучаний. Хлынувшая в результате лавина музыкальных апроприаций теснее, чем когда-либо прежде, породнила звукозапись с визуальным коллажем и заставила поп-музыку еще глубже сосредоточиться на самой себе.

26. Игра с системой

Я покупаю, следовательно, я существую.

Текст с плаката Барбары Крюгер. 1987

Когда-то на пороге своего обращения в веру нью-попа Пол Морли взял интервью у музыкального продюсера Тревора Хорна – серого кардинала The Buggles – и назвал того «мусорщиком поп-музыки, который собирает отходы и потом кое-как их перераспределяет». В 2004 году, когда прошло порядочно времени с тех пор, как эти двое зарыли топор войны и даже, начав работать вместе, преуспели в создании самых громких хитов 1980-х, Морли говорил о Хорне (теперь уже как о своем коллеге), что тот «крадет звуки из истории и перемещает их в настоящее время с помощью цифры». Так он описывал работу Хорна со студийной группой Art of Noise, которая выпустила ряд успешных записей на лейбле, основанном ими обоими в 1983 году. Лейбл назывался ZTT, что расшифровывается как Zang Tuum Tumb или, точнее, Zang Tumb Tumb – по названию футуристической «звуковой поэмы» Филиппо Маринетти, написанной в 1914 году и побудившей другого футуриста, Луиджи Руссоло, выпустить манифест «Искусство шумов» (1913), пусть даже манифестом этот текст можно считать лишь с большой натяжкой.

Морли отводил себе в ZTT роль «семиотика» – человека, ответственного за идеи и коммуникации: это подразумевало разработку концепций, работу с исполнителями и контроль над всей графической и видеопродукцией. А Хорн – сегодня он занимает пост музыкального директора лейбла – был талантливым продюсером, который только-только создал совместно с Малкольмом Маклареном влиятельный альбом «Duck Rock» (1983). Эта запись познакомила весь (не только американский) мир с таким явлением, как хип-хоп, и его важнейшей составляющей – эстетикой апроприации.

В самом простом варианте новое произведение хип-хопа рождается, когда диджей, используя технику скретча, меняет нормальный ход иглы звукоснимателя, создавая новые перкуссионно-тембровые эффекты. Кроме того, прибегая к тому же скретчу, в одну композицию можно вплести (иногда многократно) отдельные пассажи – цитаты – из другой. Эта техника послужила прообразом использования семплов, которые начали распространяться в 1980-х годах и к нынешним временам заполонили поп-музыку. Если источником цитаты является узнаваемый музыкальный отрывок, то говорят о звуковом грабеже [plundering], особенно если этот источник имеет определенное историческое и/или культурное значение. И тут снова напрашиваются параллели в области визуального – как эстетические, так и философские.

Британский критик дизайна Стивен Бейли отмечает, что Маринетти не просто написал «Zang Tumb Tumb», но, что не менее важно, выпустил посвященный своей звуковой поэме манифест в виде искусно и весьма оригинально оформленной брошюры: …заслуга футуризма в том, что он передал лидерство в области визуальных искусств от художников дизайнерам. Всякий, кто интересуется плакатом и любит визуальное искусство, улавливает дух Маринетти. В сущности, футуризм больше напоминал маркетинговую кампанию, чем художественное движение. А увлечение футуристов средствами массовой информации предвосхитило рекламу XX века и напрямую повлияло на ее развитие.

Как мы уже знаем, футуризм оказал бесспорное влияние на дизайнеров постпанка вроде Питера Сэвилла. Именно в футуризме следует искать корни их подчеркнуто графического подхода с акцентом на типографику и последовавшей за ним эстетики 1980-х годов, особенно того ее извода, который распространился в поп-музыке. Однако имитировать, цитировать или красть визуальные образцы времен футуризма, конструктивизма и дадаизма было недостаточно. Для достижения постмодернистского эффекта требовалось показать, что изображения украдены и откуда они украдены. Это и стало ключевым визуальным компонентом всевозможных псевдоироничных отсылок к идеям модернизма (в частности, индустриального), которыми кишели звуки музыки. «Растущее самосознание поп-музыки стало частью самого ее продукта», – писал Джон Сэвидж в статье «Эпоха краж», вышедшей в январском номере журнала The Face за 1983 год (журнал и сам был той еще витриной поворота в сторону стилистического пиратства). При этом он сетовал на то, что, даже если обращение панков к прецеденту, заданному агитационным искусством ситуационизма с дада-влиянием, расчистило путь для новых важных проявлений современности, «в тот момент, когда шлюзы открылись, выяснилось, что музыкантам почти нечего сказать от себя. <…> Отсылки, которые служили средством достижения цели, стали самоцелью».

Тревожила Сэвиджа, как и многих других критиков, растущая рефлексивность поп-культуры. «Образы из собственного неосознанного прошлого поп-культуры воскрешаются, и это своего рода ритуал», – писал он, обсуждая обложку сингла группы Bauhaus, авторы которой цитировали образы довоенного модернизма, чтобы продать постпанковскую ностальгию по допанковскому рок-н-роллу. Речь шла о сингле 1982 года с кавером определившей свою эпоху песней Дэвида Боуи «Ziggy Stardust» (1972), а его обложка наводила на мысль, что арт-поп перешел от привычного ритуального воскрешения «не осознанного поп-культурой прошлого» к погружению в абсолютно солипсический пузырь самолюбования, – иными словами, темой попа начал становиться сам поп.

С точки зрения Сэвиджа, «своего рода дно, когда стиль предельно возобладал над содержанием», было достигнуто создателями сингла ABC «All of My Heart» (1982). Обложка пластинки пародировала неоклассический апломб конвертов высоколобого лейбла академической музыки Deutsche Grammophon, а участники группы с подачи Хорна, который курировал фотосъемку, изображали оркестровых музыкантов. Именно ABC – в куда большей степени, чем Duck Rock Малкольма Макларена, – нащупывал чувствительную струну творческих устремлений Морли. По его мнению, альбом «The Lexicon of Love», с которого был взят сингл, с успехом исполнил свою заявленную роль «классической поп-записи». Эффекту способствовала простая манипуляция: альбом резонировал с нашими представлениями о том, как должна звучать и выглядеть идеальная (классическая) запись. Ради перестраховки и музыка, и ее визуальное оформление дополнялись брехтовскими мотивами дистанцирования и отстранения: внимание к процессу привлекалось ровно настолько, чтобы слушатель его «видел», и в результате пластинка становилась «искусством», а не мастерской поделкой или пастишем на тему симфо-соула.

ZTT – «мужчины в ироничных масках», как скажет о них однажды музыкальный журналист Барни Хоскинс, – смогли создать свой собственный «поп-мир внутри мира». При этом Морли, говоря о жажде коммерческого успеха на ниве старого доброго мейнстрима, объяснял ее поисками «надземной яркости» в противовес постпанковскому мраку андеграунда. Томление по нью-попу, которое испытывал на исходе 1980-х годов Морли-журналист, совпало не только с недавней успешной поп-перезагрузкой The Human League, но и с обновлением Ultravox! (Джона Фокса сменил Мидж Юр, после чего из названия группы немедленно исчез восклицательный знак). Считается, что феноменальный успех хита Ultravox «Vienna» (1980) (вернувший в пантеон коммерческого признания былую культурную столицу континентальной Европы) случился во многом благодаря атмосферному видео Рассела Малкэхи, что укрепило творческий паритет песни и клипа.

Другую позицию иллюстрирует случай бывшего студента арт-колледжа – Дейва Балфа, одного из сооснователей возникшего в 1978 году лейбла Zoo Records, который противостоял не только «откровенно попсовому» мейнстриму, но и «демонстративно артистическим» группам вроде Cabaret Voltaire («это люди, всегда выступающие с правильными в стилистическом и семиологическом плане заявлениями, но неспособные написать ни одной гребаной песни даже под дулом пистолета»). Балф принадлежал к числу выпускников арт-колледжей, которым хотелось и в пруд не лезть, и рыбку съесть – причем съесть своим особым способом: у Балфа он назывался «странный поп». Как и другие недовольные предсказуемостью обширной инди-сцены, Балф, по сути, был одним из тех фанатов попа, которые обожают его невзирая на то, что знают много чего получше. Так и возник нью-поп – попытка выйти из гетто DIY, населенного легионами музыкантов-любителей, выпускавших самопальные кассеты по лекалам широко известных в узких кругах групп из арт-колледжей – тех, которые могли записаться в приличной студии, имели какие-то шансы попасть на радио-шоу Джона Пила, а в идеальном варианте и заключить контракт с лейблом Rough Trade.

Одной из таких групп была Delta 5, где играла на бас-гитаре Рос Аллен, которая в годы взлета панка изучала искусство в Университете Лидса вместе с будущими товарищами по группе (там же учились почти все участники Gang of Four и The Mekons). По словам Аллен, их роднил общий подход к музыке – «спонтанная самодеятельность». В этом определении в очередной раз слышатся отголоски музыкальной ортодоксии, которая задавала тон в арт-колледжах конца 1950-х годов, когда «восторженный беспорядок», отмеченный критиком Дэвидом Сильвестром в работах живописцев «школы кухонной мойки», можно было проследить и в звучании джаз-бандов художественных колледжей. Богема тех лет и ее наследники периода постпанка разделяли убеждения левых политиков, которые с конца 1960-х особо подчеркивали важность критической теории и связанной с нею характерно британской дисциплины – культурологии (Cultural Studies). Нет ничего удивительного и в том, что будущих деятелей искусства наводили на серьезные раздумья передовые идеи континентальных философов и социологов о состоянии постмодерна и связанным с ним изменениях в сферах культурного производства. «В интеллектуальной атмосфере на факультете искусств доминировала радикальная левая идеология, – вспоминает Аллен. – Ее насаждал наш профессор и еще несколько преподавателей. Gang of Four подхватили эти идеи и развивали их в своем творчестве. А у участников Delta 5 был более пестрый бэкграунд – эгалитаризм, местами со странными вспышками радикализма, и еще щедрая горсть типично британских либеральных воззрений. Вот так нас можно описать, если вкратце».

В художественную и музыкальную практику молодых британцев вторглись императивы деконструкции, децентрализации и «подрыва гегемоний». На этом поле сыновья и дочери мелкобуржуазных семей будут сражаться средствами мелодии, гармонии и традиционных композиционных структур с буржуазным господством и угнетением. Но хотя музыкальные стратегии несогласных, вышедших из британского самодеятельного андеграунда, формировались одновременно с продуманным юродством ноу-вейва и росли на почве близких социальных пластов, требование политической прозрачности играло в них более важную роль, чем эстетическое отрицание. Так, участники группы Scritti Politti, которая в 1979 году подпишет контракт с Rough Trade, годом раньше расписали на обороте конверта своего полукустарного сингла «Skank Bloc Bologna» весь процесс работы над ним, указав контакты подрядчиков и, что особенно существенно в свете марксисткой критической теории, стоимость всех использованных материалов. Можно сказать, что это был следующий шаг в направлении, заданном призывом панковских фэнзинов: «А теперь собери группу!»

Само название Scritti Politti представляло собой по-рок-н-ролльному шутливое искажение итальянского выражения «политические сочинения». Идеологом коллектива был уэльсец Грин Гартсайд, учившийся в лидском Колледже искусств и дизайна примерно тогда же, когда в университете того же города грызли гранит науки будущие участники The Mekons, Gang of Four и Delta 5. Все они были знакомы друг с другом и читали одни и те же книги по неомарксистской критической теории. Пережив ряд эпизодов страха сцены во время совместного тура с Gang of Four и Joy Division, Гартсайд уехал к себе в сельский Уэльс, где прожил какое-то время, слушая сестрины записи американского соула и обдумывая политико-философские предпосылки своего будущего возвращения в музыкальный бизнес. Вернувшись в Лидс, он отказался от DIY-этики инди-сцены, которую отныне презирал за постигшее ее «овеществление», и решил построить своего рода троянского коня поп-музыки – правдоподобную реплику мейнстримного ритм-н-блюза, призванную дестабилизировать и подрывать гегемонную цитадель попа изнут ри. Помнится, Кита Ричардса – «бунтаря из бунтарей» во времена учебы в Сидкапском колледже искусств – манил «запретный соблазн рок-н-ролла, глянцевых фотографий и глупых сценических костюмов». На почве подобных искушений взросла и музыкальная ересь Гартсайда.

Scritti Politti должны были возглавить коварную камикадзе-атаку на звездность попа под прикрытием самой этой звездности. Оружием Гартсайд избрал обновленный вариант издавна популярной в арт-колледжах переработки негритянской музыки. Однако к середине 1980-х годов эта музыка уже перестала быть чем-то маргинальным и даже пограничным. «Подлинный» ритм-н-блюз, выверенный синтез которого намеревались представить Scritti Politti, уже подвергся причудливым трансформациям в руках влиятельных деятелей арт-попа – от Kraftwerk, Боуи и Ино до представителей нью-вейва, ноу-вейва, Малкольма Макларена с его перелицовками хип-хопа и Blondie. Когда песня Scritti Politti «Wood Beez (Pray like Aretha Franklin)» поднялась на четвертое место в танцевальном чарте США (это произошло в феврале 1984 года), постмодернистская петля, впервые описанная преклонением музыкантов из британских арт-колледжей 1950-х перед «подлинностью» американской черной музыки, завязалась в узел.

Истинную тему запоздалого нью-попа в версии Гартсайда составляли капитализм и его влечение к роскоши – политика желания-как-товара и механизм продажи этого товара нам. В каком-то смысле эта тема ощущалась уже в DIY-заморочках «Skank Bloc Bologna» – того самого сингла, на обложке которого описывался процесс его производства. Теперь, в альбоме «Cupid & Psyche 85», музыка Scritti Politti превратилась в иронический перевод обложки на язык звуков. А обложка, в свою очередь, намекала на некий предмет роскоши внутри. В интервью японскому телевидению Гартсайд объяснял, что фотонатюрморт на оборотной стороне конверта – кусок мяса в муслиновой обертке, украшенной бабочкой и заклепками в форме звезд, – «появился благодаря обложке Vogue, созданной очень известным художником по имени Марсель Дюшан». По словам музыканта, он подумал, что «хорошо бы поместить на обложку пластинки, которая звучит так сладко, что-то жесткое <…> просто чтобы показать: сердце Scritti Politti – из мяса».

Примерно тогда же, когда Гартсайд только пустился в свою противоречивую арт-поп-одиссею, состоялся еще один, отнюдь не столь коварный, трансатлантический рейд авангарда. В октябре 1981 года трек Лори Андерсон «O Superman (for Massenet)» взлетел на вторую позицию в чартах Великобритании. Хотя отчасти это можно было объяснить непостоянством вкусов британских слушателей, время от времени останавливающих свой выбор на всякого рода диковинах, сам факт, что «O Superman» подобрался к вершине популярности, показал, насколько глубоко музыкальный авангард – по крайней мере, в своем поп-изводе – проник в массовую культуру. Его уже не нужно было проносить тайком под покровом глэма или внезапно вываливать на потребителя вперемешку с панком. Теперь он спокойно принимался в собственном обличье.

То, что авангард часто пересекается с юмором, даже с откровенной комедией, ясно понимал Морли, который, как и Гарт-сайд, подходил к занятию поп-музыкой, словно к практикуму по культурологии. «Огромную роль в выборе названия Zang Tuum Tumb сыграло то, – рассказывал он Барни Хоскинсу в 1984 году, – что оно сокращается до ZTT, а так ведь делают все: EMI, CBS, PiL, ABC – всюду аббревиатуры, это стандартный капиталистический прием». Если Scritti Politti Гартсайда использовали стратегию троянского коня, то деятельность ZTT с их ставкой на диверсию – путем раскрутки ливерпульской группы Frankie Goes to Hollywood, состоявшей из бывших фанатов Deaf School, – была чистейшим фарсом. Семиотическую однозначность дебютного сингла группы «Relax» (1984) закрепляли выпущенные к этому случаю футболки с надписью: «FRANKIE SAY…» («ФРЭНКИ, СКАЖИ…»), которые стали частью рекламной кампании. Идея была подхвачена у дизайнера Катарины Хэмнетт, которая делала футболки с простыми декларативными политическими слоганами. В свою очередь, ее футболки появились не без оглядки на серию Дженни Хольцер «Трюизмы» (конец 1970-х годов): художница помещала короткие глубокомысленные афоризмы вроде «ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ ВЛАСТЬЮ НЕ УДИВЛЯЕТ» на предметах одежды и гигантских светящихся вывесках над Таймс-сквер. Подобное «искусство слоганов» (другим известным его примером являются работы Барбары Крюгер) привлекало внимание публики к процессу потребления в безудержно разраставшейся товарной культуре.

Постмодернистская критика культуры достаточно легко считывалась благодаря тому, что ретроэстетика в духе 1950-х годов, к которой художники часто прибегали в подобных случаях, – по-видимому, проводя параллель между классическим образом консюмеризма довоенной эпохи (временем до попа) и неолиберальным капитализмом 1980-х, – рифмовалась с сюжетами раннего поп-арта. Упаковка, промышленный дизайн, реклама предметов роскоши вновь обрели актуальность в искусстве. Многообещающий молодой художник Джефф Кунс выставлял пылесосы так, как их выставили бы в витрине универмага, Эшли Бикертон создавал картины из логотипов, а Хаим Стейнбах демонстрировал в галереях полки с ровными рядами ширпотреба, купленного в магазине. Похожим образом – в аккуратной упаковке, словно некий экзотический предмет роскоши, – предъявлялась публике певица и модель ямайского происхождения Грейс Джонс, за имиджем которой стоял ее партнер, иллюстратор и арт-директор журнала Esquire Жан-Поль Гуд. Одержимый идеей раскрутить «бренд» Джонс, он одно за другим выпускал ее «специальные издания», неизменно сдобренные нахальным постмодернистским юмором и облеченные в яркую геометричную арт-обертку.

В 1985 году Джонс выпустила на ZTT сингл «Slave To The Rhythm»: на шикарный звуковой фон, изначально подготовленный для Frankie Goes to the Hollywood, были наложены куски интервью, которое взял у певицы Морли. Клип на композицию был смонтирован из материалов концертного тура Джонс «One Man Show» и ее недавнего появления в виде гигантской роботизированной головы в телерекламе автомобиля Citroen CX 2 (режиссером обеих работ был Гуд). Вскоре Джонс вместе с бывшим панком, а ныне увядающей поп-звездой Адамом Антом прорекламировала и мопед Honda. «Они – какие угодно, только не обыкновенные», – произносил закадровый голос, словно подтверждая, что вдохновленный ситуационизмом вызов панка – суметь быть крутым, стильным и современным с помощью инструментов нью-вейва – бесповоротно перехвачен и теперь может быть использован для продажи возможности отличаться за счет обладания чем-нибудь, например скутером.

Honda привлекла к своей кампании и других икон из мира крутых маргиналов арт-попа, в том числе Лу Рида. Один из роликов был озвучен инструментальной версией его песни «Walk On The Wild Side» (1972). Опасаясь осквернить священный текст андеграунда, рекламщик Лоренс Бриджес, по его собственным словам, «нашел решение: сделать „независимый“ фильм <…> в обшарпанном, по-авангардному богемном квартале Нижнего Манхэттена до джентрификации, со всеми артхаусными приемами, какие только можно представить». Эти приемы были ему известны, как он говорил, по работе над клипами для MTV.

Есть сведения, что Морли планировал записать на вторую сторону сингла Frankie Goes to Hollywood «Relax» версию песни Рида «Heroin». Однако Рид, по-видимому, двигался в ином направлении. Старый добрый идейный бунт, который инженеры культуры вроде Морли и Гартсайда пытались возвысить до изощренной диверсии, не обнаружил в себе никакой подрывной силы – по крайней мере, в ушах и глазах людей, не входивших в привилегированный мир искусства. Он лишь заменял мейнстримные поп-формы их эффектными «подрывными» репликами, едва заметно утрированными (и в то же время ослабленными в сравнении с оригиналом), совершая трансформацию, подобную той, что превратила писсуар в «Фонтан», и с помощью того же дюшановского приема – простого именования.

* * *

К концу десятилетия альтернативная культура всё еще существовала, но ее составляли лишь утонченные знатоки-отшельники. Уже в 1982 году Джон Сэвидж отмечал, что «потребители – при поддержке бесчисленных интервью, разворотов с модными фотосессиями и памяток „хорошего вкуса“ – навострились узнавать культурные отсылки и получать от этого удовольствие». Речь шла о новой рубрике NME «Портрет художника в роли потребителя» – ироничном отражении веяний времени. Поп-музыкантам (преимущественно тем, которые претендовали на причастность к искусству) предлагали составить короткие списки того, что им нравится, не нравится или важно для них, – по сути, списки потребительских пристрастий, из которых выросло их творчество. Сегодня едва ли кому-то потребуется слушать, скажем, запись выступления группы The Birthday Party в австралийском арт-колледже, поскольку любой, кому это интересно, без труда может найти и сложить в желаемую последовательность информацию обо всех исторических поп-влияниях, которые ее сформировали. Подлинник давал ощущение более «подлинной» ауры, чем рассказ о нем, но, хотя где-нибудь в Данди не всякий в 1982 году мог раздобыть запись песни Ли Хейзлвуда «Some Velvet Morning» (1967) или посмотреть фильм «Ночь охотника» (1955), на рынке тогда появились первые CD, а еще через три года технология VHS выиграла войну видеоформатов. Вскоре каталогов крупных медиакомпаний стало недостаточно для удовлетворения спроса, и свои лицензии начали получать мелкие игроки индустрии. И к концу 1980-х годов бо́льшая часть культового материала стала доступна любому, кто знал, где искать. Неуверенным указывали, куда смотреть, множившиеся, как грибы после дождя, арт-бюллетени вроде The Face или i-D, а также культурные разделы газет и журналов. Обмен эзотерическими знаниями больше не был прерогативой богемы, подобной той, что когда-то собиралась в холле арт-колледжа, чтобы послушать пластинки на проигрывателе. Отныне доступ к субкультурному капиталу был открыт всем: это логически следовало из инклюзивных философий Энди Уорхола, Йозефа Бойса, Гилберта и Джорджа. Когда «каждый – художник», каждый знает, как надо.

Обращенный к рядовому покупателю слоган Honda «Какие угодно, только не обыкновенные» побуждал во что бы то ни стало выйти из ряда вон. Теперь можно было отличаться от других, совершенствуя свой стиль потребления: кураторская роль, которая прежде была прерогативой художника, перешла к потребителю. «Он хотел только одного – быть необычным, делать что-то особенное, что-то возмутительное», – говорил Клаус Фурман о студенте Ливерпульской школы искусств, встреченном им в Гамбурге в начале 1960-х годов. Но к концу 1980-х мейнстрим поп-культуры, заметно расширившийся не в последнюю очередь благодаря вкладу пионеров арт-попа трех минувших десятилетий, которые перевели идеи искусства на язык широкой публики, накрыл всё. Отпала необходимость учиться в арт-колледже, принадлежать к богеме, разбираться в стилях и загадочных отсылках. Говоря словами Питера Йорка, мы все быстро становились Them.

27. Прикид новой музыки

Арт-дрочеры! Арт-дрочеры! Арт-дрочеры! Эй вы, типчики из Danceteria, выкусите! <…> Вы будете плясать под что угодно в исполнении тупых европейцев с их большими причами, которые приезжают, чтобы нажиться на нас.

The Dead Milkmen. Instant Club Hit (You’ll Dance To Anything)

В Америке и Frankie Goes to Hollywood, и Scritti Politti ждал скромный успех: там замена мейнстримного рока на его «арт»-двойника шла со времен, когда второе британское вторжение выпустило первую пулеметную очередь клипов. Завезенный нью-поп, а также близкий ему по духу доморощенный нью-вейв превратились в то, что американская музыкальная индустрия окрестила «новой музыкой». Но, в отличие от махинаций британцев Морли и Гартсайда, здесь речь шла не о какой-то хитрой арт-поп-игре, а о неумолимых механизмах неолиберального рынка, которые европейцы пытались спародировать.

Дебютный эфир MTV в 1981 году прошел на фоне резкого падения продаж музыкальных записей, которое началось еще в конце 1970-х, и был рыночным ответом на него. В значительной степени падение было обусловлено традиционной для США взаимозависимостью музыкальной индустрии и консервативной сетки радиовещания, которая, впрочем, стала весьма сегментированной. У радиостанций для белого среднего класса, игравших AOR[23], и у тех, что ставили черную музыку, городской соул и ритм-н-блюз, было мало общего. И первые – с плейлистами, полными золотых нетленок 1960-х и допанковских 1970-х, – в те годы отживали свое. Саймон Рейнольдс задавал резонный вопрос: если вы слушаете только свои любимые старые песни, которые, возможно, и так уже есть у вас на пластинках, да и по радио транслируются каждый день, зачем покупать что-то еще?

Для широкой американской публики панк был не более чем заграничной диковинкой, и по этой причине нью-вейв, начавший мелькать в радио– и телеротациях, воспринимался ею как новый, свежий, самостоятельный стиль без каких-либо нигилистических оттенков недовольства умеренных леваков, с которыми он ассоциировался в Европе. Напротив, стилистическая новизна нью-вейва, его связь с попом британских модов, каким он был до 1967 года, использование новейших технологий – синтезаторов, секвенсоров и драм-машин – всё это воспринималось как позитивная, прогрессивная современность. Пока британские группы вроде The Human League сочетали электронные звуки европейского поп-авангарда с традиционными диско и соулом, их американские собратья – например, The Cars, The Knack или даже Devo – захватили слушателей мейнстримного рока, переводя чары томного бунта этой постпанковой и арт-поповой современности на умеренно традиционный язык рока. До появления MTV дискотечное и артовое звучание нью-вейверов – Blondie, Talking Heads или The B52’s – уже успело проникнуть в «рок-диско»-клубы. Первые такие случаи были зафиксированы в манхэттенском Hurrah и соседних с ним арт-барах, переоборудованных в танцевальные клубы вроде Mudd Club или Danceteria с его видеолаунжем. В то же самое время черные клубы и дискотеки подхватывали арт-поповские вариации на тему евродиско и соула, перед этим разогревшись постглэмовскими фанки-экскурсиями «пластикового соула» Боуи середины 1970-х и различными вариантами арт-диско: Roxy Music, Kraftwerk, японского Yellow Magic Orchestra. А одна сверхпопулярная запись, тоже смешивавшая стили, – композиция Soft Cell «Tainted Love» (1981) – ознаменовала надвигающееся вторжение британского синти-попа. Бывший студент арт-факультета Лидского политеха Марк Алмонд очень по-кэмповски перепел северный соул Глории Джонс (оригинал был записан в 1964 году, а затем переработан в 1976-м). Голос наложили на электроминималистический аккомпанемент, вдохновленный звучанием группы Suicide и созданный музыкантом Дейвом Боллом, другом Алмонда по арт-факультету.

Следует иметь в виду, что второе британское вторжение было спровоцировано не столько влиянием MTV на первичные продажи, сколько тем, что розничных продавцов всё чаще и чаще стали спрашивать (что потенциально увеличивало продажи) о записях групп, которые появлялись на канале, и это не прошло незамеченным для американского музыкального радио, особенно для его влиятельных консультантов, которые разрабатывали форматы и контролировали эфирный контент. Так показ по MTV того или иного клипа – часто малоизвестной британской синти-поп-группы – оказывался ключевым фактором всплес ка продаж, ведь в иных случаях подобные исполнители не попадали в ротацию (исключением были их редкие появления на городских танцевально ориентированных и нередко черных радиостанциях).

В 1982 году выдающийся клип The Human League на песню «Don’t You Want Me», в котором продвинутая художественность соединилась с танцевальным весельем, вышиб двери перед нью-попом, открыв путь для его полномасштабного вторжения. И, как и в случае переворота, который совершили The Beatles на шоу Эда Салливана, образ оказался сильнее музыки в деле привлечения поклонников. Почти двадцать лет спустя британская арт-школа вновь заставила белый американский мейнстрим оглянуться на свои корни, то есть на черную музыку, которую она романтически открывала заново.

Однако для музыкантов и авторов-песенников старой школы, не столь увлеченных визуальностью и работавших в русле американской традиции коренных, «настоящих» рока и соула, невероятное влияние клипов – этой, казалось бы, сугубо рекламной презентации музыки – на ее продажи несло в себе экзистенциальную угрозу. Чтобы выжить, нужно было приспосабливаться: либо ты добавляешь визуальную составляющую в свое творчество и используешь отдельные приемы нью-вейва, либо ты уже позади. Американцам пришлось срочно равняться на британских соперников, оснащаясь синтезаторами, стейтмент-стрижками, по возможности макияжем и ярким эксцентричным видео. Впрочем, утверждение новой парадигмы встретило некоторое сопротивление, временами отмеченное цинизмом и злобой: американские хард-роковые журналы принялись сетовать на внезапное нашествие «стриженых групп» во главе с «педиками».

Саймон Рейнольдс говорил об этом так: «К 1985 году [Брюс] Спрингстин олицетворял новую подлинность; его песня „Born in the USA“ поддерживала мощными аккордами англофобный отпор дергающимся полудевочкам-полумальчикам, захватившим MTV». Этот отпор принял облик патриотического рутс-рока[24], который, подобно группе The Charlatans в 1965 году, решил укрыться от всепроникающего британского модернизма на анахроничном Диком Западе. Но если вы вслушаетесь в мощные аккорды, открывающие «Born in the USA» (1984), то поймете, что они сыграны не на гитаре, а на синтезаторе, и заметите, как индустриально звучат за ними ударные (почти наверняка записанные постпанк-продюсером с Factory Records Мартином Ханнеттом). В следующем хите Спрингстина «Dancing In the Dark» (1984) влияние нью-вейва было еще сильнее, а в клип на эту песню Босс (прозвище Спрингстина) включил стилизованные танцевальные движения, заимствованные у арт-панков вроде Адама Анта или Ричарда Джобсона из The Skids (которые только что переименовались в The Armoury Show – по названию скандальной модернистской выставки 1913 года). В какой-то момент Спрингстин даже надел на голову повязку и облачился в стрит-панковскую косуху – явно в память об одном из своих рок-н-ролльных идолов, Алане Веге из Suicide.

Речь шла не об отпоре, а об ассимиляции. Новая подлинность, в сущности, просто украла прикид из старого реквизита арт-попа, заменив страусиные перья на джинсы и футболку. К тому же и страусиные перья нашли себе применение: если мейнстримный рок облагородился, добавив к гитарам электро-диско-флер, то «субкультура», стоявшая, казалось бы, в «подлинной» оппозиции, – хэви-метал – превратила блюз и прогрессив-рок в пародию на самих себя. Мачо с начесами и подведенными глазами вроде Дэвида Ли Рота из Van Halen кривлялись в нарядах из спандекса, Роб Хэлфорд из Judas Priest напоминал карикатуру на гея в бондаже, а Twisted Sister лабали затасканный метал «с упором на волосы и прически». Конечно же, все они переняли хитрости ремесла у любителей театральщины из арт-колледжей, будь то Элис Купер, Фредди Меркьюри, учившийся в Илингском арт-колледже, или наряженные цыпочками New York Dolls, выступавшие в Комнате Оскара Уайльда Центра искусств Мерсера.

Впрочем, эта борьба белых рокеров за «самую подлинную подлинность» – только часть истории, поскольку пять из десяти самых продаваемых поп-музыкантов 1980-х годов – Майкл Джексон, Уитни Хьюстон, Лайонел Риччи, Принс и Стиви Уандер – были черными исполнителями ритм-н-блюза и при этом отнюдь не чурались синтезаторов, драм-машин и секвенсоров. Прошло уже порядочно времени после того, как ритм-н-блюз освоил европейскую электрокибернетику Kraftwerk, Боуи и Ино (посредниками послужили их подражатели в нью-вейве), и теперь наметился очередной виток перекрестного опыления афроамериканской поп-музыки и европейского белого арт-попа. Мейнстримный рок 1980-х оглядывался на нью-вейв и звучал как нью-вейв; нью-вейв ориентировался на европейское электро-диско, которое, в свою очередь, оказывало колоссальное влияние на ритм-н-блюз – не только по очевидным причинам стилистического родства, но и по другим, более циничным: так увеличивались шансы захватить рынок.

А в середине десятилетия «ветры» поп-музыки, попадавшей в чарты, «замкнулись в одну электрическую цепь», как поется в классической электро-поп-соуловой песне группы The Pointer Sisters «Automatic» (1984). И цепь эту было не разомкнуть. Когда The Human League и их соратники по нью-попу начали выпадать из чартов, уступая свои места представителям американской «новой музыки» – «мишурному металу» (flounce metal) и пропущенным через нью-вейв ремейкам ритм-н-блюза, у них было полное право сказать себе в утешение: «Наша работа сделана». В самом деле, именно они во многом перенесли приоритеты популярной музыки еще дальше от традиционной, привычной музыкальной эмоциональности к поиску нового звучания и новой картинки; именно они приучили исполнителей ценить визуальность, театр, рефлексию, кэмп и китч, ретрофутуризм, эстетику шумов, ироничное соседство с рекламой и коммерцией – иначе говоря, все элементы арт-попа. К концу 1980-х мейнстримные рок, поп и соул дошли, казалось, до предела художественной изощренности. Теперь всё должно было быть современным, непохожим на других, сознательным и альтернативным. Но альтернативным чему?

Спустя два десятилетия после того, как Маршалл Маклюэн помог различить за поп-футуризмом 1960-х зерно технологического прорыва, парадоксальным образом усмотрев в телевидении медиум, работающий в мультисенсорном «акустическом пространстве», впитывание поп-музыкой визуальной культуры – путем, в частности, поп-артистского смешения искусства и рекламы – приблизилось к точке сингулярности, в которой она, казалось, будет поглощена этой культурой без остатка. Поп-музыка, по крайней мере с коммерческой точки зрения, уже не могла существовать без видео. Просто хороших песен и миловидной внешности исполнителя теперь было недостаточно: требовалось полноценное визуальное сопровождение – картинка, мыслями о которой продюсеры поглощены с начала 1980-х годов и до наших дней. Многие специалисты музыкальной индустрии, включая музыкантов и менеджеров эфемерных постпанковских проектов, перестали воспринимать видео как нечто модное и авангардное; оно выглядело дешево, и контакты с киноиндустрией привели к тому, что видеопродукцию для мейнстрима поп-музыки начали заказывать не слишком авантюрным профессионалам. Одна из причин, почему клип The Human League на песню «Don’t You Want Me» можно было воспринимать серьезно, заключалась в том, что он был снят на тридцатипятимилиметровую пленку, к которой теперь стали обращаться как к фетишу кинематографического «качества», хотя она требовала более затратных съемок и более трудоемкой обработки. Невзирая на переход к целлулоидной серьезности, The Human League и в дальнейшем подражали лапидарной, экспериментальной прозрачности Трюффо, тогда как располагавший большими бюджетами Рассел Малкэхи – один из многих профессионалов кино (или вдохновлявшейся кино телерекламы), которые начали снимать поп-клипы, – перешел к созданию мини-эпосов в духе Спилберга для нью-поп-групп вроде Duran Duran. На состоявшейся в Каннах в октябре 1984 года церемонии вручения первой в новой индустрии премии, Music Video Awards, один из основателей Duran Duran Ник Роудс, еще недавно шедший в авангарде нью-попа и клипового бума, уже сетовал на то, что, возможно, больше внимания стоило бы уделять музыке.

28. Без альтернатив

Мы живем в эпоху, когда главного течения нет; течений вокруг нас – множество.

Джон Кейдж

В 1983 году, когда The Smiths только начинали, их гитарист и соавтор текстов Джонни Марр уже жаловался, как его «тошнит от переодевания в дизайнерскую одежду и укладок у модных парикмахеров». А среди мотивов создания группы он в один голос с вокалистом Моррисси называл отчаяние, в которое их приводило «полное отсутствия интеллекта и чувствительности» в музыке нью-попа. «И конечно, трудно было придумать что-то более отталкивающее, чем синтезатор: нам не терпелось смыть всё это с лица земли».

Однако это возмущение нью-попом имело общую с ним родословную. Нью-поп и инди представляли собой братские арт-поп-течения, оппозиционные постпанку (хотя раскол произошел еще во времена панка или даже протопанка и глэма). Нью-поп был экстравертным, помешанным на моде отпрыском панка, а инди с характерным самопальным звучанием гитароцентричных групп, которые подписывали контракты с независимыми лейблами, выглядел его более серьезным интровертным постпанковским близнецом. При всей взаимной антипатии они оба сохраняли фамильные черты арт-попа, и больше всего их объединяло желание быть непохожими на других, которое традиция арт-колледжей унаследовала от романтизма.

Моррисси арт-колледж не светил: ни особых талантов, ни романтической склонности к искусству он не проявлял, да и среднюю школу закончил с низкими баллами, не позволявшими поступить в колледж ни при каком раскладе, но его юношеские годы – годы становления – прошли на периферии богемной тусовки арт-колледжей Манчестера. И хотя у Моррисси было в первую очередь литературное призвание, как и у Рэя Дэвиса (одного из его любимых поп-героев), попав на почву поп-музыки, оно породило совершенно уникальный вариант арт-попа. Но как сложился визуально-перформативный стиль Моррисси? Откуда, например, взялись гладиолусы на сцене и слуховой аппарат у него в ухе? На эту тропу он свернул, должно быть, еще в 1973 году, когда увидел выступление New York Dolls в телепередаче «The Old Grey Whistle Test». Группа настолько потрясла Моррисси, что он организовал ее британский фан-клуб. А уже в 1976-м, подружившись с художницей и дизайнером Линдер Стерлинг, принял участие в арт-концерте вместе с Говардом Девото и Питом Шелли из группы Buzzcocks. Всё это происходило на заре и в самом центре зарождавшегося, как теперь считается, инди-рока.

Моррисси и Линдер были вхожи в тусовку Factory Records, и им были знакомы несусветные философские воззрения Тони Уилсона. «Гасиенду нужно построить», – писал французский политический активист Иван Щеглов в своем «Формуляре нового урбанизма» (1953) – манифесте, созвучном призыву леттристов искать новый спиритуализм в пространстве города. Именно этому призыву последовали в 1982 году Уилсон и его бизнес-партнеры, открыв в центре Манчестера ночной клуб Haçienda, которому суждено было стать первым суперклубом в Великобритании. Его название свидетельствовало о сохранявшемся влиянии ситуационистской идеологии (или, по крайней мере, ситуационистского лексикона) на британскую музыкальную сцену, всё еще сотрясаемую запоздалыми толчками панка. Прошедший в день открытия концерт ESG – самой искренней хип-хоп-группы Южного Бронкса, которую продюсировал Мартин Хэннет, – продолжал и одновременно символизировал непрекращающийся обмен идеями между европейским арт-попом и американскими хип-хопом и хаусом. Haçienda была не просто ночным клубом: в ней собиралась местная субкультурная богема, и в этом качестве она, можно сказать, на современный манер воплощала уорхоловские амбиции Уилсона. Когда на сцене только что открытого клуба выступала группа Ludus во главе с Линдер, та была одета в платье из мяса. Этот образ – как и многие другие, о которых рассказывается в этой книге, – повторит Леди Гага. Но версия XXI века от Леди Гаги кое-что упустила: в кульминационный момент песни Линдер снимала платье, и под ним обнаруживался большой черный страпон. Вот как объясняет замысел она сама: «Bucks Fizz только что выиграли конкурс Евровидение[25], а в Haçienda часто крутили софт-порно (им казалось, что это очень круто). И я отомстила». Нетрудно понять, где Моррисси мог подсмотреть некоторые свои трюки. Его и Линдер объединяла страсть к искусству как магическому средству, способному уберечь от давящей северной местечковости и люмпенского мачизма, которые царили вокруг них. «Мы оба были увлечены Америкой Энди Уорхола и его „Фабрики“, – вспоминает Линдер, – и оба восхищались британским кино с его образами недавнего прошлого – времени нашего детства».

Когда в середине 1980-х годов, на пике успеха The Smiths, неприязнь Моррисси к помпезному видеопопу подтолкнула его к отказу выпускать промоклипы, это по понятным причинам встревожило лейбл Routh Trade, на котором он записывался. Но компромисс был найден. Дерек Джармен согласился курировать производство короткометражного арт-фильма «The Queen is Dead» (1986), для которого британские режиссеры-экспериментаторы – Джон Мейбери, Крис Хьюз и он сам – должны были снять на компактные кинокамеры формата Super 8 три самостоятельных, но концептуально связанных друг с другом клипа на песни The Smiths. Результат окажется не промоклипом, а, скорее, произведением искусства – независимым андеграундным фильмом, для которого группа лишь предоставила саундтрек. А сам факт совместной работы сыграет на руку и режиссеру-куратору, и музыкантам, укрепив их репутацию в инди-мире.

Майкла Стайпа из R.E.M. можно считать американским аналогом Моррисси: он тоже шел наперекор не знавшей удержу ни в чем, начиная с причесок, музыкальной сцене середины 1980-х годов – периода пост-нью-попа. Еще один недоучившийся студент-художник, Стайп занимался фотографией и живописью в арт-колледже Ламара Додда при Университете Джорджии. Колледж располагался в городке Афины, где Стайп вращался в той же тусовке, из которой вышли The B52’s. Вот и еще один пример постпанковского соперничества братских течений внутри арт-попа: R.E.M. стали на исповедальный путь инди-рока и пели о чувствах, а The B52’s сделали выбор в пользу более беззаботного эксгибиционизма нью-вейва. И в исповедальности Стайпа был тот же, что и у Моррисси, пронзительный поэтический надрыв: недаром он выбривал себе подобие монашеской тонзуры на голове и подводил глаза таинственными синими полосками.

Стайп сыграл роль связующего звена между пионеркой альт-рока Патти Смит и новой юной надеждой по имени Курт Кобейн (для которого он был своего рода ментором). И хотя Кобейн не проявлял особого интереса к визуальности, его музыкальные предпочтения во многом сформировались под влиянием направления, заданного арт-попом. Его привлекали классические богемные аутсайдеры, от Джона Леннона, его кумира, до Игги Попа (особенно Кобейн любил альбом The Stooges «Raw Power»), музыканта-художника Капитана Бифхарта и Билли Чайлдиша. Кроме того, Кобейн испытывал симпатию к любительскому подходу британской постпанк-сцены и любил, помимо прочего, самую инди из всех инди-групп – Television Personalities. Основатель и лидер этой влиятельной группы Дэн Трейси (утверждающий, что его интерес к искусству зародился, когда в начале 1970-х годов он стирал в прачечной своей матери на Кингс-роуд белье Дэвида Боуи) в 1984 году записал песню «The Painted Word» – шутливую оду художественной жизни со всеми ее клише, которые раскритиковал Том Вулф в одноименной книге 1975 года.

А еще Кобейн был преданным поклонником изящного инди-дилетантства британских студенческих групп, состоявших из учениц арт-колледжей: The Raincoats и Talulah Gosh. Обе они вдохновляли и Кэтлин Ханну из американского неопанковского коллектива Bikini Kill. Очаровательно безудержная Ханна изучала фотографию в колледже Эвергрин в Олимпии (штат Вашингтон) и вместе с несколькими соученицами открыла там независимую художественную галерею, где наряду с выставками устраивались рок-концерты. Чуть позже выпущенный Ханной фэнзин Riot grrrl оказался в центре внимания американского неопанковского феминизма третьей волны, который в 1990-х годах распространится по всему миру. Кроме того, Ханна известна музыкальными и самиздатскими коллаборациями с Джоанной Фейтман, выпускницей Нью-Йоркской школы визуальных искусств. Так, в конце 1980-х годов они создали ривайвлистскую электроклэш-группу Le Tigre.

Еще в колледже Фейтман начала заниматься самиздатом (например, она напечатала брошюру под названием «Мне нужно поговорить на тему Джексона Поллока») и рисовать картины с «собаками, кошками, скунсами или девушками в ярком „кондитерском“ стиле, фоном для которых служили абстракции в духе прославленной живописи цветового поля; так она насмехалась над мнимой богемностью и косным академизмом, которые вновь начали распространяться в художественном образовании». Третьей соосновательницей Le Tigre была режиссер и видеохудожница Сэди Беннинг (дочь режиссера-экспериментатора Джеймса Беннинга), изучавшая искусство в Бард-колледже на севере штата Нью-Йорк. Среди песен группы есть такие, как «My Art» и «Slideshow at Free University»: их тексты составлены из фрагментов письма, которое Марк Ротко и Адольф Готтлиб отправили в 1943 году арт-редактору The New York Times, изложив в нем свои бескомпромиссные воззрения на искусство.

В свою очередь, группа Talulah Gosh была в лидерах британского «сладкого» тви-поп-движения конца 1980-х годов, участницы которого, студентки загородных арт-колледжей, с редким перверсивным изяществом обыгрывали сексистские эксцессы тогдашнего MTV-мейнстрима. Они одевались в анораки ботаников и детские сандалии, особым образом – «по-экзистенциальному» – подводили глаза, воскрешая видавший виды битнический имидж и тем самым противопоставляя американской петушиной рок-браваде дороковую сестринскую невинность девичьих групп 1960-х годов. Группа сформировалась в Оксфорде, где одна из ее участниц, Элизабет Прайс (в те годы известная как Пеблс), училась в университетской Школе искусства и рисунка имени Джона Рёскина. В 2012 году Прайс получит премию Тёрнера за видеоинсталляцию «Хор Вулвортса в 1979 году», в которой кадры трагического пожара 1979 года в магазине Woolworths, унесшего десять жизней, смонтированы с хроникой выступлений девушек – поп-звезд конца 1970-х (саундтреком ко всему ролику служит музыка группы The Shangri-Las). Зная о тви-поп-прошлом Прайс, в этой ее работе можно заметить некоторые «призрачные» подтексты: конец 1970-х годов, увиденный современным взглядом, и ранние 1960-е в переосмыслении актуальной поп-музыки 1980-х. В сентябре 1986 года Саймон Рейнольдс, который брал интервью у Talulah Gosh для журнала Melody Maker, говорил, что «инди-сцена не возрождает, а переплетает элементы разных эпох, тем самым создавая новые значения». Если так, то Прайс осталась верна свое му методу.

Важнейшим катализатором стремительного взлета инди, или альтернативного рока (под этим именем стиль известен в США), был взаимный интерес, возникший между Nirvana и ветеранами авангарда Sonic Youth – группой второго поколения ноу-вейва, возникшей на музыкальной и художественной сцене Нью-Йорка в начале 1980-х годов. Основанные гитаристом Тёрстоном Муром и его партнершей басисткой Ким Гордон (выпускницей Художественного института имени Отиса в Лос-Анджелесе), Sonic Youth не сворачивали с пути радикального экспериментирования вплоть до своего окончательного распада в 2011 году. Три десятилетия подряд они доказывали, что рок-н-ролл может быть передовой формой искусства. Сотрудничая с бесчисленным множеством художников, режиссеров-экспериментаторов и музыкантов-единомышленников, группа служила своего рода площадкой для практиков альтернативного искусства.

Наряду с использованием различных техник и подходов из мира современной академической музыки, а также типичных для галерей специальных шумов и саунд-арта, Sonic Youth совершали регулярные набеги в поисках тематического материала на территорию поп-культурной мифологии. Так, их композиция 1985 года «Death Valley 69» рассказывает об ужасающей серии убийств, совершенной членами «Семьи» Мэнсона. Художники Джудит Барри и Ричард Керн сделали на эту песню видео, в котором использовали архивные кадры с обезумевшими «детьми цветов», представив преступление как оккультистский кошмар, родившийся в атмосфере Лета любви. Музыканты показаны там в виде зарезанных жертв, разбросанных по забрызганному кровью дому. Еще одной замогильной страстью Гордон была певица 1970-х годов Карен Карпентер, отличившаяся в жанре MOR[26]: за ее образом девушки с плаката Ким угадывала темную сторону американского конформизма. В 1990 году Sonic Youth предложили художнику Тони Ослеру снять клип на их песню «Tunic (Song for Karen)». Это видео стало одним из первых, в которых использован фирменный прием Ослера – проецирование лиц на различные поверхности, вызывающее жутковатый эффект оживления. Также Гордон сотрудничала с приятелем Ослера и в прошлом его коллегой по занятиям музыкой Майком Келли. Он уже играл в детройтском художественно-музыкальном коллективе Destroy All Monsters, когда познакомился с Ослером в Калифорнийском институте искусств (это произошло в середине 1970-х годов). Вскоре приятели сколотили группу, которую назвали Poetics, а позднее успешно закрепились в мире искусства, создавая образы, созвучные культуре «пригранжевых» бездельников, связанных с альт-рок-сценой, которая сложилась из элементов постпанка и нью-вейва, пропущенных через нойз-поп, в конце 1980-х. В 1992 году Келли выступил автором обложки альбома Sonic Youth «Dirty» (1992).

Многие американские художники начала 1980-х годов, активно работавшие с поп-музыкой и ее образностью: Кит Херинг, Роберт Лонго и другие – черпали темы в основном из настоящего времени. Но Келли и Ослер, подобно самим Sonic Youth и близким к ним музыкантам того времени, часто предпочитали отталкиваться от мифологии, успевшей сложиться вокруг недолгой историей рока и попа, и от реальных эпизодов этой истории, шедшей нередко у них на глазах. В их творчестве всегда чувствовалась ностальгическая привязанность к быстро устаревавшей иконографии рок-н-ролла и попа, особенно в отражении моды и масс-медиа. Так в середине – конце 1980-х годов наметилась тенденция, сохраняющаяся и сегодня: художники начали обращаться к музыке скорее как к архиву поп-культуры прошлого, чем как к современному им живому искусству. Размышления об истории поп-музыки и о связанных с нею личных переживаниях стали вполне законным предметом их произведений, ничуть не противоречащим актуальности.

Еще одним музыкантом-художником, вышедшим, как и Sonic Youth, из нью-вейва, был уроженец Швейцарии Кристиан Марклей, сумевший добиться блестящих успехов сразу в нескольких областях: его практика охватывает визуальное искусство, видео, музыку и перформанс. Сначала Марклей входил в нью-вейв-дуэт The Bachelors, в группу Even, а позднее, продолжив вращаться в арт-мире, работал вместе с Робертом Лонго и Синди Шерман во влиятельном Центре современного искусства Hallwalls в Буффало. Там он создал свой первый самостоятельный опус «Пластинка без обложки» (1985). На первый взгляд это самое известное по сей день произведение Марклея представляет собой обычный двенадцатидюймовый виниловый диск, на лицевой стороне которого он, выступив в роли диджея, записал микс из уже существующей музыки, в том числе классики, танго и джаза. Но поскольку, как можно догадаться по названию, диск был намеренно выпущен без обложки, отсутствие оригинального содержания компенсировалось – с остроумной отсылкой к знаменитому беззвучному произведению Джона Кейджа 4'33"(1952) – случайными звуками: пыль и царапины, неизбежно появлявшиеся на пластинке при условии соблюдения напечатанной на ее оборотной стороне инструкции в духе «Флюксуса»: «Не хранить в защитном чехле», раскрывали при каждом проигрывании свое уникальное звуковое значение. Во многих последующих работах Марклей разрабатывал ту же тему, обыгрывая противоречие между платоновской нематериальностью музыки и неизбежной физичностью звукового носителя – в данном случае серийной виниловой пластинки, которая в результате обнаруживает свой собственный (отдельный от записи) выразительный потенциал.

Схожая идея была опробована Марклеем во время его радикальных диджей-перформансов, когда он составлял уникальные «коллажи» из пластинок, аккуратно разрезая их, а затем склеивая фрагменты разных записей друг с другом. Прослушать получившиеся гибриды было нелегко, но циклические повторы прерывающихся треков вперемежку с царапинами создавали новые ритмические и музыкальные комбинации. Позднее появилась серия «Разбитые пластинки» (1990) – абстрактные визуальные композиции из осколков виниловых дисков.

Во всех работах Марклея – будь то фильмы, визуальные монтажи, скульптурные инсталляции или перформансы – очевидна его приверженность к откровенной апроприации уже существующих произведений. Именно здесь – в опоре на широкий круг культурных ассоциаций поп-музыки – следует искать эстетическую суть практики художника. В его серию «Микстел» (1991) вошли коллажи из пластиночных конвертов, на одних из которых красуются звезды, а на других – безымянные модели, привлекающие внимание к записям малоизвестных исполнителей. Словно в детской карточной игре «Путаница», полулежащий Майкл Джексон с обложки альбома «Thriller» оказывается обладателем неведомо чьих бедер в бикини с пластинки загадочного Сидни Барнса и вытянутой ноги модели Кэри Энн, украшающей конверт Roxy Music. Коллажи вызывают смех, и только, но сама нелепость осмеянных таким образом поп-икон побуждает критически отнестись к стандартизации соблазнов, с помощью которых продается поп-музыка.

«Для ценителя пластинок это святотатство, вот в чем тут суть» – так Дэвид Бирн охарактеризовал свои впечатления от выставки Марклея, во время которой пол галереи был устлан, словно паркетом, сотнями виниловых пластинок. Стратегия святотатства основательно прижилась в искусстве, имеющем дело с поп-музыкой, да и сама поп-музыка начала смиряться с кризисом старения. «Эпоха воровства», как назвал ее Джон Сэвидж в своей пророческой статье 1983 года (посвященной главным образом визуальной презентации поп-музыки), которая была опубликована в журнале The Face, прошла путь от игривых и в целом почтительных заимствований до саркастического и чуть ли не мстительного расхищения. Вместо веселой игры завуалированными заимствованиями, в которой, в конце концов, было не так уж много ненависти к себе, новой эстетической доминантой арт-попа стало какое-то эдиповское самоистязание.

Крис Катлер, британский ударник и теоретик музыкальной культуры, в начале 1970-х годов начинавший карьеру в экспериментальной группе Henry Cow, дает подробный исторический анализ этой тенденции в эссе «Клептофония» («Plunderphonia», 1994). Вспоминая о росте самосознания рок-сцены в конце 1960-х, когда «новое поколение музыкантов вышло из арт-колледжей», он видит в этом определяющую причину подъема грабительских настроений в поп-музыке. Ее история стала своего рода святилищем, и прецедент, созданный Дюшаном и дадаистами (а затем подхваченный сюрреалистами и, позднее, неодадаистами поп-арта), навел на мысль о том, что этот разросшийся пантеон просто создан для разрушения – в том числе под сомнительным предлогом поиска новых подходов к восприятию музыки. Главной и самой очевидной мишенью стали The Beatles: первый иконоборец арт-попа – Фрэнк Заппа – расцарапал их могильный памятник, заложив почтенную традицию «травли» битлов, которой суждено было растянуться на десятилетия.

В 1974 году, вдохновляясь ранними неодадаистскими работами Заппы и его еще более чудно́го музыкального попутчика Капитана Бифхарта, мультимедиа-арт-коллектив под названием The Residents громко дебютировал с альбомом «Meet The Residents». Ровно через десять лет после того, как в аналогичной форме представили себя миру The Beatles, The Residents начали свой четырехлетний опыт создания культа за счет выстраивания дистанции между артистом и публикой, – они сами называли это «теорией затуманивания». Первым их шагом стал выпуск пластинки, звучание которой можно сравнить с каскадом сюрреалистических сновидений о музыкальном и визуальном инструментарии поп-музыки. Обложка «Meet The Residents» представляла собой не обычную апроприацию или пастиш, а попросту разрисованный конверт «Meet The Beatles!» (1964), – грубый детский выпад, в дюшановском стиле обезобразивший лица ливерпульской четверки на раннем шедевре поп-портрета работы фотографа Роберта Фримана. Называвшие себя «феноменальной поп-комбинацией из Северной Луизианы», в конце 1960-х годов The Residents переместились в Сан-Франциско, где начали появляться на концертах и перед фотографами во фраках, щегольских цилиндрах и масках в виде глазных яблок, превратив себя в ходячий трехмерный сюрреалистический коллаж, который одновременно и скрывал, и окружал притягательной аурой их личности. Умышленное запутывание публики, ставшее частью художественной практики группы, принесло ей славу, обеспечив уникальное место на потешных задворках авангарда. Загадочным образом The Residents сохранили анонимность доныне, а их творчество – фильмы, мультимедийные перформансы и визуальные работы – прижилось даже не в андеграунде, а где-то в глубинах эстетических недр.

Планомерное сооружение абсурдной плотины из страннейших фильмов и песен в принятой добровольно безвестности привело группу к выпуску сингла «The Beatles Play The Residents and The Residents Play The Beatles» (1977), в которой ее грабительская стратегия достигла небывалых высот. Хотя композиторы Джеймс Тенни и Ричард Тритхолл (независимо друг от друга) уже перерабатывали отдельные записи Элвиса Пресли и Джерри Ли Льюиса в собственные композиции «для магнитной ленты», – результатами стали, соответственно, треки «Collage No. 1 (Blue Suede)» (1961) и «Omaggio a Jerry Lee Lewis» (1975), – The Residents первыми сделали то же самое демонстративно, вернув награбленное на поп-сцену в радикально измененном виде. Тритхолл объяснял свой метод так: «Словно стол или газета на кубистской картине, знакомый музыкальный объект служит слушателю ориентиром в лабиринте нового материала». Трек «Beyond the Valley of a Day in the Life» с первой стороны сингла The Residents, в котором «семплингу» подверглись более двадцати битловских песен, неплохо иллюстрирует аналогию композитора с живописью, и всё же общий подход группы был куда ближе к дадаистской деструкции, чем к реконструкции кубистов.

Альбом «The Third Reich’n’Roll», выпущенный The Residents годом раньше, стал воплощением еще одного простого, но остроумного замысла. Его составили «каверы» поп-хитов 1960-х годов, выхолощенные следующим образом: собравшись в студии, музыканты просто играли в своем неподражаемом стиле под «аккомпанемент» исходного чужого трека. Как только набиралось достаточно нового материала, оригинальная дорожка удалялась, и из записанной The Residents музыки получалась сбивающая с толку паразитическая конструкция – одновременно и оммаж первоисточнику, и комментарий к нему. Так поп-музыка обрела свой аналог «Стертого рисунка де Кунинга» (1953) Раушенберга или, скорее, изображения, которое возникло бы, если бы Дюшан стер репродукцию «Моны Лизы» Леонардо с ее хулиганской реплики, созданной им в 1919 году, и представил публике лишь добавленные к ней усы и козлиную бородку.

Термин «клептофония» (plunderphonics, от англ. plunder – воровство. – Пер.) придумал Джон Освальд, канадский студент, изучавший междисциплинарный авангард. Так он определил практики использования существующих звукозаписей для создания новых композиций. Но клептофония отличается от простого заимствования: она крадет нечто, обладающее культурной ценностью, мгновенно узнаваемое и, следовательно, полное культурных ассоциаций. Для реконтекстуализации такого материала нужна особая смелость, и, чтобы воровство сработало в полной мере, использованная запись должна была восприниматься как украденная, а не «заимствованная». К 1988 году, когда Освальд выпустил двенадцатидюймовый сингл «Plunderphonics», он уже обладал репутацией на славной экспериментальной сцене Канады, и его практика вписывалась в авангардные традиции найденного объекта и реди-мейда, незадолго до этого введенные в музыкальный обиход хип-хопом. Но после того как выяснилось, что он бесстыдно стащил что-то у Майкла Джексона, фокус его атаки сам собой сместился с действующих в поп-музыке культурных гегемоний на связанные с ними вопросы корпоративной собственности. Это возымело неожиданный эффект: скучные юридические тонкости нарушения авторских прав обернулись поводом для внезапного всплеска художественной трансгрессии и в результате сами вошли в поле эстетики.

Катлер, сотрудничавший и с The Residents, и с Pere Ubu, в своем эссе о клептофонии писал: «Вместе со звукозаписями родились новые „прошлое“ и „настоящее“: и то, и другое теперь всегда доступны по запросу». Бум клептофонии в середине 1980-х годов совпал, по мнению Катлера, с устареванием винила под влиянием цифровых технологий – CD в области потребления поп-музыки и семплинга в сфере ее производства: «В каком-то смысле семплинг возродил граммофонную пластинку как орудие кустарного творчества. Ностальгия вдохнула подлинность в аналоговый, экспрессивный голос. Устаревание дарит старому фонографу новую мифологию, и круг его истории замыкается: пассивное средство репродукции становится творческим инструментом». И здесь вновь можно вспомнить о коллекционерах пластинок в британских арт-колледжах времен джазового возрождения после Второй мировой войны. Они не просто придали характер фетишизма потреблению и прослушиванию винила (или, чаще, шеллака), но и, начав создавать собственные группы, играющие в нью-орлеанском стиле, выступили своего рода кураторами, подражавшими не столько музыке своих кумиров, сколько самому аналоговому процессу ее записи. Не случайно один из прорывных музыкальных инструментов, которые демократизировали технологию цифрового музицирования в середине 1980-х годов, – полифонический семплер от E-Mu Systems – получил название Emulator (англ. подражатель).

Кристиан Марклей в дальнейшем уйдет от физических арт-объектов и инсталляций к созданию с помощью семплинга цифровых видео, в которых звуки и образы, «ворованные» из кинофильмов, будут складываться в уникальные аудиовизуальные композиции. Но он продолжит выступать и как концертирующий музыкант – чаще всего как тёрнтейблист (исполнитель музыки на проигрывателе как самостоятельном инструменте), практикующий свободную импровизацию, уходящую корнями как в хип-хоп, так и в авангард XX века. Обращение Марклея с винилом, прокладывающее дорожку, которая петляет и рикошетит между созданием нового абстрактного звучания из старых записей, культурным резонансом открытого «воровства» и просто проигрыванием пластинок, ставит под вопрос определение понятий, которые мы привыкли противопоставлять друг другу: современность – ретроспекция, модернизм – постмодернизм. Этот подход каким-то образом дает возможность заглянуть одновременно и в прошлое, и в будущее, создавая внутренне противоречивую траекторию, которой следовали и Sonic Youth, с которыми сотрудничал Марклей. Новаторская и экспериментальная – футуристическо-модернистская – приверженность группы к зацикленным скрежетам и грязному нойзовому гулу уравновешивалась любовью Тёрстона Мура к эксцентричной, бесшабашной и в то же время не избегающей оттенков ностальгии и ретро манере постпанковских инди-групп из британских арт-колледжей, которыми позже будет одержим и Курт Кобейн. На Кобейна, в свою очередь, особое влияние оказал нойзовый шедевр Sonic Youth «Daydream Nation» (1988), на обложке которого – в соответствии с неизменным тяготением группы к ассоциациям с высоким искусством – воспроизведена картина Герхарда Рихтера «Свеча» из одноименной серии начала 1980-х годов.

Кобейн и Sonic Youth познакомились с записями и концертами друг друга через альт-рок-тусовку в колледжах, где шел непрерывный интеллектуальный обмен. И именно благодаря поддержке Гордон и Мура, а также связям, которые они наладили за десятилетие, Nirvana подписала контракт с Geffen Records, что в конечном счете привлекло к ней и ее лидеру внимание всего мира.

* * *

В конце 1980-х годов американская музыкальная индустрия создала радиоформат под названием «модерн-рок», охвативший ту часть пост-нью-попа – от Depeche Mode и The Bangles до The Smiths и R.E.M., – которая по-прежнему несла на себе отчетливую печать «модерновой» художественности панка, нью-вейва и евродиско. В этом смысле у модерн-рока было мало общего с вышедшим из допанковской музыки AOR– или мейнстрим-роком (вроде Foreigner или Майкла Болтона), и они практически не пересекались. Но когда художественно ориентированный альт-рок в духе Sonic Youth вышел на широкую сцену благодаря гранжу – его снискавшему популярность подвиду, который особо прославила невероятно успешная песня Nirvana «Smells Like Teen Spirit» (1991), – он быстро заполонил чарты модерн-рока и других близких форматов. Подобно тому как десятилетием раньше это случилось с нью-вейвом (который и сам повторил эффект, вызванный первым британским вторжением в 1960-х годах), на модерн-роке внезапно скрестилось внимание радиостанций. А затем последовала закономерная реакция индустрии: на альтернативные группы из колледжей – в основном гитарные квартеты – посыпались контракты.

По горячим следам успеха «Smells Like Teen Spirit», повлекшего за собой превращение Курта Кобейна в символ американской молодежи без культурного прошлого – «поколения X», MTV запустило в 1992 году популярное вечернее шоу «Альтернативная нация», которому, в полном соответствии с его названием, суждено было совершить революционный переворот в культуре. В результате к середине 1990-х годов модерн-рок (всё более тяготевший к альт-року и противопоставлявший себя «попсе») обошел AOR по продажам и присутствию в радиоэфире. Неудивительно, что в чарты мейнстримного «альбомного рока» и модерн-рока попадали теперь одни и те же релизы. Естественным (пусть и парадоксальным) образом художественно ориентированный альт-рок внезапно стал частью мейнстрима.

Конечно, речь шла только о роке – лишь одном сегменте рынка поп-музыки: ведь существовал еще топ-100 – мейнстрим из мейнстрима. И что же его теперь составляло? В США самые продаваемые синглы 1992 года были в большинстве своем изделиями черных исполнителей ритм-н-блюза, которые к тому моменту уже впитали эстетику арт-попа, начав играть своего рода обратный кроссовер (то есть открыто «неподлинную» электронную музыку в сочетании с культом копающихся в себе героев и сверхстилизованной визуальностью), который продвигался и распространялся усилиями MTV с его уклоном в пост-нью-вейв и пост-нью-поп. Этот двусторонний обмен идеями уже давно превратился в особый, постоянно усложняемый петлями взаимовлияний стиль, который развивали, в частности, Beastie Boys – искушенные в искусстве белые выходцы из пригородного среднего класса, в какой-то момент перешедшие от панка к рэпу. Будучи безумными фанатами Жана-Мишеля Баския, они относились к «подлинному» примитивизму с той же иронией, как и к музыке Ramones. Впрочем, поднявшаяся в конце 1980-х годов мощная волна апроприации черной электронной музыки и хип-хопа постепенно успокоилась и свелась к хитовой поп-продукции, поставляемой артистами вроде Мадонны, чьи записи – как сказал критик Джим Фарбер о сингле певицы «Justify My Love» (1990) – нужны был «главным образом для того, чтобы оправдать существование клипов».

Повсеместное распространение визуализированной музыки, каждый стиль которой теперь был, казалось, заражен вирусом арт-попа, совпало с ростом академического признания поп-культуры в целом. В середине 1980-х годов были предприняты первые попытки поместить поп-музыку в исторический контекст, давшие импульс и ее музеефикации. В 1986 году в Кливленде открылся Зал славы рок-н-ролла, торжественная инаугурация которого собрала многих рок-н-рольщиков 1950-х, чье творчество в свое время подтолкнуло к бунту Леннона. А еще два года спустя при Ливерпульском университете был основан Институт популярной музыки – «первый в мире академический центр, созданный специально для изучения этого явления».

В начале 1990-х годов Салфордский технологический колледж в Северо-Западной Англии предложил бакалаврам новую программу – «Популярная музыка и звукозапись». Это в высшей степени символичное событие обозначило конец эпохи, когда британские арт-колледжи служили неофициальными инкубаторами для вчерашних школьников, жаждавших пополнить ряды поп-звезд. Всем тем, кто, подобно Мику Джонсу из The Clash или Сэнди Денни из Fairport Convention, поступал в арт-колледж с твердым намерением заниматься поп-музыкой, новый «университет попа» предоставлял вполне официальную альтернативу. И конечно, сама эта официальность звучала анафемой оппозиционным и бунтарским поп-экспериментам, которые велись в арт-колледжах и вся ценность которых основывалась на «незаконном», идущем, по выражению Дэвида Бирна, «извне» изучении поп-музыки и ее культурных особенностей. Именно поэтому музыканты из арт-колледжей изучали, создавали и развивали поп-музыку, не прерывая ее обновления, которое и определяло поп-культуру. Отныне же отношение к поп-музыке как к академической дисциплине способствовало укреплению традиций и поддержанию их стилистической однородности.

Еще один гвоздь в гроб сотворчества поп-музыки и художественного образования был забит чуть раньше, в 1986 году, когда главные лондонские арт-колледжи влились в учрежденный для их объединения Лондонский институт. «Вместо свободы экспериментирования, исследования тупиков, совершения ошибок и постоянной смены планов, – пишет Барри Майлс, – студенты получили регулярные тесты и экзамены, как если бы они изучали математику». В погоне за повышением эффективности – главной целью реформы образования 1988 года – индивидуальность колледжей постепенно растворится в бюрократическом монолите, а их ветшающие пристройки, некогда позволявшие укрыться от наблюдения, например площадки для репетиций или студии, где можно было снять видеоролик, будут модернизированы в качестве «лабораторий» для вечерних курсов, приносящих прибыль. Примечательным исключением в этом процессе профессионализации арт-колледжей останется Голдсмитс, в котором учился Джон Кейл: как части Университета Лондона ему удастся избежать слияния с другими в рамках Лондонского института.

«Что важно и будет оставаться важным в арт-колледжах, так это стремление отличаться от других», – писали Фрит и Хорн, завершая свою книгу «Из искусства в поп» (1987), которая ознаменовала, наряду с описанными выше событиями, переход поп-музыки в лоно академии. Авторы признавали и проблему, стоявшую перед музыкантами из арт-колледжей (а также перед их фанатами и критиками): «Как сохранить свое чувство превосходства?» По мере поглощения поп-музыки, которая долгое время была убежищем для отщепенцев, академической традицией сделать это становилось всё сложнее.

Нельзя было обойтись и простым недовольным поворотом круго́м, подобным знаточескому обращению к «антикварным» сокровищам в 1966 году, возрождению рок-н-ролла в начале 1970-х или иронии нью-попа десятилетием позже: ведь на сей раз не было ясно, что именно нужно отвергнуть. Как уже говорилось, студенты, изучавшие искусство, больше не обладали монополией на знание стилей, стремление отличаться и интуитивное понимание «соотношения подлинного и искусственного». По мнению Фрита и Хорна, «при потребительском капитализме всё это само собой разумеется для каждого: ведь „каждый – художник“, и романтическое стремление отличаться [только подпитывает] рыночные механизмы, под действием которых все [остаются] одинаковым и».

«В сущности, поп-культура – это столкновение секса и массового производства», – писал Майкл Брейсвелл. Пол Морли видел в поп-культуре противостояние публичного и частного. Главные слова здесь – «столкновение» и «противостояние»: без них драма теряется и жизненная энергия творческого расщепления иссякает. Развязкой подмеченного Джоном Ленноном в конце 1960-х годов парадокса массовой погони за индивидуализмом стало то, что к концу 1980-х мы все получили возможность жить эклектичным, псевдобогемным образом жизни: каждый теперь не похож на других, все эксцентричны (так как нет никакого центра, остались одни края) и все курируют свои подлинные идентичности, заключая «мягкие компромиссы» потребительских привычек в бурлящей массе индивидуальностей.

29. Пост-поп-музыка

Можно сказать, что история искусства подошла к концу. <…> Не остановилась, а закончилась, то есть пришла к осознанию самой себя.

Артур Данто. Преображение банальности

История поп-музыки – перефразируем формулу философа Артура Данто – вполне могла закончиться, но это не означает, что поп-музыка остановила свой ход. Напротив, она радостно устремилась в сторону постпостмодернистской, постироничной посмертной жизни.

Если художником может быть каждый, как предполагали Уорхол, Бойс, а также Гилберт и Джордж, то демократичным выражением этой данности являются, конечно же, формы нашего творческого досуга, в частности удовольствие, которое мы получаем, создавая и потребляя поп-музыку вкупе с ее визуальными дополнениями. Как нельзя кстати в конце 1980-х – начале 1990-х годов пришлась ориентированная на толпы людей танцевальная культура рейва.

«Последнее великое молодежное движение современности», как выразилась в своей книге «Искусство рейва» (2014) Челси Бёрлин, рейв вместе со всей порожденной им клубно-танцевальной культурой ценен не выдающимися эстетическими открытиями, а своим общественным влиянием. Рейв-сцену сравнивали с тем, что происходило в конце 1960-х годов, – не в последнюю очередь потому, что к ее становлению были причастны многие деятели той эпохи, например Дженезис Пи-Орридж, самим своим присутствием в этой истории проливающий свет на общую либертарианскую родословную рейва и панка.

Разумеется, под влиянием новых цифровых технологий в дизайне, печати и музыке обновилась и панковская DIY-этика. Доступность персональных компьютеров с CAD-программами и возможность писать электронную музыку на дешевых предварительно настроенных синтезаторах, предоставленная форматом MIDI (Musical Instrument Digital Interface), обусловили некоторую стандартизацию звука и визуальных черт течения, которое многие считали всего лишь пропущенной через панк психоделией шестидесятых. В то же время демократизация технологий творчества стала важной опорой для социально-художественной стороны рейва, в котором «звездой» и фокусом эстетического внимания становится толпа: отсутствие одного притягивающего к себе взоры лица обеспечило значительную свободу в оформлении листовок, плакатов и – чуть позже – обложек альбомов. Лицом рейва стал вездесущий ярко-желтый смайлик – очередная отсылка к американским шестидесятым, связавшая рейв с химическими излишествами тогдашней психоделии через использование того же символа в британской хиппи-культуре. Но подрывной характер рейва заключался не в музыке, не в визуальности и не в употреблении наркотиков для расслабления, а в вызывающем ощущении надежды и в отказе рейверов остановиться и разойтись по домам. Вот так просто.

Заполнению вакуума, порожденного исходной безликостью движения, способствовало появление чуть более узнаваемых диджеев-суперзвезд – главных потребителей/кураторов музыки – и клубов с именем – гарантов громких вечеринок. В то же время казалось, что нарциссическое самовыдвижение толпы на ведущую роль – часть более масштабного культа обычности. Попса с ее характерным функциональным ритмом и повторами всё больше напоминала и звучанием, и имиджем свою стандартизированную прародительницу добитловской эпохи – популярную музыку. Но на рубеже 1990-х годов одна группа всё же вернула в поп-чарты фрондерский апломб, и называлась она The KLF.

В самом начале 1970-х Билл Драммонд учился в Ливерпульской школе искусств («В шестнадцать моим героем был Леннон, в семнадцать – Рембрандт, в восемнадцать – Керуак»), затем уехал, чтобы вернуться в город накануне расцвета панка. В 1976 году он сделал декорации для сценической адаптации экстравагантной трилогии Роберта Энтона Уилсона и Боба Ши «Иллюминатус!» (1969–1971). В ней описывалась абсурдистская борьба между «порядком» плохих корпоративных заговорщиков – иллюминатов и хаосом анархистов – дискордианцев, которые к тому же – под именем «Праведные старцы Мумму» (Justified Ancients of Mummu) – отвечали за музыкальную часть движения. Девятичасовой спектакль в кофейне независимого альтернативного центра искусств «Ливерпульская школа языка, музыки, снов и каламбуров» (излюбленного места встреч пост-хиппи) поставил известный британский эксцентрик, режиссер экспериментального театра Кен Кэмпбелл. Этажом выше репетировала местная арт-группа Deaf School. «Это был вдохновляющий разговор на профессиональные темы, в котором безработные мечтатели придумывали свои великие идеи», – поясняет Драммонд, который сразу после премьеры спектакля, совпавшей с первыми всплесками провинциального панка, решил создать группу Big In Japan. Хотя все ее участники достигли большего или меньшего поп-успеха, группа довольно быстро распалась, а сам Драммонд в середине 1980-х годов, после десятилетней карьеры относительно успешного управленца, владельца звукозаписывающей компании и A&R-менеджера, критически переосмысливал привычный комфорт: «Меня страшно злило то благоговение, с которым <…> все подходили к истории музыки. А хип-хоп в этом смысле рвал все шаблоны». Особенно нравились Драммонду бесцеремонные апроприации семплинга, но сам он в этом ничего не понимал, поэтому связался с тем, кто, как ему казалось, знает больше.

Джимми Коти был музыкантом, который в середине семидесятых, еще будучи подростком, нарисовал плакат-бестселлер к «Властелину колец» для сети Athena, торговавшей серийными предметами искусства. К тому же он разделял любовь Драммонда к «Иллюминатус!». Поэтому, услышав предложение замутить группу под названием The Justified Ancients of Mu Mu (вариация Mummu), Коти, по словам Драммонда, «сразу въехал, откуда я вообще взялся». Группа и впредь, в течение всей своей недолгой, но славной истории, черпала вдохновение в «Иллюминатус!», а также в кредо Кена Кэмпбелла, которое в описании культуролога Дж. М. Р. Хиггса звучит так: «Браться стоит лишь за невозможное».

Самый долговечный музыкальный проект дуэта получил название The KLF (что предположительно расшифровывалось как «Kopyright Liberation Front» – «Фронт освобождения авторских прав»), под которым Драммонд и Коти выпустили в 1991 году возглавивший хит-парады сингл «Doctoring The Tardis». Невозможный коллаж из главной темы «Доктора Кто» с «глиттер-битом» раннего Гэри Глиттера и песней «Blockbuster» группы Sweet сделал трек новаторским высказыванием. Следующие синглы The KLF продолжали курс на невозможное: в «Justified and Ancient» (1991) звезда кантри Тэмми Уайнетт пела о фургонах с мороженым, а в «America: What Time is Love» (1992) бывший вокалист тяжелой группы семидесятых Deep Purple заводил «стадионный рейв».

Спустив заработанные благодаря «Doctoring the Tardis» двести пятьдесят тысяч фунтов на производство таинственного дискордианского роуд-муви «Белая комната», который не планировалось выпускать, но который считается ключом к загадке The KLF, друзья, по всей видимости, решили, что на этом всё. Однако у саундтрека к фильму случились хорошие продажи, у связанных с ним синглов – тоже, и никто не ждал, что в 1992 году, выпустив за предыдущий год больше синглов, чем любая другая европейская группа, Драммонд и Коти объявят о завершении проекта. Возможно, им показалось, что они вот-вот скатятся в ту же спесь артистической славы, которая вывела из равновесия Грина Гартсайда. Выступление на музыкальной премии BRIT Awards – 1992 стало их прощальным жестом. Они сыграли вместе с группой Extreme Noise Terror, затем расстреляли сидящих в зале важных шишек индустрии из автоматов, заряженных холостыми патронами, а на вечеринку после премии подбросили мертвую овцу. Но куда более бунтарской выходкой стало стремительное уничтожение каталога всех записей группы. По мнению Боба Стэнли, они выбрали идеальный момент, ведь «как раз тогда начался необратимый упадок индустрии звукозаписи». К тому же журналисты начали раскручивать современное британское искусство как «новый рок-н-ролл», и в центре этого новейшего молодежного культа оказалась премия Тёрнера. По сути, смена приоритетов Драммонда и Коти, которую в 1993 году ознаменовал их отказ от поп-группы The KLF ради анархического художественного объединения K Foundation, стала символом неуклонного трансфера культурной власти от поп-музыки к современному искусству.

В 1994 году дуэт присудил Рэчел Уайтред, лауреатке премии Тёрнера за предыдущий год, «Премию K Foundation» в сорок тысяч фунтов как «худшему художнику года», удвоив ее тёрнеровское вознаграждение и тем самым попытавшись переключить внимание массмедиа с развеселого самоупоения авангардного истеблишмента на коммерциализацию мира современного искусства и бессмысленность вручаемых художникам наград. В книге «Вот это да! От богемы до брит-попа» (1997) критик Мэттью Коллингс писал, что The KLF «возложили излишние надежды на официализированный дискурс» и их эскапада оказалась такой же «претенциозно-концептуальной и ложно-авангардной заумью», как и ее предмет. Вскоре после этого, потратив почти год на безуспешные попытки заинтересовать галереи задуманной ими выставкой «Деньги: наличка в особо крупном размере» (ее должны были составлять оформленные по-разному кучи банкнот; например, работа «Прибито к стене» представляла собой миллион фунтов на заключенной в раму доске), Драммонд и Коти решили сжечь всё заработанное на заброшенной лодочной станции в Шотландии, на острове Джура. Эта «акция» – «K Foundation сжигают миллион фунтов» – состоялась 23 августа 1994 года, и ее заснял на кинокамеру Super 8 друг дуэта Гимпо (Алан Гудрик); пепел якобы запекли в строительный кирпич и в 1997 году представили как объект под названием «Этот кирпич».

Если бы The Guardian не «изобличила» K Foundation как «нынешнюю исполнительскую маску Билла Драммонда и Джимми Коти, старых обожателей поп-шутовства» (то есть как глупых, ищущих внимания поп-звезд), к их дерзкому социально-художественному заявлению отнеслись бы куда серьезнее. На деле же то, что они устроили, было воспринято многими лишь как незамысловатая перепевка чужих художественных высказываний, в частности «Зон нематериальной живописной чувствительности» (1959–1962) Ива Кляйна, продававшего именуемую так пустоту за золото, половину которого полагалось немедленно выбросить в Сену, или «Башни власти» (1985) Криса Бёрдена – инсталляции из золотых слитков стоимостью в два миллиона долларов по нынешнему курсу. В то же время не иначе как благодаря известности бывших поп-звезд миллионы обычных людей узнали – и задумались – об «идиотском» сожжении миллиона фунтов стерлингов.

Сейчас, спустя два десятилетия после превращения того миллиона в дым, Драммонду и Коти – уже и впрямь почти старцам – не так просто оправдать свой жест. Совершая его, они не видели необходимости в пояснениях, и неопределенность замысла добавила акции обаяния. Затем оба завязали с популярной музыкой и занялись искусством. Драммонд ездит по фестивалям, финансируемым государством, с листами инструкций для исполнения пьес в духе «Флюксуса», составляющих его нынешний хоровой проект «17». Он настолько отошел от музыкального бизнеса, что выпускать записи этих пьес запрещает, хотя представить, как они могли бы звучать, не слишком сложно. Для него принципиально важно, чтобы это было социальное творчество, в каком-то смысле верное исходному принципу рейва: толпа должна быть и автором, и содержанием искусства. И в этом Драммонд, несомненно, художник: «17» – его произведение в той же мере, в какой The Velvet Underground были произведением Энди Уорхола.

Недавно Драммонд сказал, что когда-то продал душу рок-н-роллу; это напоминает недоумение, с которым Грин Гартсайд с какого-то момента начал относиться к замысловатым попыткам отличиться, в которых прошла его юношеская поп-карьера. В сегодняшних зрелых работах их обоих нет и следа былой сценической иронии. Вероятно, последняя проверка арт-рокера на верность своему кредо такова: если вы не сожалеете о своих ранних концептуальных вывертах, значит, вы сделали что-то не так. Снова вспомним Кена Кэмпбелла: браться и правда стоит лишь за невозможное.

* * *

«Всё, чем он занимался, казалось невозможным», – говорит Тим Бауэ ри о своем сыне Ли, который рос в австралийском городке Саншайн. «В конце концов, разве не самые нелепые вещи мы больше всего любим? – позже допытывался Ли у друга. – И чем глупее, тем лучше».

Финальный всплеск подлинно британского арт-попа с его творческим эксгибиционизмом и «вседозволенностью» обставил именно он, австралиец Ли Бауэри, – последний ярко мерцающий уголек на пепелище английского андеграунда, затеплившийся благодаря деятельному оптимизму предыдущего поколения австралийских иммигрантов-провокаторов.

Заимствуя понемногу от моды, искусства, перформанса, кричащего кэмпа, сортирного юмора, Бенни Хилла, декоративной мишуры и поп-музыки, дендизм Бауэри давал на выходе своего рода визуальную и социальную истерию. Но, в отличие от большинства творивших вокруг, ему удавалось работать, не прибегая к тяжеловесной ультрасовременности, излишне специфичным отсылкам к истории культуры или постмодернистской иронии. Обойдясь без всего этого, он явил публике индивидуальный и не привязанный к конкретному времени образ – призрачное чудовище из подсознания, химеру, созданную не то Эдвардом Лиром, не то Льюисом Кэрроллом и перенесшуюся во вдохновленную глэмом клубную культуру.

Переехав в 1980 году в Лондон, Бауэри составил для себя список целей из четырех пунктов:

1. Похудеть.

2. Узнать всё.

3. Заняться музыкой, модой и сочинительством.

4. Краситься каждый день.

На первую цель он быстро махнул рукой, а вот третью вскоре осуществил, влившись в соревновательный эксгибиционизм ночной жизни Лондона эпохи новой романтики, известной ему благодаря журналу i-D, который он читал еще в бытность студентом факультета моды Королевского технологического института Мельбурна. К 1993 году, когда Бауэри основал собственную группу Minty, он уже больше десяти лет представлял себя щеголем наоборот, то есть приверженцем гротескной альтернативной моды, а его метод несколько раз подвергся усовершенствованиям.

Бауэри постоянно преображался с помощью всё более смелых костюмов и макияжа для вылазок в ночные клубы (вроде открытого им самим Taboo – Мекки клабберов-эксгибиционистов середины 1980-х – или Smashing начала 1990-х), а еще он дважды участвовал в конкурсе красоты Эндрю Логана «Альтернативная Мисс мира». Другой сторной его деятельности было сотрудничество с постпанковской танцевальной труппой хореографа Майкла Кларка, для которой он создавал безумные костюмы с разнообразными прорезями в паху, страпонами (сейчас это отличительный знак арт-поповского «Театра конфронтации») и отверстиями на ягодицах. В 1988 году вышла знаменитая хореографическая постановка Кларка «I Am Curious, Orange» – живое выступление манчестерской постпанк-группы The Fall, во время которого Бауэри расхаживал по сцене театра «Сэдлерс-Уэллс» на десятидюймовых каблуках, размахивая бензопилой. Позднее в том же году он стал единственным экспонатом своей пятидневной выставки в лондонской галерее Энтони д’Оффе, где посетители, среди которых были светочи мира искусства вроде живописца Люсьена Фрейда, ежедневно в течение двух часов могли наблюдать через полупрозрачное зеркало за тем, как художник, сидя на диване, восхищается собой.

В начале 1990-х годов Бауэри был в центре всеобщего внимания, но денег это почти не приносило, так что организация группы была логичным решением (так же пришли к музыке COUM); в 1994 году Бауэ ри, его будущая жена Никола Бейтман и дизайнер-гитарист Ричард Торри впервые выступили как группа Minty в Smashing Live – «самом идиотском, ни на что не похожем, легендарнейшем» клубе Лондона. Майкл Брейсвелл описал в журнале Frieze некоторые характерные номера из выступления Minty:

Вот самый известный: Бауэри на сцене рожает покрытую кровью и экскрементами женщину [Бейтман], тут же блюет ей в рот и дает выпить стаканчик своей мочи. В другом номере Бауэри изображает копрофилию, его губы перемазаны, он поет: «Only the crumbliest, fakiest chocolate…» («Лишь самый рассыпчатый, хрумкий шоколад…»).

В сравнении с профессионализмом сегодняшних надежд музыкальной индустрии шокирующие инфантильные выступления Minty своим расчетом на раздражение публики выглядят чудаковатыми и даже наивно-идеалистическими. Сколь бы ни были отталкивающими выходки Бауэри и компании, в них не было того цинизма, который вскоре проявится в тщащемся свинговать лондонском брит-попе, а широкие улыбки перформеров быстро приводили в себя ужаснувшуюся было публику.

Невероятным сюрпризом стали выставленные в 1993 году Люсьеном Фрейдом несколько картин с Бауэри: тело Ли напоминает на них беззащитную улитку, которую выдернули из раковины. «Фрейда иногда обвиняют в жестокости по отношению к моделям, – писал Джонатан Джонс из The Guardian. – Но Бауэри мог дать ему сдачи». Непревзойденный во всем, Ли будто намеренно преображал себя, притворялся и лицедействовал всё предыдущее десятилетие, чтобы исполнить «саморазоблачительный спектакль» и предстать на картине «Ли Бауэри (Сидящий)» (1990) куда более обнаженным, чем привычные ню.

30. Реинкарнации арт-попа

Как это ни печально, там были одни подделки.

Малкольм Макларен о коллекции панк-одежды, собранной Дэмиеном Хёрстом

«Smashing отразил одну особенность музыкальной сцены девяностых, – пишет Дэвид Холли, он же блогер LONDON i. – В нем, в отличие от большинства предшествующих клубов, собирались не столько поклонники какого-то нового музыкального стиля <…> сколько любители хорошей музыки вообще». Всё дело в том, что «классной музыки, которую интересно было изучать, накопилось к девяностым огромное количество».

«Что за музыка у них звучит? – задавал себе в 1994 году риторический вопрос обозреватель The Times Аликс Шарки. – Инди-рок? Джеймс Ласт? Гранж? Сэмми Дэвис – младший? Саундтреки шестидесятых? Si, si, señor. Глэм? Панк? Нью-вейв? Диско? Песни из „Пинки и Пёрки“[27]? И это, и всё остальное, что придет на ум». В названии клуба (англ. smashing – потрясающий) можно было услышать пораженческое признание превосходства британской музыки 1960-х годов над всем, что было создано после нее, но скорее оно свидетельствовало, что поп-музыка как таковая перестала восприниматься всерьез. Это было связано с растущим осознанием того, что после десятилетий так называемого прогресса и поворотов вспять (или поворотов вспять, подаваемых как прогресс) траектория поп-музыки образовала кольцо, центром которого был, очевидно, 1966 год. Все ее бесчисленные формы, жанры и сюжеты, застряв в этой циклической истории, могли теперь в равной степени претендовать на то, чтобы считаться впечатляюще свежими или удручающе скучными. Именно ощущение нелепости всего и вся обеспечивало в эпоху пост-Spinal Tap[28] абсолютное эстетическое равенство. «Рок-н-ролл – это новая комедия» – так язвительно перефразировал известное клише Джарвис Кокер, бывший студент Колледжа Святого Мартина и в начале 1990-х завсегдатай Smashing. Отныне романтическая привязанность к поп-музыке могла основываться лишь на активном подавлении неверия в нее, и эта позиция особенно распространилась среди британских музыкантов из арт-колледжей, которым нужно было дать какой-то ответ на американские гранж и альт-рок. Они нашли вполне английское решение: призвать на помощь славный дух свингующего Лондона и тем самым уйти от жалкой патетики измельчавшей современной жизни, которая – по крайней мере, в изложении поп-музыки – представала более или менее полной чушью.

Воцарившийся дух кэмповой тривиализации и иронического популизма способствовал всеобщему погружению в обывательский мир бесконечных развлечений и шоу, в котором музыканту арт-попа пришлось стать не только комиком, но и пародистом. Между тем, что ты делаешь, и тем, кого ты изображаешь, стоял теперь знак равенства. Кокер со своей группой Pulp – самой богемной из тех, что попадали в хит-парады, – играл в Сержа Генсбура. Он и басист Стив Маки изучали кино (Маки только-только получил степень магистра в Королевском колледже искусств), гитарист Марк Уэббер обожал авангардные фильмы, Уорхола и The Velvet Underground, а Рассел Синиор (гитара/скрипка) организовал в период учебы в Университете Бата Общество дада.

Помимо Pulp в Smashing зависали участники группы Suede, в том числе вокалист Бретт Андерсон, очень неплохо изображавший Дэвида Боуи. Его мать была художницей, а сам он учился в Архитектурной школе Бартлета при Университетском колледже Лондона вместе с Джастин Фришманн (они составляли и пару, и костяк группы). Позднее Фришманн занялась живописью, но сначала ушла из Suede ради собственной группы Elastica и бросила Бретта ради Деймона Албарна из Blur (которые изображали, среди прочих, The Kinks).

Албарн с товарищами по группе тоже регулярно захаживал в Smashing. Хотя с тех самых пор главным героем брит-попа, вышедшим из арт-колледжа, считается Кокер, именно Blur больше всех понимали в искусстве. По крайней мере, в его теории. Кит Албарн, отец Деймона, был значимой фигурой экспериментальной арт-сцены 1960–1970-х годов, а Хейзел Албарн, его мать, имела не меньшую известность как театральный декоратор; они оба выставлялись в открытой при их участии галерее «Кингли-стрит, 26» (недалеко от Карнаби-стрит). В 1967 году именно там впервые демонстрировал свои работы Малкольм Макларен, а Албарны-старшие внесли свой вклад в революционную междисциплинарную выставку «Кибернетическое озарение», прошедшую годом позже в Институте современного искусства (ICA). Творческое призвание Деймона не столь тяготело к визуальности: он поступил в Голдсмитский колледж на факультет музыки и познакомился там с будущим гитаристом Blur Грэмом Коксоном, который изучал искусство вместе с Дэмиеном Хёрстом, Сэм Тейлор-Вуд (сейчас – Тейлор-Джонсон) и Майклом Лэнди, позднее вошедшими в знаменитую группу «Молодые британские художники» (Young British Artists, YBA).

Хёрст в 1995 году даже снял для Blur клип на сингл «Country House», с которым группа вступила в «Битву брит-попа», противопоставив себя Oasis – не столь изысканным представителям того же стиля, отвечавшим на его ключевой вопрос «Кого ты изображаешь?» более прямолинейно. Поначалу казалось, что Oasis (клоны The Beatles с примесью Slade) нужны только для того, чтобы их соперники выглядели еще артистичнее. О них говорили как о «северных разгильдяях-стоунзах» в противовес Blur – «южным олухам-битлам». Но несмотря на всю эту запутанную переработку исторической поп-символики и прочий хайп, в основе соперничества двух коллективов лежал неизбывный конфликт между «надуманным» искусством и «искренней» музыкой.

К общей волне возрождений присоединились и Minty: они возрождали «поп-музыку как провокационный перформанс», юмористически реконструируя бесчинства в стиле COUM. И это работало, поскольку провокация носила теперь развлекательный характер, далекий от социального протеста и ситуационистской трансгрессии. В 1994 году прямое копирование COUM Transmissions (с их невозмутимо поданными порочным шиком и членовредительством) было бы китчем, и Minty утрировали его в кэмповом духе, заодно предоставив модель беззаботного порхания по стилям и эпохам, утверждавшегося на всем пространстве культуры.

«Всё это сознательно подавалось как нечто шокирующее, но ничуть не пугало», – писала в начале 1998 года Анджела Макробби в журнале Marxism Today о выставке YBA «Сенсация», прошедшей годом ранее в Королевской академии художеств. Далее следовал интересный вывод: «Наряду с антиинтеллектуализмом в этом искусстве заявляет о себе культ телесных удовольствий, пронизывающий клубную культуру; диджей – полноценный художник для поколения YBA: недаром члены группы сами стояли за вертушками на вечеринках, организованных ICA летом 1997 года». И это было вполне логично, ведь «искусство брит-попа», как называет его Мэттью Коллингс, по – явилось благодаря горстке подростков-панков, в двадцать с небольшим переключившихся на рейв. В том же 1997 году Коллингс писал: «Хёрст подбирал отличные названия, взятые будто с пластинок Primal Scream или с афиш рейвов 1988 года за кольцевой трассой М-25. <…> Своим стеклянным полкам с упаковками лекарств он давал имена, отсылающие к песням The Sex Pistols, а сегодня названия пластинок и рейвов звучат так, словно это работы Хёрста».

В свою очередь, Майкл Брейсвелл отметил внезапный выход на сцену «целого поколения художников, опиравшихся на свой музыкальный опыт не меньше, чем на историю искусства и жесткую критическую теорию, которые им преподавали в колледжах. Это поколение взбунтовалось против островного интеллектуализма». То же, чему в поп-музыке стали примерами пародийные реинкарнации The Beatles, The Kinks, Зигги и Генсбура, в искусстве приобрело характер упаковки поп-арта и концептуализма 1960-х годов в отшлифованную дизайном 1980-х версию минимализма начала 1970-х. В минимализме часто использовалась витрина – аналог пьедестала, наделяющего предмет статусом высокого искусства. Отмечая схожую одержимость витринами, музейной презентацией, «квазинаучной таксономией» и абсурдной детальностью смерти у Дэмиена Хёрста и братьев Чепмен, критик Дэвид Хопкинс считает ее отчетливо неовикторианской: «…это довольно болезненная оглядка на прошлое <…> в духе fin de siècle[29]». В сочетании с откровенной ориентацией на изысканно-эксцентричную молодежь позиция YBA была не так уж далека от неовикторианства групп 1960-х годов вроде The Temperance Seven или The Bonzos. Подобно им и еще группе-труппе The Alberts с их шоу «Вечер британской чуши» (1963), брит-арт 1990-х годов занимался, по выражению Мэтью Коллингса, «уморительным дурачеством», которое вполне могло бы рассчитывать на одобрение папаши Дюшана.

В практическом плане, да и по духу первые «складские» выставки YBA – «Заморозка» («Freeze», 1988) и другие – имели немало общего с «самодеятельным» предпринимательством ранних DIY-панков и их последователей эпохи рейва: для Хёрста и компании клубная вечеринка тоже была способом заработать. «Любой экспонат с выставки „Сенсация“ уместно смотрелся бы в каком-нибудь клубе», – ворчала Макробби. А Коллингс отмечал, что работы YBA «нельзя назвать ни революционными, ни бунтарскими, ни анархическими, ни безумными, ни поразительными. Они вполне традиционны <…>. Цель художников заключалась не в том, чтобы пнуть систему, а на – оборот, в том, чтобы в нее пробраться, показав, насколько системным может быть их искусство». То же самое можно сказать и о брит-попе: он весь вертелся вокруг уже переработанной поп-музыки и породившей ее культурной системы. Культ новаторских некогда находок попа, сдобренный юмором в отношении барышей, которые они неминуемо начали приносить, – примерами здесь могут быть клубы Smashing и Blow Up! или песни вроде «Disco 2000» (1995) группы Pulp – тоже начал закольцовываться.

Должно быть, как раз потому, что «классной музыки, которую интересно было изучать, накопилось к девяностым огромное количество» (свое дело сделали и переиздания на CD, и журналы Mojo, Uncut, Q, без устали копавшиеся в поп-истории), текущий поп-мейнстрим воспринимался как нечто живое, пугающее и заставляющее задуматься, подобно заспиртованной акуле в художественной галерее. К тому же представить себе его физическую смерть стало намного проще[30]. Для тех, кто любил поп-музыку, но видел в ней не более чем искусственно оживленную «философию», немыслимым было именно ее развитие как живого культурного организма. Вместо развития они ждали поп-реинкарнации, да такой, которая затмит все прочие, – поп-реинкарнации самой поп-музыки. Для этого требовался внешний проводник, и вот в начале 1990-х годов явилось новое поколение художников, студентов и примкнувших к ним тусовщиков, которым уже не хотелось, как прежде, изобретать что-то на правах кураторов-гостей в большой поп-индустрии. Они предпочли сосредоточиться на искусстве, а если точнее – на искусстве, чьим сюжетом стала поп-музыка как самое сильное выражение массовой культуры, которая по-прежнему их завораживала и казалась им полной смысла. Ведь и самих этих художников, и их культуру сформировала в первую очередь именно поп-музыка. Принципиально важно, что они обладали интуитивным и в то же время академически признанным представлением об исторической связи искусства с поп-музыкой – связи, серьезное изучение которой началось как раз в период их становления.

Эта взятая на себя искусством роль хранителя новейшей истории поп-музыки как нельзя лучше воплотилась в скульптуре Гэвина Тёрка «Поп» (1993). Внешне это просто реалистический восковой муляж артиста в белом смокинге и с револьвером в руке, очень похожего на Сида Вишеса, когда тот пел «My Way» в фильме Джулиана Темпла «Великое рок-н-ролльное надувательство» (1980). Однако, придав Вишесу позу, совпадающую с позой «Двойного Элвиса» (1963) Уорхола, Тёрк сомкнул историю неудавшейся рок-н-ролльной революции с историей ее интерпретации в искусстве. Это произведение удручает любого, кто не утратил надежду на то, что у поп-музыки может быть сколько-нибудь значимое будущее не только в виде музейного экспоната.

Скульптура Тёрка выходит за рамки фанатского искусства эпохи брит-попа, или, по выражению Макробби, «циничной сказочки о том, что кто-то просто любит поп-музыку и сознательно включает ее в свое творчество, уклоняясь при этом от скучных попыток казаться умным», хотя и это не всегда было «сказочкой». Скажем, портреты Элизабет Пейтон очень напоминают китч – и, во-первых, это не обязательно плохо, а во-вторых, такое впечатление может объясняться тем, что американская художница писала своих как минимум недавних современников. Ее портреты Курта Кобейна и звезд брит-попа будто нарочно напоминают фан-арт: аналогичные наброски можно увидеть в тетрадях школьников. А значит, речь идет не столько о выражении собственных увлечений Пейтон, сколько об исследовании внутренних проблем, которые приводят людей к обожанию знаменитостей.

Трудно заподозрить в сугубо личном интересе к сюжетам, связанным с поп-музыкой и ее потреблением, и Джиллиан Уэринг. К середине 1990-х годов относятся две ее известные видеоработы подобного плана. Для «Танцев в Пекхэме» (1995) она выучила несколько песен и сняла себя беснующейся под них так, будто в оживленном торговом районе Южного Лондона ее никто не замечает. Та же тема, только в обратном ракурсе, представлена в «Легкой репризе» (1995) – видео компиляции, эпизоды которой показывают молодых людей, изображающих игру на гитаре в своих спальнях под звуки хард-роковых записей Guns’n’Roses и The Allman Brothers. Вновь в центре внимания не художник-как-фанат, а фанатство само по себе, то, каким образом сопричастность и подражание кумиру способствуют социальной и психологической разрядке, – например, через физическое единение с музыкой.

С этими зарисовками Уэринг перекликается наблюдение Джорджа Мелли из «позднесловия» [sic: afterward], которым он в 1989 году дополнил переиздание своей книги «Бунт как стиль» («Revolt Into Style», 1970): «Интересной музыки по-прежнему много, но по большей части она интроспективная и личная. В отличие от шестидесятых, нет ощущения, что она может изменить хоть что-то, не говоря уже о целом мире». В том же 1989 году рейв-культура выкраивала себе место в обществе, которое изменило жизни многих. И всё же поп-музыка к тому времени уже пережила все основные изменения и закрепилась в своем сохраняющемся и ныне режиме бесконечного смешения ритмов бунта и спокойного совершенствования, которые прежде чередовались в ее эволюции. «Будущее – это отсутствие будущего, – еще в 1986 году заявил Саймон Рейнолдс, подводя тем самым итоги эпохи панка. – Идея будущего умерла: больше не будет никаких больших прорывов, одно бесконечное смешение всего и вся, что только можно стащить у прошлого».

Что ж, это было неизбежно. Поп-музыка стала историей. Завершающим штрихом – или, скорее, толчком, запустившим карусель в режим бесконечного движения, – послужило возрождение 1980-х годов, начавшееся в середине 1990-х (и десяти лет не прошло). Особенно поразительно было то, что арт-поп 1980-х теперь поставлял элементы раннему брит-попу, в то время как остатки нью-вейва всё еще подогревали так называемое развитие мейнстрима. Эта «новая волна новой волны», как назвал ее на страницах The Guardian Джон Харрис в 1994 году, была запущена – удивитесь! – всё теми же студентами арт-колледжей вроде Джастин Фришманн и участников Blur и Pulp, которым не терпелось заблаговременно, до неизбежного наплыва конкурентов, обозначить свои ретроотличия от них. Многие комментаторы отмечают, что возрождение 1980-х длится уже в два раза дольше, чем сами 1980-е, так что все эти годы можно без особой натяжки считать продолжением славной декады.

Самым значимым вкладом Blur в «новую волну новой волны» стал сингл «Girls and Boys» (1994). Эта мешанина отсылок к ранним 1980-м включала, по словам басиста группы Алекса Джеймса, «диско-барабаны, пошлую гитару и бас в духе Duran Duran». А видео на песню снял и вовсе Кевин Годли – бывший участник группы 10сс, входившей в сообщество Them, и режиссер клипов Duran Duran. Шесть лет спустя обложку альбома «Best of Blur» (2000) с четырьмя рисованными портретами участников группы оформил Джулиан Опи – очередной выпускник Голдсмитского колледжа и студент Майкла Крейга Мартина. В его предыдущих работах – например, в обложках релизов группы Saint Etienne – использовались плоскостные, графичные компьютеризированные изображения с цветовыми заливками. Это была довольно аккуратная реинкарнация поп-арта 1960-х годов в цифровую эпоху, а работа над «Best of Blur», таким образом, сама по себе стала своего рода кавер-версией.

Повсеместно зазвучало слово «культовый» (iconic) – отчасти потому, что художники стремились работать с простыми, «одномерными» образами[31]. В случае с брит-попом это предполагало очередную плагиаторскую реинкарнацию: если музыка теперь стремилась стать поп-классикой, то и обложки должны были быть культовыми. Портреты Уорхола – плоскостные, обобщенные шелкографии, залитые яркими локальными цветами с прицелом на тиражирование в массмедиа, – были культовыми в прямом смысле слова, так как их герои (по крайней мере те, кого он писал до 1980-х годов) уже обладали квазирелигиозным культурным статусом, чего не скажешь о заурядных выскочках, которых изображал Опи. Искусство Уорхола никогда не было по-настоящему демократичным или «общедоступным». Оно выступало своего рода Большим Братом в мире знаменитости. Ведь, в сущности, достойными пресловутых пятнадцати минут Уорхол считал лишь тех, кто делал что-то хотя бы в какой-то степени экстраординарное, из ряда вон выходящее или сам был таковым, а не ограничивался принадлежностью к своей профессии, будь он «музыкантом» или даже «поп-звездой».

Pulp под мудрым руководством Джарвиса Кокера в 1998 году сумели избавиться от элитарной спеси позднего брит-попа, выпустив идущий ему наперекор мрачный альбом «This Is Hardcore», в обложке которого вновь сознательно обыгрывалось былое творческое братство искусства и поп-музыки. Ее дизайн, созданный под руководством Питера Сэвилла и при участии американского художника Джона Каррена, словно переносил в цифровую эпоху идеи Ричарда Гамильтона, переработанные Ником де Виллем и Брайаном Ферри. Неудобная, иронично овеществленная поза гламурной модели сразу приводит на память оформление раннего сингла Roxy Music «In Every Dream Home a Heartache»: обложка «This Is Hardcore» вполне вписывалась в стиль Roxy. Да и рассеянные по буклету диска Pulp сцены в роскошной и развратной холостяцкой берлоге явно отсылали к винтажному китчу, хотя Кокер в интервью того периода и открещивался от ретро. Просто теперь его ретро тяготело скорее к 1980-м годам, чем к 1970-м.

Способность Кокера углубиться в искусство, музыку, литературу и понять, что оттуда можно популяризовать без всякой снисходительности или снобизма, была сродни эклектичным поискам, которые вел в 1970-х годах Дэвид Боуи. В начале 1999 года британский Четвертый канал показал трехсерийный документальный фильм Кокера «Прогулки среди аутсайдеров» («Journeys Into The Outside»), и журнал The Times Magazine приурочил к его выходу интервью, в котором лидер Pulp предстал искренним ретроградом и романтиком-индивидуалистом. Аутсайдерское искусство привлекало его – в прошлом студента Колледжа Святого Мартина, так как «доказывало, что и за пределами институций существует художественное творчество», которым занимаются «несгибаемые люди, просто создающие что-то без оглядки на мнение других». Кокер явно отождествлял себя с героями своего фильма, описывая собственный выход из десятилетней маргинальной безвестности к возможности «воспользоваться шансом и проникнуть в мейнстрим», причем только лишь для того, чтобы вскоре осознать: «Мейнстрим подавляет творческое начало и лишает внутреннего стержня, он отбирает, прилизывает, кастрирует и выхолащивает ваш талант».

Ближе к концу интервью Кокер сказал, что в 1996 году, когда его восковая фигура вошла в «Рок-цирк» – музей-лабиринт поп-музыки, организованный брендом мадам Тюссо, он примирился с той частью своей личности, на которую обрушилась дискомфортная для него слава. По словам музыканта, восковой двойник стал для него воображаемым хранилищем постыдных чувств, связанных с собственной знаменитостью. Интервьюер спросил, нельзя ли рассматривать это как концептуальное искусство. «Можно, – согласился Кокер. – В конце концов, Гэвин Тёрк сам отлил себя в воске в образе Сида Вишеса».

За год до конца тысячелетия появилось, как некоторые считают, последнее полноценное движение в искусстве – стакизм, возникший как язвительная антитеза брит-поп-искусству YBA и в то же время как ретрошаг ко временам, когда искусство действительно было движением. При этом стакисты отрицали и модернистский культ новаторства. Один из их лидеров, художник и музыкант Билли Чайлдиш, заявлял, что «наше общество придает оригинальности слишком большое значение». С точки зрения романтической идеологии арт-колледжей, Чайлдиш – а он тоже учился в Колледже Святого Мартина, пока его не исключили за реакционность, – был куда меньшим ретроградом, чем Кокер.

Стакизм получил свое название благодаря стихотворению Чайлдиша 1994 года, в котором он описывал спор со своей тогдашней партнершей Трейси Эмин: еще не прославившаяся художница из числа YBA утверждала, что и он, и его кричаще старомодные самовыраженческие картины просто застряли (stuck) в прошлом. Чайлдиш и его единомышленник Чарльз Томсон пришли в восторг от этого оскорбления и вынесли его в заголовок своего первого манифеста «Стакисты» (1999). Позднее, в 2010 году, Томсон и Пол Харди выпустили еще один манифест – «Стакизм и панк», четвертый пункт которого гласил: «В искусстве XXI века быть панком значит писать картины и вкладывать в них смысл». Мы словно вернулись к истокам изложенной в этой книге истории, во времена до попа, в эпоху богемных арт-колледжей, которую вспоминает Джордж Мелли, – туда, где существовала «школа кухонной мойки», а Чайлдиш вполне мог бы послужить прототипом Галли Джимсона в фильме «Устами художника» (1958) или Тони Хэнкока в «Бунтаре» (1961). Стакисты устремились в ту самую «непременную викторианскую мансарду», которую описывали Фрит и Хорн. Для Чайлдиша ею стала чердачная каморка в пригородном доме матери, где он и по сей день занимается сознательно любительским искусством.

К поп-музыке Чайлдиш подходит с той же меркой: «с тех пор, как она утратила жизненную силу, он ее не слушает». Если в живописи и поэзии основатель стакизма вдохновляется примерами романтиков-визионеров вроде Рембрандта и экспрессионистов начала XX века вроде Эдварда Мунка, то его музыкальные интересы простираются не дальше постпанковского увлечения их простецкими прямодушными собратьями из шестидесятых – гаражными рок-группами, особенно в британском варианте. Однако стоит рассмотреть все эти противоречивые исторические отсылки с точки зрения личной художественной истории Чайлдиша, как всё встает на свои места: он просто не хочет расставаться с романтичными подростковыми привязанностями, которые и пробудили в нем любовь к искусству и музыке. Это та самая иррациональная, эмоциональная позиция художника-недоучки, так раздражавшая Гамильтона, Эскотта, Ино и остальных. Чайлдиш еще с конца 1970-х годов, когда он поступил на свой первый вводный курс в Мидуэйском колледже дизайна, пошел наперекор режиму депрограммирования, характерному для послевоенного художественного образования, и истеблишменту, пополнять который арт-профессионалами этот режим, с его точки зрения, призван.

Кто-то скажет, что стакисты и Чайлдиш, как и K Foundation, лишь преувеличивали значение институционального мира современного искусства, определяя себя через протест против него. Возможно, лучше просто не обращать на него внимания. Однако попробуйте-ка не замечать истеблишмент или не менее внушительный антиистеблишмент «антиискусства»: тогда и вас самих с большой долей вероятности никто не заметит. Это не лучший выход. The KLF на пути к «Top of the Pops» аккуратно скорректировали свою тактику апроприаторов или «арт-террористов», начав подбирать семплы так, чтобы избежать судебных тяжб, а аутсайдер Кокер в 1996 году пришел на телевидение, чтобы обсудить премию Тёрнера, и оказался, по выражению Мэтью Коллингса, «таким же скучным, как и остальные». Когда тот же Коллингс год спустя заметил, что «лондонские художники кажутся живыми и целеустремленными, явно движутся вперед, в то время как прочие ходят кругами в растерянности», он, полагаю, писал это не всерьез. Многое свидетельствовало об обратном, особенно есть учесть, что искусство назначило себя главным куратором музея поп-музыки.

31. Поп → искусство

Как бы поступил Нил Янг?

Фраза с плаката Джереми Деллера. 2006[32]

В искусстве эпохи постпопа (в музыкальном смысле «поп») фанатство и прямые ссылки на поп-музыку, а также на ее историческую и социальную иконографию стали обычным делом. Бум художественных высказываний на тему рока в конце 1990-х годов мог сравниться разве что с нашествием британских ритм-н-блюзовых групп в начале 1960-х. В США, да и в других странах арт-практики, связанные с поп-музыкой, уже лет двадцать множились как грибы после дождя, но до поры до времени это не мешало впечатлению, что рок продолжает жить и обладает самостоятельной культурной ценностью. Но в Великобритании превращение поп-музыки в «фолк-арт» восстановило дистанцию между нею и арт-миром, дав тем самым толчок к возрождению позиции ранних британских поп-артистов, которые восторгались свежестью и заманчивым эскапизмом поп-музыки, делавшей тогда свои первые шаги. Взаимное напряжение между искусством и поп-музыкой благополучно сошло на нет под действием ностальгии, и роль британского художественного образования – решающая в истории, которой посвящена эта книга, – сменилась на противоположную: если раньше оно насыщало поп искусством, то теперь словно потребовало вернуть долг и в свою очередь обогатить искусство – прежде всего своим социологическим измерением.

Шотландец Джим Лэмби, прежде чем стать профессиональным художником, какое-то время «кое-как» (по собственному признанию) играл на вибрафоне в известной лишь публике Глазго инди-группе The Boy Hairdressers – предшественнице более успешной Teenage Fanclub. Вышедший из той же «непричесанной» самодеятельной инди-рок-культуры, что и его старший погодок Джарвис Кокер, Лэмби приобрел известность как автор квазипсиходелических композиций, заполняющих галерейные полы яркими контрастными узорами из линий в стилистике оп-арта. Его напольные работы являются вариациями одной и той же инсталляции под родовым названием «Zobop», впервые показанной в 1999 году. В них чувствуются отголоски психоделического инди-попа конца восьмидесятых и в то же время сверхдекоративного визуального протоглэма конца 1960-х в варианте коллектива дизайнеров «Байндер, Эдвардс и Вон». Немало общего в произведениях Лэмби и с заводной рок-н-ролльной вибрацией живописи Карла Вирсума, Эда Пашке и чикагских имажистов, которые, в свою очередь, подражали поп-фолк-росписям автомобилей и досок для серфинга, в свое время послужившим школой мастерства для таких калифорнийских плакатистов, как Рик Гриффин. Более поздние работы Лэмби – скульптуры, представляющие собой виниловые проигрыватели, к которым добавлены характерные для субкультуры аксессуары вроде заношенной кожаной перчатки, украшенной пуговицами и булавками, – вторят своим блестящим покрытием с вкраплениями яркого глиттера металлическому блеску глэм-рока начала 1970-х (художник обожает этот стиль и коллекционирует всё с ним связанное).

По словам Лэмби, он не стремится изображать музыку, и всё же визуальный напор росписей-инсталляций «Zobop» явственно перекликается с тем, как звук «стирает границы» и электризует пространство. К тому же, подобно Кристиану Марклею, Лэмби активно использует в качестве дополнительного материала различные атрибуты поп-музыки, в частности виниловые пластинки. На его первой персональной выставке под названием «Пустоид» («Voidoid»[33], 1999) одним из экспонатов – наряду с плакатом «Земля, ветер и огонь» и скульптурой «Психоделическая трость для души» – был семидюймовый сингл с мэшапами из записей групп KC and the Sunshine Band и The Jesus and Mary Chain.

В 2005 году Лэмби попал в шорт-лист премии Тёрнера, которая почти за десять лет до этого досталась апроприативной видеоинсталляции другого художника из Глазго – Дагласа Гордона, чьи работы 1990-х годов тоже полны отсылок к поп-музыке. Среди них видео «Даглас Гордон исполняет лучшие произведения Лу Рида и The Velvet Underground (Посвящение Басу Яну Адеру)» (1993) и серия «Нелегальные записи» («Bootleg», 1995–1998), где эпизоды концертов The Smiths, The Cramps и The Rolling Stones в замедленной съемке заостряют внимание на взаимодействии исполнителей и публики.

За последние два десятилетия Глазго завоевал репутацию города, в котором кипит художественная жизнь; некоторые критики связывают это с активным взаимодействием местного искусства с музыкальным сообществом. Группы из Школы искусств Глазго – от The Pastels до Franz Ferdinand, а также современные коллективы вроде The Phantom Band и Sound of Yell – сохраняют связи с альма-матер, а известные визуальные художники города, в том числе лауреат премии Тёрнера за 2009 год Ричард Райт и номинантка 2008 года Кэти Уилкс, имеют за плечами опыт участия в музыкальных группах. Очередным свидетельством этого взаимодействия стал основанный Лэмби в 2012 году «Поэтический клуб» – площадка для концертов, чтений и выставок, не оставляющая сомнений в романтической тяге горожан к искусству, музыке, а также к письменной и устной словесности.

Сара Лаундз, преподаватель Школы искусств Глазго, прослеживает в своей книге «Социальная скульптура» (2010) путь города к статусу культурного центра и среди прочего проводит параллель между твердой приверженностью местных музыкантов идеологии DIY и склонностью их коллег – визуальных художников к избегающей изящества эстетике. Творчество тех и других, отмечает Лаундз, развивается в одной социальной среде с самого начала 1980-х годов, когда Глазго – во многом благодаря независимому лейблу Postcard Records – стал одним из очагов зарождения инди-музыки. И деятельность этого лейбла, и тогдашняя клубная культура города тесно соприкасались со сложившейся там сильной художественной сценой и особенно с прославленной Школой искусств. Автор-исполнитель Эдвин Коллинз, внесший немалый вклад в становление Postcard Records, учился иллюстрации в Школе искусств Глазго, а потом стал чуть ли не иконой инди-музыки, вновь оказавшись в центре внимания в конце 1980-х годов, когда характерная для инди-попа безыскусность влилась в мейнстрим.

Коллинз всегда обладал узнаваемым образом и стилем. Он выпустил в свое удовольствие несколько громких хитов, затем героически преодолел последствия опасного для жизни инсульта и недавно вернулся к неброским зарисовкам дикой природы, которыми занимался еще в колледже. Хотя в создании и публикации этих рисунков трудно заподозрить какое-либо лукавство, это не лишает их оттенка тви-эстетики, родственного той мнимой невинности, что отличала «слащавую» ветвь инди-попа, к которой Коллинз тяготел в конце 1980-х годов. Крепкий традиционный вкус, подобающий обладателю художественного образования, он продемонстрировал и в 1995 году, поместив на обложке своего альбома «A Girl Like You» репродукцию картины Дж. Г. Линча «Тина» (1964), за которой стоял вполне понятный его творческим единомышленникам набор эстетических и социальных ориентиров. Женские чары «Тины», в отличие, например, от более плоского китча знаменитой «Зеленой леди» Владимира Третчикова[34], отражают специфически британский, чопорно-скабрезный – почти в духе сериала «Действуй!»[35] – взгляд на экзотическую эротику. И в музыке Коллинз тоже почти всегда придерживается ретропастиша в духе богемной эстетики «секонд-хенд»; подобно Джарвису Кокеру, он, кажется, несет бремя – или благословение – выпускника арт-колледжа, который не может не понимать, что рок-н-ролл неотделим от фарса.

Среди других вдохновленных поп-музыкой арт-хитов ранней поры постпопа заслуживает упоминания фильм Марка Леки «Меня закалили джинсы Fiorucci» (1999) – монтаж найденных видео с вечеринок в ночных клубах и рейвов, отражающий два десятилетия истории танцевальной музыки. Эта работа, реализованная при помощи общедоступного с недавних пор программного обеспечения для цифрового монтажа, стала для художника способом покончить с ностальгией по «утраченной юности». «Моя жизнь посвящена поп-культуре, – сказал Леки в 2013 году, – и если я создаю нечто, способное стать частью поп-культуры <…> это делает меня счастливым». Леки интересна юность как ритуал – те «поп-моменты», которые, как он считает, канули в Лету. «Это своего рода элегия по временам, которые, как я полагаю, прошли. <…> …период с 1950-х годов до конца XX века был очень особенным, и всё, что делало его таковым, уже исчезло. Мы живем в другое время, – не думаю, что оно чем-то хуже, просто оно другое», – печально заключает художник.

Творчество Джереми Деллера, обладателя премии Тёрнера за 2004 год, сохраняет связь с поп-музыкой или оглядывается на нее более двадцати лет – начиная с камерной «выставки» «Открытая спальня», устроенной им в 1993 году в доме уехавших в отпуск родителей, и заканчивая проектом «Истинное и древнее»[36] (2014). Как и «Джинсы Fiorucci» Леки, работы на тему истории поп-культуры, которые Деллер создавал в 1990-х годах, теперь сами стали ее частью; особенно это касается знакового для карьеры художника проекта «Acid Brass» («Кислотный духовой ансамбль», 1997), который лишний раз подтвердил вхождение рейв-культуры в пантеон высокого искусства. Этот проект считается классическим образцом превозносимого ныне на все лады коллаборативного метода, который принес Деллеру славу. Рейв – музыкальную субкультуру рабочего класса (в представлении художника), к тому времени уже вписавшуюся в социум, – он скрестил с другой традиционной для британского рабочего класса культурой – духовым оркестром. Композитор Родни Ньютон – уважаемый академический специалист – адаптировал по заказу Деллера несколько хитов эйсид-хауса к возможностям стандартного духового оркестра, который затем и исполнил заново сочиненные композиции на различных концертных площадках и музыкальных фестивалях, а также в музеях, в том числе в отнюдь не пролетарском Лувре.

Кадр из видеоклипа Дэвида Боуи «Ashes to Ashes». 1980

Фортунато Деперо. Плакат «Футуризм 1932». Типография Mercurio, Роверето. Весна 1932 года. Бумага, печать. 34×25 (единственный экземпляр). Архив «’900», фонд Деперо

Питер Сэвилл. Обложка альбома New Order «Movement» (Factory 50). 1981

Жан-Поль Гуд. Грейс, обновленная версия. Нью-Йорк. 1978. Раскрашенная фотография

Леди Пинк в майке с надписью «Злоупотребление властью не удивляет», выпущенной Дженни Хольцер в 1980 году. Фото Лайзы Кахане

Группа Frankie Goes To Hollywood позирует в футболках с надписью «Фрэнки объявляет войну! Прячьтесь!». 1984

Катарина Хэмнетт в антивоенной футболке собственного изготовления встречается с Маргарет Тэтчер на приеме по случаю Британской недели моды. Резиденция премьер-министра Великобритании на Даунинг-стрит, 10. Лондон. 22 марта 1984 года

Марсель Дюшан. Портрет Джорджа Вашингтона. 1943. Бумага, вата, марля, гуашь. 54,8×42,7 см. Национальный музей современного искусства – Центр Жоржа Помпиду, Париж

Scritti Politti. Оборотная сторона обложки альбома «Cupid & Psyche 85». 1985

Обращение группы Bikini Kill в фэнзине Riot grrrl. Начало 1990-х

Дерек Джармен. Кадр из видеоклипа The Smiths «The Queen is Dead». 1986

The Residents в виде The Beatles и в виде самих себя

Майк Келли. Обложка альбома Sonic Youth «Dirty». 1992

Кристиан Марклей. Foot Stompin. Из серии «Микс тел». 1991. Обложки пластинок, хлопковая нить. 43,8×91,4. Частное собрание

K Foundation. Этот кирпич. 1995. Якобы представляет собой спрессованный пепел сожженного в 1994 году миллиона фунтов стерлингов

Фергюс Грир. Ли Бауэри с «ребенком» (Николой Бейтманиз перформанс-группы Minty). Июнь 1994 года. Из серии «Ли Бауэри». Сессия VII. Кадр 37. Серебряно-желатиновая печать

Гэвин Тёрк. Поп. 1993. Восковая фигура, витрина.278,9×115,1×115,1 см. Частное собрание

Иэн Форсайт и Джейн Поллард. Рок-н-ролльное самоубийство. 1998. Кадр видеозаписи представления

В мае 2000 года для исполнения «Acid Brass» на церемонии открытия Турбинного зала галереи Тейт-Модерн был приглашен знаменитый манчестерский духовой оркестр The Williams Fairey Brass Band, и партитура прозвучала как манифест искусства будущего. Вновь шагнул вширь и «танец школ искусств», пополнив свой и без того богатый круг партнеров зомби из преисподней визуальной культуры постпопа. Коллаборативное порождение фантазии Деллера немедленно обрело известность благодаря кавер-версии на композицию группы The KLF «What Time is Love» (1988). Эта работа привлекла благосклонное внимание самих The KLF, которые в 1997 году уже успели поработать с Деллером на мероприятии «К черту новое тысячелетие» («Fuck The Millennium»), устроенном в лондонском концертном зале «Барбикан», а затем и при подготовке одноименного сингла. Это смешение арт-ориентированной поп-музыки и поп-ориентированного искусства в единый солипсический конгломерат в дальнейшем закрепил целый ряд других связанных с поп-историей и музыкой проектов под крышей Тейт-Модерн («храма всего крутого», как окрестили галерею журналисты).

Как мы видели, отдельные художники уже давно занимались оживлением призраков поп-мифологии, но в конце 1990-х годов дух реинкарнации и одержимость искусства поп-музыкой приобрели еще более буквальный характер, чем прежде. Деятели «визуального» искусства начали применять новомодную практику реконструкции социально-политических событий к важнейшим вехам истории поп-музыки. В 1997 году, когда минуло десять лет со времен распада The Smiths, работающие в дуэте художники Иэн Форсайт и Джейн Поллард уговорили трибьют-группу The Still Ills – этот, в их представлении, «дюшановский реди-мейд» – объявить в день годовщины своих кумиров о собственном расколе, а перед этим воспроизвести на сцене в мельчайших некрофильских подробностях последний концерт The Smiths, данный ими в декабре 1986 года в Институте современного искусства (ICA). «Событие преобразили зрители, – рассказывали художники. – Они сорвали с вокалиста рубашку. <…> Человек сорок выбежало на сцену!»

Не останавливаясь на достигнутом, в 1998 году Форсайт и Поллард повторили под названием «Рок-н-ролльное самоубийство» одно из самых скандальных прощаний в истории поп-музыки – «последний» тур Зигги Стардаста в июле 1973 года. Сквозь призму феномена Зигги они предприняли более широкое исследование того, каким воздействиям подвержены наши воспоминания о ключевых событиях поп-культуры. «В фильме Пеннебейкера[37] весь концерт запечатлен в красных тонах, – объясняет Форсайт Саймону Рейнольдсу. – Поэтому мы решили использовать в реконструкции красную подсветку, ведь даже те, кто присутствовал на реальном концерте, потом снова и снова смотрели запись, и их воспоминания исказились».

В следующей реконструкции – «Под знаком священной музыки» («File Under Sacred Music», 2003) – предметом исследования стали для Форсайта и Поллард ценности подлинного и непримиримого, культивируемые, в частности, типичными для попа инсценировками «безумия». Художники воссоздали концерт, данный в 1978 году программно маргинальной американской арт-поп-группой The Cramps, игравшей в стиле готического сайкобилли, перед настоящими безумцами в психиатрической лечебнице. Дальнейшее развитие получила в этой работе и идея медиатизированной памяти: художники реконструировали не столько сам концерт, сколько его пиратскую видеозапись – конкретный медиум, послуживший орудием ретроспективной мифологизации.

В 2007 году Институт современного искусства (ICA) пригласил британского художника Джо Митчелла для координации еще более амбициозного проекта: на сей раз свое былое достижение должен был повторить действующий – не распавшийся – коллектив. Речь шла о группе Einstürzende Neubauten, чей «Концерт для голоса и механизмов» («Concerto for Voice & Machinery») в зале ICA почти за четверть века до этого произвел фурор. «Но что может значить тот же самый грохот, повторенный с разрешения администрации?» – резонно недоумевает Саймон Рейнольдс в своей книге «Ретромания». Концертная программа, которая в 1984 году балансировала между провокационным перформансом, искусством индустриальных шумов и поп-музыкой, теперь стирала границу между модной концептуалистской реконструкцией и обычным ретроконцертом, сводящимся к исполнению давно знакомого репертуара.

В качестве специального гостя на возрожденном шоу Einstürzende Neubauten в ICA появился Дженезис Пи-Орридж, суперзвезда индастриал-музыки. Вскоре его группа Throbbing Gristle (в прошлой жизни – перформанс-арт-коллектив COUM Transmissions) стала первой иконой поп-музыки, выступившей в Тейт-Модерн. Галерея на всех парах пустилась в реконструкцию поп-мифологии, подавая то, что на других площадках было бы просто концертом (пусть и с художественным уклоном), в качестве искусства. Арт-мир заключил поп-музыку в объятия, признав ее своей частью: извечное напряжение между искусством и музыкальным бизнесом исчезло. И веселье тоже?

В 2012 году в Тейт-Модерн состоялось еще одно ривайвл-шоу – повторение концерта группы Laibach на территории теплоэлектростанции в ее родном городе Трбовле, сыгранного в декабре 1990 года. Laibach представляют собой музыкальное крыло сверхсерьезного (иронически, разумеется) словенского националистического арт-движения NSK (Neue Slowenische Kunst – «Новое словенское искусство»). Захватив галерею (в прошлом – тоже электростанцию), группа разыграла в декорациях «модернистско-готической» архитектуры проверенный самоироничный спектакль «монументального ретроавангарда» и тем самым представила триумфальный монументализм, отвергнутый отцом Флориана Шнайдера в Германии «нулевого года»[38], в столь же неоднозначном – пусть и куда более кэмповом – ключе, как тот, какой применил к нему в живописи Ансельм Кифер.

Kraftwerk[39] стояли на очереди. В декабре того же года Тейт-Модерн объявила продажу билетов на серию концертов новаторской немецкой группы под общим названием «Каталог»: в течение восьми ночей подряд она должна была отыграть восемь своих студийных альбомов. Онлайн-реклама проекта гласила:

KRAFTWERK. КАТАЛОГ 12345678 – это хронологическое исследование звуковых и визуальных экспериментов группы. Будут представлены восемь классических шедевров <…> революционной «электрозвуковой живописи».

Другими словами, публике предлагались отнюдь не обычные поп-концерты поп-группы, исполняющей свои старые поп-хиты. Чтобы продать в качестве арт-ивента то, что на музыкальной площадке было бы просто концертом, организаторы назвали серию выступлений «хронологическим исследованием», песни Kraftwerk – «звуковыми экспериментами», их исполнение на сцене – «визуальными экспериментами», а альбомы группы – «восемью классическими шедеврами». Едва ли мы погрешим против правды, сказав, что речь шла не о серии концертов, а о ретроспективной выставке, в которой, что характерно, не нашлось места для первых трех альбомов группы в стиле инструментального прог-рока. К тому же ретроспектива (раньше ее назвали бы концертным туром) была передвижной: годом ранее Kraftwerk отыграли ту же программу в нью-йоркском Музее современного искусства.

Эти демонстрации «классики» арт-попа, осуществленные прославленными творцами в уважаемых художественных институциях, были не только реконструкцией былых подвигов, но и изъятием собственности: искусство возвращало себе заем, некогда выданный им поп-музыке, причем в тот самый момент, когда ее публичные кредиторы – покупатели записей – тоже выходили из дела, суля поп-музыке то же банкротство в поп-культуре, которое ранее потерпели классика и джаз.

Деллер создал свои первые работы в технике шелкографии вскоре после того, как вернулся в Англию из Нью-Йорка (там он провел две недели на «Фабрике» по приглашению Уорхола, с которым познакомился в 1986 году). Это были плакаты в стиле комнаты подростка-фаната, извещавшие о воображаемых, но правдоподобных событиях поп-культуры и выставках. Совершая ненавязчивую культурную диверсию, Деллер расклеивал их рядом с колледжами, музеями и галереями. Одна из выдуманных им выставок – «Искусство мешковатости» («The Art of Baggy», 1993; название является отсылкой к манчестерскому танцевальному инди-поп-сообществу конца 1980-х годов) – якобы должна была состояться в лондонской галерее Хейворд. В 2012 году в этой галерее прошла настоящая ретроспектива художника, важное место в которой занимали его кураторские проекты и работы, посвященные музыке, в том числе и те самые ранние плакаты. В сопроводительном тексте Деллер отмечал: «Хотя когда-то было немыслимо, что эти полеты кураторской фантазии могут воплотиться в жизнь, сейчас в галереях проходят именно такие выставки».

Воплощением и логическим развитием этих одержимых музыкой «полетов кураторской фантазии» можно назвать и «ретроспективу» концертов Kraftwerk, прошедшую в Тейт-Модерн спустя всего несколько месяцев после выставки Деллера. Этот проект вполне вписывался в процесс освоения истории арт-попа, канонизация и музеефикация которой на стыке тысячелетий шли полным ходом. Поп-ориентированного искусства (или арт-ориентированной музыки) уже было мало: только выставки об искусстве, вдохновленном поп-музыкой, вдохновленной искусством (и так далее до бесконечности), всё еще могли извлечь какую-то выгоду из отголосков былых дерзаний, вспоминая давно утихшие распри «высокой» и «низкой» культуры.

Эта новая тенденция в самосознании поп-культуры вновь заявила о себе в Британии на выставке «Ремикс: современное искусство и поп» («Remix: Contemporary Art and Pop»), которая прошла в галерее Тейт-Ливерпуль в 2002 году. Из названия другой выставки – «Благодарю за музыку (Лондонский бит)» («Thank You for the Music (London Beat)»), состоявшейся в галерее Sprüth Magers Lee в Лондоне в июне 2006 года, явствовало, что подобные проекты не просто выражают музыке благодарность, а элегически прощаются с нею. Там демонстрировались документальный фильм финского режиссера Мики Таанилы о фоновом «музоне», несколько портретов Игги Попа и Дебби Харри в исполнении Роберта Мэпплторпа, а также анимационный фильм Лиама Гиллика и Филиппа Паррено «Briannnnnn and Ferryyyyyy» (2004). По мнению Дэна Фокса, которое он изложил в журнале Frieze, и сама эта выставка, и ее экспонаты фокусировались «явно не на музыке, а на порождаемых ею структурах». В своей глубокой аналитической статье Фокс очень четко описал эффект, который «повсеместная смена парадигмы», упомянутая в пресс-релизе галереи, оказала на подход современной арт-сцены к поп-музыке, арт-поп-искусству и их истории:

«Искусство о поп-музыке» правильнее было бы называть «искусством о социологии музыки»: это готовый к употреблению богатый визуальный лексикон, который объединяет дизайн, моду и технологию с социальными явлениями – субкультурами, а также политико-экономическими условиями, в которых они развиваются. Искусство играет с уже существующими визуальными означающими того, о чем обычно говорит поп-музыка: секса, бунта, сплоченности, одержимости юностью. Конечно, вы можете, если вам так хочется, исследовать приемы и особенности самой музыки, но стоит ли тратить силы, когда можно просто облечь всё это суб-культурное достояние в аккуратную визуальную форму и принести его в галерею…

В 2007 году на междисциплинарном фестивале «Meltdown» в лондонском Southbank Centre, программу которого составил Джарвис Кокер, была представлена новая работа Форсайта и Поллард «Kiss My Nauman» – видеоинсталляция на четырех экранах, в которой члены трибьют-группы Kiss наносили сценический макияж с явной отсылкой к «Арт-мейкапу» (1967) Брюса Наумана – одному из первых прорывов боди-арта.

Интерес арт-попа к самому себе нарастал и в США. В том же 2007 году чикагский Музей современного искусства собрал энциклопедическую выставку «Сочувствие дьяволу: искусство и рок-н-ролл с 1967 года» и специально для нее заказал серию поп-трэшевых полотен детройтскому арт-коллективу Destroy All Monsters. Этот коллектив возник из разросшейся рок-группы, созданной в середине 1970-х годов выпускниками художественного факультета Университета Мичигана Майком Келли, Джимом Шоу, Кэри Лоре-ном и Ниагарой. Все четверо основателей запечатлены на подчеркнуто сенсационном и мифотворческом групповом портрете «Культура моллов» («Mall Culture», 2000), который Келли и Шоу написали с явной оглядкой на поп-диссидентов 1960-х годов – чикагских имажистов и группу The Hairy Who. Наряду с другими картинами, подобными «Привету из Детройта» (2000), этот портрет не только увековечивает Destroy All Monsters, но и подчеркивает вклад Детройта – их родного города – в массовую культуру – особенно через поп, рок и соул-музыку.

Затем нью-йоркский Музей современного искусства запустил серию выставок «Глядя на музыку» («Looking At Music», 2008–2011), призванную устранить сомнения в том, что главная роль во всей этой истории принадлежит Нью-Йорку, и в первую очередь группе Sonic Youth. Уже в 1999 году, записав альбом «Goodbye 20th Century» и отправившись с ним в концертный тур, Sonic Youth активно славили и цитировали своих предшественников, чтобы тем самым застолбить собственное место в истории авангардного арт-попа. В дальнейшем их склонность к ретроспекции и музеефикации только усиливалась, и они чем дальше, тем больше замыкались на себе, что оказалось прибыльно, как показали гастроли 2007–2008 годов с альбомом двадцатилетней давности «Daydream Nation».

* * *

Через пару лет после того, как Sonic Youth совершили первые вылазки в сторону шумового арт-попа, идея саунд-арта как самостоятельной творческой дисциплины завоевала доверие благодаря выставке «Звук/искусство» («Sound/Art», 1983), прошедшей в нью-йоркском Центре скульптуры. Ее куратор Уильям Хеллерман, незадолго до этого основавший Фонд саунд-арта, выдвинул полемический тезис «Слух – это особая форма зрения», который историк искусства Дон Годдард во вступительной статье к каталогу выставки истолковал так: «Звук обретает смысл только тогда, когда осознана его связь с изображением».

С тех пор саунд-арт активно расширяется и наращивает влияние, пересекаясь с предметом нашего повествования (и воздействуя на него), а на его развитии и популяризации, в свою очередь, отражается история арт-попа. Шумовые эксперименты Sonic Youth и близких к ним представителей пост-ноу-вейва были вдохновлены не только интонарумори (экспериментальными «шумовыми модуляторами») Луиджи Руссоло и «конкретной» музыкой Пьера Шеффера, но и концептуализмом, чья родословная тянется через Ла Монте Янга и Кейджа (и Уорхола) прямиком к Дюшану. Его новаторский дадаист-ский опус «Музыкальная опечатка» («Erratum Musicale», 1913), построенный на игре случая, а также всевозможные обмолвки на звуковую тему в загадочных заметках о «Большом стекле» из «Зеленой коробки» наметили теневой план для многого из того, что произошло в дальнейшем. В самом деле, художественные идеи Дюшана по поводу музыки и звука преследовали арт-поп с первых его шагов: на рубеже 1950-х годов они разожгли интерес к случайности у Джона Кейджа, и именно тогда, сочинив «Воображаемый ландшафт № 5» (1952), он изобрел тёрнтейблизм; в начале 1960-х избранные заметки из «Коробок» вышли на английском в переводе Ричарда Гамильтона, читавшего в ту пору лекции в Ньюкасле; а в конце 1976 года – сразу после того, как панки захватили «Клуб 100», – композитор-экспериментатор Гэвин Брайарс, некогда наставник Брайана Ино, представил их в ежемесячном художественном журнале Studio International.

В новом тысячелетии, когда центр развития культуры сместился из области поп-музыки в музеи, галереи, воскресные приложения к газетам и арт-обзоры на телевидении и радио, художники-шумовики решили воспользоваться ситуацией и привлечь широкий интерес к тому, что раньше считалось уделом специалистов. В 2000 году в лондонской галерее Хейворд состоялась выставка «Акустический бум: искусство звука» («Sonic Boom: The Art of Sound») – крупнейшая в Великобритании презентация саунд-арта; ее куратором выступил Дэвид Туп, ранее игравший в группе The Flying Lizards. Выдвинутая за девяносто лет до этого идея «музыкальной скульптуры» показалась миру искусства блестящей, воодушевляющей и своевременной новинкой. «Похоже, мысль о саунд-арте витает в воздухе, – отмечал Туп. – Сразу несколько его крупных выставок прошло за последние годы в Берлине, Вене и в Японии. Я занимаюсь этой художественной практикой с начала семидесятых, однако потребовалось много времени, чтобы ее оценили на серьезном уровне и признали частью культуры».

Арт-поп годами заимствовал из арсенала саунд-арта «случайные операции», шумовые модуляции, эмбиент-медитации, звуковые коллажи и овеществление звука в целом; теперь пришло время вернуть ключи. Войдя в систему художественного образования, саунд-арт поставил под угрозу жизненный принцип арт-попа, расцветавшего в арт-колледжах, – разделение территорий между конфликтующими видами искусства. Есть очевидная доля иронии в том, что, казалось бы, не претендующий ни на чью епархию саунд-арт забил последний гвоздь в крышку гроба арт-попа. Музыканты из арт-колледжей всегда, сознавая это или нет, прокладывали свой путь вопреки музыке, то есть вели художественные игры в «не-музыку», заимствуя правила из внеположного музыке искусства и в то же время выступая на музыкальной территории. Эта неуместность и позволяла им рассчитывать на желанное романтическое отличие. Но стоило их играм переместиться на территорию искусства, как живительное противоречие исчезло.

И вот полные творческих идей юнцы, которые раньше становились мечущимися между двумя стульями музыкантами из арт-колледжей (о них шла речь выше), уступают соблазну комфортной и бесконфликтной междисциплинарности, открывающей широкие возможности для учебы и успешной карьеры в качестве саунд-художника или куратора в одной из смежных областей. Признаком того же процесса является включение дисциплин, связанных с музыкой и звуком, в программу курсов визуальной культуры или, наоборот, визуальных искусств – в курс культуры звуковой. Любопытно, что, вступив в эту зеркальную систему, оба термина теперь часто обозначают одно и то же. Извечной дилеммы, которая предполагала неизбежный выбор между музыкой и искусством (или наоборот), больше нет, как и обусловленного ею и одновременно питавшего ее социально-культурного напряжения. Зато звук обрел новую территорию, на которой любой желающий может без потерь преследовать сразу двух зайцев – или ни одного. Теперь нет нужды становиться раздираемым противоречиями Ленноном или неверной Сохо Лори Андерсон: ведь можно быть своим для всех Мартином Кридом и размышлять о музыкальной по сути нематериальности света, который загорается и гаснет в музейном зале. Или, как лауреат премии Тёрнера Сьюзен Филипс, не моргнув культурным глазом, водружать на незримый концептуальный пьедестал скульптурные сущности, таящиеся якобы даже в сугубо диатонической или контрапунктической музыке XVI века.

32. Последние распоряжения

Поп не смог бы существовать без фанатичного отрицания прошлого и столь же фанатичного поклонения настоящему. Он раскололся бы надвое: в лучших своих проявлениях стал бы бедным родственником традиционной культуры, а в худших – современным ответвлением популярной культуры. Возможно, в конце концов именно так и произойдет.

Джордж Мелли

Посвященные могут считать саунд-арт вездесущим трен-дом, однако для большинства он остается авангардной диковинкой. То же самое относится и к возведению в статус высокого искусства музыки Бейонсе, Бьорк, Боуи (и/или их самих), которое совершают академические специалисты и прочие интеллектуалы. До недавних пор заявление поп-звезды о том, что она (или он) является произведением искусства, считалось проявлением дурного тона. Конечно, всегда существовали окольные пути: можно было прикрываться явной иронией, ложной скромностью или ограничиваться многозначительными намеками, давая возможность окружающим самим распознать в тебе истинного творца. Сегодня поп-музыканты и их менеджеры стали действовать более прямолинейно: они идут на контакт (часто по собственной инициативе) и сотрудничают с любыми художественными институциями, которые могут организовать историческую ретроспективу с акцентом на визуальную сторону их творчества.

Первой и здесь была «великолепная четверка». Выставка «Искусство The Beatles» состоялась в ливерпульской галерее Уокера еще в 1984 году. А ко второму десятилетию XXI века смотры «искусства поп-музыки» пошли чередой: из тех, что имели место в Лондоне, вспомним хотя бы такие, как «Сид Барретт: искусство и словесность» («Syd Barrett: Art and Letters», галерея Idea Generation, 2011) – детальное исследование раннего междисциплинарного творчества Pink Floyd – и «Blur 21» («Blur 21: The Exhibition», арт-центр Londonewcastle Project Space, 2012).

Пиком этого бума выставок, посвященных поп-иконам, стала – по крайней мере, в плане посещаемости – многогранная, высокотехнологичная и «обязательная к посещению» экспозиция-блокбастер «Дэвид Боуи – это…» (2013) в лондонском Музее Виктории и Альберта. Неплохо подготовиться к ней позволял показанный накануне в Тейт-Ливерпуль «Глэм! Представление стиля» («Glam! The Performance of Style»). В следующем году тенденцию продолжили «Миксы: поп-музыка в современном искусстве» («Mixtapes: popular music in contemporary art») в галерее Льюиса Глюксмана (под эгидой Британского совета). Тогда же Музей современного искусства (MoMA) в Нью-Йорке представил очередной этап своего арт-поп-проекта – выставку «Музыка становится современной» («Making Music Modern»).

Однако весной 2015 года поднялась волна критики. Ее главным объектом стала выставка «Бьорк» в том же MoMA, навлекшая на себя град насмешек. Не подлежит сомнению, что Бьорк блестяще проявила себя в качестве эксцентрично-эзотеричного независимого экспериментатора и наладила тесные связи с передовыми визуальными художниками и режиссерами, такими как Крис Каннингем и Мэтью Барни (ее бывший партнер). И всё же попытка представить саму певицу в качестве произведения искусства (в противовес образу музыканта, смело вторгающегося в область визуальных практик) казалась надуманным кураторским ходом. К тому же выставка открылась сразу после передвижной версии «Дэвид Боуи – это…» в чикагском Музее современного искусства, которая исчерпала и свою тему, и энергию освещавших ее массмедиа, и силы публики. Складывалось впечатление, что MoMA тужился изо всех сил в нелепой попытке угнаться за модой. В итоге показалось, что мыльный пузырь лопнул и мир искусства потерял доверие к такого рода проектам, но череда летних блокбастеров на тему поп-музыки не прекратилась: в апреле 2016 года в лондонской галерее Саатчи открылась экспозиция «Напоказ: The Rolling Stones» («Exhibitionism: The Rolling Stones»), а еще через год – «Pink Floyd: их бренные останки» («Pink Floyd: Their Mortal Remains») в Музее Виктории и Альберта.

* * *

В 1986 году «банальное наблюдение», согласно которому искусство и изучающие его студенты сделали поп-музыку такой, какая она есть, побудило Фрита и Хорна написать книгу «Из искусства в поп». Теперь оно стало ходячим клише, отразившимся, среди прочего, в названии одного альбома, вышедшего в конце 2013 года. Этот альбом завершил первый этап карьеры певицы, которую до той поры превозносили за поразительные стилистические новшества. Кое-кто даже считал, что она может даровать спасение всей поп-музыке постисторической эпохи.

По признанию самой этой певицы – Леди Гаги, никогда не стеснявшейся называть себя «произведением искусства», – ее альбом «ARTPOP» был «уорхоловской экспедицией наоборот», то есть, надо полагать, от (высокого) искусства к (низкому) попу. Для годичного марафона, устроенного ради продвижения проекта, команда Леди Гаги набрала себе в союзники впечатляющий список громких имен из мира современного искусства. «Танец школ искусств» официально обрел товарную форму, представ в виде тура «Арт-рейв: бал арт-попа», в который Леди Гага отправилась в 2014 году.

Частью предпринятого ею арт-коллажа стало сотрудничество с Робертом Уилсоном (в прошлом работавшего с Джоном Кейджем и Мерсом Каннингемом): в 2013 году он был приглашен для сценографического и светового оформления номера Леди Гаги на церемонии MTV Video Music Awards (обратите внимание, что теперь слово «video» вышло на первое место). Получившийся визуальный ряд включал отсылки к коллаборации Тони Ослера и Дэвида Боуи «Лицом к лицу» («Face to Face», 2012), к «Рождению Венеры» Боттичелли и к серии Уорхола «Мэрилин». Тем же летом Леди Гага скооперировалась с заслуженной звездой арт-мира Мариной Абрамович: та восхитилась креативным нахальством певицы, принявшей участие в ее авторском семинаре «Метод Абрамович», а Леди Гага в ответ снялась в ролике на платформе Kickstarter, где художница собирала средства на созданный ею институт.

В бытность студенткой Школы искусств Тиша при Нью-Йоркском университете Стефани Джерманотта (будущая Леди Гага) «без устали строчила короткие и длинные эссе <…> об искусстве, религии и социальном устройстве». Когда дело дошло до сочинения музыки, она «применила те же расчеты» к новой задаче. Наряду с «великими поп-художниками», подобными Уорхолу (который «выпотрошил поп-культуру, словно рыбешку») и Хёрсту, ее живо интересовал Хельмут Ньютон, снимавший, в частности, Мадонну для посвященного ей фотоальбома «Секс» (1992) под редакцией Гленна О’Брайана. А в своей выпускной работе на восемьдесят страниц она анализировала родственное Ньютону «искусство эскгибиционизма» Спенсера Туника, который фотографирует массовые хеппенинги обнаженных в общественных местах.

В полнейшем хаосе высокого и низкого, каким является сегодня поп-культура, Леди Гага – сознательно или нет – воплощает радость: она носится сломя голову вокруг шведского стола эпох и стилей, чтобы потом в приступе ликующей истерии изрыгнуть саму сущность попа. Когда The Guardian назвала «ARTPOP» «безумно смешным шедевром», нельзя было не вспомнить слова Дюшана о том, что искусство должно быть уморительным, – эта мысль тянется через всё наше повествование, от дада к Гаге. «На самом деле я хотела представить идею арт-попа как безграничную», – говорит певица о заглавном треке. Нетрудно догадаться, почему она поладила с еще одним склонным к хохмачеству художником – Джеффом Кунсом: для обложки альбома он переосмыслил собственную скульптуру 1988 года «Женщина в ванне». Согласно Кунсу (который считает выступления Гаги «весьма глубокомысленными»), синий зеркальный шар, покоящийся между ног гигантской обнаженной статуи певицы, «становится своего рода символом всего на свете». Но в самую точку бьет сама Гага, заявляя: «Мой арт-поп может означать что угодно».

Потребовалось шестьдесят лет, чтобы рок-н-ролльное «бессмысленное упрощение блюза», как выразился в 1966 году Джордж Мелли, увенчалось «глубокомысленной» арт-мистификацией, способной означать что угодно и всё на свете.

А что же сталось с блюзом? «Эта музыка называется ритм-н-блюзом, – говорит плодовитый афроамериканский представитель данного стиля, а также писатель и продюсер Териус Нэш, более известный как The-Dream, – но блюза в ней давно нет. Особый бред в том, что чернокожие больше не могут записывать соул. <…> теперь черные в Америке отвечают за поп». Боб Стэнли указывает как веху лето 1982 года, когда «в соул подмешали электроники». Тогда же появились первые признаки того, что истинный арт-поп вскоре может потерпеть крах. Круг замкнулся: теперь «подлинная» музыкальная культура черных американцев, которую когда-то превозносили изучавшие искусство студенты, сама начала перенимать взгляды, приемы и визуальные образы британских и европейских музыкантов из арт-колледжей. Более того, сами черные исполнители ритм-н-блюза принялись реализовывать свои художественные амбиции не в поп-музыке, а в мире искусства.

Леди Гага была не единственной поп-звездой, которая жаждала взаимовыгодного сотрудничества с Мариной Абрамович летом 2013 года. Суперзвезда рэпа Шон Jay-Z Картер пригласил художницу принять участие в съемках клипа «Пикассо, детка: фильм-перформанс» («Picasso Baby: A Performance Art Film») в галерее Pace на Манхэттене. «Непосредственно вдохновленный» сверхэмоциональным перформансом «В присутствии художника», который Абрамович представила в 2010 году в MoMA (она часами стояла или сидела молча, встречаясь со зрителями лицом к лицу), этот клип оказался не более чем промороликом к новому синглу рэпера «Picasso Baby»:

О, вот это кайф, да ну на хер, хочу миллиард, Надуть шары Джеффа Кунса, Дома в ряд картины Кондо, Затариться на Christie’s с моей крошкой, жить в MoMA, Вдыхать запах Бэкона и обезжиренного бекона. Дом похож на Лувр или Тейт-Модерн, Я на торгах совсем ошалел, О, вот это кайф, а, на хер, хочу триллион, Каждую ночь проводить с Моной Лизой, Только чтоб была современней и симпатичней, В углу кухни – желтый Баския, Давай, прислонись к этой хрени, Блю, она твоя.

Пикассо как безусловную звезду мира искусства Jay-Z уже упоминал в песне «Friend or Foe» (1996), а теперь к нему добавились имена Уорхола, Ротко, Кунса, Фрэнсиса Бэкона, Джорджа Кондо и, самое главное, Жана-Мишеля Баския. Работы последнего, как утверждается, даже вдохновили рэпера на создание некоторых песен, в том числе «Most Kingz» (2010), в припеве которой речь идет о картине «Карл Первый» (1982) – живописном трибьюте художника-музыканта Чарли Паркеру. «Понятное дело, я – новый Жан-Мишель», – продолжает рэпер в той же песне, отзываясь на поклонение Леннона Ван Гогу. Разница в том, что, романтически отождествляя себя с художником-аутсаудером, Jay-Z видит за фигурой Баския не только историю искусства, но и историю арт-попа, итогом которой стала канонизация в качестве искусства черной музыкальной культуры.

В год выхода «Picasso Baby» представители Jay-Z раструбили на весь мир о том, что исполнитель заплатил четыре с половиной миллиона долларов за картину Баския «Мекка» (1982). И это лишний раз подтвердило, что место гениального художника-провидца в фокусе культа заняла искушенная в коллекционировании рэп-звезда.

«Он меня просто использовал, это было нечестно», – пожаловалась Абрамович, которая сочла клип «Picasso Baby» банальным заказным повторением ее перформанса. «Сотрудничество с Леди Гагой, например, принесло мне огромную пользу: у нее сорок пять миллионов подписчиков, и все эти молодые ребята узнали о моей работе», – сказала художница. Похоже, ее беспокоило, что Jay-Z не выполнил свою часть сделки, то есть не внес лепту в создание Института Марины Абрамович (на что нужен не один миллион долларов). Позднее, однако, выяснилось, что рэпер совершил пожертвование, и довольно внушительное. Извинения со стороны Абрамович последовали в 2015 году, когда стало понятно, что затея Jay-Z не была игрой в одни ворота. Джонатан Джонс из The Guardian, сравнивая выставочный тур Абрамович с битломанией, отмечает, что она была всего лишь «именем в учебнике истории искусства», пока не вышла на арену популярной музыки (или это был стадион?). «Кто-то должен был в конце концов это сделать, – пишет Джонс. – Благодаря Абрамович искусство не просто вышло за пределы галереи – оно оказалось в гуще концертных страстей и подросткового поклонения».

Мастера переработки культуры – от Леди Гаги до Jay-Z – популяризируют все некогда скандальные, броские приемы арт-попа, слагая из них развлекательное зрелище, пригодное для церемонии вручения наград. В таких условиях стремление к отличию – во всяком случае, к такому отличию, которое прежде снабжало музыканта изюминкой романтической независимости, – стало бессмысленным.

* * *

«Танец школ искусств» с самого начала строился как дуэт-поединок представлений о подлинном и сотворенном: черном и белом, натуральном и театральном, интуитивном и продуманном, музыке и искусстве. Романтическое стремление отличаться и идти наперекор доходило в своей двойственности до того, что решительно и иронично отрицало само себя: ориентированный на центральноевропейский авангард панк не желал синкопировать, постпанк культивировал «белую» фрустрированную нервность, а инди-рок – бесполый провинциальный инфантилизм. Всё это вполне соответствовало интеллектуализму арт-колледжей и подпитывалось им как исключение, подтверждающее правило. Если «чистые» музыканты оттачивали жанровые и стилистические приемы, не находя в этом напряжении сколько-нибудь интересного сюжета для себя, то выходцы из арт-колледжей – просто из жажды соперничества или из осознанного приятия собственных клише – отталкивались от него в своем самоопределении. Их «танец» всегда учитывал это напряжение, и их безусловная верность парадоксальной, невозможной идее популярного, сексуального, вычурного и в то же время естественного авангарда – который, даже умоляя: «На хрен искусство, давайте танцевать!» – подчеркивает значение слова на букву И, – завораживает визуальных художников, привлекая их внимание к поп-музыке.

В 2006 году арт-критик Дэн Фокс констатировал в статье о выставке «Спасибо за музыку» на страницах журнала Frieze: «Трудно отделаться от ощущения, что послевоенная поп-музыка оказала гораздо большее влияние на культуру, чем искусство». Но даже если так, причиной этого всё равно было искусство. И возможно, благодаря бесконечно расширяющемуся цифровому архиву «танец» действительно будет длиться вечно.

Избранная литература

Беккер, Г. Аутсайдеры: исследования по социологии девиантности [1966]. М., 2018.

Бирн, Д. Как работает музыка [2012]. М., 2020.

Рейнольдс, С. Ретромания. Поп-культура в плену собственного прошлого [2011]. М., 2015.

Рихтер, Х. Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века [1965]. М., 2014.

Сонтаг, С. Против интерпретации и другие эссе [1966]. М., 2014.

Томкинс, К. Марсель Дюшан. Послеполуденные беседы [2013]. М., 2014.

Adams, H. Art of the Sixties. London, 1978.

Adorno, T. W. Quasi Una Fantasia: Essays on Modern Music. Frankfurt, 1963.

All Yesterday’s Parties: The Velvet Underground in Print 1966–1971 / Heylin C., editor. Cambridge (Mass.), 2006.

Anatomy of Pop / Cash T., editor. London, 1970.

Archer, M. Art Since 1960. London, 1997.

Barthes, R. Image Music Text. London, 1977.

Becker, H. S. Outsiders: Studies in the Sociology of Deviance. New York, 1966.

Bourdieu, P. The Field of Cultural Production. Cambridge, 1993.

Bak, C. Pataphysics: The Poetics of Imaginary Science. Illinois, 2002.

Bokris, V. Beat Punks. Cambridge (Mass.), 2000.

Boyd, J. White Bicycles: Making Music in the 1960s. London, 2006.

Bracewell, M. Roxy: The Band that Invented an Era. London, 2007.

Bracewell, M. The Space Between. London,2012.

Browne, D. Goodbye 20th Century: Sonic Youth and the Rise of the Alternative Nation. Cambridge (Mass.), 2008.

Buckley, D. Strange Fascination – David Bowie: The Definitive Story. London, 2005.

Bryars, G. Notes on Marcel Duchamp’s Music // Studio International. № 192. London, 1976.

Cale, J., Bokris, V. What’s Welsh for Zen? London, 1999.

Cateforis, T. Are We Not New Wave?: Modern Pop at the Turn of the 1980s. Ann Arbor, 2011.

Chapman, R. Syd Barrett: A Very Irregular Head. London, 2010.

Collings, M. Blimey!: From Bohemia to Britpop. London, 1997.

Critchley, S. On Humour. London; New York, 2002.

Crow, T. The Rise of the Sixties. London, 1996.

Davis, H. The Beatles. London, 1968.

Davies, R. X-Ray: The Unauthorised Autobiography. New York, 2007.

Doggett, P. The Man WhoSold the World: David Bowie and the 1970s. London, 2011.

Evans, M. The Art of the Beatles. Liverpool, 1984.

Evans, M. N. Y. C. Rock: Rock’n’Roll In The Big Apple. London, 2003.

Fineberg, J. Art Since 1945: Strategies of Being. London, 1995.

Fox, D. Pretentiousness: Why it Matters. London, 2016.

Frith, S., Horne, H. Art Into Pop. London, 1987.

Glam: The Performance of Style / Pih D., editor. London, 2013.

Harris, M. E. The Arts at Black Mountain College. Cambridge (Mass.), 1987.

Hathaway, N., Nadel, D. Electrical Banana: Masters of Psychedelic Art. Bologna, 2011.

Hebdige, D. Subculture: The Meaning of Style. London, 1979.

Heylin, C. From the Velvets to the Voidoids: A Pre-Punk History for a Post-Punk World. New York, 1993.

Heylin, C. All the Madmen. London, 2012.

Higgins, H. Fluxus Experience. Los Angeles, 2002.

Hopkins, D. After Modern Art 1945–2000. Oxford, 2000.

Huron, D. Sweet Anticipation: Music and the Psychology of Expectation. Cambridge (Mass.), 2007.

John Cage / Kostelanetz R., editor. New York, 1970.

Jovanovic, R. The Velvet Underground Peeled. London, 2010.

Lambert, C. Music Ho!:A Study of Music in Decline. London, 1934.

Leonard, G. L. Into the Light of Things: The Art of the Commonplace from Wordsworth to John Cage. Chicago, 1994.

Lucie-Smith, E. Movements in Art Since 1945. London, 1975.

Lydon, J., Zimmerman, K., Zimmermann, K. Rotten: No Irish, No Blacks, No Dogs. London,1994.

Macleay, I. Malcolm McLaren. London, 2010.

Marcus, G. Lipstick Traces: A Secret History of the Twentieth Century. London, 2001.

Masters, M. No Wave. London, 2007.

McNamee, D. Paul Morley Interviewed: The Rise of Zang Tuum Tumb and the Fall of ZTT // TheQuietus.com. 15 December 2008.

McRobbie, A. But Is It Art? // Marxism Today. November/December 1998.

Melly, G. Revolt Into Style: The Pop Arts in Britain. London, 1970.

Metzger, R. London in the Sixties. London, 2012.

Miles, B. In The Sixties. London, 2002.

Miles, B. Frank Zappa. London, 2004.

Miles, B. London Calling: A Countercultural History of London Since 1945. London, 2010.

Milner, G. Perfecting Sound Forever: The Story of Recorded Music. London, 2009.

Molon, D. Sympathy For The Devil: Art and Rock and Roll Since 1967. Chicago, 2007.

Myers, R. H. Erik Satie. New York, 1968.

Neville, R. Hippie Hippie Shake. London, 2009.

Norman, P. John Lennon: The Life. London, 2008.

McNeil, L., McCain G. Please Kill Me. London, 1996.

Owen, T., Dickson D. High Art: A History of the Psychedelic Poster. London, 1999.

Punk / Colegrave S., Sullivan C., Morgan S., editors. London, 2001.

Reynolds, S. Energy Flash: A Journey through Rave Music and Dance Culture. London, 1998.

Reynolds, S. Rip It Up And Start Again: Postpunk 1978–1984. London, 2005.

Rich, A. American Pioneers: Ives to Cage and Beyond. London, 1995.

Richards, K., Fox, J. Life. London, 2010.

Rogers, H. Sounding The Gallery: Video and the Rise of Art-Music. New York, 2013.

Roth, M. Difference/Indifference: Musings on Postmodernism, Marcel Duchamp and John Cage. Amsterdam, 1998.

Sandford, C. Bowie: Lovingthe Alien. London, 1996.

Savage, J. England’s Dreaming. London, 1991.

Smith, P. S. Andy Warhol’sArt and Films. Ann Arbor, 1986.

Sound: Documents of Contemporary Art / Kelly C., editor. London, 2011.

Springer, M. Selling Cool: Lou Reed’s Classic Honda Scooter Commercial, 1984 // Film, Music, Television. 11 July 2013.

Stanley, B. Yeah Yeah Yeah: The Story of Modern Pop. London, 2013.

Strange, R. Strange: The Memoirs of Richard Strange. London, 2002.

Stubbs, D. Fear of Music: Why People get Rothko but don’t get Stockhausen. Alresford, 2009.

The Ballad of John and Yoko / Cott J., Doudna C., editors. London, 1982.

The New York Schools of Music and Visual Arts / Johnson S., editor. New York, 2011.

The Sharper Word: A Mod Anthology / Hewit P., editor. London, 2009.

Townshend, P. Who I Am. London, 2012.

Vergo, P. The Music of Painting. London, 2010.

Walker, J. A. Cross-Overs: Art into Pop, Pop into Art. London, 1987.

Witts, R. Vorsprung durch Technik – Kraftwerk and the British Fixation with Germany // Kraftwerk: Music Non-Stop. London,2011.

Young, R. Electric Eden: Unearthing Britain’s Visionary Music. London, 2011.

Youngblood, G. Expanded Cinema. New York, 1970.

York, P. Style Wars. London, 1980.

Zappa, F., Occhiogrosso, P. The Real Frank Zappa. New York, 1989.

Источники иллюстраций

Правообладатели произведений

81, 164, внизу: © R. Hamilton. All Rights Reserved, DACS;

82: © The Ray Johnson Estate;

83: © Reinhart Wolf Stiftung;

84: © Peter Blake, 2018. All rights reserved, DACS;

88: © 2018, The Andy Warhol Foundation for the Visual Arts, Inc. / Licensed by DACS, Лондон;

90: Karl Wirsum © Изображение любезно предоставлено художником;

92: © Estate of Martin Sharp. Copyright Agency / Licensed by DACS, 2018;

94: © The estate of Richard Hamilton;

95: © Ralf Schenkel;

161, вверху: © Nicholas Sinclair. All rights reserved, DACS, 2018;

161, внизу: © Hannes Schmid;

165: © Jurgen Klauke, VG-Bild;

167: © Christian Schad Stiftung Aschaffenburg / VG Bild-Kunst, Бонн, и DACS, Лондон, 2018;

168: Donation Jorn, Silkeborg / billedkunst.dk / DACS, 2018;

169: Публикуется с разрешения Джейми Рида и галереи Джона Марчанта; Copyright Sex Pistols Residuals;

170: Hannah Hach © DACS, 2018;

171: Copyright Linder. Публикуется с разрешения художника и Стюарта Шейва / Modern Art, Лондон и Blum & Poe, Лос-Анджелес / Нью-Йорк / Токио;

172, внизу: Erich Heckel © DACS, 2018;

173: Robert Longo © ARS, Нью-Йорк, и DACS, Лондон, 2018;

174: © The Estate of Jean-Michel Basquiat / ADAGP, Париж, и DACS, Лондон, 2018;

175: © Michael Halsband / DACS, Лондон, и ARS, Нью-Йорк, 2018;

242, вверху: Fortunato Depero © DACS, 2018;

242, внизу: © Peter Saville;

243: © Jean-Paul Goude;

244, вверху: © Jenny Holzer. ARS, Нью-Йорк, и DACS, Лондон, 2018;

246: © Association Marcel Duchamp / ADAGP, Париж, и DACS, Лондон, 2018;

248: © Riot Grrrl Press;

250: © The Residents;

251: © Mike Kelley Foundation for the Arts. All Rights Reserved / DACS, Лондон / VAGA, Нью-Йорк;

252: © Christian Marclay. Публикуется с разрешения галереи Полы Купер, Нью-Йорк;

253: © K Foundation;

254: © Fergus Greer;

255: © Gavin Turk / Live Stock Market;

256: © Iain Forsyth & Jane Pollard. Публикуется с разрешения художников и Кейт Макгарри, Лондон.

Правообладатели фотографий

81: © R. Hamilton. All Rights Reserved, DACS / Artimage, 2018;

82: Собрание Уильяма С. Уилсона © The Ray Johnson Estate;

83: Фото Райнхарда Вольфа / Собрание Астрид Кирхгерр;

84, 94, 167: © Tate, 2018;

85: Keystone / Hulton Archive / Getty Images;

86: Фото Рэя Стивенсона / REX / Shutterstock;

87: © Herve GLOAGUEN / GAMMA RAPHO;

88: Частное собрание / De Agostini Picture Library / A. Dagli Orti / Bridgeman Images (Verve Records);

89: Частное собрание (The Charlatans);

90: © 2018. The Art Institute of Chicago / Art Resource, Нью-Йорк / Scala, Флоренция;

91: Фото Эндрю Уиттака / Redferns / Getty Images;

92: © Estate of Martin Sharp. Viscopy / Licensed by DACS, 2018;

93: Sjvinyl / Alamy Stock Photo (Parlophone);

95: © Tate, 2018 (Verve);

96: © Christie’s Images / Bridgeman Images (Apple Records);

161, вверху: © Nicholas Sinclair. All rights reserved, DACS / Artimage 2018;

161, внизу: © Hannes Schmid;

162: Фото Джека Митчелла / Getty Images;

163: Дэвид Лихнекер / Alamy (RCA Records);

164, вверху: © Tate, 2018 (Island Records Ltd);

164, внизу: © R. Hamilton. All Rights Reserved, DACS / Artimage, 2018 / Фото Роберта Фримана;

165: © Jurgen Klauke / Galerie Hans Mayer, Дюссельдорф;

166: Фото Джо Стивенса;

168: © Donation Jorn, Silkeborg;

169, 247: © Tate, 2018 (Virgin Records);

170: Granger Historical Picture Archive / Alamy Stock Photo;

171: Copyright Linder. Публикуется с разрешения художника и Стюарта Шейва / Modern Art, Лондон и Blum & Poe, Лос-Анджелес / Нью-Йорк / Токио;

172, вверху: © Tate, 2018 (RCA Records);

172, внизу: © 2018. Photo Art Media / Heritage Images / Scala, Флоренция;

173: Публикуется с разрешения художника и Metro Pictures, Нью-Йорк;

174: The Broad Art Foundation. Фото Douglas M. Parker Studio, Лос-Анджелес;

175: Изображение любезно предоставлено Sotheby’s, 2018;

241: RCA Records;

242, вверху: Музей современного искусства Тренто и Роверето;

242, внизу: Публикуется с разрешения Питера Сэвилла;

243: © Jean-Paul Goude;

244, вверху: © 1983 Lisa Kahane, Нью-Йорк;

244, внизу, 248: Частное собрание;

245: PA / PA Archive / PA Images;

246: © Centre Pompidou, MNAM-CCI, Dist. RMN – Grand Palais / Филипп Мижа;

249: © Basilisk Communications;

250: © The Residents;

251: © Tate, 2018 (The David Geffen Company);

252: © Christian Marclay. Публикуется с разрешения галереи Полы Купер, Нью-Йорк;

253: K Foundation;

254: © Fergus Greer;

255: © Gavin Turk / Live Stock Market / Фото Хьюго Глендиннинга;

256: © Iain Forsyth & Jane Pollard. Публикуется с разрешения художников и Кэти Макгарри.

Издатели предприняли все усилия, чтобы найти правообладателей изображений, и приносят извинения за возможные упущения.

Благодарности

Спасибо Крису Маррону, старшему брату Пита, – за то, что он открыл для нас, когда мы еще явно до этого не доросли, альбомы «The Velvet Underground & Nico», «Hunky Dory» и «Freak Out!».

Спасибо моей отставшей от жизни школе – за то, что она вынуждала меня выбирать между искусством и музыкой, в результате чего я всю свою жизнь сохраняю связь и с тем, и с другим в своих разных малообещающих «карьерах».

Спасибо покойной Энн Рис-Могг – за то, что она дала мне шанс и неизменно поддерживала меня в Школе искусств Челси.

Спасибо Клайву Джастеру, продюсеру мультсериала «Мистер Бенн», – за то, что он познакомил меня с Роджером Торпом из Tate Publishing, который, к моему удивлению, сразу оценил идею этой книги, сказав, что я должен ее написать, а его издательство – напечатать.

Спасибо Джону Харману – за то, что он подбросил мне эту идею (именно от него я впервые услышал фразу: «Танец школ искусств будет длиться вечно»), а потом, прочтя первый черновик книги, не посмотрел на меня так, как я ожидал. Эдриану Джонстону и Дэниэлу Скотту – за то, что они читали мой текст и давали мне ценные советы. И всем им троим, а также многим другим – за то, что они баловали меня своим вниманием и участием.

Спасибо Джону Сташевичу и сотрудникам Tate Publishing, бывшим и нынешним: Биллу Джонсу, Джеки Кляйн, Бините Найк, Эмме О’Нилл, Эмилии Уилл, Ребекке Форти и Джейн Эйс. Моему сверхкомпетентному и неизменно дипломатичному редактору Лупе Нуньес-Фернандес – за то, что она избавила вас от моих нелепых каламбуров, несмешных двусмысленностей, абсурдных аллитераций, цитат, с которыми я перебрал из неуверенности в себе, и излишней болтовни. Джайлзу Данну из дизайнерского бюро Punkt – за прекрасную обложку книги.

Спасибо благосклонным интервьюерам, авторам и собеседникам: Дэвиду Бэлфу, Россу Брауну, Джону Вуду, Люку Моргану, Питеру Сэвиллу, Ричарду Стренджу, Джеральдине Суэйн, Джону Уайту, Джону Фоксу, Блейну Харрисону и особенно покойному Брюсу Лейси. А еще – Микки Вонгу, Кришне Менону, Кэй и Бекке. Прошу прощения за то, что некоторые выводы из наших бесед не попали в книгу. Как и за то, что за кадром осталось множество имен, движений и событий, которые могли бы найти в ней свое место.

И самое большое спасибо – Симоне, Джозефу и Фреду, которых я люблю больше всего на свете; они придают смысл моей жизни. Теперь самое время перейти к тому, чем мы должны были заниматься, пока я писал эту книгу.

Об авторе

Майк Робертс родился в Ливерпуле в 1960 году, изучал изобразительное искусство в Школе искусств Челси (1978–1981) и получил степень магистра в области музыки в колледже Голдсмитс Лондонского университета (2012–2014). В середине 1990-х годов он наслаждался образом солиста Майка Флауэрса в поп-группе The Mike Flowers Pops, чья версия песни «Wonderwall» группы Oasis стала хитом (Лу Рид назвал ее одной из самых забавных вещиц, которые он когда-либо слышал) и заняла вторую строчку в чарте Великобритании. С тех пор Робертс пишет музыку для кино и телевидения, а также снимает документальные фильмы о музыке для канала Sky Arts и центра искусств Барбикан в Лондоне.

Примечания

1

Поп (pop) – по-английски не только сокращение от popular (популярный), но и слово, обозначающее среди прочего газированный напиток. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Улица Дребезжащих жестянок (Tin Pan Alley) – название квартала на Манхэттене (Нью-Йорк), где располагались музыкальные магазины, фирмы грамзаписи и нотные издательства. Позже выражение стало употребляться по отношению к музыкальной индустрии в целом.

3

На уровне мелких буржуа (франц.).

4

Менестрель-шоу – театральные представления, распространенные в Америке в XIX веке, в которых загримированные под нег ров актеры разыгрывали юмористические сцены, а также исполняли африканскую музыку и танцы. Реже актерами в шоу становились афроамериканцы.

5

Плимутский камень – по преданию, скала, рядом с которой в 1620 году высадились первые колонисты Америки.

6

Букв.: «Ненасытные уроды, папа» – композиция Фрэнка Заппы с альбома «Freak Out!».

7

Доктор Стрэндж – маг-супергерой, персонаж американской серии комиксов, запущенной издательством Marvel Comics в 1963 году.

8

Пиратский Берег – имевший дурную славу район Сан-Франциско, где во второй половине XIX века располагались салуны, бордели и игорные дома.

9

Максфилд Пэрриш (1870–1966) – американский живописец и график, мастер книжной иллюстрации. Работал в броском салонном стиле и пользовался огромной популярностью.

Картина Пэрриша «Рассвет» (1922) считается самым популярным (по числу напечатанных репродукций) произведением искусства в XX веке.

10

Знаменитая гравюра (1751) Уильяма Хогарта, демонстрирующая пороки любителей джина.

11

«Удовольствие для пердунов» (англ.).

12

Слово revolver в английском языке означает и вид оружия, и нечто вращающееся, например пластинку.

13

Английские слова swingeing (беспощадный, ошеломляющий) и swinging (свингующий) на слух практически неотличимы.

14

«Да здравствует рок» (фр.).

15

Mr. Freedom – модный бутик в Лондоне (1969–1972), продававший одежду молодых дизайнеров, работавших в стиле поп-арта.

16

Stirling Cooper – лондонская компания, занимавшаяся оптовой и розничной продажей одежды и оказавшая большое влияние на британскую моду в конце 1960-х – 1970-х годах.

17

Blue Note – ведущий американский лейбл джазовой музыки 1950–1960-х годов (прежде всего хард-бопа и соул-джаза), существующий и по сей день.

18

DIY – Do It Yourself (англ.) – сделай сам.

19

«Это – Spinal Tap» – псевдодокументальный фильм о британской хеви-метал-группе Spinal Tap. Исполнителей играли американские актеры, с 1979 года выступавшие в качестве этой группы в пародийных шоу на телевидении. После выхода фильма Spinal Tap выпустили несколько альбомов.

20

Историческая территория сосредоточения тяжелой промышленности в США, ставшая с началом постиндустриальной эпохи зоной тяжелого социально-экономического кризиса.

21

Считается, что перед смертью британский адмирал лорд Нель-сон произнес, обращаясь к капитану Томасу Харди: «Поцелуй меня, Харди»; этот неоднозначный исторический анекдот на протяжении долгого времени развлекал и шокировал самую широкую публику в Великобритании.

22

По названию выставки «Pictures» (1977), которой они заявили о себе. Выставка прошла в нью-йоркском арт-центре Artists Space. Ее участниками были Трой Браунтач, Джек Голдстейн, Шерри Левин, Роберт Лонго и Филип Смит, а куратором – Даглас Кримп.

23

AOR (album-oriented rock, букв. альбомный рок) – формат традиционного рока для взрослой аудитории.

24

Букв.: рок корней (англ.).

25

Во время выступления группы Bucks Fizz на конкурсе Евровидение ее участники срывали со своих коллег – девушек юбки.

26

MOR (Middle of the Road – англ. середина пути) – формат несложной мелодичной музыки для взрослых с элементами джаза, рока и других стилей. Карен Карпентер (1950–1983) умерла в тридцать два года от сердечной недостаточности, вызванной анорексией, в период бракоразводного процесса со своим мужем.

27

«Пинки и Пёрки» – детский кукольный телесериал, выходивший в Великобритании в 1958–1972 годах (и возрожденный в 2008-м). Куклы-свинки исполняли в нем песни, которые затем с успехом распространялись на пластинках.

28

См. примечание на с. 247.

29

Fin de siècle – (франц.) – конец века; здесь: обозначение декадентской эстетики конца XIX – начала XX века.

30

Обыгрывается название упомянутой строкой выше знаменитой работы Дэмиена Хёрста – «Физическая невозможность смерти в сознании живущего».

31

Здесь и ниже в этом абзаце автор играет с двумя оттенками значения слова iconic, только один из которых передается его стандартным применительно к поп-культуре русским эквивалентом «культовый». Второй оттенок, который можно передать словом «иконический», отсылает к семиотическому понятию «икона»: в классификации знаков, предложенной Чарльзом Пирсом, икона – это (в отличие от символа и индекса) знак, основанный на подобии; форма в нем до некоторой степени дублирует содержание. Именно в этом значении, далеком от какой-либо религиозности, слово «icon» имеет широкое хождение в английском языке (отсюда, например, «иконки» в компьютерном лексиконе).

32

Эта фраза восходит к истории из авторизованной биографии Нила Янга (McDonough J. Shakey: Neil Young’s Biography. New York: Knopf Doubleday Publishing Group, 2003): музыкант и его менеджер всякий раз, когда сталкивались с тем или иным коммерческим соблазном – предложением сняться в рекламе или выступить на телевидении, имели привычку спрашивать себя: «Как бы поступил Боб Дилан?»

33

Отсылка к творчеству Ричарда Хелла, видного деятеля раннего нью-йоркского панк-рока. Группа The Voidoids – самый известный его проект.

34

Это название закрепилось – благодаря странному сине-зеленому цвету лица модели – за картиной «Китаянка» (1952–1953) Владимира Третчикова (1913–2006), феноменально успешного салонного живописца русского происхождения, жившего в ЮАР.

35

Сверхпопулярная серия британских комедийных кинофильмов (1958–1992; тридцать один выпуск) о представителях разных профессий под названиями, объединенными призывом «Действуй!»: «Действуй, сержант!», «Действуй, доктор!» и т. п. Типичный образчик «английского юмора».

36

Название работы – «Justified and Ancient» – отсылает к музыкальному проекту Justified Ancients of Mu Mu – группе, организованной Биллом Драммондом и Джейсом Коти (см. ниже и на с. 346–347) в 1987 году, а спустя год с небольшим, после выпуска двух альбомов и проведения ряда художественных акций, прекратившей свое существование. Ее название, которое можно перевести как «Праведные старцы Му Му», в свою очередь, было заимствовано из трилогии «Иллюминатус!» Роберта Антона Уилсона и Боба Ши, где почти так же называлось анархистское общество.

37

Донн Алан Пеннебейкер (1925–2019) – выдающийся американский кинорежиссер-документалист, один из пионеров прямого кино. Съемки концерта, данного Боуи 3 июля 1973 года в лондонском зале Hammersmith Odeon (и последнего в истории Зигги Стардаста), вошли в документально-концертный фильм Пеннебейкера «Зигги Стардаст и пауки с Марса» (1973).

38

То есть в Германии после Второй мировой войны (по названию знаменитого фильма Роберто Росселлини «Германия, год нулевой», снятого в 1947 году в Берлине).

39

Нелишне напомнить, что название этой немецкой группы тоже переводится как «электростанция».

Content

Майк Робертс
Как художники придумали поп-музыку, а поп-музыка стала искусством

Введение. «Танец школ искусств будет длиться вечно»

Часть I. 1950-е, 1960-е

1. Завтрашние дни послевоенной Британии: 1956 год и всё такое

2. Расчищая чердак

3. Поп-арт-поп

4. На другой стороне

5. Уорхоломания и американское «сейчас»

6. Hungry Freaks, Daddy

7. Тогда и сейчас: современная старина

8. Промежуточный перегруз

9. Сны в цветах «Техниколора»

10. Высокие концепции

11. Новое возрождение в «конце искусства»

Часть II. Долгие 1970-е

12. Гилберт и Джордж, Ральф и Флориан

13. После Уорхола

14. Дэвид Боуи: суперзвезда из предместья

15. Блеск, Глэм и Them

16. Roxy Music: все музыкальные стили под одним соусом

17. Трансформеры

18. Sex и ситуационисты

19. Бит-панки Нью-Йорка

20. Разрушители цивилизации

21. А теперь собери группу

22. Новое занятие в старом городе

23. Не называйте это панком

24. Почти белые

Часть III. 1980-е, 1990-е и далее

25. Ротация по полной: MTV и клипы

26. Игра с системой

27. Прикид новой музыки

28. Без альтернатив

29. Пост-поп-музыка

30. Реинкарнации арт-попа

31. Поп → искусство

32. Последние распоряжения

Избранная литература

Источники иллюстраций

Благодарности

Об авторе

Примечания