Георгий Гупало

Написанные в истории. Письма, изменившие мир

Издано при содействии АО «Почта России»

Руководитель проекта Е. Киричек

Редактор Д. Вишня

Дизайн А. Бондаренко

Компьютерная верстка Б. Руссо

Корректоры Н. Казакова, Н. Ерохина

© Гупало Г. М., 2022

© Оформление. ООО «Альпина ПРО», 2022

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2023

* * *

С помощью письма лучше всего проникаешь в человека. Слово ослепляет и обманывает, потому что оно сопровождается мимикой, потому что видишь, как оно сходит с губ, потому что губы нравятся, а глаза соблазняют. Но черные слова на белой бумаге — это душа нараспашку.

Ги де Мопассан

Я иду, и мое дыхание теплится в груди, пока я не услышу два коротких слова: «Вам письмо». Я ничего не слышу, даже звуков на улицах Нью-Йорка. Только биение моего сердца. Мне пришло письмо. От вас.

Из к/ф «Вам письмо» (1998)

Предисловие

В XXI в. бумажные письма живут на последнем дыхании. Деловые вопросы решают по электронной почте, видеосвязи или телефону, личная переписка перекочевала в мессенджеры и социальные сети. Друзьям из далеких стран присылают — как максимум — открытки, а традиционные бумажные письма в ходу лишь у государственных органов, да и у тех все реже, ведь электронная почта и быстрее, и дешевле.

Тем не менее очевидно, что люди не перестали писать друг другу — а возможно, даже делают это чаще. Изменились форма и среда, в которой происходит общение. Чтобы отправитель донес информацию до получателя, больше не нужны ямщики и почтовые повозки, достаточно стабильного интернет-соединения. Мы видим, что письменное общение многим более удобно, чем голосовое. Задайте себе вопрос: предпочли бы вы получить информацию текстом или прослушать? Полагаем, что сторонников переписки будет не меньше, чем любителей телефонных разговоров и голосовых сообщений.

Эта книга переносит читателя в те времена, когда бумажным письмам не было альтернативы. На протяжении веков они были почти единственным надежным способом коммуникации между людьми на расстоянии. Например, с их помощью члены семьи, находящиеся в разлуке, поддерживали связь друг с другом. И не только — послания «дорогим людям» за пределами семейного круга вы тоже найдете в этой книге.

Иногда письма в эпоху до интернета — это аналоги сегодняшних постов и комментариев на страницах знаменитостей в социальных сетях. Писатели, поэты, философы и дипломаты вели долгие споры в эпистолярном жанре, сплетничали, ссорились или, напротив, неожиданно находили в собеседниках единомышленников. Некоторые из таких переписок сегодня формируют портрет своей эпохи не хуже, чем программные художественные произведения или книги по истории.

Не стоит забывать и об открытых, публичных письмах: когда не согласный со сложившимся положением дел автор обращался к «вышестоящей инстанции» — городским, региональным властям или даже верховному правителю.

В книге собраны письма известных людей из разных эпох. Круг тем — широкий: от любовной лирики до размышлений о политическом строительстве. Так же как и временной промежуток, который охватывает книга, — от эпох апостола Павла и Плиния Младшего до XX века. Разнообразная тематика делает эту подборку универсальной — пожалуй, она сможет привлечь читателей почти любого возраста и круга интересов. Кому-то будут близки романтические образы, создаваемые классическими авторами в письмах. Другим — любопытны исторические детали из посланий прошлых веков. Книгу можно читать подряд, выстраивая по письмам картину эпохи, или начинать с любого послания, выбирая его наугад или по настроению.

В отдельной главе собраны тексты с советами. Литературные, политические и другие не нуждающиеся в представлении деятели делятся своими мыслями о том, как писать письма. Конечно, спустя века некоторые рекомендации могли утратить актуальность, но в целом вдумчивый читатель сможет извлечь из этой главы не меньше пользы, чем из мастер-класса современного эксперта по деловой переписке. Надеемся, что вы проведете много приятных и полезных минут вместе с этой книгой.

Часть I. Вступление

Разговор с соседом

Многие люди пишут письма киноактерам, но Гомер Симпсон пишет письма киногероям: «Дорогой Крепкий Орешек, пожалуйста, познакомь меня с Диким Максом».

Когда я сказал своему соседу, что пишу книгу про письма, он удивился:

— Кому нужны сейчас письма и книга про письма? Вроде как письма ушли из нашей жизни.

— Ушли? Наоборот, вернулись, да еще как! Письмо — это что? «Записанное на любом носителе послание одного человека или группы лиц для передачи другому человеку или группе лиц». За века изменился носитель и способ передачи письма, но само письмо-то осталось. Остались и многократно размножились официальные письма, в которых нам сообщают о необходимости уплатить штраф за неправильную парковку или о невозможности поставить товар согласно ранее подписанному контракту. К судебному иску никак не приложить разговор с истцом в кафе (особенно если он не записан на диктофон и нет других свидетелей). Нужен документ в письменном виде. А электронные письма? Их в год отправляют больше, чем было написано бумажных писем за всю историю человечества. А есть еще триллионы СМС, текстовых сообщений в мессенджерах и аудиовидеопосланий, которые мы отправляем через смартфоны. Это уж точно аналог частного письма с возможностью перечитать или прослушать еще раз.

— Ну разве это письма? Как можно сравнивать примитивные СМС, составленные убогим телеграфным стилем и украшенные глупыми эмодзи, с наполненными глубиной и мудростью философскими письмами Вольтера или Толстого? Помните, издавались многотомные собрания сочинений писателей, ученых или политических деятелей, где несколько томов составляли письма? Пройдут десятилетия или столетия, но никто не издаст многотомник СМС и посланий из WhatsApp какого-нибудь современного писателя. Пусть даже в электронном виде.

— Аналоги СМС дошли до нас с древности. Выбивая слова на камне зубилом, десять раз подумаешь, что краткость — сестра не только таланта, но и лени. Папирус, пергамент и бумага ручной работы всегда дорого стоили. Длинные письма могли позволить себе только богатые люди. Берестяные послания Древнего Новгорода — чем не СМС? На маленьком кусочке бересты нужно было написать кратко, емко и конкретно. Одна из самых древних берестяных новгородских грамот, которая датируется примерно 1025–1050 гг., сообщает: «От Рожнета к Коснятину. Ты взял в Киеве у моего отрока гривну серебра. Пришли деньги. Если же не пришлешь, то в половину». Рожнету было лень выписывать, что в случае неуплаты долга он начислит 50 % дополнительно. Он лениво процарапал на бересте «в половину». Но всем и так было понятно, о чем речь. Примерно в 1050–1075 гг. воевода, или начальник приграничного гарнизона, отправил «берестяную СМС» своим домочадцам: «Если будет война и на меня нападут, то проситесь через Гостяту к князю». Согласитесь, что за тысячу лет не такие уж большие перемены в форме и содержании кратких посланий. Вполне серьезные письма, пусть и краткие.

Тексты берестяных грамот скрупулезно изучают большие ученые. Они пишут умные монографии, несмотря на краткость и примитивность самих посланий. Так что, кто знает, может, и по нашим СМС потомки будут изучать быт и культуру людей XXI в. и публиковать их в какой-то неизвестной нам форме книги.

— Допустим. Но мне кажется, что читать письма — ужасно скучное занятие. К тому же читать личное письмо, которое человек, возможно, не хотел показывать другим людям, — это как подглядывать в замочную скважину.

— Скучное занятие? А как же дивные письма товарища Сухова: «Обратно пишу вам, разлюбезная Катерина Матвеевна, поскольку выдалась свободная минутка. И разнежился я на горячем солнышке, будто наш кот Васька на завалинке. Сидим мы сейчас на песочке возле самого синего моря, ни о чем беспокойства не испытываем. Солнышко здесь такое, аж в глазах бело…»[1]. А ведь это, по фильму, было не просто письмо, а модное нынче видеописьмо, из тех, что мы сейчас посылаем во всевозможных мессенджерах. Или еще пример знаменитого письма советского периода: «Здоровье-то у меня не очень: то лапы ломит, то хвост отваливается. Потому что, дорогие мои папа и мама, жизнь у меня была сложная, полная лишений и выгоняний. Но сейчас все по-другому. И колбаса у меня есть, и молоко парное стоит в мисочке на полу. Пей — не хочу. Мне мышей даже видеть не хочется. <…> А на днях я линять начал. Старая шерсть с меня сыплется — хоть в дом не заходи. Зато новая растет — чистая, шелковистая! Просто каракуль»[2]. Кстати, Дядя Федор, кот Матроскин и пес Шарик писали коллективное письмо. Тоже очень интересный жанр, который никуда не исчез.

Так что далеко не все письма скучны. И не только созданные специально для кино или мультфильмов.

А что касается «замочной скважины», то я, скорее, соглашусь с мнением выдающегося русского писателя Андрея Платонова: «По-моему, достаточно собрать письма людей (слегка коснуться их опытной, осторожной и разумной рукой редактора) и опубликовать их — и получится новая литература мирового значения. Литература, конечно, выходит из наблюдения людей. Но где больше их можно наблюдать, как не в их письмах».

Частные, особенно любовные, письма публичных людей позволяют нам лучше понять их, взглянуть на мир глазами автора, почувствовать, что хранило его сердце. Некоторые письма могут рассказать об авторе много больше и лучше какого-нибудь скучного биографа. Конечно, если родственники и наследники желают скрыть что-то, они не дают разрешения на публикацию. До сих пор в некоторых древних аристократических домах или архивах публичных персон лежат под спудом семейные секреты. Какие-то их них открываются иногда через века. О некоторых вы узнаете из этой книги.

И вы убедитесь, что письма сейчас переживают расцвет и что они совсем не скучны и страшно интересны.

Немного истории

Письма — больше чем воспоминания: на них запеклась кровь событий, это — само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное.

Александр Герцен

Сколько существует письменность, столько живет рядом с нами письмо — записанная устная речь. Собственно, английское letter — это не только письмо, но и буква, литера. В русском языке, как и во многих языках мира, у слов «письмо» и «письменность» единый корень.

До нас дошло множество писем из Древнего Китая, Шумера и Древнего Египта. Их выбивали на камне, писали на глиняных и деревянных дощечках, на папирусах. Возможно, самые древние письма появились в Месопотамии 5300 лет назад. Сохранилось довольно большое количество шумерских текстов. Что удивительно, шумеры не только писали глиняные письма, но и запечатывали их в глиняные конверты. Более 4000 лет назад в этих письмах содержалась серьезная документация: царская деловая переписка, договоры купли-продажи, свидетельства о ссудах, жертвовании земель. Уже тогда существовали судебные процессы и люди понимали, как важно, чтобы документ был подлинным. Текст наносился на глину, потом глину обжигали, обмазывали вторым слоем, писали адрес и снова обжигали. Чтобы прочитать такое письмо, нужно было разбить «конверт». Глиняные «конверты» использовали тысячи лет по всему Ближнему Востоку и Египту.

Сохранилось около 400 000 древнеегипетских папирусов — бесценный кладезь знаний о жизни две, три, четыре тысячи лет назад. О чем писали тогда? О том же, о чем сейчас. Были и частные письма, и деловые, и совершенно официальные.

Считалось, что самые ранние дошедшие до нас древнеегипетские папирусы относятся к правлению Джедкаре Изези из Пятой династии (правил в 2414–2375 гг. до н. э.). Но в 2013 г. археологи раскопали самую древнюю гавань из когда-либо найденных в Египте и обнаружили там около 40 папирусов, которым, по оценке специалистов, 4600 лет. Писались они во время правления знаменитого фараона Хеопса (правил в 2589–2566 гг. до н. э.). В них подробно описывается повседневная жизнь древних египтян: доставка хлеба и пива рабочим, факты биографии чиновника по имени Меррер, участвовавшего в строительстве Великой пирамиды.

Примерно в XXI в. до н. э. был написан первый в истории человечества (из дошедших до нас) учебник — «Книга Кемит», где молодым писцам уже давались формы написания писем.

В Древнем Египте считалось, что изобретателем и покровителем письменности был бог Тот. Писцы молились: «Приди ко мне, Тот, Ибис прекрасный, бог, любящий Ермополь, писец писем эннеады богов, великий в (городе) Уну. Приди ко мне и дай мне советы, сделай (так), чтобы искусен был я в должности твоей. Прекраснее должность твоя, чем любая (другая) должность, (ибо) возвеличивает (человека) она: найденный искусным в ней становится вельможей»[3]. Видите, как высоко ценилась работа писца и мастера писем.

Эпистолярный жанр пережил второе рождение и расцвет во времена Древней Греции и Рима.

Историки Геродот (484–425 гг. до н. э.) и Фукидид (ок. 460 — ок. 400 гг. до н. э.) использовали в своих трудах письма. Появились настоящие мастера написания писем: Цицерон (106–43 гг. до н. э.), Сенека Младший (ок. 4 г. до н. э. — 65 г.), Плиний Младший (ок. 61 — между 113 и 115 гг.) оставили нам не просто бездну информации о жизни в их времена, но настоящие литературные шедевры. До наших дней дошли 900 писем Квинта Аврелия Симмаха (ок. 345 — ок. 402 гг.), 1500 писем Либания (ок. 314 — ок. 393 гг.). Сформировался стиль оформления письма, который просуществовал столетия: прежде писалось имя пишущего, потом адресата, в конце ставилась datum — где и когда написано письмо (отсюда слово «дата»).

С приходом христианства появился новый эпистолярный жанр — нравоучительные послания. Тут мастерами стали апостол Павел (ок. 5 — ок. 64/67 гг.), Блаженный Августин (354–430), Блаженный Иероним Стридонский (ок. 345 или 347 г. — 419 или 420 г.). Во времена расцвета Византийской империи расцветает и эпистолярный жанр, объединивший светские труды Аристотеля и Платона с церковными посланиями Павла и каппадокийских отцов.

Один из важнейших факторов развития эпистолярного жанра — глобализация. Люди разъезжаются, но не расстаются. А послания святых вывели эпистолярный жанр на еще более высокий уровень — письмо не просто передавало некую информацию бытового характера, но учило, поднимало человека ввысь.

В Средние века (до XVI в.) для Западной Европы общим языком, который использовали в письмах образованные люди и ученые, была латынь. Содержание большей частью вращалось вокруг духовных, торгово-деловых и политических тем. Личных писем писалось крайне мало. Из выдающихся образцов личных писем нельзя не упомянуть письма Петрарки (1304–1374), Эразма Роттердамского (ок. 1466/1469–1536 гг.), Юстуса Липсиуса (1547–1606).

В XVII в. появляется новый жанр литературы — роман в письмах. Одними из первых были «Португальские письма» — сборник вымышленных любовных посланий португальской монахини, написанных Габриэлем Гийерага в 1669 г., и «Любовная переписка дворянина и его сестры» Афры Бен, 1684 г. В xviii в. жанр пышно расцветает: Шарль Луи де Монтескье пишет «Персидские письма», Филипп Бридар де ла Гард — «Письма Терезы», Жан-Жак Руссо — «Юлию, или Новую Элоизу», Шодерло де Лакло — «Опасные связи».

Вообще, в XVIII в. под влиянием французов произошла революция письма: люди стали писать много частных писем, образованное общество просто помешалось на письмах. По всей Европе начали писать письма по-французски, оформлять их так, как принято во Франции. Образцом считались письма француженки Мари де Рабютен-Шанталь, известной более как маркиза де Севинье (1626–1696), и ее дочери, публиковавшиеся с 1725 г. Письма Монтескье, Вольтера, Руссо, Дидро, госпожи де Сталь, Наполеона I, Жорж Санд, равно как и немецких, английских авторов: Шиллера, Гете, Свифта, Байрона, Скотта, переписывали, издавали и перечитывали многократно. В период романтизма и неоромантизма появились романы в письмах, ставшие мировой классикой: «Страдания юного Вертера» Гете, «Оберман» Сенанкура, «Леди Сьюзан» Джейн Остин, «Дракула» Брэма Стокера.

В 1731 г. в Лондоне начал выходить ежемесячный The Gentleman's Magazine (1731–1922), где публиковались письма не только известных лиц, но и обычных читателей, журнал помещал ответы на их вопросы. Вскоре стиль основателя журнала Эдварда Кейва да и само слово magazine применительно к журналу стали популярны во всем мире.

Расцветом эпистолярного жанра по праву называют период XVIII–XIX вв. — The Great age of Letters. Именно образцы того времени мы ставим в пример сейчас и по ним тоскуем, сетуя, что эпоха писем ушла безвозвратно.

В России языком богословской переписки был церковно-славянский; деловая и личная переписка велась в основном на древнерусском языке, на нем созданы, например, новгородские берестяные грамоты. На древнерусском переписывались и некоторые иерархи, и цари. Один из интереснейших образцов — знаменитая переписка Ивана Грозного с князем Андреем Курбским. При Петре I издается первый письмовник — правила написания писем. А с развитием издательского дела и европеизацией русское образованное общество становится все более похожим на западноевропейское. Бесценные сокровища для всех почитателей и библиографов — письма наших великих писателей, поэтов, ученых, художников XIX — начала XX в. Даже русские романы в виде писем появились. Достаточно вспомнить «Роман в письмах» Пушкина, «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя (основанные на настоящей переписке), «Переписку» Тургенева, «Бедных людей» и «Роман в девяти письмах» Достоевского.

Очень многие великие писали любовные письма. Если издавать полное собрание любовных писем, то начинать нужно будет со стотомника. Еще больше существует деловых писем государственных и общественных деятелей. Выбрать можно любые имена. Многие письма легко найти в интернете, они часто издавались в виде книг. При составлении этого сборника была идея соблюсти баланс между тем, что многим известно, и какими-то редко публикуемыми письмами, на которые хотелось обратить особое внимание. Многочисленные любовные письма Пушкина найти не составит труда, а вот письма Люсьена Бонапарта редко встретишь — имя младшего брата великого Наполеона забыто, как забыто и имя его некогда знаменитого адресата: Жюли Рекамье. Хотя ее влияние на культуру и быт в свое время были колоссальным.

Emails today

Недавно я понял, для чего нужна электронная почта. Чтобы общаться с теми, с кем не хочешь разговаривать.

Джордж Карлин, американский стендап-комик, актер, писатель и обладатель четырех премий «Грэмми»

Итак, письма никуда не исчезли. Потерял популярность только один жанр — эпистолярное послание как маленький рассказ, небольшое произведение искусства, где автор раскрывает свою душу и сердце, где позволяет себе много больше, чем может сказать лично. Развитие телеграфа, тотальная телефонизация почти убила «ламповое» письмо. Но смартфон его возвращает. Мы снова стали больше погружены в себя, все больше среди нас интровертов, все больше тех, кто предпочитает короткое сообщение телефонному разговору. Следовательно, нас ждет новый всплеск популярности писем. Да он уже наступил, краткие электронные сообщения порой собирают миллионы просмотров по всему миру. Все чаще появляются люди, которые пишут письма от руки своим друзьям и родным, запечатывают в конверты и несут на почту, получая удовольствие — от рукописной переписки как таковой — сродни гастрономическому. Действительно, холодное электронное письмо разъединяет собеседников. Ручная работа, то тепло, которое передается с письмом, возможность вложить засушенный цветок или вырезанную из бумаги картинку растопят сердце адресата.

Меняются носители — от каменных табличек Древнего Египта, берестяных грамот Древней Руси до современных сообщений прошли тысячи лет. Сейчас техника развивается с космической скоростью. Мы не знаем, какими будут письма через 50 лет, тем более через тысячу. Но точно известно одно: пока существует письменность, будут и письма — родным, друзьям, любимым, партнерам по бизнесу и т. д.

Мало кто знает, что в России спам законодательно запрещен.

Виды писем

Письмо, оставшееся без ответа, — это рука, не встретившая руки.

Марина Цветаева. Песня и формула

Есть множество видов писем: частные, деловые, открытые… Каждый вид имеет подвиды. Например, к деловым письмам относятся заказные, ценные, криптографические, рекламные, неформальные, благодарственные, о намерениях и о прекращении действий (разрыве контракта), рекомендательные, верительные грамоты, каперские свидетельства, патентные письма, предупреждающие. К частным относят любовные, дружеские, письма Деду Морозу (Санта-Клаусу), сопроводительные (хотя они могут быть и деловыми). О некоторых видах писем нужно рассказать особо.

Аудиописьмо. В мире, в том числе в Советском Союзе с конца 1930-х гг., была очень популярная услуга — запись аудиопослания. Пик популярности пришелся на 1950–1970 гг. Запись делалась в специализированных ателье (студиях) звукозаписи. Записывали послание на гибкие пластинки, которые легко пересылались по почте. Был даже специальный почтовый конверт с надписью «Звуковое письмо. Не сгибать». В историю вошла так называемая запись на ребрах — рентгеновских снимках, удобных тем, что они были бесплатными и достаточно крепкими. В южных курортных городах использовали пленки с фотографией города. Было модно присылать родным аудиописьма с юга. Прослушивали такое письмо до Второй мировой войны на любом патефоне, позже на граммофоне, а потом уже на проигрывателе. За запись 80 слов в 70-е г. брали 5 руб., за 200 слов — 8 руб. Звукозапись производилась моментально и тут же выдавалась клиенту. Позже появились магнитофоны и возможность записать письмо на магнитофонную пленку, но эта услуга не пользовалась такой популярностью: пересылка стоила дороже, не у всех был магнитофон, пленки иногда размагничивались.

Анонимка. Письмо без подписи, написанное неизвестно кем или под вымышленным именем. Как правило, анонимки содержат ложную, порочащую, клеветническую информацию, угрозы и оскорбления. Но бывают и добрые анонимки, когда автор совершает некий благородный поступок (например, чем-то помогает). Также автор может скрыть свое имя по соображениям безопасности, опасаясь преследований, мести преступников. Анонимки как донос — довольно распространенная форма письма в СССР. Неизвестный «доброжелатель» информировал правительственные или правоохранительные органы о преступной деятельности или недостойном поведении кого-либо.

Гибридная почта (hybrid mail). Современная форма отправки писем, которая все больше набирает популярность в разных странах. Отправитель пересылает по электронной почте письмо или документы на электронный адрес почтового отделения, ближайшего к адресату. Там все распечатывают на бумаге, упаковывают в конверт и передают получателю. Стоимость пересылки снижается до 40 %, что в западном мире, привыкшем к экономии, — существенная мотивация. Кроме того, это значительно ускоряет доставку, снижает нагрузку на саму почту и является единственным средством связи между киберпространством и материальным миром. Роботы, отправляющие море корреспонденции (например, штрафы за парковку), иначе доставить документ не могут. В Италии гибридная почта составляет уже 25 % от всей бумажной пересылки.

«Нигерийские письма». Это распространенный вид мошенничества — письма с просьбой о помощи в банковских операциях или получении наследства. Сообщается, что у адресата умер родственник, оставивший миллионное состояние, но срочно нужны небольшие средства на адвоката, чтобы оформить наследство. Впервые эти письма стали поступать из Нигерии еще до появления интернета, потому и получили такое название. Хотя письма могут приходить и из других, как правило африканских стран, и из Европы.

Любопытно, что двум россиянам удалось перехитрить мошенников и выманить у них $10 и 600 соответственно. С недавних пор в России и странах бывшего СССР появились свои варианты «нигерийских» писем.

«Письма счастья». Письма, рассылаемые нескольким адресатам, с призывом или требованием дальнейшего распространения копии. Они появились еще в Средние века, а с возникновением интернета и мессенджеров стали одной из разновидностей спама. Эти письма можно разделить на несколько видов: письмо, написанное богом или его посланником; обещание удачи при пересылке (как правило, с цитатой из Библии или творений святых); просьба прислать деньги или вещи для вымышленного лица или организации; петиции-призывы к чему-либо; призыв выслать деньги или какой-то предмет одному или нескольким адресатам с обещанием обогащения в будущем. Иногда «письма счастья» содержат угрозы в адрес того, кто прервет цепочку посланий: если не отправишь, то умрешь (и даже приводятся вымышленные примеры). В России «письмами счастья» иронически называют письма из ГИБДД и Пенсионного фонда.

Письмо «Дорогой Джон» (Dear John letter). В России мало кто слышал о таком виде писем, а вот в англоязычном мире есть особая форма частных «любовных» писем. Когда девушка или жена решает прекратить отношения со своим партнером или мужем, она отправляет ему такое письмо. В каждом случае женщина обращается к адресату по его имени, но все такого рода письма назвали «Дорогой Джон». Возможно, по самому распространенному имени. Считается, что выражение вошло в обиход и набрало популярность после Второй мировой войны, а особенно после войны во Вьетнаме. На тему «Дорогого Джона» написаны десятки песен, несколько популярных книг, сняты фильмы и сериалы.

Перекрещенное письмо, или Письмо «крест-накрест». В XIX в. экономные европейцы придумали, как сократить расходы на бумагу и пересылку писем: когда лист заканчивался, его разворачивали на 45 или 90 градусов и писали продолжение или письмо другому адресату. Были некоторые трудности с подтеками отдельных букв, но в целом читалось все достаточно легко. Порой для упрощения чтения использовали чернила разных цветов. Например, основной черный, а под углом — красный. Чаще всего так делали в Англии.

В древности в целях экономии «бумаги» использовался другой метод — палимпсест[4]. Но там было чуть проще: вощеные таблички часто использовали по несколько раз. В древнем Египте иногда смывали изображения с папирусной бумаги или пергамента для повторного использования. Последний способ просуществовал долгие века, сохранилось много текстов на листах пергамента, написанных поверх старых записей.

Послание в бутылке. Бутылочная почта в англоязычном мире имеет свою аббревиатуру MIB (a message in a bottle). Это очень древний, малоэффективный, но иногда единственный способ сообщить о происшествии или просто доставить некую информацию. Часто бутылочной почтой пользуются ученые, изучающие морские течения. Одним из первых исследователей был греческий философ Теофраст, бросивший в 310 г. до н. э. несколько сосудов в районе Гибралтара. Спустя месяцы один из сосудов нашли в Сицилии.

Как это ни удивительно, но до сих пор отправляется очень много бутылок. Специалисты подсчитали, что с 1900 по 2009 г. было отправлено 6 млн бутылок, из них 500 000 — океанографами. Считается, что только 3 % посланий извлекаются из воды. Нужно иметь крепкую бутылку, качественно ее закупорить, что не всегда возможно. Тем не менее известны сотни историй, когда о судьбе корабля и экипажа мы знаем только благодаря бутылочной почте. Крайне редко, но были случаи, когда успевали даже спасти кого-то из отправителей.

Известно, что Христофор Колумб отправлял бутылочные послания испанской королеве Изабелле и некоторые даже дошли до адресата. Любопытно, что с 1590 г. в Англии при дворе была должность откупорщик бутылок, а за самостоятельное вскрытие полагалась смертная казнь. Известно, что за первый год своей службы откупорщик бутылок лорд Томас Тонфилд донес до Елизаветы I послания из 52 выловленных бутылок.

Некоторые бутылки преодолевают тысячи миль, переплывают океаны, иногда со скоростью 100 миль в день. Самое продолжительное путешествие было у бутылки, выловленной у западных берегов Австралии в 2018 г.: письмо отправили с немецкого парусника в Индийском океане в 1886 г., т. е. оно шло 132 года.

Спам. Рассылка корреспонденции без согласия адресата. Спам составляет от 60 до 80 % всей корреспонденции мира. Первым зарегистрированным спамом считается рассылка в мае 1864 г. телеграммы с рекламой стоматологических услуг одной из клиник США. Само слово «спам» появилось в 1937 г., когда компания Hormel Foods Corporation разослала свою рекламу shoulder of pork and ham (свиных лопаток и окороков). От spiced ham (острая ветчина) и произошло сокращение spam. Слово прижилось и стало активно использоваться после Второй мировой войны, тогда Hormel Foods Corporation решила избавиться от огромных запасов продукции и начала массированную рекламу на всех носителях, в которой крупно было выделено слово spam. Следующей вехой стала рассылка в 1986 г. рекламы финансовой пирамиды Дэйва Родеса. Писем было так много, что их стали сравнивать с рекламой консервов. Так термин «спам» закрепился за любой массовой рассылкой рекламы.

Часть II. Читать и перечитывать

Письма любви и дружбы

Получая письмо от человека, которого любишь, меньше желаешь знать: что случилось, чем то, как смотрит этот человек на то, что случилось.

Лев Толстой

Любовные письма нужно жечь всенепременно. Из прошлого получается благородное топливо.

Владимир Набоков. Истинная жизнь Севастьяна Найта

Какая бывает любовь

Рассказывая о письмах, хочется говорить о любви. Не только потому, что она основа и двигатель если не всего в жизни, то многого, а еще потому, что самые прекрасные, возвышенные, страстные, лиричные и трогательные письма — это любовные. Да и написано их было за тысячи лет многие миллионы.

В русском языке понятие «любовь» передается одним словом. Если мы хотим уточнить, какую любовь имеем в виду, то используем прилагательные или подробно описываем. Есть страстная, сексуальная любовь, а есть любовь к родителям, друзьям или к родине.

А вот у древних греков для каждой формы любви было отдельное слово. Канадский психолог Джон Алан Ли развил и расширил эту классификацию, предложив свою модель — «Цветовое колесо теории любви»[5]. Используя эти и другие популярные сейчас подходы, вот что можно сказать о видах любви.

Эрос (ἔρως) — это чувственная, страстная, плотская любовь, ничего возвышенного, то, что мы сейчас чаще называем словом «секс». Сюда же относится и романтическая любовь.

Фили́я (φιλία) — дружба, привязанность, увлечение, притяжение, без физического влечения. Филию мы имеем в виду, когда признаемся в любви другу или подруге: я люблю тебя как друга. Cлово используется и для передачи тяги, увлечения к чему-либо абстрактному. Например, философия (любовь к мудрости) или филателия — слово происходит от φίλος (друг) и ἀτέλεια (освобождение от оплаты, пошлины). В Древней Греции на письмах ставили особую отметку, показывающую, что письмо оплачено отправителем и больше за доставку платить не нужно. Позже из этой отметки появилась почтовая марка, а тех, кто собирает марки, назвали филателистами.

Любовь детей к родителям, родителей к детям, любовь к семье и родственникам — это сторге́ (στοργή). Очень нежная любовь.

Ага́пэ (ἀγάπη) — это любовь к Богу, к ближнему, бескорыстная и жертвенная любовь, в самом возвышенном ее понимании.

Еще одна форма любви — прагма (πράγμα) — любовь, основанная на разуме, долге, интересах и взаимопонимании. Именно отсюда пошло понятие «прагматичная любовь». Это «взрослая» любовь, любовь супругов после многих лет брака, с терпимостью и компромиссами.

Флирт и легкая влюбленность — это «лю́дус» (ludus).

Эрос в своей крайней и патологической форме может перерасти в манию (μανία) — сильную зависимость, одержимость. Отсюда термин «маньяк». Мания — это тоже вид любви, которой присущи ревность и агрессия. У древних греков была богиня Мани́я, насылавшая на людей безумие, поэтому манию считали наказанием от богов. Имейте в виду, ревнивцы.

Людус может переродиться в эрос, манию и сторге или стать прагмой. Прагма же рождается от союза людуса и сторге, но без участия эроса и тем более мании.

Теперь, когда мы разобрались в терминах, станет понятен подбор писем в этой главе. Почему в письмах о любви оказались цитаты из Нового Завета, письма Плиния Младшего к друзьям, письма Суворова к дочке и полные эротики письма к Гете. Эти письма объединило одно русское слово — любовь.

Апостол Павел. Первое послание к коринфянам

Немного об авторе и послании. Апостол Павел (урожд. Саул, Савл, Шауль) не входит в число 12 и 70 апостолов, но его называют первоверховным за вклад в христианство, а также апостолом язычников, потому что он много сделал для проповеди Христа среди них.

Савл родился в богатой еврейской семье, был гражданином Рима, поэтому по традиции у него было и второе, латинское/греческое имя — Павел. Савл был убежденным фарисеем (религиозное течение в иудаизме) и принимал активное участие в гонениях на первых христиан, которые, по мнению иудейских богословов, нарушали законы. Примерно в 31–36 г. на пути в Дамаск он услышал глас Божий, осуждающий его за гонения, ослеп на три дня, был исцелен христианином Ананием, принял крещение и стал проповедником учения Христа. После много путешествовал по восточному и северо-восточному Средиземноморью, побывал в Испании. Во время одного из посещений Иерусалима был схвачен иудеями как нарушитель закона. Так как Павел был римским гражданином, то по его просьбе он был отправлен в Рим для суда. Суд длился около двух лет, сам Павел жил под домашним арестом в нанятом доме. Считается, что он принял мученическую смерть (был обезглавлен), но точные обстоятельства неизвестны.

Апостол Павел написал 14 посланий[6], составляющих значительную часть Нового Завета. Послания создавались не как художественное произведение: они написаны простым разговорным языком образованного человека того времени (хотя сейчас тексты восхищают своей красотой и мудростью). «Первое послание к Коринфянам» было написано апостолом Павлом в Эфесе около 54–57 гг. и адресовано христианской общине греческого города Коринфа. Оригинал утерян, сохранились лишь поздние списки. Письмо большое, нет смысла приводить его полностью, оно есть в каждой Библии[7].

Процитируем тут начало и самую известную часть — главу 13 — о любви. Ее часто произносят в храмах, обязательно читают во время венчания, и многие думают, что речь идет об отношениях мужа и жены или семейных отношениях, но тут греки использовали слово «агапэ». С осознанием этого смысл отрывка становится намного глубже.

Глава 1

Павел, волею Божиею призванный Апостол Иисуса Христа, и Сосфен брат, церкви Божией, находящейся в Коринфе, освященным во Христе Иисусе, призванным святым, со всеми призывающими имя Господа нашего Иисуса Христа, во всяком месте, у них и у нас: благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа.

Непрестанно благодарю Бога моего за вас, ради благодати Божией, дарованной вам во Христе Иисусе, потому что в Нем вы обогатились всем, всяким словом и всяким познанием, — ибо свидетельство Христово утвердилось в вас, — так что вы не имеете недостатка ни в каком даровании, ожидая явления Господа нашего Иисуса Христа, Который и утвердит вас до конца, чтобы вам быть неповинными в день Господа нашего Иисуса Христа. Верен Бог, Которым вы призваны в общение Сына Его Иисуса Христа, Господа нашего. Умоляю вас, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно, и не было между вами разделений, но чтобы вы соединены были в одном духе и в одних мыслях. Ибо от домашних Хлоиных сделалось мне известным о вас, братия мои, что между вами есть споры. Я разумею то, что у вас говорят: «я Павлов»; «я Аполлосов»; «я Кифин»; «а я Христов». Разве разделился Христос? разве Павел распялся за вас? или во имя Павла вы крестились? Благодарю Бога, что я никого из вас не крестил, кроме Криспа и Гаия, дабы не сказал кто, что я крестил в мое имя.

Крестил я также Стефанов дом; а крестил ли еще кого, не знаю. Ибо Христос послал меня не крестить, а благовествовать, не в премудрости слова, чтобы не упразднить креста Христова.

Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, — сила Божия. Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих. Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие, для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость; потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков.

Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом. От Него и вы во Христе Иисусе, Который сделался для нас премудростью от Бога, праведностью и освящением и искуплением, чтобы было, как написано: хвалящийся хвались Господом.

Глава 13

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится.

Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда позна́ю, подобно как я познан.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. <…>

Плиний Младший. Жизнь, наполненная любовью

А теперь дадим слово большому античному поэту Плинию Младшему. Современники восхищались его речами и стихами, но, к сожалению, до нас они не дошли. Зато сохранились письма[8], в которых виден большой поэт и литератор. В письмах Плиния есть и агапэ (как любовь к миру, природе), и эрос (как любовь к жене), и филия (любовь к друзьям).

Гай Плиний Цецилий Секунд, вошедший в историю как Плиний Младший, родился в городке на берегу озера Комо. Его дед был сенатором, отец — служащим местного муниципалитета. Плиний рано потерял отца и был усыновлен дядюшкой Плинием Старшим[9] (между 22 и 24 гг. — 79 г.), крупным государственным деятелем и историком, который погиб во время извержения Везувия, пытаясь спасти людей. Плиний Младший был свидетелем извержения вулкана и через много лет составил очень подробное описание всех событий.

Ребенком Плиний Младший переехал в Рим, получил отличное образование, стал адвокатом, сделал прекрасную карьеру во время правления императора Домициана, продолжил при кратком правлении Нервы, стал другом императора Траяна, занимал высокие должности, в конце жизни, в 110 г., был назначен императорским легатом (правителем) в провинцию Вифиния (север Турции и Босфор) с ответственным заданием по искоренению коррупции. В Вифинии он и скончался. Точная дата смерти и место погребения неизвестны.

Сохранились 247 писем Плиния Младшего, впервые они были опубликованы еще при его жизни, между 97/98 и 108/109 гг. Эти письма без преувеличения можно назвать шедевром эпистолярного жанра. Они уникальный документ времен, в них содержится много подробностей из жизни в Римской империи: от бытовых вопросов до взаимоотношений между императором и губернатором провинции.

Плиний Кальпурнии[10] привет.

Ты пишешь, что очень тоскуешь без меня и единственное для тебя утешение обнимать вместо меня мои книги и часто даже класть их на мое место. Я радуюсь, что тебе не хватает меня; радуюсь, что ты успокаиваешь себя таким лечением. Я же письма твои читаю и перечитываю; все время беру их как новые. И тем сильнее разгорается тоска по тебе: если так сладостны твои письма, то сколько же радости в твоей беседе! Посылай письма как можно чаще: я счастлив ими до боли. Будь здорова.

Плиний Кальпурнии привет.

Никогда я так не жаловался на свои занятия, которые не позволили мне ни сопровождать тебя в Кампанию, куда ты уехала поправить свое здоровье, ни сразу же за тобой последовать. А сейчас мне особенно хочется быть с тобой, воочию убедиться, прибыло ли у тебя сил, пополнела ли ты, хорошо ли переносишь прелесть уединения и роскошное изобилие этого края.

Я беспокоился бы и скучал о тебе и здоровой: ничего не знать о той, кого так горячо любишь, и беспокойно, и тоскливо. А теперь, когда тебя и нет, и ты нездорова, я замучен неизвестностью и всякими страхами. Я всего боюсь; чего только не представляю; и, по свойству беспокойных людей, чаще всего воображаю то, чего больше всего опасаюсь.

Настоятельно прошу тебя, избавь меня от этого страха: пиши ежедневно одно, даже два письма. Я успокоюсь, читая; а прочитавши, опять стану бояться. Будь здорова.

Плиний Кальпурнии привет.

Нельзя поверить, как велика моя тоска по тебе. Причиной этому прежде всего любовь, а затем то, что мы не привыкли быть в разлуке. От этого я большую часть ночей провожу без сна, представляя твой образ; от этого днем, в те часы, когда я обычно видел тебя, сами ноги, как очень верно говорится, несут меня в твой покой. Наконец, унылый, печальный, будто изгнанный, я отхожу от порога. Свободно от этих терзаний только то время, в течение которого я занят на форуме тяжбами друзей. Подумай, какова моя жизнь, ты — мой отдых среди трудов, утешение в несчастии и среди забот. Будь здорова.

Плиний Альбину[11] привет.

Я приехал в усадьбу моей тещи[12] около Альсия, принадлежавшую раньше Руфу Вергинию[13]; печаль и тоску об этом прекрасном человеке разбудило во мне само это место, уединение которого он любил и которое называл «гнездышком своей старости». Куда бы я ни шел, его искала моя душа, его искали мои глаза. Я захотел посмотреть на его памятник, и горько мне стало от того, что я увидел. Памятник до сих пор не окончен, и не потому, что сделать это было трудно: работы там не то что немного, а совсем мало. Нерадив человек, которому поручено было об этом позаботиться. Негодование и жалость охватили меня: прошло десять лет после его смерти — и над его заброшенными останками ни надписи, ни имени, а ведь слава его обошла весь мир. А он сам предусмотрительно поручил, чтобы о его дивном, бессмертном поступке было написано в стихах:

Здесь покоится Руф; когда прогнали Виндекса,

Власть он не взял себе: родине отдал ее.

Так редки верные друзья, так быстро забываем мы умерших, что сами должны строить себе усыпальницу и на себя брать все обязанности наследников. Кто не побоится того, что случилось с Вергинием? Возмутительнее и известнее делает обиду, нанесенную Вергинию, его слава. Будь здоров.

Плиний Гемину[14] привет.

Разве ты не знаешь, что рабы всех страстей сердятся на чужие пороки так, словно им завидуют, и тяжелее всего наказывают тех, кому больше всего им хотелось бы подражать? А между тем даже людям, которые ни в чьем снисхождении не нуждаются, больше всего пристало милосердие. Я считаю самым лучшим и самым безупречным человека, который прощает другим так, словно сам ежедневно ошибается, и воздерживается от ошибок так, словно никому не прощает. Поэтому и дома, и в обществе, и во всех житейских случаях давайте придерживаться такого правила: будем беспощадны к себе и милостивы даже к тем, кто умеет быть снисходительным только к себе. Будем помнить, что Тразея, кротчайший человек, великий именно своей кротостью, часто говаривал: «Кто ненавидит пороки, ненавидит людей».

Ты, может быть, спросишь, что заставляет меня писать об этом? Недавно один человек, — лучше, впрочем, поговорим об этом лично; хотя нет, вовсе не надо и говорить. Я боюсь, как бы поступки, которые я не одобряю в нем; преследование людей, задевание их, сплетни, — не оказались в противоречии с тем, чему я учу. Кто бы он ни был, каков бы ни был, умолчим о нем: заклеймить его — в этом никакого примера нет, а не заклеймить его — это человечно. Будь здоров.

Плиний Максиму[15] привет.

И радость, и утешение для меня в литературных занятиях; всякую радость делают они радостнее, всякую печаль менее печальной. Огорченный и нездоровьем жены, и опасными болезнями, а иногда и смертью моих людей, я прибегал к единственному облегчению в скорби — к занятиям: они заставляют меня лучше понять несчастье, но и учат терпеливее его переносить. У меня в обычае отдавать на дружеский суд, в первую очередь на твой, то, что я собираюсь выпустить в свет. Обрати поэтому особое внимание на книгу, которую ты получишь с этим письмом: боюсь, что я в своей печали был к ней не очень внимателен. Я мог, скорбя, заставить себя писать, но заставить себя писать так, как пишут с легкой душой, этого я не мог. А затем как занятия дают радость, так и занятия идут лучше от веселого настроения. Будь здоров.

Плиний Фуску[16] привет.

Ты спрашиваешь, каким образом я распределяю свой день в этрусском поместье. Просыпаюсь, когда захочу, большей частью около первого часа[17], часто раньше, редко позже. Окна остаются закрыты ставнями; чудесно отделенный безмолвием и мраком от всего, что развлекает, свободный и предоставленный самому себе, я следую не душой за глазами, а глазами за душой: они ведь видят то же, что видит разум, если не видят ничего другого. Я размышляю над тем, над чем работаю, размышляю совершенно как человек, который пишет и исправляет, — меньше или больше, в зависимости от того, трудно или легко сочинять и удерживать в памяти. Затем зову секретаря и, впустив свет, диктую то, что оформил. Он уходит, я вновь вызываю его и вновь отпускаю. Часов в пять-шесть (время точно не размерено) я — как подскажет день — удаляюсь в цветник или в криптопортик[18], обдумываю остальное и диктую. Сажусь в повозку и занимаюсь в ней тем же самым, чем во время прогулки или лежания, освеженный самой переменой. Немного сплю, затем гуляю, потом ясно и выразительно читаю греческую или латинскую речь не столько ради голоса, сколько ради желудка[19]; от этого, впрочем, укрепляется и голос. Вновь гуляю, умащаюсь, упражняюсь, моюсь.

Если я обедаю с женой и немногими другими, то читается книга, после обеда бывает комедия и лирник; потом я гуляю со своими людьми, среди которых есть и образованные. Разнообразные беседы затягиваются на целый вечер, и самый длинный день скоро кончается.

Иногда в этом распорядке что-нибудь меняется: если я долго лежал или гулял, то после сна и чтения я катаюсь не в повозке, а верхом (это берет меньше времени, так как движение быстрей). Приезжают друзья из соседних городов, часть дня отбирают для себя и порою своевременным вмешательством помогают мне, утомленному. Иногда я охочусь, но не без табличек, чтобы принести кое-что, если ничего и не поймал. Уделяется время и колонам (по их мнению, недостаточно): их деревенские жалобы придают в моих глазах цену нашим занятиям и городским трудам. Будь здоров.

Плиний Корнелиану[20] привет.

Я был вызван нашим цезарем на совет в Центумцеллы (так зовется это место). Удовольствие я получил большое: так приятно наблюдать в государе справедливость, чувство достоинства, приветливость, тем более в уединении, где эти качества особенно раскрываются. Дела были разные: достоинства судьи подвергались испытанию на множество ладов. <…>

Ты видишь, в каких важных и серьезных делах проводим мы день; отдых после них был приятнейший. Нас ежедневно приглашали к обеду — для принцепса скромному; иногда мы слушали музыку и декламации, иногда ночь проходила в приятнейшей беседе. В последний день при разъезде нам вручены были подарки (так внимателен и добр цезарь). Но меня и важные дела, и почетное участие в совете, и прелесть непринужденного общения радовали так же, как само место.

Очень красивая вилла[21] расположена среди зеленеющих полей высоко над морским берегом; тут в заливе как раз устраивают гавань. Левая сторона ее уже прочно укреплена, на правой работают. Прямо против входа в гавань поднимается остров, о который разбиваются волны; суда могут спокойно войти в гавань и с одной и с другой стороны. Остров этот подняли с искусством, заслуживающим внимания: широчайшая баржа подвезла ко входу в гавань огромные скалы; сброшенные одна на другую, они в силу собственной тяжести не сдвигаются с места и постепенно образуют нечто вроде дамбы; над водой уже выдается каменная гряда, ударяясь о которую, волны, вздымаясь, разбиваются. Стоит грохот, море бело от пены. На скалы потом поставят столбы, и с течением времени образуется как бы природой созданный остров. Эта гавань получит навсегда имя своего создателя и будет спасительным пристанищем, ибо берег этот на огромном пространстве лишен гаваней. Будь здоров.

Плиний Презенту[22] привет.

Ты неизменно то в Лукании, то в Кампании? «Я ведь сам, — говоришь ты, — луканец, а жена кампанка». Это основательная причина для долгого, но не постоянного отсутствия. Почему тебе иногда и не возвращаться в Рим? Здесь тебя ждут почетные звания и дружба с теми, кто выше, и с теми, кто ниже тебя. До каких пор будешь ты жить, как царь? До каких пор будешь бодрствовать, когда захочешь, спать, пока захочешь? До каких пор не будешь надевать башмаков, оставишь тогу лежать и весь день будешь свободен? Пора тебе вновь взглянуть на наши тяготы, хотя бы только для того, чтобы не пресытиться этими удовольствиями. Приветствуй других некоторое время сам, чтобы стало приятнее слушать приветствия, потолкайся в толпе, чтобы насладиться уединением. Зачем я, однако, неосторожно задерживаю того, кого пытаюсь вызвать сюда? Может быть, это именно и побудит тебя все больше и больше погружаться в покой, который я хочу не пресечь, а только прервать. Если бы я готовил тебе обед, я примешал бы к сладким яствам пряные и острые, чтобы пробудить аппетит, притупленный и заглушенный сластями; так и теперь я советую самый приятный образ жизни иногда приправлять как бы чем-то кислым. Будь здоров.

Плиний Корнуту[23] привет.

Клавдий Поллион желает, чтобы ты его любил, он достоин этого уже потому, что он этого желает, а затем и потому, что он сам тебя любит: никто ведь не требует любви, если сам не любит. Кроме того, он человек прямой, бескорыстный, спокойный и сверх меры скромный, если только можно быть скромным сверх меры. Когда мы вместе с ним были на военной службе[24], я смотрел на него не только как сотоварищ. Он командовал конным отрядом в тысячу человек; получив приказание консульского легата рассмотреть счета конных отрядов и когорт, я нашел у некоторых начальников мерзкую алчность и такую же небрежность, а у него величайшее бескорыстие и заботливое усердие. Впоследствии продвинувшись до важнейших прокуратур, он не поддавался никаким соблазнам и не изменил своей врожденной любви к воздержанности, никогда не возносился в счастье, никогда, при всем разнообразии своих обязанностей, не умалил славу своей человечности и с такой же твердостью духа претерпевал труды, с какой сейчас переносит покой. На короткое время, к великой для себя чести, он оставил его, будучи милостью императора Нервы взят нашим Кореллием к себе в помощники для покупки и дележа полей. Сколь достойно славы то обстоятельство, что, несмотря на большую возможность выбора, он особенно понравился такому человеку! Как он уважает своих друзей, как он верен им! Тут ты можешь верить изъявлению последней воли многих, в том числе Анния Басса, очень почтенного гражданина, память которого он стремится благодарно увековечить, издав книгу о его жизни (он уважает литературу, как и другие благородные занятия). Это прекрасно и уже по своей редкости заслуживает одобрения: большинство вспоминает об умерших лишь для того, чтобы пожаловаться. Этого человека, жаждущего твоей дружбы (поверь мне), обними, удержи при себе, нет — пригласи и люби так, как будто ты воздаешь ему благодарность. Тот, кто положил начало дружбе, заслуживает не одолжений, а благодарности. Будь здоров.

Плиний Корнуту привет.

Повинуюсь, дражайший коллега, и щажу, согласно твоему приказанию, свои слабые глаза. Я и сюда прибыл в крытой повозке, запертый со всех сторон, точно в спальне; и здесь воздерживаюсь, хотя и с трудом, не только от стиля, но даже от чтения, и занимаюсь только с помощью ушей. С помощью занавесей я создаю в комнатах легкий сумрак; в криптопортике, если закрыть нижние окна, также стоит полумрак. Таким образом я постепенно приучаюсь к свету. Я моюсь в бане, так как это полезно, пью вино, так как это не вредно, но в очень умеренном количестве: такова моя привычка, а сейчас за мной есть и надзор. Курицу я принял очень охотно, так как она послана тобой; хотя у меня и гноятся глаза, но они достаточно зорки, чтобы увидеть, как она жирна. Будь здоров.

Плиний Гемину привет.

Тяжкий удар поразил нашего Макрина: он потерял жену, женщину редкостную даже для времен древних. Он прожил с ней 39 лет без ссоры и без обиды. С каким почтением относилась она к своему мужу! Сама она заслуживала наибольшего. В ней собрались и соединились добродетели разных возрастов. У Макрина есть, конечно, большое утешение в том, что он так долго владел таким сокровищем, но тем больнее для него утрата: привычка к хорошему делает потерю особенно мучительной. Я буду в беспокойстве за этого очень дорогого мне человека, пока наконец он не сможет отвлечься и дать зарубцеваться своей ране: это успешнее всего сделают и сама неизбежность, и длительное время, и пресыщение печалью. Будь здоров.

Плиний Галлу[25] привет.

Мы имеем обыкновение отправляться в путешествия и переплывать моря, желая с чем-нибудь познакомиться, и не обращаем внимания на то, что находится у нас перед глазами. Так ли уж устроено природой, что мы не интересуемся близким и гонимся за далеким; слабеет ли всякое желание, если удовлетворить его легко; откладываем ли мы посещение того, что можно всегда увидеть, в расчете, что мы часто можем это видеть, — но как бы то ни было, мы многого не знаем в нашем городе и его окрестностях не только по собственному впечатлению, но и по рассказам. Будь это в Ахайе, в Египте, в Азии или в какой-нибудь другой стране, богатой диковинками и прокричавшей о них, мы об этом слушали бы, читали и все бы переглядели.

Сам я как раз услышал о том, о чем раньше не слыхал, и я увидел то, чего до сих пор не видел. Дед моей жены велел мне осмотреть его америйские[26] поместья. Когда я проезжал по ним, мне показали лежащее внизу озеро, именуемое Вадимонским[27], и рассказали при этом о нем невероятные вещи. Я спустился к нему самому. Озеро похоже на лежачее колесо: это равномерно описанный круг, без единого залива, без единого угла; все вымерено, все одинаково, словно выдолблено и вырезано рукой мастера. Цвет у воды светлее синего и зеленее берега; она обладает сернистым запахом и целебным свойством излечивать переломы. Пространством оно не велико, но бывает, что по нему от ветра поднимаются волны. Суда по нему не ходят (оно священно), а плавают острова, заросшие камышом, ситником и разной травой, в изобилии растущей по болотам и по самому краю озера. Все эти острова различны по форме и по величине; края у всех голые, потому что они часто ударяются и трутся или один о другой, или о берег. Все они одинаково высоки и одинаково легки; все они наподобие киля опускаются в воду неглубоко. Эта подводная часть, как можно видеть, равномерно погружена со всех сторон в воду и равномерно на ней держится. Иногда эти острова сбиваются вместе и, соединившись между собой, напоминают материк; иногда их разносит в разные стороны противными ветрами; порой, при безветрии, они спокойно плавают каждый сам по себе. Часто меньшие пристают к большим, как лодки к грузовым судам; часто между меньшими и большими начинается своего рода состязание в беге, а затем, прибившись все к одному месту, они словно выдвигают сушу вперед и то здесь, то там скрывают озеро от глаз и вновь его открывают; только когда они держатся в середине озера, они не уменьшают его размеров. Известно, что скотина, гоняясь за травой, идет на эти острова, как на край озера; только оторвавшись от берега, она начинает понимать, что земля под ней движется; тогда, словно погруженная на судно, со страхом смотрит она на окружающее ее озеро. Затем она выходит в том месте, куда принесет ее ветром, и так же не замечает, что сошла с острова, как не замечала, что всходила на него. Озеро это вливается в реку, которая, пройдя немного на виду, погружается в пещеру и течет глубоко под землей. Если в нее бросить что-нибудь раньше, чем она скроется, то она сохранит этот предмет и опять вынесет его на свет. Я пишу тебе об этом, потому что, думаю, это тебе так же неизвестно, как мне, и не менее интересно. Ты, так же, как и я, ничем не увлекаешься так, как творениями природы. Будь здоров.

Плиний Роману[28] привет.

Видел ли ты когда-нибудь источник Клитумна?[29] Если нет (а я думаю, что нет, иначе ты бы мне об этом рассказал), то посмотри. Я увидел его совсем недавно (и жаль, что так поздно).

Невысоко вознесшийся холм покрыт густой сенью древних кипарисов; из-под него вытекает источник, разливающийся множеством ручейков неравной величины. Пробившись, он образует широко расстилающуюся заводь, с такой чистой и прозрачной водой, что можно пересчитать на дне брошенные чурочки и блестящие камешки. Отсюда он течет дальше; двигаться его заставляет не покатость места, а изобилие вод и как бы собственная тяжесть. Это пока еще источник — и вот уже мощная река, по которой могут ходить суда и которая несет их в разных направлениях по течению и против течения. Оно настолько сильно (местность здесь совершенно ровная), что суда, идущие вниз, не нуждаются в веслах; идущие вверх с трудом могут его преодолеть с помощью весел и шестов. Для тех, кто совершает по реке увеселительную прогулку, это одинаково приятно: стоит переменить направление — и труд сменяется отдыхом, отдых — трудом.

Берега густо одеты буком и тополем: они словно погружаются в прозрачную воду, и река еще прибавляет к ним их зеленое отражение. Холодом вода может поспорить со снегом и не уступит ему цветом. Около реки находится древний, очень чтимый храм: в нем стоит сам Клитумн, закутанный в претексту[30]: жребии[31] говорят о присутствии божества, и божества вещего. Вокруг разбросано множество часовен; там столько же богов. У каждого есть свой культ, свое имя; у некоторых есть и свои источники: кроме главного, являющегося как бы отцом остальных, имеются и меньшие, каждый со своим истоком. Все они вливаются в реку, через которую люди проходят по мосту. Он является границей между святым местом и обыкновенным. Выше его можно только ходить судам, ниже разрешается и купаться. Гиспеллаты[32], которым божественный Август подарил это место, предоставляют здесь от имени общины баню, предоставляют и гостиницу. Нет недостатка и в усадьбах; привлеченные прелестью реки, они выстроились на берегу.

В общем, ты здесь от всего получишь наслаждение. Ты и поучишься здесь, и почитаешь на всех колоннах и на всех стенах множество надписей[33], в которых прославляется этот источник и его бог. Многое ты одобришь; кое над чем посмеешься; впрочем, по своей мягкости ты ни над чем не посмеешься. Будь здоров.

Плиний Тициану[34] привет.

Чем ты занимаешься, чем намерен заниматься? Сам я живу приятнейшей, то есть совершенно праздной жизнью. Поэтому я не хочу, как человек праздный, писать длинные письма, а читать их хочу, как человек изленившийся. Ведь нет ничего бездеятельнее изленившихся людей и любопытнее праздных. Будь здоров.

Плиний Тациту[35] привет.

Книгу твою я прочитал и как мог тщательнее отметил то, что считал нужным изменить и что исключить. Я ведь привык говорить правду, а ты ее охотно слушаешь. Никто не выслушивает порицаний терпеливее людей, больше всего заслуживающих похвал.

Теперь я жду от тебя мою книгу с твоими пометками. Какой приятный, какой прекрасный обмен! Меня восхищает мысль, что потомки, если им будет до нас дело, постоянно будут рассказывать, в каком согласии, в какой доверчивой искренности мы жили! Будет чем-то редким и замечательным, что два человека, приблизительно одного возраста и положения, с некоторым именем в литературе (я вынужден говорить так скромно о тебе, потому что одновременно говорю и о себе), заботливо лелеяли работу друг друга. Я юнцом, когда твоя громкая слава была в расцвете, страстно желал следовать за тобой, быть и считаться — «далеко, но ближайшим». Было много преславных талантов, но ты казался мне (так действовало природное сходство) наиболее подходящим для подражания и наиболее достойным его. Тем более я радуюсь, что, когда речь заходит о литературных занятиях, нас называют вместе, что, говоря о тебе, сейчас же вспоминают меня. Есть писатели, которых предпочитают нам обоим, но нас с тобой — для меня не важно, кого на каком месте ставя, — соединяют: для меня всегда первый тот, кто ближе всех к тебе. Даже в завещаниях (ты, должно быть, это заметил), если завещатель не был особенно близок к одному из нас, то мы получаем те же легаты, и притом равные. Все это направляет нас к тому, чтобы мы еще горячее любили друг друга: ведь занятия, нравы, молва — наконец, последняя воля людей связывают нас столькими узами. Будь здоров.

Плиний Тациту привет.

Ты сам себе не рукоплещешь, и я ни о ком не пишу более искренне, чем о тебе. Будет ли потомкам какое-нибудь дело до нас, я не знаю, но мы, конечно, заслуживаем, чтобы было, не за наши таланты (это ведь слишком гордо), но за рвение, труд и уважение к потомству. Будем только продолжать начатый путь, который, правда, немногих привел к блеску и славе, но многих вывел из мрака и молчания. Будь здоров.

Генералиссимус Александр Суворов. Письма Суворочке

Теперь поговорим о чистой и прекрасной сторге и перенесемся на 17 веков вперед, в дом князя Италийского, графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского (1729 или 1730–1800 гг.), великого русского полководца, генералиссимуса, генерал-фельдмаршала Российской империи, генерал-фельдмаршала Священной Римской империи и кавалера всех российских орденов своего времени.

Суворов был женат на Варваре Ивановне Суворовой, урожденной княжне Прозоровской (1750–1806). Совместная жизнь у них не сложилась, супруги почти все время жили порознь, но у них родилось двое детей — графиня Наталья Александровна (1775–1844) и князь Аркадий Александрович (1784–1811).

Александр Васильевич очень любил свою единственную дочь и дал ей ласковое прозвище Суворочка. Письма к Суворочке[36] — образец переписки того времени, и они крайне милы. Обратите внимание, с каким юмором полководец описывает сражения и свои ранения. Письма Суворова к дочери расходились по Петербургу в списках, их с удовольствием читали многие, включая императрицу Екатерину II.

Большая часть публикуемых писем написана во время русско-турецкой войны 1787–1791 гг., в результате которой Россия овладела Крымом. Суворочка в это время жила и воспитывалась в Смольном институте благородных девиц, где начальницей была часто упоминаемая в письмах Софья Ивановна де Лафон (1717–1797).

Здесь публикуются два стихотворных письма[37]. Обстоятельства их написания таковы: Суворов хотел выдать дочь за графа Филиппа Эльмпта — сына своего сослуживца генерал-аншефа, но дочь была решительно против и нашла поддержку у императрицы. По совету Екатерины II Суворочка вышла замуж за брата фаворита императрицы графа Николая Зубова. Обручение и свадьба проходили в императорском Таврическом дворце. Брак оказался неудачным, супруги с большим трудом прожили десять лет. В 1805 г. граф Зубов скончался, и к наследству отца (император Павел I распорядился передать все богатства Суворова его дочери) прибавились имения в Петербургской, Московской, Владимирской, Казанской, Симбирской, Оренбургской губерниях с 10 000 крепостных. В 30 лет она осталась вдовой с шестью детьми и посвятила себя их воспитанию[38]. В 58 лет Наталья Александровна переехала в подмосковное имение Хорошово, где провела в уединении 11 лет. На похороны Суворочки собралась вся Москва, отпевал ее великий московский митрополит, в то время уже святитель Филарет (Дроздов), а похоронили ее в семейной усыпальнице Зубовых в Троице-Сергиевой пустыни под Петербургом[39].

Александр Васильевич Суворов — дочери Наталье Александровне Суворовой

Кинбурн, 20 декабря 1787

Любезная Наташа!

Ты меня порадовала письмом от 9 ноября; больше порадуешь, как на тебя наденут белое платье; и того больше, как будем жить вместе. Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку Софью Ивановну; или она тебя выдерет за уши да посадит за сухарик с водицей. Желаю тебе благополучно препроводить Святки; Христос Спаситель тебя соблюди Новый и многие года! Я твоего прежнего письма не читал за недосугом; отослал к сестре Анне Васильевне. У нас все были драки сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцовали, то я с балету вышел — в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов чрез восемь отпустили с театру в камеру. Я теперь только что поворотился; выездил около пятисот верст верхом, в шесть дней, а не ночью. Как же весело на Черном море, на Лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерлядки, осетры: пропасть!

Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту «За веру и верность». Цалую тебя. Божие благословение с тобою.

Отец твой Александр Суворов

Кинбурн, 16 марта 1788

Милая моя Суворочка!

Письмо твое от 31 ч. генваря получил; ты меня так им утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу, что я завидую, чтоб ты меня не перещеголяла. Милостивой Государыне Софье Ивановне мое покорнейшее почтение! О! ай да Суворочка, как же у нас много полевого салату, птиц, жаворонков, стерлядей, воробьев, полевых цветков! Морские волны бьют в берега, как у Вас в крепости из пушек. От нас в Очакове слышно, как собачки лают, как петухи поют. Куда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растешь! Как увидимся, не забудь мне рассказать какую приятную историю о твоих великих мужах в древности. Поклонись от меня сестрицам. Благословение Божие тобою!

Отец твой Александр Суворов

Кинбурн, 29 мая 1788

Любезная Суворочка, здравствуй!

Кланяйся от меня всем сестрицам. У нас уж давно поспели дикие молодые зайчики, уточки, кулички. Благодарю, мой друг, за твое письмо от 6 ч. марта; я его сего дня получил. Не ошиблась ли ты уж в месяце? Тут же письмо получил от Елисаветы Ивановны Горихвостовой. Правда, это попозже писано, 15 марта. Кланяйся ей от меня, и обеим вам благословение Божие! Недосуг много писать: около нас 100 корабликов; иной такой большой, как Смольный. Я на них смотрю и купаюсь в Черном море с солдатами. Вода очень студена и так солона, что барашков можно солить. Коли буря, то нас выбрасывает волнами на берег; прощай душа моя!

Отец твой Александр Суворов

Кинбурн, 2 июня 1788

Голубушка Суворочка, цалую тебя!

Ты меня еще потешила письмом от 30 апреля; на одно я вчера тебе отвечал. Коли, Бог даст, будем живы, здоровы и увидимся. Рад я с тобою говорить о старых и новых героях, лишь научи меня, чтоб я им последовал. Ай да Суворочка, здравствуй, душа моя, в белом платье. Носи на здоровье, расти велика. Милостивой Государыне Софье Ивановне нижайшее мое почтение. Уж теперь-то, Наташа, какой же у них по ночам в Очакове вой, — собачки поют волками, коровы лают, кошки блеют, козы ревут! Я сплю на косе; она так далеко в море, в лиман [ушла]; как гуляю, слышно, что они говорят: они так около нас, очень много, на таких превеликиx лодках, — шесты большие, к облакам, полотны на них на версту; видно, как табак курят, песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух, — красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие, как камера, где ты спишь с сестрицами.

Божие благословение с тобою!

Отец твой Александр Суворов

Кинбурн, 21 июля 1789

<…> В Ильин и на другой день мы были в Rе́fectoire с турками. Ай да ох! Как же мы потчевались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины. У нас были такие длинные булавки, да ножницы кривые и прямые: рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть голову. Ну, полно с тебя, заврались!

Кончилось иллюминациею, фейерверком. Хастатов весь исцарапан.

С Festin[40] турки ушли, ой далеко! Богу молиться по-своему, и только: больше нет ничего. Прости душа моя. Христос Спаситель с тобою.

Отец твой Александр Суворов

1794

Уведомляю сим тебя, моя Наташа:

Костюшка[41] злой в руках, взяла вот так-то наша!

Я ж весел и здоров, но лишь немного лих,

Тобою что презрен мной избранный жених.

Когда любовь твоя велика есть к отцу,

Послушай старика, дай руку молодцу;

Нет, впрочем, никаких не слушай, друг мой, вздоров.

Отец твой Александр граф Рымникский Суворов.

Наталья Александровна Суворова — Александру Васильевичу Суворову

Для дочери отец на свете всех святей,

Для сердца же ее любезней и милей —

Дать руку для отца, жить с мужем поневоле,

И графска дочь ничто, ее крестьянка боле.

Что может в старости отцу yтехой быть:

Печальный вздох детей иль им в веселье жить?

Все в свете пустяки: богатство, честь и слава:

Где нет согласия, там смертная отрава.

Где ж царствует любовь, там тысячи отрад,

И нищий мнит в любви, что он, как Крез, богат.

Наполеон I Бонапарт. Корсиканские страсти

Теперь пойдет эрос, причем по нарастающей.

Про великого полководца императора Франции Наполеона I Бонапарта (1769–1821) писать смысла нет, лучше рассказать про адресатов.

Первый адресат[42] — Мари-Жозефина-Роз де Богарнэ (1763–1814). Она родилась в семье богатого колониста на острове Мартиника, в 16 лет вышла замуж за аристократа виконта де Богарнэ, родила сына и дочь[43], но вскоре отношения супругов разладились и они тихо разошлись. Получив свободу и много денег, 22-летняя матьсо всей южной страстью бросилась в пучину светской жизни. Денег хватило на несколько лет, потом пришлось возвращаться домой на Мартинику. В результате очередного переворота ее бывший муж был объявлен врагом народа и гильотинирован, а бедную Жозефину как законную супругу, приговорили к казни и заключили в тюрьму. Там у нее завязался роман с пленным генералом. После казни Робеспьера Жозефина получила свободу, стала любовницей одного из лидеров Термидорианского переворота виконта де Барраса и возвратилась к образу жизни светской львицы.

Подробности важны, чтобы стало понятно, сколько пришлось пережить Жозефине до знакомства с Наполеоном. Они встретились в доме ее подруги: Жозефине 32 года, Наполеону — 26 и он уже генерал. Их многое объединяло: родились на островах и приехали покорять столицу (оба говорили с акцентом), оба были южных горячих кровей, познали бедность и страдания, а жаждали славы и денег. Кроме бурной страсти был еще и прагматичный интерес, каждый высматривал свою выгоду в браке: Наполеон был уверен, что Жозефина богата (оказалось, нет), а Жозефина видела защиту в лице потенциального мужа-генерала и мечтала о страстном любовнике, способном обуздать ее пыл. Они поженились 9 марта 1796 г. Наполеон усыновил детей Жозефины[44]. Через два дня после свадьбы каждый вернулся к любимому делу: Наполеон уехал воевать, а Жозефина — покорять сердца мужчин. Ревнивый корсиканец закатывал скандалы, Жозефина требовала развода, раз ей не доверяют… Однажды даже пришлось пожертвовать одним из любовников. Наполеон тоже не был ангелом, заводил романы на стороне, но больше всего на свете любил Жозефину. Да и она была к нему привязана не только из-за денег и положения. Вы помните, что с самого начала пару сопровождали страстный эрос и хладнокровная прагма.

18 мая 1804 г. в соборе Парижской Богоматери Наполеон провозгласил себя императором Франции, а Жозефина стала императрицей. К сожалению, она никак не могла родить наследника (годами она тщетно убеждала Наполеона, что причина бездетности в нем). В 1809 г. был оформлен развод. При этом ей сохранили титул императрицы Франции[45].

Второй адресат — польская графиня Мария Валевская (1786–1817). К 20 годам Мария успела выйти замуж и родить сына, но в мечтах ее сердце было отдано великому покорителю Европы. Когда Наполеон захватил Польшу, молодая красавица приложила все усилия для встречи со своим кумиром. Завязался бурный роман. Три года любовники встречались, пока в 1810 г. у них не родился сын.

Как только Мария родила сына, встал вопрос о браке. Но законный муж все время был рядом, да и происхождение возлюбленной не соответствовало запросам Наполеона. Но он позаботился о Валевской: она с мужем и теперь уже двумя детьми переехала в Париж, сын получил титул графа империи. После переезда Мария виделась с Наполеоном редко, в основном ради того, чтобы получить средства на жизнь и воспитание сына. С Жозефиной она поддерживала дружеские отношения. В 1816 г. после смерти мужа Мария вышла замуж за графа Орнано, родила ему сына и через год умерла. Ей был всего 31 год.

Корсиканцу в роли жены и императрицы Франции нужна была ровня, и выбор пал на внучатую племянницу Марии-Антуанетты, дочь императора Священной Римской империи Франца II принцессу Марию-Луизу Австрийскую (1791–1847)[46]. Венчание состоялось 2 апреля 1810 г., через год у супругов родился сын Наполеон II, получивший титул короля римского (1811–1832). Брак был более чем прагматичный. Единственный законный наследник императора Наполеон II умер в Вене в 21 год от туберкулеза. Отношения с матерью у него не сложились. Дух Жозефины по-прежнему витал над семейством. Историки приводят слова Наполеона II: «Будь Жозефина моей матерью, то моего отца не похоронили бы на острове Святой Елены, а меня не было бы в Вене. Моя мать добрая, но слабая; она не была той женой, которую заслуживал мой отец. Жозефина была».

Наполеон — Жозефине Богарнэ

3 апреля 1796

Моя единственная Жозефина — вдали от тебя весь мир кажется мне пустыней, в которой я один… Ты овладела больше чем всей моей душой. Ты — единственный мой помысел; когда мне опостылевают докучные существа, называемые людьми, когда я готов проклясть жизнь, — тогда опускаю я руку на сердце: там покоится твое изображение; я смотрю на него, любовь для меня абсолютное счастье… Какими чарами сумела ты подчинить все мои способности и свести всю мою душевную жизнь к тебе одной? Жить для Жозефины! Вот история моей жизни…

Умереть, не насладившись твоей любовью, — это адская мука, это верный образ полного уничтожения. Моя единственная подруга, избранная судьбою для совершения нам вместе тяжкого жизненного пути, — в тот день, когда твое сердце не будет больше мне принадлежать, — мир утратит для меня всю свою прелесть и соблазн.

Мармироло, 17 июля 1796

Я только что получил твое письмо, моя обожаемая подруга; оно наполнило радостью мое сердце. Я очень благодарен тебе за подробные известия, которые ты сообщаешь о себе; твое здоровье, по-видимому, теперь лучше; вероятно, ты уже поправилась. — Очень советую тебе ездить верхом, тебе это должно быть полезно.

С тех пор, как мы расстались, я все время печален. Мое счастье — быть возле тебя. Непрестанно думаю о твоих поцелуях, о твоих слезах, о твоей обворожительной ревнивости, и прелести несравненной Жозефины непрестанно воспламеняют мое все еще пылающее сердце и разум. Когда освобожусь я от всех тревог, всех дел, чтобы проводить с тобой все минуты моей жизни; когда моим единственным занятием будет любить тебя и думать о счастье, говорить тебе и доказывать это? Я пошлю тебе твою лошадь; все же надеюсь, — ты скоро сможешь ко мне приехать.

Недавно еще я думал, что горячо люблю тебя, но с тех пор, как увидел вновь, чувствую, что люблю тебя еще в тысячу раз больше. Чем больше я тебя узнаю, тем больше обожаю. Это доказывает ложность мнения Ла-Брюэра, что любовь возгорается внезапно. Все в природе имеет свое развитие и различные степени роста. Ах, молю тебя, открой мне какие-нибудь твои недостатки! Будь менее прекрасна, менее любезна, менее нежна, и прежде всего — менее добра! Никогда не ревнуй и не плачь; твои слезы лишают меня разума, жгут меня. Верь мне, что теперь у меня не может быть ни одной мысли, ни одного представления, которые не принадлежали бы тебе.

Поправляйся — отдыхай — скорее восстанови свое здоровье. Приезжай ко мне, дабы мы, по крайней мере, могли сказать раньше, чем придет смерть: «У нас было столько счастливых дней!»

Миллион поцелуев — даже твоему Фортюнэ[47], несмотря на его злобность.

4 августа 1796

Я так далеко от тебя! Меня окружает густой мрак! и это будет длиться до тех пор, пока ужасающие молнии наших пушек, которыми мы завтра встретим врага, рассеют этот мрак.

Жозефина! ты плакала, когда я с тобой расставался; ты плакала! Все внутри содрогается у меня при одной этой мысли! Но будь спокойна и утешься. Вурмзер[48] дорого заплатит мне за эти слезы!

Кальдиеро, 13 ноября 1796

Я больше тебя не люблю… Наоборот, — я ненавижу тебя. Ты — гадкая, глупая, нелепая женщина. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа. Ты знаешь, сколько радости доставляют ему твои письма, и не можешь написать даже шести беглых строк.

Однако, чем вы занимаетесь целый день, сударыня? Какие важные дела отнимают у вас время, мешают вам написать вашему возлюбленному? Что заслоняет вашу нежную и стойкую любовь, которою вы так ему хвастались? Кто этот новый соблазнитель, новый возлюбленный, который претендует на все ваше время, мешая вам заниматься вашим супругом? Жозефина, берегитесь, — не то в одну прекрасную ночь твои двери будут взломаны, и я предстану пред тобой.

В самом деле, моя дорогая, меня тревожит то, что я не получаю от тебя известий, напиши мне тотчас четыре страницы и только о тех милых вещах, которые наполняют мне сердце радостью и умилением.

Надеюсь скоро заключить тебя в свои объятия и осыпать миллионом поцелуев, жгущих меня словно лучи экватора.

27 ноября 1796 г., три часа пополудни, отправлено из Милана[49]

Я прибыл в Милан, я кинулся в твои апартаменты, я бросил все, чтобы увидеть тебя, сжать в своих объятиях… но тебя там не было. Ты ездишь по городам, в которых проходят праздники, ты покидаешь меня, когда я приезжаю, ты не думаешь больше о своем дорогом Наполеоне. Твоя любовь к нему была всего лишь капризом; непостоянство делает тебя равнодушной. Привыкший к опасности, я знаю лекарство от жизненных невзгод и болезней. Несчастье, которое обрушивается на меня, невыносимо; я имел право на сочувствие.

Я буду здесь до вечера девятого числа. Не огорчайся; возвращайся после развлечений; ты создана для счастья. Весь мир рад тому, что может доставить тебе удовольствие, и лишь твой муж очень, очень несчастлив.

Бонапарт

1796

Не было дня, чтобы я не любил тебя; не было ночи, чтобы я не сжимал тебя в своих объятиях. Я не выпиваю и чашки чая, чтобы не проклинать свою гордость и амбиции, которые вынуждают меня оставаться вдалеке от тебя, душа моя. В самом разгаре службы, стоя во главе армии или проверяя лагеря, я чувствую, что мое сердце занято только возлюбленной Жозефиной. Она лишает меня разума, заполняет собой мои мысли.

Если я удаляюсь от тебя со скоростью течения Роны, это означает только то, что я, возможно, вскоре увижу тебя. Если я встаю среди ночи, чтобы сесть за работу, это потому, что так можно приблизить момент возвращения к тебе, любовь моя. В своем письме от 23 и 26 вантоза[50] ты обращаешься ко мне на «Вы». «Вы»? А, черт! Как ты могла написать такое? Как это холодно!..

И потом эти четыре дня между 23-м и 26-м; чем ты занималась, почему у тебя не было времени написать мужу?..

Ах, любовь моя, это «Вы», эти четыре дня заставляют меня забыть о моей прежней беззаботности. Горе тому, кто стал сему причиной! Адовы муки — ничто! Змееподобные фурии — ничто! «Вы»! «Вы»! Ах! А что будет через неделю, две?.. На душе у меня тяжело; мое сердце опутано цепями; мои фантазии вселяют в меня ужас… Ты любишь меня все меньше; и ты легко оправишься от потери. Когда ты совсем разлюбишь меня, по крайней мере, скажи мне об этом; тогда я буду знать, чем заслужил это несчастье…

Прощай, жена моя, мука, радость, надежда и движущая сила моей жизни, Та, которую я люблю, которой боюсь, которая наполняет меня нежными чувствами, приближающими меня к природе, и неистовыми побуждениями, бурными, как яростные раскаты грома. Я не требую от тебя ни вечной любви, ни верности, прошу только… правды, абсолютной честности. День, когда ты скажешь: «Я разлюбила тебя», — обозначит конец моей любви и последний день моей жизни. Если б сердце мое было столь презренно, чтобы любить без взаимности, я бы велел вырвать его у себя.

Жозефина! Жозефина! Помнишь ли ты, что я тебе сказал когда-то: природа наградила меня сильной, непоколебимой душой. А тебя она вылепила из кружев и воздуха. Ты перестала любить меня? Прости меня, любовь всей моей жизни, моя душа разрывается.

Сердце мое, принадлежащее тебе, полно страха и тоски… Мне больно оттого, что ты не называешь меня по имени. Я буду ждать, когда ты напишешь его.

Прощай! Ах, если ты разлюбила меня, значит, ты меня никогда не любила! И мне будет о чем сожалеть!

Бонапарт

Наполеон — Марии Валевской[51]

Январь 1807

Бывают моменты, когда высокое положение угнетает — это испытываю я сейчас. Как удовлетворить порыв сердца, стремящегося полететь к вашим ногам, но удерживаемого тягостными «высшими» соображениями, парализующими самое пылкое желание? О! если бы вы только захотели! вы — только одна вы — можете уничтожить разделяющие нас преграды. Мой друг Дюрок облегчит вам способ действий.

О, придите, придите же ко мне. Все ваши желания будут исполнены, ваше отечество сделается мне дорого, как только вы сжалитесь над моим бедным сердцем.

В день после первого свидания. — 1807

Мария, сладчайшая Мария, моя первая мысль принадлежит тебе, мое первое желание — снова увидеть тебя. Ты снова придешь, не правда ли? Ты обещала мне это. Если нет, — то за тобой прилетит сам Орел. Я увижу тебя за столом, это мне обещано. Соблаговоли принять этот букет[52], пусть это будет сокровенным знаком нашей любви среди человеческой сутолоки и залогом тайных наших сношений. Под взорами толпы мы сможем понимать друг друга. Когда я прижму руку к сердцу, ты будешь знать, что я весь стремлюсь к тебе, а в ответ мне ты прижмешь букет к себе. Люби меня, моя очаровательная Мария, и пусть рука твоя никогда не отрывается от этого букета.

Императрица Жозефина — Наполеону

Наварра, 19 апреля 1810

Государь!

Я получила чрез моего сына удостоверение, что Ваше Величество изъявили согласие на мое возвращение в Мальмэзон и на выдачу мне средств для поправления Наваррского замка.

Эта двойная ваша милость, Государь, облегчает меня от огромных забот и избавляет от опасений, на которые наводило меня длительное молчание Вашего Величества. Меня тревожила мысль — быть вами окончательно позабытой, теперь я вижу, что этого нет. И потому я теперь менее несчастна, ибо быть счастливой вряд ли уже мне когда удастся в будущем. В конце этого месяца я отправлюсь в Мальмэзон, если Ваше Величество не находит к тому препятствий. Но я считаю нужным сказать вам, Государь, что я не так скоро воспользовалась бы предоставленной мне в этом отношении Вашим Величеством привилегией, если бы жилище в Наварре не требовало бы настоятельных поправок, — не столько ради моего здоровья, сколько ради здоровья меня окружающих. Я намеревалась лишь короткое время пробыть в Мальмэзоне; скоро я его покину и поеду на воды. Но Ваше Величество может быть уверено, что я буду жить в Мальмэзоне так, словно он находится за тысячу миль от Парижа.

Я принесла большую жертву, Государь, и чувствую с каждым днем все больше ее величину; однако, эта жертва, которую я приняла на себя, будет доведена до конца. Счастье Вашего Величества ни в коем случае не будет омрачено никаким выражением моего горя[53]. Непрестанно буду я желать счастья Вашему Величеству, может, ради того, чтобы снова вас увидеть; но Ваше Величество может быть уверено, что я всегда буду безмолвно почитать ваше новое положение; уповая на прежнее ваше ко мне отношение, не буду требовать никаких новых доказательств; надеюсь только на справедливость вашу.

Я ограничиваюсь, Ваше Величество, просьбой о том, чтобы Ваше Величество само соблаговолило изыскать способ — доказать мне и моим приближенным, что я еще занимаю маленькое место в вашей памяти, и — большое в вашем уважении и дружбе. Что бы это ни было — это смягчит мое горе, не нарушая при этом, как мне кажется, счастья Вашего Величества, о котором я больше всего думаю.

Жозефина

Наполеон — императрице Марии-Луизе

Фонтенебло, апрель 1814 г., 8 ч. веч.

Моя славная Луиза, я получил твое письмо, я вижу из него, как ты огорчена, что еще усиливает и мое горе. С удовольствием вижу, что Корвизар[54] тебя ободряет, за это я ему бесконечно благодарен. Он оправдывает своим благородным поведением то мнение, которое я о нем имел; скажи это ему от моего имени. Он должен мне часто посылать маленькие бюллетени о состоянии твоего здоровья. Постарайся тотчас отправиться в Экс, воды которого тебе, как мне передавали, предписал Корвизар. Будь здорова, заботься о здоровье — твоем и твоего сына, который нуждается в твоем попечении.

Я намереваюсь отправиться на остров Эльбу, откуда тебе напишу. Также буду всячески стараться встретить тебя.

Пиши мне часто, адресуй письма вице-королю или твоему дяде, когда он, как говорят, сделается великим Герцогом Тосканским.

Прощай, моя милая Луиза-Мария!

Люсьен Бонапарт просит локон Жюли Рекамье

Младший брат Наполеона Люсьен Бонапарт (1775–1840) к 27 годам успел шесть лет прожить с дочерью трактирщика, овдоветь, стать министром внутренних дел Франции, слегка провороваться, стать послом Франции в Испании, лишиться должности, жениться на овдовевшей аристократке, поссориться из-за этого со старшим братом, впасть в немилость и эмигрировать. Во втором браке Люсьен оказался счастлив, супруга сопровождала его в многочисленных скитаниях и родила ему десять детей.

Между смертью первой жены и знакомством со второй Люсьен маниакально влюбился в первую красавицу Парижа, настоящую звезду великосветских салонов Франции, Англии, Италии, Германии и России, законодательницу мод Жюли Рекамье (1777–1849).

Жанна-Франсуаза-Жюли-Аделаида Бернар родилась в Лионе в семье королевского нотариуса. Когда ей было 9 лет, семья переехала в Париж. В 16 лет Жюли вышла замуж за банкира Рекамье, он был старше на 26 лет. Банкир купил особняк, в котором молодая жена устроила модный салон. Как сообщает «Итальянская энциклопедия» (1935), «она восполнила недостатки своего образования и культуры утонченностью своей интуиции. Она в высшей степени обладала искусством принимать и умела сближать и удерживать вместе людей разных партий и противоположных темпераментов». В ее салон стремились самые известные люди Франции — от министров до художников и музыкантов. Жюли Рекамье изменила стиль всей Европы: в Москве, Лондоне или Берлине молодые аристократки одевались, как она, носили прическу, как у нее, оформляли домашние интерьеры, даже мебель делали, как у Рекамье. Возник стиль рекамье. Вспоминаем первый бал Наташи Ростовой — она одета, как Жюли Рекамье.

В 1800 г. Люсьен написал множество пламенных, маниакально-истеричных писем Жюли, но был отвергнут.

Люсьен Бонапарт — Жюли Рекамье[55]

У меня не хватило сил отослать вам мое письмо. Вы пригрозили мне его разорвать и вернуть клочки… Моя рука была вам сегодня послушна… Вы не должны читать моих жалоб, моих проклятий, моих богохульств… Но вы услышите мои вздохи, и даже если бы мои страдальческие стоны разбивались о вашу непоколебимость подобно волнам, тщетно лобызающим берег, то и тогда вы все же услышите мои слова. О, Джульетта, — никогда еще так вас не любили, и никогда не будут так любить!

Какое-то тайное очарование исходит даже от вашей непоколебимости. Вы отвергаете мои мольбы; вы приказываете мне молчать; вы лишаете меня надежды. Вы повторяете уверения, которые причиняют мне страдания; вы разрушаете иллюзию раньше ее возникновения; вы молчите, когда одно слово могло бы меня сделать счастливым. Но все эти жестокости перемешаны у вас с такой грацией! Одно движение, одно двусмысленное слово, одна приветливая улыбка, одно согласие, подавленный вздох, чуть-чуть меланхолии, следующей за веселостью, — все эти маленькие пустячки вознаграждают за вашу сдержанность. Таково воздействие этих пустяков на мою душу. Судите же, о, моя Джульетта, могу ли я жить, чувствуя наполовину?

Вчера вечером мне казалось, что на вашем лбу засиял луч, и в вашем взгляде мне почудилось сладостное, многозначительное волнение. Я затрепетал… но так как я не смел поверить моему чрезмерному блаженству, то я отказался от сладкой мечты. Не повредила ли мне моя робость? Не было ли это волнение предвестником того чистого, пламенного, небесного чувства, которое вы так умеете внушать и которое, наконец, должны же и сами испытать? О, Джульетта, если бы это было так, я прошу у вас в дар лишь одну ленту, — символ господства и рабства, и пару локонов — символ любовных уз. Пусть эти локоны и эта лента будут вашим единственным ответом Ромео. О, тогда он сможет упасть к вашим ногам, услыхать, как его назовут другом, пролить нежную слезу над вашим пением, и в этот момент высочайшего блаженства поклясться вам в чистоте и восторженности своей боготворящей любви!

О, Джульетта… ленту… пару локонов… одну слезу…

Жюли прислала только ленту. Люсьен в слезах вернулся домой и написал письмо, кончающееся так: «В 3 часа утра я еще сидел у огня перед вашим портретом. Лента лежала передо мной на столе. Прощайте, Джульетта, еще раз молю вас о сострадании к тому, кого вы жестоко ранили».

Иоганн Гете. Два с половиной романа

Иоганн Гете (1749–1832) влюблялся всю жизнь — с юных лет до глубокой старости. В юношеские годы во Франкфурте была актриса, потом дочь богатого торговца и наконец в Лейпциге — дочь трактирщика, благодаря которой появились первые значимые стихи. А в 72 года поэт страстно влюбился в 17-летнюю Теодору Ульрику фон Леветцов. Это была сильная и безответная любовь. Спустя два года он даже просил великого герцога выступить сватом, но родители девушки решительно отказали[56]. В это же время было легкое увлечение польской пианисткой.

Но настоящих взаимных любовей было только две: больше десяти лет продолжался серьезный роман с Шарлоттой фон Штайн (1742–1827) и 28 лет поэт прожил с Иоганной Кристианой Вульпиус (1765–1816).

Шарлотта фон Штайн[57] была фрейлиной герцогини Веймарской Анны Амалии. Биографы Гете часто пишут про его связь с «пожилой замужней женщиной». Да, когда они познакомились, Шарлотта была замужем, она была на семь лет старше Иоганна, у нее было семеро детей, но ей было всего 33 года. Гете — 26. Первое время он добивался ее любви, хотя Шарлотта и сама была влюблена в Гете как поэта, но вскоре она полюбила его как в мужчину. Брак был невозможен: они происходили из разных социальных слоев[58] и супруг не дал бы Шарлотте фон Штайн развода. Отсутствие перспектив или просто усталость привели к тому, что Гете неожиданно и без предупреждения уехал в Италию. Оскорбленная графиня разорвала отношения и потребовала уничтожить все ее письма, что было исполнено, но не до конца: малая часть писем все же сохранилась, хотя по ним биографам не удалось установить степень близости Гете с его возлюбленной. Лишь по прошествии многих лет восстановились дружеские отношения, длившиеся до смерти Шарлотты. Сохранились его письма ей — около 1700!

После возвращения из Италии Гете вновь полюбил. 12 июля 1788 г. 23-летняя модистка шляпной мануфактуры Кристиана решила похлопотать за брата, мечтавшего стать писателем. Она подошла к знаменитому уже тогда поэту в парке… и все. Через год у них родился сын Август[59]. Ситуация поменялась зеркально: теперь он дворянин, а его новая возлюбленная — женщина «неблагородного происхождения».

Веймарский двор и общество были настроены радикально: все осуждали сожительство Гете с модисткой, считали отношения незаконными и ненадлежащими. Поэтому в течение 18 лет ее официальный титул в Веймаре — домоправительница у господина фон Гете[60], а заодно она была музой и домохозяйкой. В 1806 г., когда наполеоновские войска вошли в Веймар, она так мужественно обороняла дом от мародеров, что Гете не выдержал и через несколько дней они обвенчались. Поэту было 57 лет[61].

У веселой, энергичной и практичной Кристианы не было образования, но она обладала чувством прекрасного и хорошо разбиралась в людях. К сожалению, Кристиана (впрочем, как и Гете и их сын Август) пристрастилась к алкоголю. С годами у нее развилась почечная недостаточность, и в 51 год она умерла в страшных мучениях[62].

Ну, а теперь про «половинку», недаром же у нашего рассказа такое необычное название.

Речь о графине Беттине фон Арним, в девичестве Брентано (1785–1859). Она была дочерью крупного итальянского коммерсанта, воспитывалась в монастыре. Мужем Беттины был немецкий писатель Ахим фон Арним (1781–1831), у них было семеро детей.

В 1807 г., еще до замужества, она познакомилась с великим Гете, которого боготворила. Беттина забрасывала поэта страстными длинными письмами. Он не испытывал к ней никаких чувств, но на письма зачем-то отвечал. Впрочем, его ответы были сухими и сдержанными. Через четыре года после начала этой переписки Кристиана с Беттиной столкнулись на выставке друга Гете — художника Иоганна Генриха Мейера[63]. Женщины повздорили, Беттина обозвала Кристиану «взбесившейся кровяной колбасой», и Гете навсегда разорвал с ней отношения.

В 1835 г., уже после смерти Гете и Кристианы, Беттина опубликовала книгу «Переписка Гете с ребенком» — свою переписку с великим поэтом[64]. Общество было шокировано ее откровенностью. От писателей-мужчин, да еще незнатного происхождения, такое можно было ожидать, но от женщины и аристократки… Это была бомба, это обсуждали все. Подобные письма сжигались или тщательно скрывались. Для примера: лорд Байрон умер в 1824 г. Часть дневников его гражданской жены графини Терезы Гвиччиоли, где она куда более невинно рассказывает о своем возлюбленном, была опубликована наследниками только в 2005 г. Беттина же зачем-то решила подарить книгу сестрам монастыря, в котором воспитывалась в детстве. Монахини, ознакомившись с содержанием, подарок тут же сожгли.

В 1922 г., через 63 года после смерти Беттины, стало понятно, что многие письма были ею сильно переписаны, а часть писем Гете вовсе сфабрикована. Беттина просто придумала, как подать свое литературное творчество — для большего внимания был нужен скандал. Тем не менее письма хороши, в чем вы сейчас сами убедитесь. Позже она попыталась провернуть такой трюк с другими своими легендарными знакомыми, но книги не вышли. Беттина попыталась запустить слух, что это ей адресовано загадочное письмо Бетховена «Бессмертной возлюбленной», но ей не поверили.

Вообще Беттина была невероятной женщиной: писательница и издатель, композитор и певица, художник и иллюстратор, покровитель молодых талантов и общественный деятель. Ее музыкальные сочинения высоко оценивали Шуман, Лист, Брамс. Густав Малер и ряд других композиторов написали песни на ее стихи. Она общалась и переписывалась не только с Гете, но и с Бетховеном, и с Карлом Марксом, она дружила с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом IV. Последний несколько раз спасал графиню, которая не только активно участвовала в социалистическом движении, боролась за отмену смертной казни и признание прав женщин и евреев, написала две диссидентские книжки (впоследствии запрещенные), но и носилась с идеями о народном короле, которым мог бы стать любой гражданин.

В 26 лет Беттина вышла замуж за известного поэта-романтика представителя древнего аристократического рода Карла Иоахима Фридриха Людвига фон Арнима (1781–1831). Некоторое время она жила с ним в замке, потом уехала в Берлин. Тем не менее она умудрилась родить ему семерых детей. В 1854 г. у Беттины фон Арним случился апоплексический удар, ее парализовало, она потеряла зрение и слух и скончалась в возрасте 73 лет.

В 1991–2001 гг. портрет Беттины был изображен на немецкой банкноте номиналом 5 марок. Хотя Беттина и выдумала свой роман с Гете, она стала одной из основных представительниц немецкого романтизма.

Гете — г-же фон Штайн[65]

Воскресенье, 31 марта

Дорогая. Письмо Ваше огорчило меня. Если бы я только мог понять глубокое неверие Вашей души в себя, души, в которую должны бы верить тысячи, чтобы стать счастливыми! На свете ничего не надо понимать, чем дольше я смотрю, тем яснее вижу это. — Ваша мечта, дорогая! Ваши слезы! — Это так! Действительность я переношу большею частью хорошо; грезы могут меня растрогать когда угодно. Я вновь увидел мою первую любовь. Что делает со мною судьба! Сколько вещей помешала она мне увидеть во время этого путешествия с полною ясностью! Это путешествие словно должно было подвести итоги моей прошлой жизни! А теперь все начинается сызнова! Ведь все вы — мои! Скоро приду. Еще не могу расстаться со Шрётер[66]. Прощайте! Прощайте! В последний день марта 1776 года. Лейпциг.

[Пятница] 24 мая 1776

Итак, отношение, самое чистое, самое прекрасное, самое правдивое, которое я когда-либо имел к женщине, за исключением сестры, — нарушено. Я был подготовлен к этому, я только бесконечно страдал за прошлое и за будущее, и за бедное дитя, которое ушло, которое я обрек в ту минуту на такое страдание. Я не хочу видеть Вас, Ваше настоящее опечалило бы меня. Если я не могу жить с Вами, то Ваша любовь нужна мне так же мало, как любовь всех отсутствующих, которою я так богат. Настоящее в минуту нужды все решает, все облегчает, все укрепляет. Отсутствующий приходит с пожарным насосом, когда огонь уже потушен — и все это ради света! Свет, который не может быть ничем для меня, не хочет, чтобы и Ты была чем-нибудь для меня, — не ведают, что творят. Рука заточенного в одиночном заключении и не слышащего голоса любви бывает тяжка для того места, куда она опускается. Прощай, дорогая.

Вечером 16-го

Еще слово. Вчера, когда мы ночью возвращались от Апольда[67], я ехал один впереди, подле гусаров, которые рассказывали друг другу свои проделки; я то слушал, то не слушал и, погруженный в мысли, ехал дальше. Вдруг я подумал о том, как я люблю эту местность, этот край! Этот Эттерсберг! эти невысокие холмы! И душу мне пронизало насквозь — вдруг и тебе когда-нибудь придется все это покинуть! Край, где ты нашла так много, нашла все счастье, о котором может мечтать смертный, где ты переходишь от удовольствия к неудовольствию, в вечно звенящей жизни, — если и тебе придется покинуть его, с посохом в руках, как покинула ты свою родину. Слезы выступили у меня на глазах, и я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы перенести и это. — Сильным! — значит, бесчувственным.

Записка 1–8 сентября 1776

К чему я буду тебя мучить? Дорогая! К чему обманывать себя, мучить тебя и так далее. Мы ничем не можем быть друг для друга и слишком много друг для друга значим. Поверь мне, когда я говорил с тобою со всею ясностью, ты была во всем со мною согласна. Но именно потому, что я вижу вещи лишь такими, каковы они есть, это и приводит меня в бешенство; покойной ночи, ангел мой, и доброго утра. Я не хочу увидеть тебя снова… Только… ты знаешь все… Это знают еще только сердце мое да подоплека… Все, что я мог бы сказать, глупо. Отныне буду видеть тебя, как видят звезды! — Подумай хорошенько об этом.

Четверг, 22 марта 1781

Твоя любовь — как утренняя и вечерняя звезда: она заходит после солнца и встает до солнца. Словно полярная звезда, что, никогда не заходя, сплетает над нашими головами вечно живой венок. Я молю богов, чтобы они не заставили ее померкнуть на моем жизненном пути. Первый весенний дождь может помешать нашей прогулке. Растения он заставит распуститься, чтобы вскоре мы порадовались на первую зелень. Мы никогда еще вместе не переживали такой чудной весны, пусть у нее не будет осени. Прости! Я спрошу около 12 часов, что будет. Прощай, лучшая, любимая.

Суббота, 10 августа 1782

Сегодня утром я окончил главу из Вильгельма, начало которой диктовал тебе. Это доставило мне приятный час. Собственно, я рожден писателем. Я испытываю самую чистую радость, какую едва ли когда испытывал, если напишу что-либо хорошо, согласно задуманному. Прости. Береги для меня душу моей жизни, моего творчества, моих писаний.

Четверг, 17 сентября 1782, вечером

Тихонько вернулся домой, — читать, перебирать и думать о тебе. Я рожден для жизни честного человека, и не понимаю, как судьба могла впутать меня в управление государством и в княжескую семью[68].

Для тебя живу я, моя Лотта, тебе, отданы все мои минуты, и ты остаешься моею, я это чувствую.

Вчера я махал носовым платком, пока мог тебя видеть, в пути я был с тобою, и только, завидя город, впервые ощутил пространство, отделявшее меня от тебя.

Я попытался точнее обдумать первую часть или, лучше сказать, начало моей сказки, и местами пробовал писать стихи; это у меня вышло бы, если бы у меня было достаточно времени и домашнее спокойствие.

Воскресенье, 17 ноября 1782

Рано, не до рассвета, но все же с рассветом, совершал я мое первое паломничество. Под твоими окнами поклонился я тебе и пошел к твоему камню. Теперь это единственное светлое место в моем саду.

Чистые небесные слезы падали на него; надеюсь, что в этом нет дурного предзнаменования.

Я прошел мимо моего покинутого домика, как Мелузина[69] мимо своего жилища, в которое ей не суждено было вернуться, и думал о прошлом, в котором ничего не понимаю, и о будущем, которого не знаю. Как много потерял я, когда должен был покинуть это тихое убежище! То была вторая нить, державшая меня, теперь я вишу только на тебе и, благодарение Господу, эта нить — крепчайшая. Последние дни я просматриваю письма, писанные мне за последние десять лет, и все меньше и меньше понимаю, кто я, и что мне делать.

Будь со мною, дорогая Лотта, ты — мой якорь среди этих подводных камней…

Четверг, 21 ноября 1782

Ранним утром буду у тебя. Разлучить меня с тобою не могут ни жизнь, ни смерть, ни творчество, ни чтение деловых бумаг. Cнегy радуюсь, он приводит мне на память прошлые зимы и многие сцены твоей дружбы. Прощай, сладкая греза моей жизни, успокоительный напиток для моих страданий. Завтра у меня чай.

Сообщи мне твой день.

Верона, 18 сентября 1786

На крошечном листочке даю о себе весточку возлюбленной, не говоря ей, однако, где я. Я доволен, и только хотел бы разделить с тобою то прекрасное, которым наслаждаюсь, — желание, охватывающее меня часто с острою тоскою.

Я вел точный дневник, и заносил в него все замечательное, что видел, о чем думал, и, по моему расчету, ты можешь получить его в середине октября. Ты, наверное, обрадуешься ему, и мое отсутствие даст тебе больше, чем часто дает мое присутствие. При этом ты найдешь и несколько рисунков. Впоследствии больше! Не говори, однако, никому о том, что получишь. Прежде всего — это исключительно для тебя. Над Ифигенией много работаю и надеюсь заслужить благодарность и тех, что любили древность. Я должен сказать так много, и не могу говорить, не выдавая себя или не делая признаний. Ты в Кохберге и мои мысли там, с тобою. Поклонись от меня Фрицу![70] Меня часто огорчает то, что он не со мною. Если бы я знал, что знаю теперь, я взял бы его с собою. Я на хорошей дороге, и это путешествие принесет мне сразу большие преимущества. Прости! Сердечно радуюсь, что увижусь с тобою и все тебе расскажу.

Ибо то, что говорил студент: «Чем был бы дом, если бы я его не видел», я могу применить удачнее, сказав: «К чему мне все это видеть, если я не смогу сообщить всего этого тебе?» Тысячу раз прощай, поклонись Штайну[71], Имгоф[72] и малютке! Не забудь и Эрнста[73], о котором я часто думаю!

Терни, 27 октября 1786, вечером

Сидя снова в пещере, пострадавшей год тому назад от землетрясения, обращаюсь к тебе с мольбою, дорогой мой гений-хранитель! До чего я избалован, я теперь только чувствую! Десять лет жить с тобою, быть тобою любимым, и вдруг — очутиться в чуждом мире! Я это представлял себе заранее, и только высшая необходимость могла заставить меня принять это решение.

Пусть не будет у нас иных мыслей, как окончить жизнь вместе!

23 декабря [1786], вечером

Позволь мне еще поблагодарить тебя за твое письмо! Позволь забыть на минуту, что есть в нем болезненного! Любовь моя! Любовь моя! Прошу тебя на коленях, умоляю, облегчи мне мое возвращение к тебе, чтобы я не оставался изгнанником среди беспредельного мира! Прости мне великодушно, в чем я пред тобою провинился, и помоги мне подняться! Рассказывай мне почаще и побольше о том, как ты живешь. Скажи, что здорова, и что любишь меня! В ближайшем письме сообщу тебе план моего путешествия, которое я предпринял, и которое да благословит небо! Прошу тебя об одном: не смотри на меня, как на разлученного с тобою! Ничто в мире не может заменить мне того, что я утратил бы, потеряв тебя и мою тамошнюю обстановку. Если бы я привез с собою силы мужественнее переносить все неприятности! Не открывай ящиков, прошу тебя, и не беспокойся! Поклонись Штайну и Эрнсту! Фрица поблагодари за письмо! Пусть пишет мне чаще. Я уже начал собирать для него. Он должен получить все, что хочет, и даже больше, чем хочет.

То, что ты была больна, и больна по моей вине, так удручает мое сердце, что я не могу этого выразить. Прости мне! Я сам боролся между жизнью и смертью, и никакие слова не могут выразить того, что во мне происходило. Это падение вернуло меня к самому себе. Любовь моя! Любовь моя!

Палермо, 18 апреля 1787

Любовь моя! Еще прощальное слово из Палермо! Я могу только повторить тебе, что здоров и доволен, и что путешествие мое принимает некий образ. В Неаполе оно оборвалось чересчур тупо. Из моих записок ты увидишь кое-что подробнее; о целом, о моем душевном состоянии, о счастливых следствиях, которые я ощущаю, ничего не могу сказать и не скажу. Это — неописуемо прекрасная страна, хотя сейчас я знаю всего лишь кусочек ее берега. Сколько радостей доставляет мне ежедневно мое малое знание естественных наук, и насколько больше должен бы был я знать, если бы моей радости суждено было стать полной. То, что я готовлю вам, удается мне. Я уже проливал слезы радости при мысли о том, что обрадую вас. Прости, дорогая. Сердце мое с тобою, и теперь, когда расстояние и разлука очистили все, что стояло в последнее время между нами, прекрасное пламя любви, верности и воспоминаний снова ярко горит и светит в моем сердце. Поклонись Гердерам и всем и не забывай меня!

Бельведер, 1 июня 1789

Благодарю тебя за письмо, оставленное для меня, хотя многое в нем меня огорчило. Я медлил отвечать на него, так как в подобных случаях трудно быть искренним и не оскорбить.

Как сильно я тебя люблю, как глубоко сознаю мои обязанности по отношению к тебе и к Фрицу, — я доказал моим возвращением из Италии. Герцог хотел бы, чтобы я был еще там, Гердер[74] поехал туда, и так как я не видел, что могу быть чем-нибудь полезным наследному принцу, то у меня едва ли могло быть что-нибудь на уме, кроме тебя и Фрица.

О том, что я покинул в Италии, не буду повторять, ты достаточно недружелюбно встретила мое доверчивое признание об этом.

К сожалению, ты была в странном настроении, когда я приехал, и, признаюсь чистосердечно, то, как ты меня приняла, и как меня приняли другие, было мне крайне чувствительно. Я проводил Гердера, герцогиню, оставил незанятым настойчиво предлагавшееся мне место в экипаже, остался для радости, как для радости и приехал, и в ту же минуту должен был позволить упорно повторять себе, что мог бы и не приезжать, что не сочувствую людям и так далее. И все это раньше, чем речь могла зайти о той связи, которая тебя, по-видимому, так оскорбляет.

И что это за близость? Кому она вредит? Кто выражает притязания на ощущения, которые я доставляю несчастному созданию? Кто претендует на часы, которые я провожу с нею?

Спроси Фрица, Гердеров, спроси каждого, кто мне близок, стал ли я менее участлив, менее сообщителен, менее деятелен в отношении моих друзей, чем раньше? Разве теперь я не принадлежу им и обществу гораздо больше?

Было бы чудом, если бы мне суждено было утратить самое лучшее, самое сердечное отношение мое к тебе.

Как сильно почувствовал я, что оно во мне еще живо, когда однажды застал тебя расположенною беседовать со мною об интересных предметах.

Но признаю, что не могу больше переносить того, как ты до сих пор со мною обращалась. Когда я бывал разговорчив, ты закрывала мне рот, когда я бывал сообщителен, ты обвиняла меня в равнодушии, когда я бывал деятелен в отношении друзей, ты обвиняла меня в холодности и небрежности.

Ты следила за малейшим выражением моего лица, порицала каждое мое движение, мою манеру держать себя, и всегда приводила меня в дурное расположение духа. Где было сохраниться доверию и чистосердечию, когда ты отталкивала меня от себя умышленными капризами?

Я хотел бы прибавить еще многое, если бы я не боялся, что это тебя, при твоем состоянии духа, скорее оскорбит, чем примирит со мною.

К несчастью, ты давно уже пренебрегла моим советом относительно кофе и ввела такую диету, которая чрезвычайно вредно отражается на твоем здоровье. Мало того, что трудно превозмогать морально иные впечатления, ты усиливаешь еще муку и мрачность грустных представлений физическим средством, вред которого в течение некоторого времени ты понимала, и которого из любви ко мне ты одно время избегала, и чувствовала себя хорошо. Дай Бог, чтобы лечение и путешествие принесли тебе пользу. Я не отказываюсь от надежды, что ты когда-нибудь снова меня признаешь. Прости. Фриц весел и прилежно посещает меня. Принц чувствует себя свежим и бодрым.

Гете — Кристиане Вульпиус

Франкфурт, 21 августа 1792

Сегодня, дорогая крошка, я уезжаю из Франкфурта и еду в Майнц. Должен сказать тебе, что чувствовал себя хорошо, пришлось только чересчур много есть и пить. Но я буду находить пищу еще вкуснее, когда готовить ее будет мне моя душечка. Разная мелочь отходит также сегодня и прибудет после этого письма. Я хотел бы быть мышкой и присутствовать при распаковке. Укладка доставила мне большое удовольствие. Сохрани все в порядке. До свидания, дорогое дитя. Все было довольно бессодержательно. Люби меня, как я люблю тебя. До свиданья, поклонись г. Мейеру, поцелуй малютку и пиши мне скорее.

Лагерь под Верденом, 10 сентября 1792

Я написал тебе уже не одно письмецо, и не знаю, когда они до тебя мало-помалу дойдут. Я прозевал перенумеровать листки и лишь теперь с этого начинаю. Ты опять узнаешь, что я себя чувствую хорошо и что я люблю тебя от всего сердца. Если бы ты была сейчас со мною! Здесь повсюду огромные, широкие кровати, и тебе не пришлось бы сетовать, как иногда случается дома. Ах, дорогая! Нет ничего лучше, как быть вместе! Мы будем вечно твердить это друг другу, когда снова будем вместе. Подумай! Мы так близко к Шампани, но не можем достать ни одного стакана вина. Во Фрауэнплане[75] будет лучше, когда моя дорогая крошка будет заведывать кухнею и погребом.

Будь хорошей хозяйкой и приготовь мне уютное жилище. Ухаживай за мальчиком и люби меня.

Люби меня! Ибо порою мысленно я бываю ревнив и представляю себе, что тебе может больше понравиться кто-нибудь другой, так как я нахожу многих мужчин красивее и приятнее меня. Но ты не должна этого видеть, а должна считать лучшим меня, потому что я тебя ужасно люблю, и, кроме тебя, мне никто не нравится. Я часто вижу тебя во сне, вижу разную путаницу, но всегда вижу, что мы любим друг друга. Пусть так это и останется.

Моей матери я заказал две перины и подушки из перьев, и еще много хороших вещей. Сделай так, чтобы домик наш был в порядке, остальное будет устроено. В Париже будет всякая всячина, во Франкфурте есть еще разная мелочь. Сегодня отослана корзинка с ликером и тючок бисквитов. Буду постоянно присылать что-нибудь в хозяйство. Только люби меня и будь верною крошкой, остальное приложится. Пока у меня не было твоего сердца, на что мне было все остальное? Теперь, когда оно принадлежит мне, я хочу удержать его. Зато и я — твой. Поцелуй малютку, поклонись г. Мейеру и люби меня.

Беттина фон Арним — Гете

Вартбург, 1 августа, ночью

Друг, я одна; все спит, а мне мешает спать то, что я только что была с тобою. Гете, быть может, то было величайшим событием моей жизни; быть может, то был самый полный, самый счастливый миг; лучших дней у меня не будет, я их не приняла бы.

То был последний поцелуй, с которым я должна была уйти, а, между тем, я думала, что должна слушать тебя вечно; когда я проезжала по аллеям и под деревьями, в тени которых мы вместе гуляли, то мне казалось, что я должна уцепиться за каждый ствол, — но исчезли знакомые зеленые пространства, отступили вдаль милые лужайки, давно исчезло и твое жилище, и голубая даль одна, казалось, хранила загадку моей жизни; наконец, исчезла и она, и у меня ничего не осталось, кроме моего горячего желания, и слезы лились у меня из глаз от этой разлуки; ах, в ту пору вспомнила я все, — как ты в ночные часы бродил со мною, как улыбался, когда я гадала тебе по облакам, рассказывала про мою любовь, про мои прекрасные сны, как ты внимал со мною шелесту листьев, колеблемых ночным ветром, тишине далекой, широко раскинувшейся ночи. И ты любил меня, знаю; когда за руку ты вел меня по улицам, я чувствовала по твоему дыханию, по звуку твоего голоса, по тому (как это объяснить), что меня словно обвевало, — я чувствовала, что ты допускаешь меня в твою внутреннюю, сокровенную жизнь, что в эту минуту ты обращен ко мне одной, и ничего не желаешь, как только быть со мною; кто может отнять у меня это? Что мною утрачено? Друг, я владею всем, что когда-либо получила. И куда бы я ни пошла, мое счастье всюду со мною, оно — моя родина…

Шлангенбад, 17 августа

…Если твое воображение достаточно легко и гибко, чтобы следовать за мною в уголки развалин, через пропасти и через горы, то я отважусь ввести тебя ко мне; прошу тебя: подымись — выше — еще три ступени — в мою комнату, сядь против меня в синее кресло, у зеленого стола; я хочу взглянуть тебе в лицо, и — летит ли за мною твое воображение, Гете? В таком случае, ты должен прочесть в моих глазах неизменную любовь, должен ласково привлечь меня в твои объятия и сказать: такое верное дитя даровано мне в замену и в награду за многое. Дитя дорого мне, оно — мой клад, мое сокровище, и я не хочу его лишиться. Слышишь? И ты должен поцеловать меня; вот чем дарит моя фантазия твое воображение.

Веду тебя дальше; входи тихо в храмину моего сердца; вот мы в преддверии; глубокая тишина! — Ни Гумбольдта, ни архитектора, ни собаки, которая залаяла бы. Ты моему сердцу не чужой; иди, стучи, — оно в одиночестве и пригласит тебя войти. Ты найдешь его на прохладном, тихом ложе, приветный свет будет ласково светить тебе навстречу, всюду будет покой и порядок. И ты будешь желанным гостем. Что это? О, Боже! Оно охвачено пламенем! Отчего пожар? Кто спасет его? Бедное, бедное, подневольное сердце! Что может здесь поделать разум? Он все знает, но ничем не может помочь; он опускает руки. <…>

…Скажи, отчего ты так мягок, так щедр и добр в милом твоем письме? Среди суровой, леденящей зимы — кровь согревают мне солнечные лучи! Чего мне недостает? Ах, пока я не с тобой, нет на мне Божьего благословения. <…>

Прости! Как гонимое ветром семя носится по волнам, так и моя фантазия играет и носится по могучему потоку всего твоего существа и не боится в нем погибнуть; о, если бы это случилось! Какая блаженная смерть!

Писано 16 июня в Мюнхене, в дождь, когда между сном и бодрствованием душа вторила ветру и непогоде.

Беттина

Людвиг ван Бетховен. Тайна письма «бессмертной возлюбленной»

Есть анонимные письма, неизвестно кем написанные, а есть письма, в которых неизвестен адресат.

Величайший немецкий композитор, пианист и дирижер Людвиг ван Бетховен (1770–1827) не был женат. На следующий день после его смерти, 27 марта 1827 г., в его шкафу был найден портрет графини Терезы Брунсвик и загадочное письмо[76], написанное карандашом на десяти маленьких страницах. Кому было адресовано неотправленное письмо, неизвестно. Стояла только дата — «6–7 июля». Впервые письмо было опубликовано в 1840 г. помощником и биографом Бетховена Антоном Шиндлером[77] и сразу стало будоражить умы общества. Кому же объяснялся в любви великий композитор? Письмо получило название «Бессмертной возлюбленной». Про него написаны книги, снят фильм, в попытке узнать истину проведены настоящие детективные расследования. Почти 200 лет исследователи жизни и творчества Бетховена бьются над тайной адресата, но пока безрезультатно.

Бетховен происходил из не слишком обеспеченной семьи, с детства ему пришлось работать, чтобы помогать двум младшим братьям. Отец мечтал сделать из него второго Моцарта, но вундеркинда не вышло, хотя к 20 годам Бетховен уже был известен как пианист-виртуоз. Естественно, уроки игре на фортепиано стали для него надежным доходом. Начавшаяся глухота, болезни[78], тяжелый характер доводили Бетховена до полного отчаяния и даже мыслей о самоубийстве. И тут в 1796–1799 гг. его ученицами стали две молоденькие венгерские графини фон Брунсвик де Коромпа — Тереза (1775–1861) и Жозефина (1779–1821), а также их брат Франц (1777–1849). Именно Францу Бетховен посвятил «Аппассионату».

Все были молодые, веселые и очень талантливые. Безусловно, Бетховен радовался таким ученикам не только из-за денег. В 1799 г. к Брунсвикам присоединилась их двоюродная сестра графиня Джулия Гвиччарди (1784–1856). Шестнадцатилетняя Джулия была так мила и кокетлива, что Бетховен решил не брать у нее денег за уроки, но она платила ему собственноручно вышитыми сорочками. 16 ноября 1801 г. Бетховен писал своему другу Францу Герхарду Вегелеру: «Жизнь моя снова стала немного приятнее, я снова в разъездах, среди людей — вы не можете себе представить, как опустошена, как грустна моя жизнь за эти два последних года; перемена эта была вызвана милой, очаровательной девушкой, которая любит меня и которую я люблю. Через два года я снова наслаждаюсь моментами блаженства, и это первый раз, когда я чувствую, что брак мог бы сделать меня счастливым, но, к сожалению, она не моего положения, я уж точно не мог бы теперь жениться». В 1800–1801 гг. Бетховен написал Sonata quasi una fantasia, получившую позже народное название «Лунная соната». Это произведение он посвятил Джульетте (использовал итальянский вариант имени Джулия). В 1823 г. Бетховен признался Антону Шиндлеру, что был влюблен в Джулию. Шиндлер, обнаруживший и опубликовавший письмо, решил, что «Бессмертная возлюбленная» — это и есть графиня Джулия Гвиччарди. Версию приняли, хотя она вызвала много вопросов, прежде всего у семьи Брунсвик. Рядом с письмом был портрет Терезы Брунсвик. Сама Тереза в дневниках писала, что в 1806 г. стала чуть ли ни невестой Бетховена (позже выяснилось, что часть ее дневников была подделкой). При этом она говорила о романе Бетховена с сестрой Жозефиной Брунсвик. Значит, не Тереза. Джулия или Жозефина?

Жозефина сама признавалась, что так же была страстно влюблена в Бетховена и про их отношения знала вся семья. Жозефина по своему статусу не могла стать женой Бетховена, по настоянию матери она вышла за графа Йозефа фон Дейма (1752–1804). После свадьбы Бетховен по-прежнему давал ей уроки, они много общались, а после смерти графа композитор бывал у нее каждые два дня. Между 1804 и 1809 гг. Бетховен написал ей не менее 14 любовных писем, некоторые из них весьма страстные. Временами Бетховен и Жозефина расставались, но по одной из версий он стал отцом седьмого ребенка Жозефины — Миноны (р. 1813). Исследователи даже обнаружили, что странное имя Минона в зеркальном отражении превращается в «Аноним». В это время Жозефина была замужем за эстонским бароном Кристофом фон Штакельбергом (1777–1841).

В середине ХХ в. было проведено серьезное научное исследование письма. Анализ водяного знака на бумаге дал время и место написания: 1812 г., чешский Теплице. В 1803 г. графиня Джулия Гвиччарди вышла замуж за австрийского композитора графа Галленберга (1780–1839), уехала с мужем в Неаполь и, скорее всего, не контактировала с Бетховеном.

Значит, Жозефина? Нет никаких свидетельств, что Жозефина была в это время в Праге и Карловых Варах. Кто же тогда?

В 1955 г., спустя 143 года, появилось новое имя — Антония Брентано (1780–1869). Она была дочерью австрийского дипломата, в 18 лет вышла замуж за франкфуртского купца Франца Брентано, сводного брата известной уже вам Беттины фон Арним, которая и познакомила Брентано и Бетховена в 1810 г. Антония признавалась, что Бетховен стал «одним из ее самых дорогих людей» и что он навещал ее «почти каждый день». Антония стала одной из центральных женских фигур в жизни и творчестве великого композитора. В XX в. удалось найти доказательства, что Антония с мужем была в Карловых Варах в то время, когда писалось письмо. Так, значит, она? При этом авторы версии и биографы Бетховена Жан и Бриджит Массин считают, что многочисленные письма, которые Бетховен написал Антонии, доказывают, что между ними существовала настоящая и глубокая, но только формальная дружба и Бетховен, кажется, всегда воспринимал Франца, Антонию и их шестеро детей как неразрывное единство. Нет никаких других доказательств их романа. Поэтому Антония — лишь одна из версий.

6 июля, утром, 1801

Ангел мой, жизнь моя, мое второе я — пишу сегодня только несколько слов и то карандашом (твоим) — должен с завтрашнего дня искать себе квартиру; как это неудобно именно теперь. 3ачем эта глубокая печаль перед неизбежным? Разве любовь может существовать без жертв, без самоотвержения; разве ты можешь сделать так, чтобы я всецело принадлежал тебе, ты мне, Боже мой! В окружающей прекрасной природе ищи подкрепления и силы покориться неизбежному. Любовь требует всего и имеет на то право; я чувствую в этом отношении то же, что и ты; только ты слишком легко забываешь о том, что я должен жить для двоих, — для тебя и для себя; если бы мы совсем соединились, мы бы не страдали, ни тот ни другой. — Путешествие мое было ужасно: я прибыл сюда вчера только в четыре часа утра; так как было слишком мало лошадей, почта следовала по другой дороге, но что за ужасная дорога! На последней станции мне советовали не ехать ночью, рассказывали об опасностях, которым можно подвергнуться в таком-то лесу, но это меня только подзадорило; я был, однако, неправ: экипаж мог сломаться на этой ужасной проселочной дороге; если бы попались не такие ямщики, пришлось бы остаться среди дороги. — Эстергази отправился другой обыкновенной дорогой на восьми лошадях и подвергся тем же самым неприятностям, что я, имевший только четырех лошадей; впрочем, как всегда, преодолев препятствие, я почувствовал удовлетворение. Но бросим это, перейдем к другому. Мы, вероятно, вскоре увидимся; и сегодня я не могу сообщить тебе заключений, сделанных мною относительно моей жизни; если бы сердца наши бились вместе, я бы, вероятно, их не делал. Душа переполнена всем, что хочется сказать тебе. Ах, бывают минуты, когда мне кажется, что язык наш бессилен. Развеселись, будь по-прежнему моим неизменным, единственным сокровищем, как и я твоим, об остальном, что должно с нами быть и будет, позаботятся боги.

Твой верный Людвиг

В понедельник вечером, 6 июля 1801

Ты страдаешь, ты, мое сокровище! Теперь только я понял, что письма следует отправлять рано утром. Понедельник, четверг — единственные дни, когда почта идет отсюда в К. Ты страдаешь; ах, где я, там и ты со мной; зная, что ты моя, я добьюсь того, что мы соединимся; что это будет за жизнь!!!! Да!!!! без тебя же буду жить, преследуемый расположением людей, которого я, по моему мнению, не заслуживаю, да и не желаю заслуживать; унижение же одного человека перед другим мне тяжело видеть. Если же взгляну на себя со стороны, в связи с вселенной, что значу я? Что значит тот, кого называют самым великим? Но в этом-то сознании и кроется божественная искра человека. Я плачу, когда подумаю, что ты не раньше субботы получишь весточку от меня. Как бы ты ни любила меня, я все-таки люблю тебя сильнее; будь всегда откровенна со мной; покойной ночи! Так как я лечусь ваннами, я должен вовремя идти спать (здесь три или четыре слова зачеркнуты рукою Бетховена так, что их невозможно разобрать). Боже мой! чувствовать себя в одно время так близко друг от друга и так далеко! Не целое ли небо открывает нам наша любовь — и не так же ли она непоколебима, как небесный свод?

7 июля 1801

Здравствуй! Едва проснулся, как мысли мои летят к тебе, бессмертная любовь моя! Меня охватывают то радость, то грусть при мысли о том, что готовит нам судьба. Я могу жить только с тобой, не иначе; я решил до тех пор блуждать вдали от тебя, пока не буду в состоянии прилететь с тем, чтобы броситься в твои объятия, чувствовать тебя вполне своей и наслаждаться этим блаженством. К сожалению, это надо; ты согласишься на это тем более, что ты не сомневаешься в моей верности к тебе; никогда другая не овладеет моим сердцем, никогда, никогда. О, Боже, зачем покидать то, что так любишь! Жизнь, которую я веду теперь в В.[79], тяжела: твоя любовь делает меня и счастливейшим и несчастнейшим человеком в одно и то же время; в моих годах требуется уже некоторое однообразие, устойчивость жизни, а разве они возможны при наших отношениях? Ангел мой, сейчас узнал только, что почта отходит ежедневно, я должен кончать, чтобы ты скорей получила письмо. Будь покойна; только спокойным отношением к нашей жизни мы можем достигнуть нашей цели — жить вместе; будь покойна, люби меня сегодня — завтра — о, какое страстное желание видеть тебя — тебя-тебя, моя жизнь (почерк становится все неразборчивее), душа моя — прощай — о, люби меня по-прежнему — не сомневайся никогда в верности любимого тобою Л.

Люби навеки тебя, меня, нас.

Джордж Гордон Байрон: секс, бокс и «рок-н-ролл»

Отца Джорджа Гордона Байрона (1788–1824) звали Джоном, но все называли его Капитан Джек или Безумный Джек, что вполне соответствовало характеру и поступкам этого человека. Его первая жена умерла через пять лет брака, оставив ему единственную дочь Августу. Вторую жену из древнего шотландского рода Гордонов он разорил, бросил и сбежал во Францию, где умер от туберкулеза в 35 лет. Поверьте, все эти факты крайне важны, ибо судьбы отцов иногда наследуют их потомки.

На память вечный дебошир и кутила Джек подарил второй супруге сына Джорджа, алкоголизм, перепады настроения и приступы меланхолии. А самому Джорджу в наследство достался образ жизни кутилы и героя-любовника, а также баронский титул дядюшки, который миновал самого Джека и сразу перешел к десятилетнему мальчику. После смерти другого знатного родственника разоренная молодая мать с Джорджем покинула шотландский Абердин и переехала в Англию, в Ноттингемшир, но наследственное имение оказалось в плачевном состоянии, его сдали в аренду и жили на эти доходы.

Еще в школе Байрона захлестнули две огромные волны любви — к милой девушке и милому мальчику. В Тринити-колледже в Кембридже у Джорджа случился новый роман, которому он посвятил много произведений. Юношеская жизнь протекала бурно: секс, бокс, карты, лошади[80]. Ну и стихи, конечно (первые опубликовали, когда Байрону было 17 лет). Такой образ жизни при отсутствии богатого наследства всегда сопровождается накоплением долгов. Чтобы скрыться от кредиторов и бывшей возлюбленной, Байрон в 1809 г. отправился в двухгодичное путешествие по Европе. Он побывал в Португалии, Испании, Турции, Греции и других странах. В Греции он стал изучать итальянский с 14-летним натурщиком Николо Жиро, которого встретил у одного местного художника. В конце концов, оставив юноше 7000 фунтов стерлингов (огромная сумма!), Байрон отправил его в школу при монастыре на Мальте, а сам вернулся в Англию.

Первая слава пришла к поэту в 24 года, после возвращения из путешествия и публикации «Паломничества Чайльд-Гарольда». Уже тогда сложился образ героя, которого назовут байроновским, — пресыщенного, разочаровавшегося в жизни молодого человека, который ищет приключений в неизведанных краях. Просто удивительно, что этот образ сформировался у Байрона так рано. Поэт быстро становится звездой салонов, его сочинения читает вся Европа — от севера Шотландии до Москвы. И жаждет новых. Слухи о его похождениях обсуждают все, ему подражают все молодые франты. Естественно, все трепетные юные леди зачитываются его сочинениями и мечтают о таком возлюбленном.

Молодой, красивый, талантливый Байрон стал героем множества любовных романов, в том числе со своей сводной, уже замужней сестрой Августой Ли (1783–1851) — дочерью отца от первого брака. Августа была на пять лет старше, имела троих детей. Одновременно Байрон встречался с леди Каролиной Лэм (1785–1828), которая была замужем за Уильямом Лэмом, виконтом Мельбурна, позднее премьер-министром Англии. Их связь длилась всего девять месяцев, потом Байрон разорвал отношения. Еще одной из любовниц лондонского периода была 18-летняя Клара Клермонт (1798–1879).

Чтобы покрыть свои долги, Байрон в 1815 г. женился на наследнице богатого дяди Анне Елизавете Милбэнк (1792–1860), но брак оказался несчастливым из-за тех же романов и разговоров о них. Через год молодая жена забрала новорожденную дочь[81] и вручила мужу дело о разводе. Последней каплей в их отношениях стала публикация готического романа «Гленарвон», написанного Каролиной Лэм[82]. Разразился публичный скандал. Накал страстей был таким, что Байрон в очередной раз сбежал в Европу с твердым намерением не возвращаться в Англию. Оставив бурлящий сплетнями Лондон, озлобленных кредиторов, обиженную жену с младенцем, любовницу с младенцем, вторую любовницу беременной, а еще одну любовницу задыхающейся от ревности, он направился в Швейцарию. С собой он взял молодого красавца-итальянца, лечащего врача Джона Полидори (1795–1821), снял виллу на берегу Женевского озера, где наслаждался тишиной, чтением, сочинительством и обществом своего спутника.

Вскоре туда приехали Клара Клермонт и молодая пара — писательница Мэри Шелли (1797–1851), приходившаяся Кларе сводной сестрой, и поэт-романтик Перси Биши Шелли (1792–1822). Историю про эту компанию нужно рассказать отдельно.

Перси Шелли был знаменит не только как поэт, но и как проповедник модных и сейчас течений: он был атеистом, веганом, апологетом свободной любви, пацифистом, врагом государства, противником любого насилия. Он уже был женат, у него было двое маленьких детей, когда в 1814 г. он полюбил 16-летнюю Мэри Уолстонкрафт Годвин. Брак был невозможен, поэтому пара решила просто сбежать из дома, чтобы пожить, как супруги[83]. Шестнадцатилетняя Клара взялась проводить их до Ла-Манша, но осталась с ними. Через какое-то время все трое вернулись в Лондон. У Мэри случились преждевременные роды, из-за чего она пребывала в депрессии. Тогда беременная Клара, которая все еще рассчитывала добиться любви Байрона, уговорила Перси и Мэри поехать к нему в Швейцарию. Там они прожили несколько месяцев. Катались на лодке, читали стихи, сочиняли. В июне 1816 г. из-за затяжного дождя все оказались заперты на несколько дней в одной из вилл. Как-то поздно вечером Байрон предложил сочинять страшные истории. Плодом той ночи стали легендарный «Франкенштейн» Мэри Шелли (она опубликовала книгу через два года) и повесть «Вампир» (1819) — первый в мире рассказ про вампиров, написанный Полидори[84].

В конце лета семейство Шелли уехало назад в Англию, а в январе 1817 г. Клара родила дочь Альбу, которую по настоянию Байрона переименовали в Аллегру[85].

Зимой Байрон перебрался в Венецию. Его жизнь была бурной, как обычно — увлекся Арменией: выучил армянский язык, посещал лекции по истории и культуре этой страны, даже стал соавтором словаря и учебников по армянскому языку.

В 1819 г. у него завязался бурный роман с 18-летней графиней Терезой Гвиччиоли (1800–1873). Вот как сам Байрон описывал сестре Августе новую возлюбленную: «Она прелесть, большая кокетка, крайне тщеславна, восхитительно жеманна, весьма неглупа, абсолютно беспринципна, обладает немалой фантазией и страстностью». Джордж встретил Терезу через три дня после ее свадьбы с влиятельным дипломатом графом Алессандро Гвиччиоли. Супруг был на 50 лет старше, и нет никаких свидетельств, что жена испытывала к нему нежные чувства. Встреча Терезы и Байрона закончилась романом. Она ушла от мужа и четыре года была спутницей Байрона.

Семейство Шелли в 1818 г. тоже перебралось в Италию. В 1821 г. Перси Шелли с другом арендовали небольшую виллу на берегу, неподалеку от Пизы, и построили «идеальную игрушку на лето» — парусную шхуну. Через два месяца после смерти пятилетней Аллегры, 8 июля 1822 г., в жизни Байрона произошла новая трагедия: Шелли с другом и 18-летним капитаном шхуны ушли в море, попали в шторм и утонули. Их обезображенные тела выбросило через десять дней. Решено было кремировать их на берегу. Байрон, Мэри и Тереза стояли и смотрели на костер. Все молоды, сказочно красивы, талантливы и знамениты. К этому времени они пережили столько счастья и горя, что хватило бы на несколько судеб.

Джордж был счастлив с Терезой и в этот период написал лучшие свои вещи, но через год семейная жизнь ему надоела и он сбежал, чтобы воевать за независимость Греции от Османской империи. Он потратил на войну чуть ли не все свое состояние, стал греческим национальным героем и через два года, 19 февраля 1824 г., в возрасте 36 лет умер от кровопускания во время лихорадки.

Байрон — не просто гениальный поэт, он был идолом, кумиром многих поколений, он стал культовой звездой за полтора века до появления рок-н-ролла. Великие люди завороженно смотрели на него, вчитывались в каждую строку, ловили каждое слово, пересказывали реальные истории и сплетни. Его слава в Европе была беспредельна. Его мужество, романтизм, талант, духовная щедрость, ирония подвигли Ницше на создание теории о сверхчеловеке (Ubermensch), человеке будущего — красивом, сильном, талантливом[86].

Байрон за недолгую, но бурную жизнь написал около 3000 писем. Приведем лишь несколько писем[87] к главным героиням нашего рассказа.

Джордж Байрон — сестре Августе Ли

Баргейдж Мэнор, четверг, 22 марта 1804

Хотя я до сих пор неаккуратно отвечал на твои любящие и ласковые письма, дорогая Августа, я надеюсь, что ты не припишешь это недостатку чувств, а скорее свойственной мне застенчивости. Сейчас я постараюсь, как только сумею, отплатить тебе за твою доброту и надеюсь, что отныне ты будешь считать меня не только братом, но самым преданным и любящим твоим другом, а, если это когда-либо понадобится, — защитником. Помни, милая сестра, что ты у меня самый близкий человек на свете, как по крови, так и по привязанности. Если я чем-нибудь могу тебе служить, скажи только слово. Верь своему брату и знай, что он никогда не обманет твоего доверия. <…>

Джордж Байрон — Каролине Лэм

[Август, 1812?]

Милая Каролина!

Если мои слезы, которые ты видела и которые, ты знаешь, я проливаю так редко — мое смятение при расставании с тобой, которое, как ты видела на протяжении всей этой мучительной истории, началось лишь с приближением разлуки — если все, что я говорил и делал и сейчас еще слишком готов говорить и делать, недостаточно доказывают, каковы сейчас и каковы будут всегда мои истинные чувства к тебе, любовь моя, то иных доказательств я дать не могу. Видит бог, я желаю твоего счастья; и когда я покину тебя, вернее, ты — меня, из чувства долга перед твоим мужем и матерью, ты убедишься в том, в чем я клянусь тебе вновь: что никто, пока я жив, ни на словах, ни на деле не займет в моем сердце места, навеки принадлежащего тебе. До сих пор я не знал, как безумен мой лучший, мой любимый друг; я не нахожу слов; сейчас не время для слов; но я найду прибежище в гордости и печальное удовлетворение в страданиях, которые даже ты едва ли можешь вообразить, ибо ты не знаешь меня. Сейчас я появлюсь в свете с тяжелым сердцем, потому что мое появление пресечет нелепые слухи, которые может породить сегодняшнее событие. Назовешь ли ты меня теперь холодным, бездушным и неискренним? Назовут ли меня так даже другие? И даже твоя мать, ради которой мы, и прежде всего я, приносим большие жертвы, чем она когда-либо узнает и сможет вообразить? «Обещать не любить тебя?» О, Каролина, давать такое обещание поздно. Но я знаю, чтоó вынуждает все эти жертвы и всегда буду испытывать те чувства, которые ты видела, и еще больше — то, что может быть известно одному моему сердцу, а быть может, и твоему. Да простит тебе бог, да сохранит он тебя и благословит. Навеки и долее чем навеки

Преданный тебе Байрон

Р. S. — Если бы не насмешки, вынудившие тебя к этому, милая Каролина, если б не твоя мать и добрые родичи, что на земле или в небесах было бы для меня большим счастьем, чем назвать тебя моей, и уже давно? А теперь, еще более чем тогда, теперь больше чем когда-либо. Ты знаешь, что я с радостью отдал бы за тебя все земное и все, ожидающее нас за гробом; и если я отрекаюсь от этого, неужели мои мотивы будут истолкованы превратно? Мне безразлично, кто об этом может узнать и как может использовать — тебе, одной тебе они должны быть понятны; это — ты сама. Я был и есть всецело и по собственной воле твой, готовый повиноваться, чтить, любить — и бежать с тобой, когда, куда и как — это могла бы решать ты.

Джордж Байрон — невесте Анне Изабелле Милбэнк[88]

4, Беннет-стрит, 25 августа 1813

Чувствую себя чрезвычайно польщенным Вашим письмом и намерен тотчас же засвидетельствовать его получение. Прежде чем приступить к ответу на него, позвольте мне (как можно кратче) коснуться событий, разыгравшихся прошлою осенью. Много лет протекло с тех пор, как я познакомился с женщиною, открывшей передо мною перспективу действительного счастья. Затем я увидел женщину, на которую не имел никаких притязаний, кроме тех, что мог возыметь надежду быть еще услышанным. Молва шла, однако, что сердце ее свободно; по этой причине леди Мельбурн взяла на себя труд узнать, будет ли мне дозволено поддерживать с Вами знакомство до возможности (правда, весьма отдаленной) возвысить его до дружбы и, в конце концов, до еще более теплого чувства? В ее рвении — дружественном и потому простительном, она вышла, до известной степени, за пределы моих намерений, сделав Вам прямое предложение, о чем я жалею лишь постольку, поскольку оно должно было показаться Вам дерзким с моей стороны. В истинности этого Вы убедитесь, если я скажу Вам, что недавно я указывал ей на то, что она невольно чересчур выдвинула меня, в ожидании, что такое внезапное открытие будет принято благосклонно. Я упоминал об этом лишь мимоходом, в разговоре, и без малейшей раздражительности или неприязни к ней. Таково было первое приближение мое к алтарю, пред которым, если судить по Вашим чувствам, я принес лишь новую жертву. Если я употребляю выражение «первое приближение», то это может показаться Вам несовместимым с некоторыми обстоятельствами моей жизни, на которые Вы, очевидно, в одном месте Вашего письма намекаете. Тем не менее, оно соответствует фактам. Я был в то время слишком молод для женитьбы, но не для любви, и то было первое или посредственное приближение в видах длительного союза с женщиною, и, вероятно, попытка эта останется последнею. Леди Мельбурн поступила правильно, объявив, что я предпочитаю Вас всем остальным женщинам; так это и было и есть до сих пор. Но я не испытал разочарования, так как в сосуд, переполненный горечью, невозможно влить еще хотя бы каплю. Мы сами себя не знаем; но, несмотря на это, я не думаю, чтобы мое самолюбие было тяжко ранено этим обстоятельством. Напротив, я чувствую какую-то гордость при вашем отказе, — быть может, большую, чем могла бы внушить мне склонность другой женщины; ибо отказ этот напоминает мне о том, что я считал себя некогда достойным любви той женщины, которую всегда высоко ценил, в качестве единственной представительницы всего ее рода.

Теперь о Вашем письме, — первая часть удивляет меня не тем, что Вы должны были чувствовать склонность, а тем, что она могла оказаться «безнадежною». Будьте уверены в этой надежде, равно как и в предмете, к которому она относится. О той части письма, которая касается меня, я мог бы сказать многое, но должен быть краток. Если бы Вы что-либо обо мне услышали, то, по всей вероятности, это будет не неверно, но, быть может, преувеличено. По поводу каждого вопроса, которым Вы меня удостоите, я охотно сообщу вам обстоятельные сведения, или признаю правду, или опровергну клевету.

Ради одной нашей дружбы должен я быть чистосердечен. В моей груди живет чувство, относительно которого я не могу поручиться за себя. Сомневаюсь, удержусь ли я от того, чтобы любить Вас, но могу сослаться, по-видимому, на мое поведение за время, протекшее с того объяснения; каковы бы ни были мои чувства к Вам, Вы обеспечены от преследований; но я не могу притворяться равнодушным, и это не будет первым шагом, по крайней мере, в некоторых отношениях, — от того, что я чувствую, к тому, что я должен чувствовать, согласно Вашему желанию и воле.

Вы должны простить мне и обдумать, что, если бы Вам в моем письме что-либо не понравилось, то писать Вам вообще — для меня задача трудная. Я оставил многое невысказанным и высказал то, чего не намеревался сказать. Мой предполагавшийся отъезд из Англии замедлился вследствие известий о чуме, и т. п., и я должен направить мой бег к более доступным берегам, по всей вероятности, к России. У меня осталось место лишь для подписи.

Неизменно ваш покорный слуга

Байрон

Джордж Байрон — жене Анне Елизавете Байрон[89]

1816

Последнее слово — оно будет кратко — и таково, что ты должна его выслушать. Ответа я не ожидаю, да он и лишний; но выслушать меня ты должна. Я простился сейчас с Августой, единственным существом, которое ты мне оставила еще, и с которым я могу еще проститься.

Куда бы я ни поехал, а еду я далеко, — нам с тобою нельзя встречаться, ни в этом, ни в будущем мире. Взгляни на это как на искупление. Если бы со мною что приключилось, будь ласкова к Августе, а если и ее не станет, — то к ее детям. Ты знаешь, что я недавно составил завещание в пользу ее и ее детей, так как о наших собственных детях позаботились раньше иным и лучшим образом. Это не должно оскорблять тебя, ибо в то время мы еще не ссорились, и, согласно нашему уговору, это не имеет влияния на твою жизнь. Поэтому будь к ней ласкова, ибо она никогда не говорила и не поступала по отношению к тебе иначе, как друг. Подумай о том, что если для тебя может быть выгодно лишиться супруга, то для нее печально знать между собою и братом — моря, а впоследствии — чуждые страны. Быть может, ты припомнишь и то, что ты обещала мне некогда. Повторяю это, ибо глубокая неприязнь ослабляет память. Не считай обещание это неважным, ибо оно было обетом.

Камень в перстне не имеет ценности; но в нем есть волосы короля, который в то же время был моим предком, и я желаю, чтобы перстень был сохранен для мисс Байрон[90]…

Преданный тебе,

Байрон

Джордж Байрон — Августе Ли

Диодати, Женева, 8 сентября 1816

…На озере я до известной степени очутился в опасности (в соседстве с Meillerie); но не хочу хвастать этим, что же касается всех этих «возлюбленных», Бог да поможет мне, — у меня их была всего лишь одна[91]. Не сердись, что мог я поделать? Глупая девочка, вопреки всему, что я ни говорил и ни делал, ездила всюду за мною, или, точнее, впереди меня, ибо я встретил ее и здесь, и мне стоило огромных усилий побудить ее вернуться. Наконец она уехала. Даю тебе слово, любимая, что я ничего с этим не мог поделать, пытал все, что было в моей власти, и, наконец, положил этому предел. Я не был влюблен, и никакой любви к ней у меня не осталось; но в самом деле не мог я разыгрывать стоика перед женщиной, проехавшей восемьсот миль с целью поколебать мою философию. К тому же мне так часто за последнее время подавали «два блюда с десертом» (ах!) нерасположения, что я был доволен, как чему-то новому, вкусить немного любви (которая к тому же была мне навязана). Теперь ты знаешь все, что знаю об этом деле и я, и конец! Пиши мне, пожалуйста. С твоего последнего письма я четыре-пять недель ничего более не слышал. Я выхожу мало, за исключением тех случаев, когда хочу подышать свежим воздухом, и предпринимаю прогулки по суше и воде, а также езжу в Коппе, где г-жа Сталь была со мною особенно любезна, и, как я слышал, выдержала бесчисленное количество битв из-за моего все же незначительного дела, которое, по слухам, подняло много пыли по ту и эту сторону канала. Бог знает, как это выходит, но я создан, по-видимому, чтобы люди из-за меня вцеплялись друг другу в волосы.

Не сердись, но верь, что я вечно любящий

Твой Байрон

Уши́[92], 17 сентября 1816

<…> Каким я был дураком, что вступил в брак — да и ты немногим умней, моя милая; а ведь мы могли бы прожить так счастливо — старой девой и старым холостяком; мне нигде не найти такой, как ты, а тебе (пусть это звучит тщеславно) — такого, как я. Мы созданы, чтобы прожить жизнь вместе; а теперь мы — по крайней мере я — по многим причинам разлучен с единственным существом, которое могло бы меня любить и к кому я мог бы безраздельно привязаться.

Будь ты монахиней — а я монахом — мы могли бы беседовать через решетку, а не через моря — но все равно — голос и сердце мое всегда летят к тебе.

Б.

28 октября 1816[93]

…Ты одна (да, может, дочь моя, на что смутно надеюсь) единственная моя отрада, единственная оставшаяся в жизни надежда, я смогу все снести, только б ты была у меня; но всякая преграда меж нами для меня невыносима. По всему судя, мисс Милбенк создана будто на мою погибель. Ты же видишь, до сей поры никакой враждебности в душе я к ней не питал. <…> Ты же знаешь, она причина всему, а намеренно или нет, разве в том дело?.. <…>

Здоровье мое неплохо, хотя временами находит головокружение и глухота, отчего и мысли являются те же, что и Свифту, — будто становлюсь, как виделось ему, засохшим тем деревом, и это заставляет думать, что прежде отомрет во мне все, что сверху. Волосы мои седеют и гуще не становятся, а зубы шатаются, хотя все еще белы и крепки. …Либо всему этому конец, либо мне; только повторяю еще и еще: эта женщина разбила мне жизнь.

27 мая 1817

…У меня, видимо, появилась … дочь от той дамы, которую ты знаешь по моим предыдущим письмам — я разумею ту, что вернулась в Англию, чтобы тайно стать матерью — молю богов, чтобы она там и осталась. Я еще не совсем решил, что мне делать с этим новым произведением; … но я очевидно пошлю за ней и помещу ее в какой-нибудь венецианский монастырь, чтобы сделать из нее добрую католичку, а может быть, монахиню, чего нашей семье весьма недостает.

17 мая 1819[94]

Трехлетняя разлука, полная перемена обстановки и привычек — все это немало значит, и теперь у нас осталось общего только наше взаимное чувство и наше родство.

Но я ни на минуту не переставал и не могу перестать чувствовать ту совершенную и безграничную привязанность, которая соединяла и соединяет меня с тобой и делает меня совершенно неспособным истинно любить кого бы то ни было другого — чем могли бы они быть для меня после тебя? Моя… мы были, быть может, очень виноваты, но я ни о чем не сожалею, кроме проклятой женитьбы и твоего отказа любить меня как прежде — я не могу ни забыть, ни вполне простить тебе это пресловутое покаяние, — но не могу перемениться и если кого-нибудь люблю, то потому, что она хоть чем-нибудь напоминает тебя. <…> Мысль о нашей долгой разлуке терзает мне сердце — я считаю ее слишком суровой карой за наши грехи — Данте в своем «Аду» был милосерднее; он не разлучил несчастных любовников (Франческу да Римини и Паоло, которым, конечно, очень далеко до нас — хотя и они порядком нагрешили); пусть они страдают, но они вместе. <…> Я мог терзаться твоим новым решением, а вслед за тем — травлей злобного дьявола, который изгнал меня из родной страны и умышлял на мою жизнь, пытаясь лишить меня всего, чем она может быть драгоценна; но вспомни, что даже тогда ты была единственной, о ком я заплакал; и какими слезами! <…> Когда будешь мне писать, пиши о себе — о том, что любишь меня, но только не о посторонних людях и предметах, которые меня отнюдь не интересуют; — ведь в Англии я вижу только страну, где живешь ты, а вокруг нее только море, которое нас разделяет. <…> В моем чувстве к тебе соединились все страсти и все привязанности. Оно укрепилось во мне, но оно погубит меня, — я не имею в виду физического разрушения — я много вынес и много еще могу вынести — я говорю о гибели мыслей, чувств и надежд, так или иначе не связанных с тобой и с нашими воспоминаниями…

Джордж Байрон — Графине Гвиччиоли

Болонья, 25 Августа 1819

Дорогая Тереза! Эту книгу[95] читал я в твоем саду; тебя не было, дорогая, иначе я не мог бы читать ее. Это твоя любимая книга, а автор принадлежит к числу моих друзей. Ты не поймешь этих английских слов, и другие также не поймут их. Это — причина, вследствие которой я не нацарапал их по-итальянски. Но ты узнаешь почерк того, кто любит тебя страстно, и угадаешь, что при виде книги, принадлежащей тебе, он мог думать только о любви. В этом слове, одинаково хорошо звучащем на всех языках, всего же лучше на твоем — Amor mio, — заключено все мое существование, настоящее и прошедшее. Я чувствую, что существую, и боюсь, что буду существовать — для какой цели, придется решать тебе. Моя судьба лежит в тебе, ты женщина в семнадцать лет и всего два года как вышла из монастыря. От всего сердца желаю, чтобы ты осталась там, или чтобы я тебя никогда не узнал замужней женщиной.

Но все это чересчур поздно. Я люблю тебя, и ты любишь меня, по крайней мере, так говоришь ты и так действуешь, словно любишь меня, что при всяких обстоятельствах является для меня огромным утешением. Я же не только люблю, я не могу перестать тебя любить.

Думай иногда обо мне, когда Альпы и Океан будут лежать между нами, но разделят они нас только тогда, когда ты этого захочешь.

Александр Грибоедов и «Черная роза Тифлиса»

Александр Сергеевич Грибоедов (1795–1829) происходил из старинного богатого польско-русского рода и получил прекрасное домашнее образование: в шесть лет говорил на трех языках, в юности знал шесть. Рос вундеркиндом[96]. Но началась война 1812 г., потом закружила дипломатическая служба… Одним словом, бесконечно жаль, что такой умница, талант, чудесный композитор, настоящий дипломат, поэт и драматург так рано ушел из жизни.

В 1828 г. за успехи на дипломатической службе Грибоедов был назначен послом (министром-резидентом) в Персию. По пути в Персию он прожил несколько месяцев в Тифлисе и там женился на княжне Нино Чавчавадзе (1812–1857), с которой впервые увиделся, когда ей было десять лет (Грибоедов давал девочке уроки музыки). В 15 лет Нино вышла за него замуж. Александру Сергеевичу было 33. Они прожили вместе с конца августа по декабрь 1828 г., да и то приходилось разлучаться.

И уже в 1829 г. Грибоедов погиб от рук фанатиков, а Нино в 16 лет стала вдовой. Из-за потрясения она потеряла ребенка.

Она была сказочно красива, знатна и богата, отличалась изысканностью манер, к ней сватались многие, но она отдала свое сердце человеку, который унес его в могилу. На могиле мужа Нино распорядилась выбить строки: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?»

Княжна Нино умерла в 44 года во время эпидемии холеры. Почти 30 лет она носила траур. Тифлисцы с глубоким почтением называли ее «Черной розой Тифлиса».

Александр Сергеевич Грибоедов — Нино Чавчавадзе-Грибоедовой[97]

Сочельник. 24 декабря 1828. Казбин[98]

Душинька. Завтра мы отправляемся в Тейран, до которого отсюда четыре дни езды. Вчера я к тебе писал с нашим одним подданным, но потом расчел, что он не доедет до тебя прежде двенадцати дней, так же к m-me Macdonald, вы вместе получите мои конверты. Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя, и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться.

Пленные здесь меня с ума свели. Одних не выдают, другие сами не хотят возвратиться. Для них я здесь даром прожил, и совершенно даром.

Дом у нас великолепный, и холодный, каминов нет, и от мангалов у наших у всех головы переболели.

Вчера меня угощал здешний визирь, Мирза Неби, брат его женился на дочери здешнего Шахзады, и свадебный пир продолжается четырнадцать дней, на огромном дворе несколько комнат, в которых угощение, лакомство, ужин, весь двор покрыт обширнейшим полотняным навесом, в роде палатки, и богато освещен, в середине театр, разные представления, как те, которые мы с тобою видели в Табризе, кругом гостей человек до пятисот, сам молодой ко мне являлся в богатом убранстве. Однако, душка, свадьба наша была веселее, хотя ты не Шахзадинская дочь, и я незнатный человек. Помнишь, друг мой неоцененный, как я за тебя сватался, без посредников, тут не было третьего. Помнишь, как я тебя в первый раз поцеловал, скоро и искренно мы с тобой сошлись, и навеки. Помнишь первый вечер, как маменька твоя и бабушка, и Прасковья Николаевна сидели на крыльце, а мы с тобою в глубине окошка, как я тебя прижимал, а ты, душка, раскраснелась, я учил тебя, как надобно целоваться крепче и крепче. А как я потом воротился из лагеря, заболел, и ты у меня бывала. Душка!..

Когда я к тебе ворочусь! Знаешь, как мне за тебя страшно, все мне кажется, что опять с тобою то же случится, как за две недели перед моим отъездом. Только и надежды, что на Дереджану, она чутко спит по ночам, и от тебя не будет отходить. Поцелуй ее, душка, и Филиппу и Захарию скажи, что я их по твоему письму благодарю. Если ты будешь ими довольна, то я буду уметь и их сделать довольными.

Давеча я осматривал здешний город, богатые мечети, базар, караван-сарай, но все в развалинах, как вообще здешнее Государство. На будущий год, вероятно, мы эти места вместе будем проезжать, и тогда все мне покажется в лучшем виде.

Прощай, Ниночка, ангельчик мой. Теперь 9 часов вечера, ты, верно, спать ложишься, а у меня уже пятая ночь, как вовсе бессонница. Доктор говорит от кофею. А я думаю совсем от другой причины. Двор, в котором свадьбу справляют, недалек от моей спальной, поют, шумят, и мне не только непротивно, а даже кстати, по крайней мере, не чувствую себя совсем одиноким. Прощай, бесценный друг мой, еще раз, поклонись Агалобеку, Монтису и прочим. Целую тебя в губки, в грудку, ручки, ножки и всю тебя от головы до ног.

Грустно весь твой А. Гр.

Завтра Рождество, поздравляю тебя, миленькая моя, душка. Я виноват (сам виноват и телом), что ты большой этот праздник проводишь так скучно, в Тифлисе ты бы веселилась. Прощай, мои все тебе кланяются.

Александр Герцен и Наталья Захарьина. Обрученные души

В Москве, на Тверском бульваре, 25, в доме богатого и родовитого помещика Ивана Алексеевича Яковлева 16-летняя дочь мелкого чиновника из Штутгарта Генриетта-Вильгельмина-Луиза Гааг 25 марта 1812 г. родила мальчика. Сын был незаконнорожденным. Отец дал ему фамилию Herzen — «сын сердца» (от нем. Herz). Это был Александр Иванович Герцен (1812–1870), который стал русским писателем, публицистом, критиком крепостного права и символом революционной борьбы.

Спустя пять лет в этом же доме родилась девочка Наталья (1817–1852). Ее отцом был старший брат Ивана — Александр Яковлев[99] (именно ему формально принадлежал дом), а матерью — приезжая иностранка Ксения (Аксинья Ивановна)[100]. Считается, что Наталья получила фамилию Захарьина в память о предках Яковлевых.

Семь лет Александр Герцен и Наталья Захарьина жили вместе в доме братьев Яковлевых, а после смерти Александра Алексеевича Наталью забрала к себе ее 77-летняя тетка, княгиня Мария Алексеевна Хованская. Дом тетки Наталья считала тюрьмой, «из которой некуда бежать».

Герцен получил обычное дворянское домашнее образование, благодаря французским и немецким гувернерам с детства полюбил европейскую культуру и проникся свободомыслием. В 17 лет он поступил на физико-математический факультет Московского университета, организовал там тайный кружок, а в 1834 г. по ложному обвинению в сочинении пасквильных песен на царственный дом был арестован. На прощальное свидание его мать взяла племянницу Наталью. На этом свидании между двоюродными братом и сестрой пробежала какая-то искра, завязалась переписка, позже переросшая в большую любовь. Их связали не только родные отцы-братья, матери, так и не ставшие законными женами, родной дом на Тверском бульваре, но и роли пленников, мечтающих о свободе. «Писать всего не могу, потому что знаю, что письма мои иногда читаются… Главное беззащитность; каждый имеет право обидеть… ужас как неловко писать на коленях, да и пора вниз», — писала Наталья.

Вначале Герцена сослали в Пермь, потом в Вятку на службу в канцелярию губернатора. В 1837 г. княгиня Хованская решила выдать Наталью замуж, выделила огромное приданое в 100 000 рублей, деревню под Москвой, но сердца Александра и Натальи уже были связаны, «души обручены». Александр предпринял две попытки похитить невесту из дома тетки, во второй раз это удалось, друзья помогли организовать бегство, Александр и Наталья встретились у Рогожской заставы и уехали во Владимир, где 9 мая 1838 г. обвенчались. Герцен написал в тот день в дневнике: «Конец переписке».

Они сняли домик на окраине, через год родился первенец[101]. Это был самый счастливый период для Натальи: «На душе так хорошо, так светло». Вскоре стало возможным вернуться в Москву, затем перебрались в Петербург. За резкий отзыв о работе полиции Герцен летом 1841 г. был сослан в Новгород, вернулись они с женой в Москву только через год. Супруги всюду были вместе, но отношения начали портиться. В 1846 г. умер отец Герцена и 11-месячная дочь Елизавета. Это был уже их третий ребенок, умерший младенцем. Еще один сын, Николай, страдал глухотой от рождения (Герцены приложили огромные усилия, чтобы он заговорил).

Наталья впала в уныние, и было принято решение всей семьей, включая мать Герцена Луизу Ивановну, уехать на поправку здоровья в Европу. Там супруги окунулись в революционные события, лихорадившие Францию[102].

Кипела и личная жизнь. Вскоре после переезда в Европу супруги познакомились с поэтом Георгом Гервегом и его женой Эммой. Взгляды, вкусы, интересы двух пар были столь похожи, что Наталья начала называть Александра и Георга близнецами. Образовалась своеобразная коммуна. «Мы все так сжились, спелись — я не могу представить существования гармоничнее», — писала Наталья. Пары съехались в один дом. Между Георгом и Натальей завязался роман, «непреодолимая страсть, которой она, вероятно, сначала сопротивлялась, но потом разрешила последовать себе за своими желаниями». Герцен подозревал неверность, но Наталья убеждала супруга: «Он — большой ребенок, а ты — совершеннолетний… Он умрет от холодного слова, его надобно щадить». В 1850 г. Наталья родила дочь Ольгу. После ее рождения отношения с Гервегами были окончательно испорчены, Герцен потребовал разъезда, и дело чуть не дошло до дуэли. Наталья тоже сделала свой выбор: «Я остаюсь в моей семье, моя семья — Александр и мои дети… Между мной и вами нет места». В конце концов Герцен признал Ольгу своей дочерью.

Только на следующий год супруги помирились, но навалились новые беды. В августе 1851 г. в России Герцена лишили дворянства и объявили «вечным изгнанником из пределов Российского государства». В ноябре по пути из Марселя в Ниццу затонул пароход «Город Грасс» — в морской пучине погибли Луиза Ивановна и восьмилетний сын Герценов Николай со своим воспитателем. Он стал четвертым умершим ребенком. Здоровье Натальи резко ухудшилось, в мае 1852 г. у нее случились преждевременные роды и через два дня она и младенец скончались. Наталье было 34 года. Герцен остался один с тремя детьми.

После похорон Герцен уехал в Лондон, где начал выпускать знаменитую газету «Колокол». Газета была запрещена в России, хотя ее тайно доставляли и читали самым внимательным образом даже при царском дворе. В 1865 г. российское правительство настояло, чтобы Англия закрыла газету. Герцен переехал в Швейцарию, в 1870 г. ненадолго поехал в Париж, получил там воспаление легких и скончался.

Наталья Александровна Захарьина стала одним из главных персонажей книги «Былое и думы»[103]. Спустя годы после ее смерти Герцен писал сыну Александру: «Вот я доживаю пятый десяток, но веришь ли ты, что такой великой женщины я не видал. У нее ум и сердце, изящество форм и душевное благородство были неразрывны. А эта беспредельная любовь к вам… Да, это был высший идеал женщины!» Ее личность и ее литературный талант видны и в ее переписке с Герценом[104], и в дневнике, который она оставила.

Александр Герцен — Наталье Захарьиной

15 января 1836. Вятка

Я удручен счастием, моя слабая земная грудь едва в состоянии перенесть все блаженство, весь рай, которым даришь ты меня. Мы поняли друг друга! Нам не нужно вместо одного чувства принимать другое. Не дружба, — любовь! Я тебя люблю, Natalie, люблю ужасно, сильно, насколько душа моя может любить. Ты выполнила мой идеал, ты забежала требованиям моей души. Нам нельзя не любить друг друга. Да, наши души обручены, да будут и жизни наши слиты вместе. Вот тебе моя рука — она твоя. Вот тебе моя клятва, — ее не нарушит ни время, ни обстоятельства. Все мои желания, думал я в иные минуты грусти, несбыточны; где найду я это существо, о котором иногда болит душа? Такие существа бывают создания поэтов, а не между людей. И возле меня, вблизи, расцвело существо, говорю без увеличения, превзошедшее изящностью самую мечту, и это существо меня любит, это существо — ты, мой ангел. Ежели все мои желания так сбудутся, то где я возьму достойную молитву богу? <…>

20–22 июля 1836. Вятка

20 июля

Итак, два года черных, мрачных канули в вечность с тех пор, как ты со мною была на скачке; последняя прогулка моя в Москве, она была грустна и мрачна, как разлука, долженствовавшая и нанесть нам слезы, и дать нам более друг друга узнать. Божество мое! Ангел! Каждое слово, каждую минуту воспоминал я. Когда ж, когда ж прижму я тебя к моему сердцу? Когда отдохну от этой бури? Да, — с гордостью скажу я, — я чувствую, что моя душа сильна, что она обширна чувствами и поэзией… и всю эту душу с ее бурными страстями дарю тебе, существо небесное, и этот дар велик. Вчера был я ночью на стеклянном заводе. Синий и алый пламень с каким-то неистовством вырывался из горна и из всех отверстий, свистя, сожигая, превращая в жидкость камень. Но наверху на небе светила луна, ясно было ее чело и кротко смотрела она с неба. Я взял Полину за руку, показал ей горн и сказал: «Это я!» Потом показал прелестную луну и сказал: «Это она, моя Наташа!» Тут огонь земли, там свет неба. Как хороши они вместе.

22 июля

<…> Любовь — высочайшее чувство; она столько выше дружбы, сколько религия выше умозрения, сколько восторг поэта выше мысли ученого. Религия и Любовь, они не берут часть души, им часть не нужна, они не ищут скромного уголка в сердце, им надобна вся душа, они не длят ее, они пересекаются, сливаются. И в их-то слитии жизнь полная, человеческая. Тут и высочайшая поэзия, и восторг артиста, и идеал изящного, и идеал святого.

О, Наташа! Тобою узнал я это. Не думай, чтоб я прежде любил так; нет, это был юношеский порыв, это была потребность, которой я спешил удовлетворить. За ту любовь ты не сердись. Разве не то же сделало все человечество с богом? Потребность поклоняться Иегове заставила их сделать идола, но оно вскоре нашло бога истинного, и он простил им. Так и я: я тотчас увидел, что идол не достоин поклонения, и сам бог привел тебя в мою темницу и сказал: «Люби ее, она одна будет любить тебя, как твоей пламенной душе надобно, она поймет тебя и отразит в себе». — Наташа, повторяю тебе, душа моя полна чувств сильных, она разовьет перед тобой целый мир счастья, а ты ей возвратишь родное небо. — Провидение, благодарю тебя!

<…>

Целую тебя, ангел мой, быть может, скоро, через месяц этот поцелуй будет не на письме, но на твоих устах!!!

Твой до гроба

Александр

6 сентября 1836. Вятка.

Сердце полно, полно и тяжело, моя Наташа, и потому я — за перо писать к тебе, моя утренняя звездочка — как ты себя назвала. О, посмотри, как эта звезда хороша, как она купается в лучах восходящего солнца, и знаешь ли ее названье — Венера, Любовь! Всегда восхищался я ею, пусть же она останется твоею эмблемой, такая же прелестная, такая же изящная, святая, как ты. В самый день твоих именин получил я два письма от тебя, — сколько рая, сколько счастья в них… О, боже, боже… быть так любимым и такою душой. Наташа, я все земное совершил, остается еще одно наслажденье — упиться славой, рукоплесканием людей, видеть восторг их при моем имени, — словом, совершить что-либо великое, и тогда я готов умереть, тогда я отдам жизнь, ибо что мне может дать жизнь тогда? Я одного попросил бы у смерти: взглянуть на тебя, сказать слово любви голосом, взглядом, поцелуем, один раз — без этого моя жизнь не полна еще.

Ты пишешь, что я не жил никогда с тобою, что, может быть, в тебе множество недостатков, которых я не знаю, что ты далека от моего идеала. Перестань, ангел мой, перестань, нет, ты прелестна, ты выше моего идеала, я на коленях пред тобою, я молюсь тебе, ты для меня добродетель, изящное все бытие, и я тебя так знаю, как только мог подняться до твоей высоты. Ведь, и ты не жила со мною, но я смело говорю: твое сердце не ошиблось, оно нашло именно того, который мог ему дать блаженство; я понимаю, чего хотела твоя душа, — я удовлетворю ей. Из этого не следует, чтоб я мог сделать счастливою всякую девушку с благородным сердцем, — о, нет, именно тебя, тебя. Мой пламень сжег бы слабую душу, она не вынесла бы моей любви, она бы не могла удовлетворить безумным требованиям моей фантазии, ты превзошла их. Клянусь тебе нашею любовью, что никогда я не видал существа, в котором было бы столько поэзии, столько грации, столько любви и высоты, и силы, как в тебе. Это все, что только могла придумать мечта Шиллера. — Я иногда, читая твои письма, останавливаюсь от силы и высоты твоей; тебя воспитала любовь, ты беспрерывно становишься выше. Возьми одну мысль твою — идти в Киев, — она безумная, нелепая — но высота ее превышает высоту самых великих поступков в истории. Слезы навернулись, когда я читал это. Я не спорю, может, другие скажут, что ты мечтательница, что никогда не будешь хозяйка, т. е. жена-кухарка, но тот, у кого в душе горит огонь высокого, тот поймет тебя, и ему не нужно других доказательству кроме одного письма. А я — любимый тобою, любящий тебя — я, будто, не знаю моего ангела, моей Наташи? <…>

Наталья Захарьина — Александру Герцену[105]

Москва, 16 января 1836

Когда ты сказал мне, Александр, что отдал мне самого себя, я почувствовала, что душа моя чиста и высока, что все существо мое должно быть прекрасно. Друг мой, я была счастлива тем, что могла восхищаться тобою, любить тебя, становилась выше и добродетельнее от желания быть ближе к твоему идеалу; казалось, до него мне, как до звезды небесной, высоко. Я жила одним тобою, дышала твоею дружбой, и весь мир был красен мне одним тобою. Я чувствовала, что я сестра тебе и благодарила за это Бога; искала, чего желать мне, — клянусь, не находила, так душа моя была полна, так довольно ей было твоей дружбы. Но Бог хотел открыть мне другое небо, хотел показать, что душа может переносить большее счастье, что нет границ блаженству любящим Его, что любовь выше дружбы… О, мой Александр, тебе знаком этот рай души, ты слыхал песен его, ты сам певал ее, а мне в первый раз освещает душу его свет, я — благоговею, молюсь, люблю.

Друг мой, Александр, я бы желала сделаться совершенным ангелом, чтобы быть совершенно достойной тебя, желала бы, чтобы в груди, на которую ты склонишь твою голову, вмещалось целое небо, в котором бы тебе недоставало ничего, а она богата одною любовью, одним тобою. И с этою любовью — сколько веры в тебя, и можно ли любить без веры? Нет, мой друг, нет, мой ангел, твой идеал далеко, ищи его там, ближе к Богу, а здесь, на земле, нет его. Ты можешь быть идеалом многих, а быть твоим… Мне часто бывает грустно, когда я обращаюсь на себя и вижу всю ничтожность свою пред тобою, мой несравненный Александр; грудь моя слишком тесна, чтобы заключить в себе все, чего бы ты желал; может, и душа моя слишком далека твоей души, чтобы слиться с нею в одно? Нет, мой ангел, ищи несравненного, неподражаемого, а мне ты много найдешь подобных; не склоняй головы твоей на слабую грудь, которая не в силах снести столько прекрасного, столько святого. Грустно стало мне… Прощай.

29 января 1836. Москва

Научи меня, ангел мой, молиться, научи благодарить Того, Кто в чашу моей жизни влил столько блаженства, столько небесного, кто так рано дал мне вполне насладиться счастьем. Когда я хочу принесть Ему благодарение, вся тленность исчезает, я готова пред лицом самого Бога вылить всю душу молитвой. Но этого мало, и жизни моей не станет довольно возблагодарить Его; ты научил познать Его, научи, научи благодарить Его, ангел мой!

Напрасно ты боялся, друг мой, чтоб меня не отняли от тебя. Когда я встретила тебя, душа моя сказала: вот он! И я не видала никого, кроме тебя, и любила одного тебя. Я не знала, что люблю тебя; думала, что это дружба, и предпочитала ее всему на свете, и не желала узнать любви, и никем не желала быть любимой, кроме тебя. Верь, Александр, я бы была довольно счастлива, ежели бы умерла и сестрою твоей, да, довольно, а теперь я слишком счастлива! Тебе этого не довольно, ты слишком велик и пространен сам, чтоб ограничиться таким маленьким счастьем; в обширной груди твоей и за ним будут кипеть волны других желаний, других красот и целей. Бог создал тебя не для одной любви, путь твой широк, но труден, и потому каждое препятствие, остановка и неудача заставят тебя забыть маленькое счастье, которым ты обладаешь, заставят тебя отвернуться от твоей Наташи. А я, мой друг, мне нечего желать, мне нечего искать, мне некуда стремиться; путь мой, желания, цель, счастье, жизнь и весь мир — все в тебе!

Тебе душно на земле, тесно на море, а я, я потонула, исчезла, как пылинка, в душе твоей; и мудрено ль, когда душа твоя обширнее моря и земли? И неужели, друг мой, я могу сказать: j'ai pour amant, pour époux, pour serviteur, pour maître, un homme dont l'âme est aussi vaste que cette mer sans bornes, aussi fertile en douceur que le ciel, un dieu enfin…[106] Да, я могу, я должна говорить это. И ты, друг мой, говори: «Наташа, ты любишь меня», говори мне это, ангел мой, в этих словах мое счастье, ибо я сама и любовь моя созданы тобою.

Я видела твой портрет. Ты можешь вообразить, что это за минута была для меня, но зачем тут были люди? Они мне не дали насмотреться на тебя, наговориться с тобою. О, в эту минуту я бы расцеловала ту руку, которая изобразила так похоже твое лицо и выражение! А если бы видела его, на коленях упросила бы списать для меня.

…«Я тебя люблю, насколько душа моя может любить», а насколько же душа твоя может любить? Какой океан блаженства! Знаешь ли, я никогда не верю счастью, — так велико, так дивно оно. Тот ли это Александр, перед которым я преклонялась душою, тот ли, чьи слова были мне заповедью, тот ли, кого я боготворила?.. И прошедшие надежды и мечты, которыми я жила, но которые мне казались несбыточны, снова восстают толпами в душе, и волнуют ее; но вдруг я обращаюсь к настоящему, — воскресаю всем существом, и облако сомнения исчезает, и ясно вижу ясное небо.

Давно я слышала о Полинах, но, зная тебя, я не писала тебе, зачем же ты пишешь мне? Не прощаю и Emilie, что она писала тебе, но она слишком занята своим несчастьем, потонула в нем и духом, и душою. Я не послала тебе ее письма, в котором она пишет тебе о словах: «он может быть счастлив в тесности семейного круга, а мне нужен простор». Она вовсе не так поняла их, я объясняла ей, уверяла и уговорила не писать этого, но из твоего письма вижу, что она писала. Истерзанная душа ее во всем находит для себя новые мучения. Легче расстаться душе с телом, нежели душе с душой, а она, кажется, разлучена с ним навеки.

22 февраля 1836, суббота. Москва

Друг мой, ангел мой, одно слово, одно только слово, потому что некогда, а хочу непременно писать тебе сегодня, — я приобщалась. Ты можешь вообразить, как чиста теперь душа моя, как я небесна, как люблю тебя! Никогда не говела я с таким благоговением, не исповедалась с таким раскаянием, и никогда не чувствовала себя так достойною сообщиться с Христом. Как я чиста теперь, мой ангел! Вот теперь я чувствую, что я достойна тебя, Александр, друг мой! Ты не хочешь, чтоб я хвалила тебя, ну, что ж ты хочешь? Ведь ты знаешь, я люблю тебя, обожаю, боготворю, и эта любовь возвышает меня, я чувствую сама, мне другие говорят это. Я стала добрее, лучше, и это именно ты, ты, ангел, твоя любовь сделала меня такой! Теперь не могу видеть бедного, несчастного; сердце обольется кровью, я заплачу о том, что не имею средств помочь, и тотчас ты предо мною, и я ищу утешения в твоих глазах, и уделяю своего счастья несчастному, и, кажется, ему легче, кажется, участь его уже облегчилась от того, что ты тут. Разве я придаю тебе слишком много?.. Полно, Александр, полно, друг мой, не говори мне этого: неужели в тебе мало, и еще надо дополнять воображением твое достоинство? О, нет, мой Александр, мне порукой в том моя любовь, ибо я никого бы не могла так любить, как люблю тебя. Отнять у меня эту любовь, значит, отнять всю чистоту, всю святость, все прекрасное, все возвышенное, и что же после я останусь?.. Прощай, устала ужасно; кругом меня говорят, кричат.

Прощай, обнимаю тебя.

Хотела одно только слово — какое длинное слово! Сейчас была у меня Эмилия, — все так же мила, хороша, прелестна, а Николай ее… Писал ли ты к нему? Ух, страшно!

«Теперь нравственное начало моей жизни будет любовь к тебе». Я все читаю с восторгом в твоих письмах, а тут слезы градом полились от умиления, я невольно упала на колени перед Тем, Кто соединил жизнь мою, маленькую пылинку, с твоею жизнью — бурным и обширным морем. Тут более даже, нежели любовь, тут само небо, сам Бог! Из того чувства мы извлекаем все, через него мы можем достигнуть всего, им можем купить не только земное счастье, но и блаженство небесное, вечное. Любя тебя, я рвусь из ничтожества к великому, к изящному; любя тебя, люблю всех ближних, всю вселенную. И ты, Александр мой, и ты, любя твою Наташу, можешь стать против всех искушений, можешь направить порывы пламенной души твоей к одному высокому и изящному. Можно ли, чтобы ты увлекался в пороки? Нет, между ними и тобою — я! Ты прежде наступишь на меня, отнимешь у меня жизнь, поставишь ногу на грудь мою, чтобы перешагнуть к пороку, и тогда только, когда меня не будет, когда я буду под ногами твоими… нет, нет, этого никогда не будет, ангел мой; рука Бога ведет тебя, и Он не оставить тебя, не покинет! Я молю Его об этом, молю, чтобы в душе твоей не померкло небесное начало ее, чтоб утвердил тебя в добродетели, чтоб сделал нас с тобою совершенно достойными назвать небесного Отца отцом нашим, а мы — дети Его!.. О, друг мой, сколько счастлив может быть человек! Как Он любит нас, как научает быть добродетельными! Вознесем же души наши к Нему, обнимем добродетель, и с нею пойдем по той лестнице, которая ведет на небо! Прощай, целую тебя. Нельзя больше писать. Давеча была у меня Саша Б. Вот еще прелестнейшее создание; кажется, ничто в свете никогда не может разорвать нашей дружбы.

10 августа 1836. Загорье

16 дней остается до назначенного тобою дня. Я ужасно недовольна собою. Ежедневно мне пеняют, что я не весела, задумчива, а перемениться нет сил. Тяжко принять веселый вид. Мысль, что, может быть, еще год розно с тобою, гонит и самую улыбку. Вид мой стал суровее, мрачнее, а это означает недостаток твердости, слабость характера. Но что ж мне делать, ангел мой? Я умею владеть собою, умею скрывать и переносить многое, но где ты, там я вся, там нечего уделить мне людям. Но что же, впрочем, я готова для них делать и делаю все, а быть веселой без тебя — не могу.

Александр, ангел мой, зачем ты написал в последнем твоем письме: «твой до гроба»? Неужели за гробом вечность без тебя? На что ж говорить о небе, на что искать неба? Мое небо там, где ты. Я не поменяюсь с жителями неба, не отдам земного странствования на райскую жизнь, нет, нет! Александр мой, милый, на что же Бог соединил нас здесь, когда за могилой нам вечная разлука? Разве радости небесные могут заменить мне тебя? Тобою я свята, ты мой ангел, ты мое небо, ты мой рай, моя светлая жизнь; гроб не разлучит нас; мы не переживем друг друга: расставшись с телом, не две души возлетят на небо, а один ангел. Для чего же здесь вместе, когда там розно? Не для того ли Бог слил наши существования в одно, чтобы мы друг другом становились добродетельнее, чище, выше, святее, чтобы друг другом сближались с Ним! Не для того ли, чтобы, будучи в обители скорби и печали, мы находили друг в друге и небо, и рай, чтобы сделали себя здесь быть достойными друг друга там? Я твоя вечно, твоя и здесь, твоя и там! Мне не страшна могила, мне сладко будет лежать и в земле, по которой ты будешь ходить. Мне кажется, расставшись с телом, душа моя не покинет землю, когда еще на ней будешь ты, тогда она будет твоей спутницей, и уж ни язык коварного, ни рука злого не коснется тебя, милый мой, — душа моя охранит тебя, умолит за тебя.

О, мой Александр! Что может сравниться с тобою? Что может заменить тебя? Если б ты и не любил меня, я боготворю тебя; мое блаженство безгранично тем, что ты есть, что я тебя знаю, что я умею любить тебя. Несравненный, неподражаемый! И измерь же ты сам весь рай души моей, когда я могу назвать тебя моим Александром! Будь моим до гроба, а я твоя, твоя навеки! Твоя, твоя! Твоею на земле, твоею и в небесах!

26 августа, среда, 1836. Загорье

Здравствуй, милый, единственный друг! Сию минуту открыла глаза, — и тотчас за перо. Чем же мне начать мой праздник, как не словом к тебе, чем подарить себя боле, как не этим? Итак, уже и 26, опять бумага, опять перо передают тебе мою душу… Когда ж, когда ж?..

Вчера я долго сидела над рекой одна. Благовестили ко всенощной. Как спокойна, как чиста была моя душа в это время! Исчезло все суетное, житейское; я видела одно небо, слышала один призыв святого храма, а душа, душа… она была тогда вся ты, и после восторга, после молитвы я обратилась на себя. Что бы могло сделать меня несчастною? Смерть твоя? — нет, потому что я не переживу тебя. Итак, что же может убить меня при жизни твоей? Если ты перестанешь любить меня, — может, это убьет меня, я тогда умру, но несчастной не назовусь. Дунул ветер, и навеял пылинку на твое лицо, дунул в другой раз, — и ее уже нет; а лицо твое все так же ясно, чисто, все так же благородно, прекрасно и величественно, а пыль исчезла; коснувшись лица твоего, она не падет уж ни на что, она стала освященною. Может быть, Провидение так же и меня навеяло на твою душу, как пылинку; может, Его же рука сотрет меня, и ты все так же чист, высок, свят и божествен, и буду ль сметь я роптать на Него, на тебя? Кто отнимет у меня то, что дано было мне твоею любовью, кто отнимет тогда у меня мою любовь? Нет, клянусь тебе, мой ангел, я и тогда буду счастлива, ежели будешь счастлив ты. Молиться о тебе, служить тебе, любить тебя — разве это не счастье, не блаженство? После этих размышлений я обратилась на людей. Как жалки они! И они не жалеют обо мне! Твоей любви, кажется, не верит никто, кроме меня и Саши Боборыкиной; Эмилию убила измена, а другие… Кто ж может вполне постигнуть тебя, кто может обнять твою необъятную душу? Прощай, еду к обедне молиться не о себе. Целую тебя.

Александр Герцен — Наталье Захарьиной

Владимир. 21 января 1838

Сегодня ночью я очень много думал о будущем. Мы должны соединиться и очень скоро, я даю сроку год. Нечего на них смотреть. Я обдумал целый план, все вычислил, но не скажу ни слова, в этом отношении от тебя требуется одно слепое повиновение.

Маменька приехала. Твои письма, едва прочтенные, лежат передо мною, а я мрачен, черен, как редко бывал и в Вятке. Да, завеса разодрана, вот она — истина нагая, безобразная. Наташа, ради бога, я умоляю тебя, не пиши ни слова против следующих слов: «Ты должна быть моя, как только меня освободят». Как? — все равно. Найдется же из всех служителей церкви один служитель Христа. Но ни слова против; Наташа, ангел, скажи да, отдайся совершенно на мою волю. Видишь ли, ангел мой, я уж не могу быть в разлуке с тобою, меня любовь поглотила, у меня уж, окроме тебя, никого нет. Ты писала прошлый раз, что жертвуешь для меня небом и землею. Я жертвую одним небом. Слезы на глазах… Никого, никого… Ты только… но ты имеешь надо мной ужасную власть, ты меня отговоришь — и я буду страдать, буду мрачен, буду, как ты не любишь меня. Ежели скажешь да — я буду обдумывать, это будет моя игрушка, мое утешенье — не отнимай у изгнанника. Все против меня — это прелестно: наг, беден, одинок выйду я с своей любовью… День, два счастья полного, гармонического… А там — два гроба! Два розовые гроба. Я не хочу перечитывать писем — после; только зачем ты так хлопочешь об ушибе, душа размозжена хуже черепа. Фу, каким морозом веет от этого старика, которому мой ангел, моя Наташа, целует с таким жаром руку. Ты находишь прелесть в этой подписи: Наташа Герцен; а ведь, он не Герцен, — Герцен прошлого не имеет, Герценых только двое: Наталия и Александр, да над ними благословение бога. — Знаешь ли ты, что Сережа говорил об тебе, что ты безумная, что ты не должна ждать лучшего жениха, как дурак тот, что ты не имеешь права так разбирать, а его сестры имеют. — От сей минуты я вытолкнул этого человека из сердца, он смеет называть меня братом, — в толпу, тварь, в толпу, куда ты выставил голову, в грязь — топись! Ангелы не знают этого ужасного чувства, которое называют месть, — а я знаю, стало быть, я хитрее ангелов.

Наташа, божество, мое, нет, мало… Христос мой, дай руку — слушай: никто так не был любим, как ты. Всей этой волканической душой, мечтательной — я полюбил тебя, — этого мало, я любил славу — бросил и эту любовь прибавил, я любил друзей — и это тебе, я любил… ну, люблю тебя одну, и ты должна быть моя, и скоро, потому что я сиротою без тебя. Ах, жаль мне маменьку. Ну, пусть она представит себе, что я умер. Я плачу, Наташа … Ах, кабы я мог спрятать мою голову на твоей груди. Ну, посмотрим друг на друга долго. Да не пиши, пожалуйста, возражений, ты понимаешь чего. Дай мне окрепнуть в этой мысли. Прощай — ты сгоришь от моей любви: это огонь, один огонь.

Твой Александр

3 марта 1838, 9 часов утра. Владимир

Итак, совершилось! Теперь я отдаюсь слепо провидению, только-то я упросил, просьба услышана, твой поцелуй горит на моих устах, рука еще трепещет от твоей руки. Наташа — я говорил какой-то вздор, говорил не языком, ту речь, широкую как Волга, слышала ты. Это свиданье наше, его у нас никто не отнимет. Это первая минута любви полной, память ее пройдет всю жизнь, и когда явится душа там, она скажет господу, что испытала все святое, скажет о 3 марте. Все волнуется… но не так, как вчера, о, нет, что-то добродетельное (я не умею выразить), светлое, упоение — слышал я слово любви из твоих уст, что же я услышу когда-нибудь после полнее? — голос бога — Это он-то и был. Ты благословила меня, когда я пошел, но вряд заметила ли, что тогда было со мной, я приподнял руку, хотел благословить тебя, взглянул — и рука опустилась, передо мной стоял ангел чистый, божий — молиться ему — а благословляет он, и я не поднял руку.

Но теперь все это у меня смутно, перепутано, все поглощено одним — видел любовь, видел воплощение ангела, и быстро, как молния, и так же ярко, оно прошло, — о, нет, оно в нас, оно вечно, это свиданье. — Теперь я силен и свят, — мне свиданье было необходимо. Natalie, пусть же Провидение безусловно царит над нами, лишь бы указывало оно путь. — Идем — быть великим человеком, быть ничтожным… все, все, да и разницы нет, выше я не буду. Не молния, а северное сияние, нежно-лазоревое, трепещущее, окруженное снегом. Я чувствовал огонь твоих щек, твой локон касался, я прижимал тебя к этой груди, которая три года задыхалась при одной мысли. Ты говорила. Чего же больше? Умрем… Нет, и это слишком, воля провидения безусловная.

И будто это не сон? Ну, пусть сон, за него нельзя взять несон вселенной. Довольно, прощай, еще благослови путника, еще пламенный поцелуй его любви тебе.

Слава богу, слава богу!

<Я даже>[107] я не хотел давеча долее оставаться, — мне было довольно, о… ничего подобного и тени не было в моей жиз<ни!>

На том же листе бумаги написано рукой Натальи Александровны:

1838, марта 3-е, четверг, 7-й час утра. Я видела небо отверзто, я слышала глас Бога: возлюбленные! Слава в вышних Богу!

9 марта 1838. Середа

Милая, милая невеста! Что чувствовал и сколько чувствовал я неделю тому назад? Каждая минута секунда была полна, длинна, не терялась, как эта обычная стая часов, дней, месяцев. О, как тогда грудь мешала душе, эта душа была светоносна, она хотела бы порвать грудь, чтоб озарить тебя… Пятый час; я стоял перед Emilie теперь, а внутри кипело — буря, нет не буря, а предчувствие, — его испытает природа накануне преставления света, ибо преставление света — верх торжества природы. Душа моя до того была поглощена тобою, что я почти не обратил внимания на город, и ежели я ему бросил привет горячий, со слезою, когда его увидел, он не должен брать его на свой счет, и этот привет был тебе, с ним мы увидимся после. Возвращаясь, я еще меньше думал об нем, смотрел пристально и видел в воздух туманно набросанный образ девы благословляющей. Когда мы искали дом Emilie, извозчик провез мимо вас, я увидел издали дом и содрогнулся, я умолял Кет<чера>[108] воротиться, так сразу я не мог вынести тот дом. Вечером я подошел смелее, мысль близости обжилась в груди. Утром, когда я всходил, мне так страшно было, я убежал бы от собачонки, от птицы. Ты дала мне время собраться. Ожидая тебя, я стоял, прислонясь локтем к печи и закрыв лицо рукою, — поклонись этому месту. Потом я бросил взгляд, любви полный, на фортепиано и на пяльцы, которые стояли на полу (верно твои), потом быстро влетела ты — об этом и теперь еще не могу говорить. Да и никогда не буду говорить, оно так глубоко в душе, как мысль бессмертия. — Знаю одно: я тебя разглядел, когда уже мы сидели на диване, до этого наши души оставили тела, и были одна душа, они не могли понять себя врозь.

8 часов вечера

Дай, дай, моя подруга, моя избранная, дай еще прожить тем днем. Восемь… Льется огонь из верхнего окна, я стоял в переулке, прижавшись к забору: К<етчер> — ушел, я один. Вот Аркадий… — так, стало, в самом деле я близко, вот Костенька — да, да я ее увижу, завтра в пять часов в путь. «Чего вы желали бы теперь от бога?» — спросил, шутя, гусар вечером. «Чтобы этот пятак превратился для мира в часы». Гусар думал, что я с ума сошел. «Для чего?» — «Он не умет показывать ничего, кроме пять, а в пять туда, к ней». К подробностям этих дней надобно сказать, что я два дня с половиной ничего не ел, кусок останавливался в горле.

Позже

Ты моя невеста, потому что ты моя, я тебе сказал: «У меня никого нет, кроме тебя». Ты ответила: «Да, ведь я одна твое создание». Да, еще раз, ты моя совершенно, безусловно моя, как мое вдохновение, вылившееся гимном. И как вдохновенье поэта выше обыкновенного положения, так и ты, ангел, выше меня, — но все-таки моя. Оно телесно вне меня, но оно мое, оно — я. Тебе бог дал прелестную душу, и прелестную душу твою вложил в прелестную форму. А мысль в эту душу заронил я, а проник ее любовью — я, я осмелился сказать ангелу: «Люби меня», и ангел мне сказал: «Люблю». Я выпил долгий поцелуй с ее уст, один я и передал ей поцелуй. Моя рука обвилась около ее стана, — и ничья не обовьется никогда. Понимаешь ли эту поэзии, эту высоту моего полного обладания. В минуту гордого упоенья любви, я рад, что ты не знала любви отца и матери и эта любовь пала на мою долю. Вчера читал я Жан-Поля, он говорит: любовь никогда не стоит, или возрастает, или уменьшается, — я улыбнулся и вздумал предостеречь тебя, а то я кончу тем, что слишком буду любить, сожгу любовью. Скоро ночь — святая, а там и седьмой час.

Отчего же я так спокоен теперь, а 3 марта — не прошедшее, вот оно живое, светлое в груди. Умереть, — нет еще, не вся чаша жизни выпита, жить, жить! Будем сидеть долго, долго, целую ночь, и когда солнце проснется, и когда утренний Геспер блеснет, выйдем к ним и под открытым небом сядем с ними, тогда умрем. Стены давят, опасность давит, быстрота давит. Тогда же одна гармония разольется на душе, ей будет тепло, и труп согреется солнцем. Или на закате, когда, усталое, оно падет на небосклон и кровью разольется по западу и изойдет в этой крови, и природа станет засыпать, — тогда умрем. И роса прольет слезу природы на холодное тело. А чтоб люди были далеко, далеко! Ты писала как-то: в их устах наша любовь выходит какой-то мишурной. Это ужасно! Да, я ни слова о тех людях, которые не люди, но большая часть людей в самом деле, как судят. Нас поймет поэт — этот помазанник божий мира изящного, поймет дева несчастная, поймет юноша, любящий безгранно (а не любивший, — тот, для кого любовь былое, воспоминание, — тот покойник, труп без смысла). Из друзей близких найдутся, которые пожмут плечами и пожалеют обо мне от души: «Она увлекла его с поприща, на женщину променял он славу…» и посмотрят свысока. Слава богу, что пустой призрак — слава, наука — может наполнять их душу; ежели бы не было его и не было бы девы, они ужаснулись бы пустоты, и их грудь проломилась бы, как хрусталь, из которого вытянут воздух. Нет, Наташа, я знаю все расстояние от жизни прежней и до жизни в тебе. Тут-то мне раскрылось все — а тебе целая вселенная любви, целый океан, — носись же, серафим, над этим океаном, как дух божий над миром, им созданным из падшего ангела.

Natalie, Natalie! До завтрего, прощай.

Завтра письмо, как будто год не имел вести, душа рвется к письму. Неужели может быть любовь полнее нашей? НЕТ!!

Жаль Emilie, зачем она едет, она должна быть, когда на наших головах будет венец, — это зрелище еще лучше вида с Ельборуса.

Благослови твоего суженого —

Александра.

Наталья Захарьина — Александру Герцену

Вечер, 10 марта 1838, четверг. Москва

Вчера получила письмо от 4 <марта>; после 3-го и писаное слово сделалось теплее, звучнее, одушевленнее. Да, после 3-го марта и все переменилось: черное прошедшее залито светом, черное будущего светлеет им, настоящее — это все свет. И я, Александр, сделалась достойнее тебя — с этого дня, да, в этот день твое создание дополнилось, усовершенствовалось.

Ангел мой, мне кажется, мы будем век говорить друг другу о 3-м марте, и век не доскажем. Странно, я много читала о свиданьях и поцелуях, еще больше слыхала о них от приятельниц и ближе приятельниц — и всегда дивилась: что находят в этом приятного, мне казалось глупо, и я никогда не решилась бы ни за что на свете, — но вот и со мной сбылось 3 марта, только оно не помирило меня с их поцелуями, с их восторгами, они остались их, а 3 марта — мое 3 марта!

В небе я не была бы святее, как в твоих объятиях, перед Ним я не желала бы явиться чище, как была на груди твоей, и от Него не желала бы более награды, как твой поцелуй. О! мой Александр! мой Александр! Ведь я видела в твоем взоре любовь, любовь твою, я видела во всем, что ты мой, и целая-то жизнь наша будет не что иное, как 3-е марта. О, мой Александр! ни о чем я еще не могу теперь думать, мысль и слово отстали вместе с телом и землей. Я сказала тогда нелепость, ясное доказательство, что нам не нужно тогда было говорить. Я не могу вообразить, что будет за жизнь тогда, как мы дойдем до того, чтоб ее размерить, учредить, сделать порядочною, — а жизнь эта будет, я верую! Оглянусь направо — свет, блаженство, все свято, все благословлено Им, мы — Его ангел; оглянусь налево, — страшно, там проклятье, преступленье, там разлука, страданье.

А в самом деле, друг, ты писал ужасное в прошлом письме: поклялся не подаваться назад, а потом: «разрыв — тут много ужасного, безнравственного, но скорее разрыв, нежели уступка». И тогда, тогда, как с нами будет Бог, как мы будем в раю, как мы составим одного ангела, ты скажешь: «Наташа, я поступил безнравственно». Не ужасно ли? Но теперь я не верю решительно ни во что дурное, а холодность пап<еньки> очень дурное. <…> Вдруг давеча беру Emilie за руку и называю ее Александром, да, может, и не заметила бы этого, если бы мне не дали заметить. Она мечтает о том, как мы будем скитаться с нею, как меня выгонят. Дивно. Александр: мир откажется от нас за нашу любовь, за наше святое — свобода!.. Я никак не могу разглядеть обстоятельств, а тогда представляется мне не иначе, как 3-м марта, и так ясно, так ясно… О! друг мой! Да, я вижу, тебе необходимо отдохнуть здесь, на груди, отдохнуть долго, долго, потому что ты страдал долго. Мы едва прикоснулись к чаше блаженства нашего, а она без дна, без краев… Ведь я не насмотрелась на тебя, красота моя, да такого красавца нет во вселенной, потому что ни на ком рука Его не видна так ясно. О, Александр, нет, ведь, недостаточно, несносно говорить через бумагу, когда уж раз попробовал лепетать живою речью, хоть едва понятною, ребячьею, — но все она лучше, превосходнее мастерского писанья! Нет, еще мы будем говорить, будем, я верую. Мы доскажем друг другу все здесь, и уже тогда пойдем рассказывать богу.

Дивный мой, прелестный мой, милый… Да! merci за комплимент; вот неожиданно, да тебе это показалось… Нет, я вздор говорю, именно я, должно быть, была хороша тогда, ведь, я была тогда — с кем? Все еще дивлюсь, как осталась на земле, как осталась без тебя. Да, что 9 апреля в сравнении с 3 марта. А тогда мы скажем: что 3-е марта в сравнении с теперь. Ни на один миг не покинула бы тебя, ни на миг не спустила бы с тебя глаз… Или смерть? Да будет Его воля! <…>

Клятвы и мечты Николая Огарева

У Герцена был близкий с детства друг — Николай Платонович Огарев (1813–1877). Они познакомились, когда первому было 11 лет, а второму 10. Оба из древних и богатых дворянских фамилий. Оба получили прекрасное домашнее образование, с детства знали несколько языков. Огарев рано потерял мать, а у Герцена мать в доме была человеком более чем бесправным (конкубина[109]). При этом они были разными по темпераменту: Огарев — тихоня, Герцен — огонь. Один лирик, второй бунтарь. Их дружба описана Герценом в книге «Былое и думы».

Петербургское восстание молодых дворян-декабристов взволновало московских мальчиков и дало повод к серьезным размышлениям о его причинах и целях. «Мы перестали молиться на образа и молились только на людей, которые были казнены или сосланы. На этом чувстве мы и выросли», — писал Огарев. Через несколько лет оба подростка уже понимали, чего хотят в этой жизни, и дали друг другу клятву бороться за всеобщую свободу. Вот как рассказал об этом Герцен: «В Лужниках мы переехали на лодке Москву-реку на самом том месте, где казак вытащил из воды Карла Ивановича. Отец мой, как всегда, шел угрюмо и сгорбившись; возле него мелкими шажками семенил Карл Иванович, занимая его сплетнями и болтовней. Мы ушли от них вперед и, далеко опередивши, взбежали на место закладки Витбергова храма на Воробьевых горах. Запыхавшись и раскрасневшись, стояли мы там, обтирая пот. Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу. Сцена эта может показаться очень натянутой, очень театральной, а между тем через двадцать шесть лет я тронут до слез, вспоминая ее, она была свято искренна, это доказала вся жизнь наша. Но, видно, одинакая судьба поражает все обеты, данные на этом месте… Мы не знали всей силы того, с чем вступали в бой, но бой приняли. Сила сломила в нас многое, но не она нас сокрушила, и ей мы не сдались, несмотря на все ее удары. <…> С этого дня Воробьевы горы сделались для нас местом богомолья, и мы в год раз или два ходили туда, и всегда одни»[110].

Судьба у них была во многом «одинакая». В 1829 г. вместе поступили в Московский университет на физико-математический, вместе организовали студенческий кружок, вместе были арестованы, только Герцена сослали в Пермь, а Огарева — в Пензу. Оба поступили на службу в канцелярии губернаторов. В 1838 г. Герцен наконец-то женился на Захарьиной, а двумя годами ранее Огарев женился на племяннице губернатора Марии Львовне Рославлевой (ок. 1817–1853 гг.). Тут судьба делает крутой вираж и их жизненные пути расходятся, чтобы 20 лет спустя сойтись снова.

Если первое время семья Герценов наслаждалась счастьем, то брак Огарева не сложился почти сразу. Огарев был влюблен в Марию, он вообще был очень влюбчив. Но быстро выяснилось, что у них нет общих интересов. Если Огарева волновало освобождение крестьян, то Марию — доходы от них. Регулярно устраивались балы, ежедневно готовили еду на 60 персон (вдруг кто приедет). Мария вовсю прожигала состояние мужа и крутила романы, а Огарева увлекали идеи всеобщего счастья. Нет, кутежи в имении и многодневные попойки вне дома он тоже устраивал, но только для того, чтобы заглушить горечь несовпадения душ с 20-летней супругой и страдание, что никак не может осчастливить свободой хоть часть человечества. В 1838 г. Огарев поехал лечиться на Кавказ, там познакомился с декабристами, еще более проникся революционными идеями и начал борьбу. Первым делом он отпустил 1800 крестьян из своего имения Белоомут под Луховицами (Московская губерния), устроил в имении коммуну, построил винокуренный завод, писчебумажную и суконную фабрики, но затея быстро провалилась, сократив капиталы свободолюбивого мыслителя на миллион рублей. Расстроенный Огарев в 1841 г. уезжает с женой в Германию слушать лекции в Берлинском университете. В 26 лет Машеньке все окончательно надоело и она уехала с любовником в Париж[111]. При этом развода Огареву не дала, получила от него 30 000 рублей единовременно и затем по 18 000 рублей в год. Чуть позже с помощью хитрой аферы Мария завладела имуществом Огарева, полностью разорив его[112].

Если Герцен в 1846 г. уехал в Европу, то Огарев, наоборот, дослушав свои берлинские лекции, один, без жены, вернулся в Россию, теперь уже в пензенское имение. Тут он снова решил освободить крестьян, но из этого ничего не вышло. «Они просто не знали, как жить самостоятельно».

Вскоре 35-летний Николай Платонович начинает сожительствовать с молоденькой дочерью соседа по имению Натальей Алексеевной Тучковой (1829–1913). Родители девушки были категорически против внебрачных отношений с женатым мужчиной, но ничего не могли поделать. Огарев продолжал вести разговоры о всеобщей свободе, за что в 1850 г. пензенский губернатор (дядя Марии Львовны) обвинил его в участии в «секте коммунистов» и Огарева посадили в Петропавловскую крепость. Через полгода его отпустили. Николай и Наталья переехали в симбирское имение, там после смерти Марии Львовны в 1853 г. обвенчались и стали ждать заграничных паспортов, чтобы покинуть Россию.

Когда Герцен остался один с тремя детьми и перебрался в Англию, он позвал к себе Огарева, чтобы начать выпускать свободную, бесцензурную газету «Колокол». В 1856 г. Огарев получил долгожданные паспорта и отправился с Натальей Алексеевной в Лондон.

В Лондоне друзья поселились вместе, и вскоре сильная, своенравная, капризная Наталья Алексеевна поняла, что ей куда милее энергичный Герцен, чем лиричный Огарев. Фактически она стала женой Герцена и матерью его детей от брака с Захарьиной. Кроме того, она родила Александру Ивановичу еще троих детей: Елизавету и близнецов Елену и Алексея. Все трое официально считались детьми Огарева. Это были «его» единственные дети. Повторилась история с Гервегом: дети Герцена от первого брака называли Николая Огарева папой Никой. Огарев начал пить, у него участились приступы эпилепсии, которой он страдал с детства. Он жил на периодически приходящие деньги сестры и пенсию, которую ему выписал Герцен. Часто бесцельно бродил по улицам, что-то бормотал, думал о былом, говорил медленно, при этом был весьма добродушен…

После закрытия лондонской редакции все вместе переехали в Женеву, но скоро расстались.

Наталья рассорилась с детьми Герцена от первого брака и ушла от Герцена с Огаревым[113]. Она все время переезжала с места на место и писала обоим мрачные письма. В 1870 г. Герцен умер.

В 1873 г. Огарев приехал в Лондон и возобновил свою прошлую связь с Мэри Сазерленд. Они познакомились в 1859 г. в одном из лондонских пабов. Мэри стала единственной верной спутницей Огарева в самом возвышенном смысле этого слова. Она знала, когда начнутся приступы болезни, всячески ему помогала, была и любовницей, и матерью. Первый брак Огарева продлился условно четыре года, второй условно восемь, с Мэри, пусть с перерывами, он прожил 18 лет. Его больше не волновали мечты о свободе и братстве, он лишь часто повторял Мэри: «Будь всегда добра и правдива сердцем — это единственное, что дает покой и возвышает немного над грязью».

В 1877 г. Огарев пьяным упал в канаву в Гринвиче, сломал позвоночник и ногу и через несколько дней умер на руках Мэри и Таты (дочери Герцена Натальи). Ему было 63 года[114].

Составители библиографического указателя писем Огарева, Лидия и Роза Мандельштам, пишут: «Судьба эпистолярного наследия Огарева резко отличается от судьбы эпистолярного наследия Герцена. Письма Огарева рассеяны по различным изданиям и не учтены. Поэтому по отношению к ним невозможно ограничиться библиографической справкой. Библиография по Огареву вообще крайне бедна. В 1908 г. вышли составленные Д. П. Тихомировым „Материалы для библиографического указателя произведений Николая Платоновича Огарева и литературы о нем“ („Известия Отделения русского языка и словесности Академии Наук“, 1907, т. XII, кн. 4). Однако узнать из этой библиографии, что в том или другом издании напечатаны письма, можно только в тех случаях, когда наличие писем оговорено в заголовках. После 1908 г. вообще не появлялось сколько-нибудь полной библиографии по Огареву»[115].

Николай Огарев — невесте Марии Рославлевой[116]

Знаешь ли, твоя записка так тронула меня, что доставила мне больше удовольствия, нежели твоя вспышка причинила мне огорчения. Но твоя вспышка была законна, и чтобы покончить с этим разномыслием, я хочу рассказать тебе все, что могло бы снова вызвать ее, и не будем больше говорить об этом.

Пятнадцати лет я мечтал о любви чистой и небесной, какую ощущаю сейчас; шестнадцати — пылкое воображение заставило меня полюбить; меня постигло разочарование, подорвавшее мою веру в любовь. Семнадцати лет я захотел обладать женщиною и обладал ею, без любви с обеих сторон — позорный торг между неопытным мальчиком и публичной девкой. Это был первый шаг к пороку. Человек так устроен от природы, что, раз познав женщину, он должен продолжать. Говорят, что это — физическая необходимость; я не верю этому; я убежден, что чистый человек должен избегать всякой связи, чуждой любви, хотя бы в ущерб своему физическому благосостоянию. Но я с жадностью ухватился за тот взгляд — и отдался пороку; иногда меня мучило раскаянье, но большей частью я усыплял свою совесть.

Можешь ли ты признать истинным чувством те немногие любовные ощущения, которые я испытал в то время? Нет; это были лишь усилия духа облагородить гнусность поведения. Мог ли я долго лелеять эти мнимые влюбления? Нет: меня не могла удовлетворять женщина, лишенная развитого ума, женщина, не носящая в себе любви к прекрасному и великому, чья любовь не возвышается до истинной любви, но есть лишь инстинкт, лишь предчувствие чего-то лучшего, чем она сама. И я удалялся тотчас, когда не мог преодолеть отвращения, истерзав себе душу мнимой любовью и неуместной ревностью. Эти женщины были не по мне.

Единственная, которую я могу истинно любить, это ты, и я клянусь тебе, что эта любовь будет вечною, — клянусь и отдаю себе полный отчет в том, что это значит. Мария, неужели ты можешь думать, что у тебя была предшественница? Нет, я живу другой жизнью с тех пор, как люблю тебя; возьми меня перерожденного, и забудь прежнего меня: то был почти зверь, этот — человек. Не ты должна повергаться к моим ногам, а я к твоим — ты чиста, как ангел, твоя вспышка была вспышкой презрения, которое внушают ангелу человеческие пороки. Но прости меня, люби меня, не покидай меня; без тебя все для меня кончено. Клянусь, я никогда не обману твоего доверия ко мне. Если, прочитав это, ты простишь мне мое прошлое, приди, бросься в мои объятия, — я чист теперь, и да не будет больше речи о прошлом!

Что я должен, по-твоему, сделать с этой девицей? Прогнать ее было бы жестоко. Неужели ты не веришь твоему Коле? Ее присутствие мне самому тягостно; но она очень весела; я послал ей денег, а ей только того и надо. Я толкнул ее на позорную дорогу, имей же сострадание ко злу, которое я сделал, — я только этого и прошу.

1836

Я знал блаженство на земле, которого не променяю даже на блаженство рая, блаженство, за которое я могу забыть все страдания моих ближних, — все, повторяю, — блаженство, за которое я был бы готов отдать будущность, если бы она была несовместима с ним; это блаженство, Мария, — наша любовь. О, моя возлюбленная, да сгинут эти слова раздора, нарушающие наш союз, изгоним все, что походит на злобу, чтобы не исчезла любовь, чтобы она осталась чиста и ясна, как прежде. Будем бережно лелеять этот цветок, нездешний цветок, чья родина — небо. Мария, у меня навертываются слезы на глазах, когда я подумаю, что мы в ссоре! Великий боже! мы, так сильно любившие друг друга! Спеши, спеши ко мне осушить эти слезы, кинься в объятия твоего возлюбленного, и пусть наша любовь будет основою всемирного благоволения.

Мария, я — слабое дитя; не много нужно, чтобы разбить меня. И все-таки во мне еще достаточно хорошего, чтобы я заслуживал быть ввергнутым в ничтожество. Моя любовь глубока, Мария, — вот почему мне кажется, что я чего-нибудь стою; но в то же время она, к несчастью, лишает меня рассудка, именно потому, что она глубока; я во всем вижу посягательства на ее святость, и в эти минуты безумия мое сердце часто обливается кровью. Будь терпима и милосердна к этому безумству, Мария. Если я спорил нынче, то лишь потому, что считаю свою мысль согласной с принципом добра. Если я ошибался, прости мне, люби меня так, как тогда, когда ты дала мне это кольцо и этот крест, который я ношу на шее. Дай мне быть счастливым, дай мне сделать тебя счастливою. Правда, я эгоист, но я крепко держусь за нашу любовь, потому что это — глубочайшая жизнь моей души. Без нее все пусто. Но взвесь хорошенько, что ты будешь думать и делать, чтобы не сбиться с дороги любви универсальной, ибо отныне я буду применяться к тебе. Твоя любовь для меня важнее, нежели универсальная любовь. Боже благости, прости мне! Вот как я люблю тебя, Мария.

23 апреля, 4 часа утра. (За три дня до свадьбы)

Вчера я был печален, печален, как еще никогда. Почему? Не знаю. Конечно, это не была ревность, — я слишком верю тебе, чтобы ревновать. Но два чувства, две мысли волновали мой дух. Я был так удален от тебя в течение всего дня — вот одна из причин моей грусти. Затем все эти люди, Мария, эти люди, называющие себя твоими друзьями, — так недостойны тебя. Эта дама с печатью глупости во взоре, этот господин с маленькими лживыми глазами и толстым животом, с физиономией, обнаруживающей физические аппетиты, ужасно раздражали меня. Господи, думал я, возможно ли, чтобы этот олицетворенный материализм безнаказанно приближался к этому существу, столь чистому и святому, которое я называю моей Марией? Друг мой, речи этого господина меня ужасают; это эгоизм, порождающий полный скептицизм, но втиснутый в тесную рамку обыденности. Говорю тебе, этот человек испугал меня, потому что он неглуп. Волна мизантропии нахлынула на меня, и я не мог совладать с нею; мне приходилось делать усилие над собою, чтобы поддерживать разговор с этими людьми. По возвращении домой мизантропия обратилась на меня самого, и в памяти моей воскресла вся летопись моей порочности. Наконец, мое лихорадочное возбужденное воображение сосредоточилось на самом пороке, и моя мысль начала купаться в омуте разврата. В эту минуту я был недостоин тебя, Мария. Прости мне это, — может быть, это было вызвано каким-нибудь расстройством в организме. Дух мой скоро воспарил, и теперь я снова твой со всей возвышенностью ума, со всей чистотой и непорочностью души, со всей святой страстью моей любви к тебе. От этого я не сомкнул глаз до сих пор, потому что ко всему этому внутреннему волнению присоединялись еще несносные прелести моей квартиры.

Теперь покой вернулся в мою душу. Утро восхитительно. Солнце едва встало и вид на равнину бесподобен. Теперь я могу думать о тебе и соединять с тобою все мысли, которые кишат в моей голове, и сливать с ними грезы о будущем.

Через три дня ты будешь моей женой, Мария, через три дня мы всецело будем принадлежать друг другу, и отныне наша судьба будет едина. Пойдем, Мария, исполнять ее. Я чувствую, некий Бог живет и говорит во мне. Пойдем, куда нас зовет его голос. Если у меня довольно души, чтобы любить тебя, у меня, наверное, хватит и силы, чтобы идти по следам Христа — на освобождение человечества. Ибо любить тебя значит любить все благое, Бога, вселенную, потому что твоя душа открыта добру и способна охватить его, потому что твоя душа вся — любовь. Да, моя любовь к тебе делает меня гордым. Нынче я не промедлю минуты, чтобы прийти увидать тебя и обнять. В твоих объятиях, Мария, я чувствую себя — себя и целый мир идей и любви, и целую будущность, полную величия, — в твоих объятиях я чувствую себя возвышенным, возвышенным, как наша любовь. Никто не в силах понять нашу любовь; и пусть их не верят, дети грязи и праха, пусть тешатся своей язвительной улыбкой. Их неверие есть неверие несчастного, отрицающего все, чтобы освободить свою совесть от призрака добродетели; в существование Бога они не верят, потому что не могут любить. Оставь их в жертву зависти и всем этим мелким терзаниям, которые вызывает в их порочной душе вид добродетели. Забудь и презри — я вручаю им этот дар от всей души.

Наша любовь, Мария, заключает в себе зерно освобождения человечества. Гордись ею! Наша любовь, Мария, это страж нашей добродетели на всю жизнь. Наша любовь, Мария, это залог нашего счастья. Наша любовь, Мария, это самоотречение, истина, вера в наших душах. Наша любовь, Мария, будет пересказываться из рода в род, и все грядущие поколения будут хранить нашу память, как святыню. Я предрекаю тебе это, Мария, ибо я пророк, ибо чувствую, что Бог, живущий во мне, предначертывает мне мою участь и радуется моей любви к тебе. Прости. Приди в мои объятия.

Николай Огарев — жене Марии Огаревой

18 июля. Утро. 1840

Хотел писать тебе вчера вечером; но был не в духе; лежал на диване и не мог ничего делать и лег спать в 10 часов. Читал и перечитывал твое письмо. Je ne te me connais pas[117]. Ты все же моя милая, добрая, умная, откровенная, прямодушная, mon interessante Marie. Но многое и многое в твоих мнениях основано на условной фантастической жизни общества, а не на внутренней, глубокой, действительной человеческой жизни; часто ты непоследовательна в своих убеждениях, и сердце, ум с одной стороны спорят с привычками, вкусами с другой стороны. Повторю: иногда это меня сердит и оскорбляет, но по большей части мне это больно, мне тебя жалко, что ты добровольно отказываешься от лучшей доли человека. Так, напр<имер>, ты убеждена в прогрессе — и не можешь мысленно оторваться от круга, которого участь пребывать в status quo. Так, тебе все поэтическое важно, но не занимает тебя. Маша, меня это мучит — и не ради себя, а ради тебя; ты лишаешься лучших наслаждений. Поверь мне, что эти противоречия, которые существуют в тебе самой (если заглянешь в себя откровенно), — они-то главное противоречие между нами. Но все же хорошая человеческая сторона и в тебе, и во мне так сильна, что мы не можем оставаться в отношениях тупых и пошлых мужа и жены, а должны быть товарищами, друзьями, любовниками. Дело в том теперь, что в близких отношениях надо не досадовать друг на друга, а иметь друг на друга теплое влияние, полное любви. Оно не может иметь места, если ты в меня веришь. А я в тебя верю, право, верю. Да вот как: если бы ты перестала меня любить en amante[118] и была бы увлечена другим, если б я вынес это — я был бы лучшим твоим другом и тот должен бы сделать тебя счастливою под опасением смертной казни. В святость брака я не верю — а в святость любви верю. У нас брак сделался пугалом людей — и мы видим узы. Но истинная любовь не надевает оков, но только симпатизирует со всеми движениями любимой души. От этого привязанность к людям, которые близки к любимому нами существу. От этого я благословляю Галахова за все минуты душевной симпатии, которые ты с ним проводила. Брак мешает жить, а любовь побуждает к жизни, делает жизнь гармоническою, полною, необъятно широкою. Если ты думаешь, что между нами нет ничего общего, кроме названий мужа и жены, то прогони меня, просто прогони меня, — муж человек невыносимый. Но я, Маша, я полон надежды, я глубоко убежден и в моей любви к тебе, и в том, что противоречия между нами мнимы, что они должны рушиться вследствие наших благородных натур. Гордиева узла я не могу разрубить, на это у меня нет ни капли гениальной воли. Но я буду всегда вести себя вследствие твоего желания: ты приманишь — приду, ты бросишься в мои объятия — возьму; ты махнешь — отойду, воротишь — ворочусь. Что об этом будут думать люди, мне до того дела нет. Не хотелось бы, чтоб они тебя позорили, а меня — сколько им угодно; к этому я совершенно равнодушен. Любить par amour propre, pour qu'on dise que j'ai une iemme vertueuse[119] — я не могу; это гадко. Разврат лучше этого. Маша, Маша! если б ты немного захотела вникнуть в мою душу, ты нашла бы, что такое самолюбие для меня не существует. Нет! — я тебя люблю, как друга, подругу, моего ребенка, которому хотелось бы дать мне все возможное человеческое блаженство — лишь бы только человеческое, вытекающее из святой, вечной, божественной натуры человека, а не из пошлой, условной, ежедневной, формалистической, призрачной жизни общества. Если б я был ангел, Маша, я бы посадил тебя себе на крылья и унес бы на небо. Но и во мне много грязного, мелкого и призрачного; я — ein Mensch der Naturgewalt[120] и не довольно просветлен духом, чтоб из светлого сознания действовать вследствие сильной воли. Вот, может быть, причина, отчего ты в меня мало веришь. Я на тебя имею мало влияния.

Все это было бы смешно,

Когда бы не было так грустно!

Я часто думаю: зачем я живу на свете? Счастья женщины я не умел сделать. От этого все мои личные отношения сделались для меня мучительны. Оторваться от всех, кто мне близок, — что ж мне тогда делать на белом свете? А любить — больно. Что мое поэтическое и социальное призвание? — ничего не значат. В последнее особенно мало веры, хотя и много рвения. Однако, во мне есть теплота, жар души, сильное стремление; иногда я даже живу такою полною жизнью, за минуту которой я не возьму ста тысяч других жизней. О! не все потеряно, не верю, чтоб все было потеряно. С тобой мы будем друзьями, с друзьями — союзом, а все, что во мне хорошего, выскажется в стихах. Маша, Маша, — люби твоего поэта! Послушай: если я и недостоин или буду недостоин любви — все же люби меня. Но полно толковать на этот лад; это слишком давить душу. Виноват ли я, что я сегодня грустен? А все эта проклятая слабость характера, подчинение der Naturgewalt[121]; между тем как спокойная духовная сила должна бы вести жизнь ровно и стройно.

Когда приедешь? Привези мне фрак и черный жилет, словом, бальный костюм. Здесь по субботам бал, на котором куча народу; Лаубе пляшет; приезжай с ним танцевать; а m-me Lаubеnе пляшет, я с ней буду говорить. Здесь живут веселее; но дам больше, чем кавалеров. Дамы любят надевать венки на вечер. C'est joli[122]. Кто-то была с m-me Nostiz в венке — очень недурна.

Привези мне пульник, мои пули скоро выйдут, вчера я отлично стрелял.

Скоро перейду вниз и буду ждать тебя.

Прощай, моя милая подруга! Можно так назвать? Chere, chere Marie.

Взгляни на Елагину как на женщину, в которой много чувства, Innerlichkeit[123], светлого, живого человеческого чувства, с ней можно будет сойтись. Дочь ее также. A m-lle Mojer не знаю.

Прощай! Целую Сталиньку.

Тебя целую и обнимаю. Будь моим другом, прижми меня к сердцу, отдай мне твое сердце — ему будет тепло от моей любви. Прощай!

Кланяйся Елагиной.

Еще замечание: любовь не исключительна (exclusif), а всеобъемлюща и всепреданна.

Оноре де Бальзак. 18 лет писем и ожиданий

В феврале 1832 г. великий французский писатель, драматург и критик Оноре де Бальзак (1799–1850) получил письмо из Одессы. Точного обратного адреса не было, как и имени отправителя. Была лишь подпись «Иностранка» (е́trangère). В письме некая особа хвалила и критиковала писателя: «Ваша душа прожила века, милостивый государь, а между тем меня уверили, что Вы еще молоды, и мне захотелось познакомиться с Вами… Когда я читала Ваши произведения, сердце мое трепетало; Вы показываете истинное достоинство женщины, любовь для женщины — дар небес, божественная эманация; меня восхищает в Вас восхитительная тонкость души, она-то и позволила Вам угадать душу женщины».

Взволнованный письмом незнакомки Бальзак дал объявление в Gazette de France в надежде, что автор откликнется. Еще более страстное второе письмо на семи листах пришло 7 ноября: «…я хотела бы познакомиться с Вами, но чувствую, что мне это не нужно. Я знаю Вас благодаря своему духовному чутью; я представляю Вас по-своему и чувствую, что, если бы я увидела Вас, я бы воскликнула: „Это он!“ Ваш внешний вид, вероятно, не свидетельствует о Вашем блестящем воображении; Вы должны быть тронуты, должен быть зажжен священный огонь гения, если Вы хотите показать себя таким, какой Вы есть на самом деле, и Вы являетесь тем, кем я Вас чувствую, — человеком, превосходящим в своем знании человеческого сердца». Имени иностранка по-прежнему не раскрыла: «Для вас я Странник и останусь им на всю жизнь». Незнакомка обещала писать регулярно и попросила публиковать объявления о получении ее писем в газете «Котидьен» (Le Quotidien) — единственной французской газете, разрешенной в России. Спустя некоторое время незнакомка открылась. Это оказалась Эвелина Ганская, или Ханьска (1801–1882). Эвелине 32 года, «бальзаковский возраст», она замужем за предводителем волынского дворянства Вацлавом Ганским (1782–1841). Муж сказочно богат: 3000 крепостных, огромное имение в Житомирской области, 300 человек домашней прислуги, дом забит антиквариатом и роскошной мебелью, 25 000 книг… Одна беда — муж более чем на 20 лет старше, у него другой темперамент, он страдает депрессией. Из пяти рожденных детей выжила только одна девочка. Заботу о дочери Эвелина передала швейцарской гувернантке, а сама погрузилась в мир книжных грез. И вот из Парижа привезли недавно вышедшую бальзаковскую «Шагреневую кожу». Эвелина была потрясена романом и написала Бальзаку письмо. Когда завязалась тайная переписка[124], Эвелина придумала присылать письма в двойном конверте на имя гувернантки ее дочери. На следующий год Бальзак в письме признался в любви.

Через год Эвелина с мужем приехала в Швейцарию. Она познакомила мужа с новым, якобы случайным, знакомым, известным писателем, организовала поездку на озеро и, когда муж отлучился, состоялся их первый поцелуй, страстное признание в любви и вечной верности. Далее переписка продолжилась. Два страстных письма попались на глаза мужу, но Бальзак сумел выкрутиться, сказав, что просто прислал литературные наброски, и завязал переписку с Вацлавом Ганским на тему литературы и агрономии. В 1841 г. Ганский умер. Бальзак был уверен, что теперь Эвелина будет его, но появилось новое препятствие: вступив в брак с иностранцем, Эвелина лишилась бы своего огромного состояния, которое хотела завещать дочери. Против брака выступала вся ее родня. Бальзак был незнатного рода, обременен долгами, зарабатывал литературным творчеством, болел. Бальзак намеревался приехать в Россию, принять подданство, «сам пойти к царю и попросить его санкционировать брак». Эвелина попробовала решить проблему самостоятельно, но ничего не вышло. Через год Бальзак приехал в Санкт-Петербург исключительно ради встречи с возлюбленной, которую не видел восемь лет. Через два года Эвелина навестила писателя в Париже, на следующий год они вместе побывали в Италии, Эвелина забеременела, но произошел выкидыш.

Так, в письмах и случайных встречах они прожили 18 лет. Дважды Бальзак приезжал в житомирское имение к «объекту его самых сладких грез» с прошением руки и сердца, но только во второй раз Эвелина уступила. Они обвенчались 14 марта 1850 г. в Бердичеве.

Как писали биографы Бальзака, это было благотворительностью со стороны Эвелины, актом сострадания по отношению к любящему и крайне больному человеку. Супруги уехали в Париж, и почти сразу произошло несчастье — Бальзак поранил ногу об угол кровати, началась гангрена. Через полгода после долгожданной свадьбы Оноре де Бальзак скончался. Ему был 51 год. Эвелина до последнего ухаживала за мужем, полностью покрыла все его долги (около 200 000 франков), помогала с изданием книг, сама принимала участие в их редактировании, взяла на содержание мать писателя… Через год после смерти Бальзака Эвелина познакомилась с художником Жаном Жигу (1806–1894), с которым прожила 31 год, всю оставшуюся жизнь. Но похоронили ее рядом с Оноре де Бальзаком на кладбище Пер-Лашез.

Оноре де Бальзак — Эвелине Ганской

Париж, 9 сентября 1833

У нас уже здесь зима, дорогой друг, и я перебрался в мое зимнее помещение, известный вам уголок пришлось покинуть, прохладный зеленый салон, откуда виднеется купол Инвалидов через целое море зелени. В этом уголке я получил, прочел ваши первые письма; и люблю его теперь еще больше, чем прежде. Вернувшись к нему, я особенно думал о вас, дорогая, и не мог удержаться от того, чтобы не поболтать с вами хоть минутку. Как же вы хотите, чтобы я вас не любил: вы — первая, явившаяся издалека, согреть сердце, изнывавшее по любви! Я сделал все, чтобы привлечь на себя внимание небесного ангела; слава была моим маяком — не более. А потом вы разгадали все: душу, сердце, человека. Еще вчера вечером, перечитывая ваше письмо, я убедился, что вы одна могли понять всю мою жизнь. Вы спрашиваете меня, как нахожу я время вам писать! Ну так вот, дорогая Ева (позвольте мне сократить ваше имя, так оно вам лучше докажет, что вы олицетворяете для меня все женское начало — единственную в мире женщину; вы наполняете для меня весь мир, как Ева для первого мужчины). Ну так вот, вы — единственная, спросившая у бедного художника, которому не хватает времени, не жертвует ли он чем-нибудь великим, думая и обращаясь к своей возлюбленной? Вокруг меня никто над этим не задумывается; каждый без колебаний отнял бы все мое время. А я теперь хотел бы посвятить вам всю мою жизнь, думать только о вас, писать только вам. С какою радостью, если бы я был свободен от всяких забот, бросил бы я все мои лавры, всю мою славу, все мои самые лучшие произведения, словно зерна ладана, на алтарь любви! Любить, Ева, — в этом вся моя жизнь!

Уже давно хотелось мне попросить ваш портрет, если бы в этой просьбе не заключалось чего-то оскорбительного. Я захотел этого после того, как увидал вас. Сегодня, мой небесный цветок, посылаю вам прядь моих волос; они еще черны, но я поспешил перехитрить время… Я отпускаю их, и все спрашивают меня — для чего? Для чего? Я хотел бы, чтобы вы могли сплетать из них браслеты и цепи.

Простите мне, дорогая, но я люблю вас, как ребенок, со всеми радостями, всем суеверием, всеми иллюзиями первой любви. Дорогой ангел, сколько раз я говорил: «О! если бы меня полюбила женщина двадцати семи лет, как бы я был счастлив. Я мог бы любить ее всю жизнь, не опасаясь разлуки, вызванной разницей лет». А вы, вы, мой кумир, вы могли бы навсегда осуществить эту любовную мечту! <…>

Надо с вами проститься. Не будьте больше печальны, любовь моя, вам не позволяется быть печальной, раз вы в любой момент можете ощутить себя в другом, родном сердце, и найти там гораздо больше помыслов о вас, чем в своем собственном.

Я заказал себе надушенную шкатулку для хранения бумаги и писем и взял на себя смелость заказать вам такую же. Так приятно сказать себе: «Она трогает и открывает эту шкатулку!». К тому же я нахожу ее такой изящной. Она сделана из дорогого дерева. И в ней вы можете хранить вашего Шенье, поэта любви, величайшего из французских поэтов, стихи которого я желал бы читать вам на коленях!

Прощайте, сокровище радости, прощайте. Почему оставляете вы белые страницы в ваших письмах? Впрочем, оставляйте — не надо ничего вынужденного. Я заполню эти пробелы. Я говорю себе, что ваша рука касалась их, и я целую эти чистые листы! Прощай, моя надежда! До скорого свиданья. Мальпост, говорят, идет до Безансона тридцать шесть часов.

Итак, прощайте, моя дорогая Ева, моя многообещающая, очаровательная звезда. Знаете ли вы, что, когда я должен получить от вас письмо, у меня всегда является какое-то непонятное, но верное предчувствие! Так, сегодня, 9-го, я почти уверен, что получу его завтра. Я словно вижу ваше озеро, и подчас моя интуиция так сильна, что я убежден, что, увидя вас действительно, я скажу: «Это она». Она, моя любовь, — ты!

Прощайте, до скорого свиданья.

(До востребования в Женеву)

Париж, воскресенье, 6 октября 1833

Вернувшись домой, я взял ванну и нашел твое милое письмо. О, душа моя, понимаешь ли ты, поймешь ли ты когда-нибудь ту радость, какую оно мне принесло? Нет, потому что для этого нужно, чтобы я сказал тебе, с какой силой я люблю тебя, а нельзя выразить то, что безгранично. Знаешь ли ты, милая Ева, что в день моего отъезда я поднялся в пять часов и в течение получаса оставался наверху, ожидая… чего? Не знаю. Ты не пришла, в доме все было тихо, я не видел кареты у подъезда. Тогда я стал подозревать, что ты мною играешь, что ты остаешься еще на день, и тысячи горьких сожалений волновали мою душу.

Мой ангел, тысячу раз поблагодарю тебя, когда будет возможность благодарить так, как я хотел бы, за то, что ты посылаешь мне.

Злая! Как ты дурно обо мне судишь! Если я у тебя ничего не попросил, то это потому только, что я слишком требователен, — я взял бы у тебя столько, чтобы сделать цепь, на которой я всегда мог бы носить твой портрет, а я не хотел лишать твою благородную обожаемую голову локонов. Я был словно осел Буридана между двух сокровищ, — такой же скупой и жадный. Я послал за моим ювелиром, он честно скажет мне, сколько еще нужно, и так как жертвоприношение началось, то пусть его и закончит мой ангел. Итак, если ты закажешь свой портрет, закажи его в миниатюре, я думаю, что в Женеве есть хороший художник, и вели его вставить в очень плоский медальон. Формальное письмо ты от меня получишь только вместе с посылкой, которую я скоро отправлю.

Моя дорогая, любимая жена, пусть Анна носит крестик, который я сделаю из ее камешков, я велю выгравировать сзади: adoremus in aeternum[125]. Это чудесный девиз для женщины, и ты каждый раз, как взглянешь на этот крест, вспомнишь о том, кто беспрестанно будет повторять тебе эти божественные слова этим девичьим талисманом.

Моя дорогая Ева, — для меня теперь восхитительно открылась новая жизнь. Я видел тебя, говорил с тобою, наши тела заключили такой же союз, как и души, и я нашел в тебе все излюбленные мною совершенства, у каждого — есть свои, а в тебе воплотились все мои.

Злая! ты не подметила в моих взглядах того, чего я желал? О! будь спокойна, — я переиспытал все те желания, которые влюбленная женщина ревниво стремится возбудить, и если я не говорил тебе, с какой страстью я жаждал твоего прихода в одно прекрасное утро, так это потому, что я пренелепо устроился. В самом этом доме нам угрожала опасность. В другом месте, может быть, возможно. Но в Женеве, о, мой обожаемый ангел, в Женеве я посвящу нашей любви столько выдумки, что ее с избытком хватило бы на то, чтобы сделать десять человек умниками.

Начиная с завтрашнего понедельника ты будешь получать письма не чаще раза в неделю, я буду аккуратно доставлять их на почту по воскресеньям, они будут заключать в себе что-то вроде отчета за день, ибо каждый вечер перед тем, как ложиться, я буду возносить тебе мою коротенькую молитву любви, и вкратце расскажу тебе все то, что я сделал в течение дня. Я тебя обкрадываю, чтобы обогатить себя. Ничего в моей жизни не будет, кроме тебя и работы, работы и тебя, спи спокойно, моя ревнивица. Впрочем, ты скоро узнаешь, что я, как женщина, однолюб, и люблю как женщина, и так же мечтаю о всяких нежностях.

Да, мой обожаемый цветок, — относительно тебя я испытываю все страхи ревности, и теперь я познакомился с нею, с этой дуэньей сердца, с ревностью, которой я до сих пор не знал, ибо любви нечего было мне до сих пор опасаться. Dilecta[126] жила в своей комнате, а тебя может видеть весь свет. Я только тогда почувствую себя счастливым, когда ты будешь в Париже или в W.

Боже мой! как я горжусь тем, что мой возраст позволяет мне оценить все твои сокровища, и что я способен любить тебя со всем пылом юноши, полного надежд, и мужеством человека, имеющего будущее! О, моя таинственная любовь! Пусть она будет навсегда погребена под снегом, словно неведомый цветок. Ева, дорогая и единственная для меня женщина в мире, наполняющая для меня весь мир, прости мне все маленькие хитрости, которыми я прикрывал тайну наших сердец.

Боже мой, как прекрасна казалась ты мне в воскресенье, в твоем милом лиловом платье! о, как ты поразила мое воображение! Зачем ты требовала от меня, чтобы я выразил словами то, что мне хотелось выражать лишь взглядами? Этого рода представления теряют, облекаясь в слова. Я хотел бы их передать из души в душу пламенем моих взглядов.

Отныне, дорогая моя подруга, твердо знай, — что бы ни писал я тебе под давлением печали или радости, — знай, что в душе у меня необъятная любовь, что ты заполнила мое сердце и жизнь, и что, хотя я не всегда умею выражать тебе эту любовь, все же ничто не изменит ее, что она будет цвести все прекраснее, все свежее и все пленительнее, ибо это — любовь истинная, а истинная любовь должна все расти. Это — прекрасный многолетний цветок, корни которого в сердце, а ростки и ветви простираются ввысь, усиливая с каждым годом свое дивное цветение, свой аромат, и скажи мне, дорогая жизнь моя, повторяй мне это непрестанно, что ничто не помнет ни его стебля, ни его нежных листьев, что он разрастется в наших обоих сердцах, любимый, свободный, лелеемый, подобно еще одной жизни в нашей жизни, — единой жизни! О! как я люблю тебя, и какое сладкое успокоение нисходит на меня от этой любви! Я не чувствую возможной боли. Ты видишь, что в тебе моя сила.

Дорогой ангел, ты придаешь какую-то безмерную ценность моей жизни, подумай же, что будет, когда я буду жить с тобою, а не только в мечтах о тебе.

Итак, тысячу поцелуев из глубины моей души, я хотел бы тебя засыпать ими. Боже мой, я все еще грежу о самом нежном из них!

О. де Бальзак

Как бы хотелось мне провести день у Ваших ног; положив голову Вам на колени, грезить о прекрасном, в неге и упоении делиться с Вами своими мыслями, а иногда не говорить вовсе, но прижимать к губам край Вашего платья!.. О, моя любовь, Ева, отрада моих дней, мой свет в ночи, моя надежда, восхищение, возлюбленная моя, драгоценная, когда я увижу Вас? Или это иллюзия? Видел ли я Вас? О боги! Как я люблю Ваш акцент, едва уловимый, Ваши добрые губы, такие чувственные, — позвольте мне сказать это Вам, мой ангел любви. Я работаю днем и ночью, чтобы приехать и побыть с Вами две недели в декабре. По дороге я увижу Юрские горы, покрытые снегом, и буду думать о снежной белизне плеч моей любимой. Ах! Вдыхать аромат волос, держать за руку, сжимать Вас в объятиях — вот откуда я черпаю вдохновение! Мои друзья изумляются несокрушимости моей силы воли. Ах! Они не знают моей возлюбленной, той, чей чистый образ сводит на нет все огорчение от их желчных выпадов. Один поцелуй, мой ангел, один медленный поцелуй, и спокойной ночи!

21 октября 1843, отправлено из Дрездена

Я уезжаю завтра. Билеты уже куплены, и я собираюсь завершить письмо, потому что должен собственноручно отнести его на почту. Моя голова подобна пустой тыкве. Мое состояние тревожит меня больше, чем я могу выразить. Если оно не изменится и в Париже, я буду вынужден вернуться. Чувства покинули меня. У меня нет желания жить, у меня нет больше той легчайшей энергии, нет силы воли… Я не улыбался с тех пор, как уехал от Вас…

Прощайте, дорогая моя звезда, благословенная тысячу раз! Настанет, возможно, момент, когда я смогу донести до Вас мысли, угнетающие меня. Сегодня я способен лишь сказать, что люблю Вас слишком сильно, чтобы оставаться спокойным. После августа и сентября я чувствую, что могу жить только рядом с Вами, Ваше отсутствие — смерть для меня…

Прощайте! Я собираюсь на почту. Тысячи нежностей Вашим детям, тысячу раз благословляю их; дружеские пожелания Лиретт, а для Вас — все мое сердце, и душа, и разум… Если бы Вы знали, какие чувства переполняют меня, когда я опускаю один из этих конвертов в почтовый ящик.

Моя душа летит к Вам вместе с этими листками, я, как умалишенный, разговариваю с ними обо всем на свете. Я думаю, что они, добравшись до Вас, повторят мои слова. Невозможно понять, как эти листки, наполненные мной, через одиннадцать дней окажутся в Ваших руках, в то время как я останусь здесь…

О да, дорогая моя звезда, во веки веков не отделяйте себя от меня. Ни я, ни моя любовь не ослабеет, как не ослабеет и Ваше тело с годами. Душа моя, человеку моих лет можно верить, когда он рассуждает о жизни; так верьте: для меня нет другой жизни, кроме Вашей. Мое предназначение исполнено. Если с Вами случится несчастье, я похороню себя в темном углу, останусь, забытый всеми, не видя никого в этом мире; allez, это не пустые слова. Если счастье женщины — знать, что она царит в сердце мужчины; что только она заполняет его; верить, что она духовным светом освещает его разум, что она его кровь, заставляющая биться его сердце; что она живет в его мыслях и знает, что так будет всегда и всегда. Eh bien, дорогая повелительница моей души, Вы можете назвать себя счастливой; счастливой senza brama[127], потому что я буду Вашим до самой смерти. Человек может пресытиться всем земным, но я говорю не о земном, а о божественном. И одно это слово объясняет, что Вы значите для меня.

Ги де Мопассан. «Единственная роза в моей жизни»

Ей даровал Господь так много!

А Жизнь — крупинками считал.

О, звездная ее дорога!

И Смерть — признанья пьедестал!

Это стихотворение Марина Цветаева посвятила Марии Башкирцевой (1858–1884) — талантливой русской художнице, скульптору, литератору. Мария прожила несправедливо мало — всего 26 лет, но успела просиять в художественном мире, а ее дневники[128] были переведены и изданы во многих странах, ими восхищались Анатоль Франс, Велимир Хлебников, Валерий Брюсов, Илья Репин и особенно Марина Цветаева.

Мария родилась в Полтавской области, семь лет из своей короткой жизни прожила в Париже, была ученицей дивного Жюля Бастьен-Лепажа[129]. В 16 лет у нее обнаружили туберкулез, она начала медленно угасать. За полгода до смерти Мария решилась написать своему любимому писателю Ги де Мопассану (1850–1893). Он в то время тоже тяжело болел — сифилисом. По всей видимости, болезни наложили отпечаток на их переписку — местами весьма желчную и печальную.

Была ли это со стороны Марии попытка завести большой роман или просто невинная игра, никто не знает. Сохранилось несколько записей в ее дневнике о каком-то таинственном писателе, имя которого не называется: «Итак, мы опять в мире. И затем, в „Голуа“ напечатана его великолепная статья. Я чувствую, что смягчилась. Удивительно! Человек, с которым я незнакома, занимает все мои мысли. Думает ли он обо мне? Почему пишет мне?» На последнее письмо Мопассана она не ответила и увлеклась чтением Золя.

Неизвестно, встретились ли они. Пишут, что Мопассан посетил могилу Марии и сказал: «Это была единственная роза в моей жизни, чей путь я усыпал бы розами, зная, что он будет так ярок и так короток!»

Эти несколько писем[130] — настоящий роман, прекрасный своей недосказанностью.

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

Март 1884. Париж

Милостивый государь! Когда я читаю Вас, я испытываю почти блаженство. Вы боготворите правду и находите в ней источник поистине великой поэзии. Вы волнуете нас, рисуя движения души с тонкостью, столь глубоко проникающей в человеческую природу, что мы невольно узнаем в этом самих себя и начинаем любить Вас чисто эгоистической любовью. Вы скажете: это фраза. Не будьте же строги! Она в основе глубоко искренна. Мне хотелось бы, конечно, сказать Вам что-нибудь исключительное, захватывающее дух, но это так трудно сделать. Я тем более сожалею об этом, что Вы достаточно известный человек, и вряд ли я могу хотя бы мечтать о том, чтоб стать поверенной Вашей прекрасной души, — если только душа Ваша и в самом деле прекрасна. Если же Вас вообще такие вещи не занимают, то я прежде всего жалею о Вас самом. Я назову Вас тогда литературным фабрикантом и пройду мимо.

Уже год, как я собираюсь написать Вам, но… неоднократно мне приходила мысль, что я слишком возвеличиваю Вас, а потому не стоит труда браться за перо. Но вот два дня тому назад я прочла в газете, что кто-то почтил Вас милым посланием, и Вы просите эту прелестную особу сообщить свой адрес, чтобы ответить ей. Во мне тотчас заговорила ревность, меня вновь ослепило Ваше литературное дарование, — и я решилась.

Теперь выслушайте меня хорошенько. Я навсегда останусь для Вас неизвестной (говорю это очень серьезно) и не захочу увидеть Вас даже издали — как знать: быть может, Ваше лицо, поворот Вашей головы не понравятся мне? Уверена только в одном, что Вы молоды и не женаты — два очень существенных пункта, даже в сфере туманных грез.

Но могу Вас уверить, что я обворожительно хороша. Быть может, эта сладкая мысль побудит Вас ответить мне. Мне кажется, что, если б я была мужчиной, я бы даже переписываться не захотела с какой-нибудь безвкусно и нелепо наряженной старой англичанкой… что бы об этом ни думала мисс Гастингс[131].

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

Март 1884. Канн

Милостивая государыня!

Мое письмо, очевидно, не оправдает Ваших ожиданий. Мне хочется прежде всего поблагодарить Вас за доброе отношение ко мне и за Ваши милые комплименты по моему адресу, а затем побеседовать с вами благоразумно.

Вы просите у меня разрешения быть моей поверенной. Во имя чего? Я Вас совершенно не знаю. Вы незнакомка; характер, наклонности и все прочие Ваши качества могут совершенно не соответствовать моему интеллектуальному складу; с какой же стати я стал бы Вам рассказывать о всем том, о чем могу сказать лишь с глазу на глаз, в интимной обстановке, женщинам, являющимся моими друзьями? Не было ли бы это поступком легкомысленного и непостоянного друга?

Разве таинственность переписки способна усилить прелесть отношений?

Разве вся сладость чувств, связывающих мужчину и женщину (я говорю о целомудренных чувствах), не зависит прежде всего от приятной возможности видеться друг с другом, разговаривать, вглядываясь в собеседника, и мысленно восстанавливать, когда пишешь женщине-другу, черты ее лица, витающие между нашими глазами и листом бумаги?

Но можно ли писать об интимных переживаниях, о самом сокровенном тому существу, чей физический облик, цвет волос, улыбка, взгляд тебе неизвестны?

Ради чего рассказывать Вам, что «я сделал то-то и то-то», и сознавать в то же время, что это вызовет перед Вами, раз Вы меня совершенно не знаете, только слабое отражение малоинтересных вещей?

Вы упоминаете о письме, полученном мной недавно, — оно было от мужчины, просившего у меня совета. Вот и все.

Возвращаюсь к письмам незнакомок. Я получил их за два года около пятидесяти или шестидесяти. Могу ли я выбрать из числа этих женщин поверенную своей души, как Вы выражаетесь?

Если они выразят желание показаться лично и познакомиться, как это принято в нашем простом буржуазном мире, тогда, пожалуй, могут еще установиться отношения дружбы и доверия. В противном же случае к чему пренебрегать очаровательными подругами, которых знаешь, ради подруги, может быть, также очаровательной, но неизвестной, то есть такой, которая может показаться даже неприятной нашему зрению или нашему уму? Все это, может быть, не слишком вежливо, не правда ли? Но если бы я бросился к Вашим ногам, не сочли ли бы Вы меня неустойчивым в моих привязанностях?

Простите меня, сударыня, за эти рассуждения, более присущие человеку здравого смысла, чем поэту, и считайте меня Вашим признательным и преданным

Ги де Мопассаном.

Прошу прощения за помарки в моем письме; я не могу писать, не делая их, переписывать же письмо не имею времени.

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

Март 1884. Париж

Меня вовсе не удивляет Ваше письмо, милостивый государь, и я нисколько не домогалась того, что Вы, по-видимому, приписываете мне.

Но… прежде всего я не предъявляла к Вам требования сделать меня Вашей поверенной: это было бы слишком уж простодушно. И если у Вас найдется досуг перечитать мое письмо, Вы убедитесь, что Вы не удостоили уловить с первого же взгляда иронического и непочтительного тона, принятого мною по отношению к себе самой.

Вы указываете мне также на пол вашего другого корреспондента. Весьма благодарна Вам за это успокоение, но… право, оно было лишнее, так как моя ревность была чисто отвлеченного характера.

Ответить мне Вашим доверием, в уверенности, что я требую этого, так сказать, с места в карьер, значило бы остроумно посмеяться надо мной. Признаюсь, если бы я была на Вашем месте, я бы так и сделала, ибо я бываю иногда очень весела. Это, однако, не мешает мне часто бывать достаточно грустной, чтобы грезить об излияниях в письмах к неизвестному философу и разделять Ваши впечатления о карнавале. Ваша хроника превосходна и глубоко прочувствована — два столбца, которые охотно прочитываешь три раза кряду. Но… не в обиду Вам сказано, что за банальность эта история о старушке-матери, мстящей пруссакам[132]!..

Что касается того, может ли тайна что-нибудь прибавить к прелести наших отношений, — все зависит от вкуса… Пусть это Вас не забавляет, прекрасно! Но меня… меня это чертовски забавляет. Признаюсь в этом совершенно искренно, равно как и в том, что Ваше письмо, каково бы оно ни было, вызвало во мне чисто детскую радость.

И знаете, если это Вас не забавляет, то это только потому, что ни одна из Ваших корреспонденток не сумела Вас заинтересовать, — вот и все. Если же и мне не удалось взять надлежащий тон, то я достаточно благоразумна для того, чтобы вам пожелать лучшего успеха в этом отношении.

Только шестьдесят писем? Я была уверена, что Вами в большей мере завладели… И Вы всем отвечали? <…>

Быть может, простота и безыскусственный тон моих писем заставили Вас счесть меня какой-нибудь юной сентиментальной особой или, что еще хуже, искательницей приключений… Такая мысль была бы для меня поистине мучительна.

Пожалуйста, не извиняйтесь за недостаток поэтичности, галантности и т. д.

Без сомнения, я написала Вам плоское письмо.

Я очень живо сожалела бы, если бы мы дальше первого шага не пошли. Неужели мы на этом остановимся? Мне тем более было бы жаль, что у меня рождается глубокое желание доказать Вам в один прекрасный день, что я не заслуживаю быть Вашим 61-м номером.

Что же касается Ваших рассуждений, то они хороши, но исходят из ложных посылок. Я прощаю их Вам, прощаю Вам даже Ваши помарки, старуху и пруссаков. Будьте счастливы!

Однако, если каких-нибудь двух-трех смутных указаний было бы достаточно, чтобы привлечь на свою сторону красоты Вашей старой души, уже лишенной чутья, то можно было бы, например, сказать: волосы — светло-русые, рост — средний, родилась между 1812 и 1863 годом. А что касается нравственного облика… О нет. Вам показалось бы, что я себя расхваливаю, и Вы вмиг догадались бы, что я родом из Марселя.

Р. S. Простите за пятна, помарки, etc. А между тем я-то не ленилась переписывать даже три раза.

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

Март 1884. Канн

Да, сударыня, второе письмо! Это удивляет меня. Я чуть ли не испытываю смутное желание наговорить Вам дерзостей. Это ведь позволительно, раз я Вас совершенно не знаю. И все же я пишу Вам, так как мне нестерпимо скучно!

Вы упрекаете меня за банальность образа старухи, отомстившей пруссакам: но все ведь на свете банально. Кроме мысли, все фразы, все споры, все верования — все банально.

И не относится ли к числу самых доподлинных и мальчишеских банальностей переписка с незнакомкой?

Короче говоря, по натуре я человек наивный. Меня Вы более или менее знаете: Вы знаете, что делаете и к кому обращаетесь. Вам говорили обо мне то или другое, хорошее или плохое — не важно. Если Вы даже не встречались с кем-либо из моих знакомых — а знакомство у меня обширное, — то вы читали обо мне статьи в газетах, знаете о моем физическом и нравственном облике. Словом, Вы забавляетесь, прекрасно сознавая, что Вы делаете. А в каком положении я?

Вы, правда, можете оказаться молодой и очаровательной женщиной, и в один прекрасный день я буду счастлив расцеловать Ваши ручки.

Но Вы также можете оказаться и старой консьержкой, начитавшейся романов Эжена Сю.

Вы можете оказаться образованной и перезрелой девицей-компаньонкой, тощей, как метла.

А в самом деле, не худая ли Вы? Не слишком, не правда ли? Я был бы в отчаянии, если бы мне пришлось иметь дело с тощей корреспонденткой. Незнакомкам ни в чем не доверяешь.

Я уже попадался в уморительные ловушки. Однажды целый пансион молодых девиц завел со мной переписку при содействии младшей учительницы. Мои ответы переходили из рук в руки во время уроков. Хитрость была забавна и рассмешила меня, когда я узнал о ней от этой самой младшей учительницы.

Светская ли вы женщина? Сентиментальны ли вы, или просто романтичны, или, может быть, Вы всего-навсего скучающая особа и желаете развлечься? Но, видите ли, я ни в коем случае не принадлежу к числу тех людей, которых Вы ищете.

Во мне нет ни на грош поэзии. Я отношусь ко всему с одинаковым безразличием и две трети своего времени провожу в том, что безмерно скучаю. Последнюю треть я заполняю тем, что пишу строки, которые продаю возможно дороже, приходя в то же время в отчаяние от необходимости заниматься этим ужасным ремеслом, которое доставило мне честь заслужить Ваше — моральное — расположение.

Вот Вам и мои признания. Что Вы о них скажете, сударыня?

Вы, должно быть, найдете меня очень бесцеремонным — прошу прощения. Когда я пишу Вам, мне кажется, что я иду по мрачному подземелью, боясь оступиться в какую-нибудь яму под ногами. И я наугад постукиваю палкой, чтобы прощупать почву.

Какие духи Вы предпочитаете? Вы гурманка? Какой формы Ваше ухо? Каков цвет Ваших глаз? Не музыкантша ли Вы?

Не спрашиваю Вас, замужем ли Вы. Если да, Вы ответите мне нет. Если нет, ответите да.

Целую ваши ручки, сударыня,

Ги де Мопассан

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

Март 1884. Париж

Вы смертельно скучаете? Ах, какой Вы жестокий!!! Вы это говорите для того, чтобы не оставить мне никаких иллюзий насчет мотива, которому я обязана Вашим посланием. К слову сказать, оно явилось в благоприятный момент и очаровало меня. Это правда, что меня все это забавляет, но неправда, что я Вас знаю настолько, как Вы предполагаете. Клянусь, что понятия не имею ни о цвете Ваших волос, ни о Вашем росте, ни о чем другом и что как частного человека я вижу Вас только в строках, которыми Вы меня удостаиваете, да еще сквозь ухищрения и позы, которые Вы принимаете. И, однако, должна Вам сказать, что для маститого натуралиста Вы, право, не так уж и глупы. Я в ответ наговорила бы Вам бездну комплиментов, если б меня не удерживало самолюбие.

Я не хочу, чтобы Вы думали, что я вся излилась в этих признаниях.

Покончим сначала с банальностями, ибо Вы их немало нагромоздили.

Вы правы… если говорить вообще. Но истинное искусство в том именно и заключается, чтобы заставлять проглатывать банальности, не переставая очаровывать, как это делает природа с ее извечным солнцем и предвечной землей, с людьми, скроенными по одному шаблону и одушевленными почти одними и теми же чувствами… Но… существуют же музыканты, которые владеют всего несколькими тонами, и художники, у которых на палитре всего какая-нибудь пара красок! Впрочем, Вы это знаете лучше меня и хотите только заставить меня позировать перед Вами. Скажите, как это лестно!..

Банальность, пусть так!.. Старуха с пруссаками в литературе, Жанна д'Арк в живописи, пусть!..

Действительно ли Вы твердо уверены, что какой-нибудь лукавец (так ли я выразилась?) не открыл бы в этой сфере новой и будящей стороны?

Очевидно, что как еженедельная хроника Ваша вещица даже очень хороша, но что я о ней думаю… А все прочие банальности по поводу Вашей тяжелой профессии? Вы меня принимаете за буржуазную даму, которая считает Вас поэтом, и стараетесь просветить меня на этот счет. Жорж Санд уже некогда хвастала тем, что пишет ради денег, а трудолюбивый Флобер плакался на свои чрезмерные творческие муки. И что же? Страдания, на которые он жалуется, действительно чувствуются читателем. Бальзак никогда на это не жаловался и всегда с энтузиазмом относился к тому, над чем собирался работать. Что касается Монтескье, то, если мне позволено будет так выразиться, вкус к науке был в нем столь жив, что он в то же время стал и источником его счастья, как, вероятно, выразилась бы учительница Вашего пансиона.

Ну а относительно того, чтобы продавать свои строки подороже, то я нахожу, что это очень хорошо, ибо никогда еще не было истинно блестящей славы без золота, как это и говорит еврей Баарон, современник Нова (см. отрывки, собранные ученым Шпицбубе в Берлине).

И еще я Вам скажу: все выигрывает в хорошей оправе — красота, гений и даже вера. Разве не явился Господь самолично, чтобы объяснить своему слуге Моисею орнаменты ковчега и приказать ему, чтобы херувимы, которые должны охранять ковчег по бокам, были сделаны из золота и отменной работы.

Итак, вот оно что: Вы скучаете, Вы ко всему относитесь безразлично, у Вас нет ни на грош поэзии!.. Неужели Вы думали меня этим испугать?

Я вижу Вас отсюда. У Вас должен быть довольно большой живот, коротенькая жилетка из материи неопределенного цвета, и последняя пуговица непременно должна быть оторвана[133]. Одного я только не понимаю: как Вы можете скучать? Я бываю иногда грустна, придавлена или гневна, но скучать… никогда.

Вы не тот человек, которого я ищу? Какое несчастье! (Вот она, консьержка!) Не будете ли Вы так любезны объяснить мне, каков он должен быть, этот искомый человек?

Я никого не ищу, милостивый государь, я держусь того мнения, что мужчины должны быть не более как аксессуарами для сильных женщин (вот она — сухая старая дева!).

Затем отвечу Вам на Ваши вопросы с глубокой искренностью, ибо я не люблю потешаться наивностью гениального человека, который дремлет после обеда в своем кресле, с сигарой во рту.

Худа? О нет, но и не толста ничуть. Светская, сентиментальная, романтическая? Но как Вы это понимаете? Мне кажется, все это отлично может ужиться рядом в одном и том же человеке: все зависит от момента, случая, обстоятельств. Я оппортунистка и в особенности подвержена моральным заразам; таким образом, может случиться, что и у меня вдруг не хватит поэтического чутья, точь-в-точь как у вас.

Каким ароматом я благоухаю? Ароматом добродетели. Вульгарных благоуханий, иначе говоря, духов, я не признаю.

Да, я люблю хорошо поесть, или, вернее, я в этом пункте даже прихотлива.

У меня маленькие, немного неправильной формы уши, но красивые.

Глаза серые.

Да, я музыкантша, но не такая отличная пианистка, какова, по всей вероятности, Ваша учительница.

Если бы я была замужем, разве осмелилась бы я читать Ваши ужасные книги?

Довольны ли Вы моим послушанием? Если да, оторвите от жилетки еще одну пуговицу и думайте обо мне, когда сгущаются сумерки. Если нет… тем хуже! Я нахожу, что дала Вам достаточно в ответ на Ваши лживые откровения.

Осмелюсь спросить, кто Ваши любимые композиторы и художники?

А что, если б я оказалась мужчиной?

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

3 апреля 1884. Канн

Сударыня, я только что провел две недели в Париже, а так как, уезжая из Канна, не захватил с собой кабалистических знаков[134], по которым должен направлять Вам свои письма, то и не мог ответить Вам раньше.

Знаете, сударыня, Вы меня страшно напугали! Вы цитируете одним махом, не оговаривая, и Ж. Санд, и Флобера, и Бальзака, и Монтескье, и еврея Баарона, и Иова, и ученого Шпицбубе из Берлина, и Моисея!

О! Теперь-то я Вас знаю, прекрасная маска: Вы преподаватель шестого класса лицея Людовика Великого. Признаюсь, я уже и раньше догадывался об этом, так как Ваша бумага издавала легкий запах нюхательного табака.

На этом основании я собираюсь перестать быть галантным (да и был ли я таковым?) и стану обращаться с Вами, как с ученым мужем, то есть как с врагом. Ах, старый плут, старая лицейская крыса, старый латинский буквоед, и Вы намеревались сойти за хорошенькую женщину! Вы, значит, собирались послать мне Ваши пробы пера, какой-нибудь Ваш манускрипт, трактующий об искусстве и природе, чтобы я порекомендовал его какому-нибудь журналу и поговорил о нем в одной из своих статей!

Какое счастье, что я не предупредил Вас о своем пребывании в Париже! В противном случае, пожалуй, однажды утром я бы узрел у себя некоего обносившегося старичка, который, поставив свой цилиндр на пол, извлек бы из кармана пачку писем, перевязанных бечевкой, и сказал бы: «Сударь, я та дама, которая…»

Так вот, господин учитель, я все же собираюсь ответить на некоторые Ваши вопросы. Начну с благодарности за милые детали, которые Вы мне даете о Вашей наружности и вкусах. Равно благодарю Вас за мой портрет, набросанный Вами. Даю Вам слово, он похож. Укажу, однако, на некоторые погрешности:

1. Живот меньше.

2. Я никогда не курю.

3. Я не пью ни пива, ни вина, ни других спиртных напитков, ничего, кроме воды.

Следовательно, блаженство перед кружкой пива не может быть моим излюбленным состоянием.

Гораздо чаще я сижу на диване, подогнув по-восточному ноги. Вы спрашиваете, кто мой любимый современный художник? Милле. Мой любимый музыкант? Я не терплю музыки!

По правде говоря, я предпочитаю всем искусствам красивую женщину. А хороший обед, настоящий обед, изысканный обед я ставлю почти на ту же ступень, что и красивую женщину.

Вот мой символ веры, господин старый учитель.

Я считаю, что когда тобой владеет глубокая страсть, всеобъемлющая страсть, то ей нужно отдаться целиком, пожертвовав для нее всеми другими: это я и делаю.

Мною владели две страсти. Нужно было пожертвовать одной — и я пожертвовал чревоугодием. Я стал воздержан в пище, как верблюд, но так разборчив, что теперь и не знаю, чем же мне питаться.

А вот еще одна деталь! Я выигрывал пари на крупных состязаниях в качестве гребца, пловца и ходока.

Теперь, после всех этих признаний, господин классный наставник, расскажите мне о себе, о Вашей жене — несомненно, Вы женаты, — о Ваших детях. Не имеется ли у Вас дочки? Если да, прошу Вас, подумайте обо мне.

Молю божественного Гомера, да испросит он для Вас все земные радости у бога, которому Вы поклоняетесь.

Ги де Мопассан

Через несколько дней я вернусь в Париж, ул. Дюлон, 83.

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

15 апреля 1884. Париж

Злополучный золяист! Но это прямо восхитительно! Если бы небо было справедливым, Вы были бы того же мнения! Мне кажется, что это не только занимательно, но что здесь можно испытать самые тонкие радости, услышать поистине интересные вещи, если только быть абсолютно искренним. Ибо в самом деле, наконец, с каким другом (мужчиной или женщиной) Вы не найдете чего-нибудь такого, что приходится скрывать, или какую-нибудь предосторожность, которую приходится соблюсти? Между тем здесь Вы имеете дело с абстрактным существом!

Не принадлежать ни к какой стране, ни к какому миру, быть всегда правдивым — тут можно бы дойти до полноты выражения а la Шекспир.

Но довольно с нас подобной мистификации. Так как Вы все знаете, я ничего не стану более скрывать от Вас.

Да, милостивый государь, я имею честь состоять старой лицейской пешкой, как Вы выражаетесь, и я Вам докажу это восемью страницами моральных поучений… Слишком хитрый, чтобы приносить Вам манускрипты, перевязанные бросающимися в глаза бечевками, я заставлю Вас вкушать мои доктрины маленькими дозами…

Я воспользовался, милостивый государь, досугом Страстной недели, чтобы перечитать собрание Ваших произведений…

Вы молодец, бесспорно. Я ни разу прежде не читал Вас целиком и подряд. Впечатление поэтому отличается сейчас большой свежестью, и это впечатление…

Есть от чего перевернуться моим лицеистам вверх тормашками, есть чем смутить все монастыри христианского мира!

Что касается меня, я не отличаюсь особенной стыдливостью, и все же я смущен тяготением Вашей души к тому чувству, которое г-н Дюма-сын называет любовью. Это может обратиться для Вас в навязчивую идею, что будет весьма прискорбно, ибо Вы богато одарены, и Ваши рассказы из крестьянской жизни очень недурны. Что касается «Жизни» — эта книга носит яркий отпечаток чувства глубокого отвращения к жизни, тоски, подавленности. Это чувство, время от времени всплывающее в Ваших произведениях, побуждает прощать Вам многое и позволяет считать Вас высшим существом, которому жизнь приносит страдания. Именно это ранит мое сердце. Но эта печальная нота, мне кажется, не более как отражение Флобера.

В итоге мы с Вами порядочные простофили, а вы еще к тому же ловкий шутник (видите, как иногда хорошо быть незнакомым друг с другом), с Вашим одиночеством и Вашими длинноволосыми существами…

Любовь — этим словом все еще хотят поймать на удочку весь мир. Жиль Блас[135], где ты?

По прочтении одной из Ваших статей я взялся за чтение «Стремительной атаки». Мне показалось, что я вступаю в роскошный благоухающий лес, оглашаемый сладкозвучным пением птиц. «Никогда еще более глубокий мир не спускался с небес на более счастливый уголок природы». Эта магистральная фраза напоминает несколько тактов последнего действия «Африканки»[136].

Но Вы ненавидите музыку — возможно ли? Вас следовало угостить ученой музыкой! И еще одно… Ваше счастье, что Ваша книга еще не готова — книга, в которой будет фигурировать женщина, да, сударь, же-е-ен-щина, а не мускульные упражнения. Сколько бы раз Вы на бегах ни приходили первым, вы ничего иного не достигнете, как некоторого равенства с лошадью, а как бы ни было благородно это животное, оно все-таки остается животным, молодой человек.

Позвольте старому латинисту рекомендовать Вам одно место из Саллюстия[137]: Omnes homines qui sese student praestari[138], и т. д. и т. д. Я заставлю свою дочь Анастасию затвердить это место. Кто знает, может быть, Вы и сойдетесь друг с другом…

Хорошие блюда, женщины?.. Но… мой юный друг, берегитесь! Это становится похожим на шутку, а мое звание «лицейской крысы» запрещает мне следовать за вами по этому опасному пути.

Ни музыки, ни табаку? Черт возьми!

Милле хорош, но Вы так выговариваете имя Милле, как буржуа — имя Рафаэля.

Советую Вам взглянуть на работы кисти молодого современного художника по имени Бастьен-Лепаж.

Сколько Вам, в самом деле, лет?

Это Вы серьезно утверждаете, что предпочитаете красивых женщин всем искусствам? Вы смеетесь надо мной!

Простите за бессвязность этого послания и не оставляйте меня долго без ответа.

А затем, великий пожиратель женщин, желаю Вам… и остаюсь со священным трепетом Вашим преданным слугой.

Савантен, Жозеф

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

До 18 апреля 1884. Париж

Мой дорогой Жозеф, мораль Вашего письма, очевидно, та, что раз мы совсем не знаем друг друга, не будем стесняться и поговорим откровенно, как два собрата.

Пусть будет так, я первый подам Вам пример полной откровенности. Мы дошли до такой точки, что можем говорить друг другу «ты», не правда ли? Итак, я говорю тебе «ты», и наплевать, если ты недоволен. Адресуйся тогда к Виктору Гюго — он назовет тебя «дорогим поэтом».

Знаешь ли, для школьного учителя, которому доверено воспитание невинных душ, ты говоришь мне не особенно скромные вещи! Как? Ты ни чуточки не стыдлив? Ни в выборе книг для чтения, ни в своих сочинениях, ни в своих словах, ни в своих поступках? Я так и предполагал.

И ты думаешь, что меня что-либо забавляет? И что я смеюсь над публикой? Мой бедный Жозеф, под солнцем нет человека, который бы скучал более меня. Нет ничего, что стоило бы затраты сил или из-за чего стоило бы утомиться, хотя бы на мгновение. Я скучаю без передышки, без отдыха и без надежды, потому что ничего не хочу и ничего не жду; что же касается того, чтобы плакать об обстоятельствах, которые я не в состоянии изменить, — с этим я подожду, пока не выживу из ума. Так как мы откровенны друг с другом, то предупреждаю тебя, что это мое последнее письмо, потому что переписка мне уже начинает надоедать.

К чему продолжать ее? Меня она не забавляет и не обещает ничего приятного в будущем.

У меня нет никакого желания познакомиться с тобой. Я уверен, что ты безобразен, и вдобавок нахожу, что послал тебе уже достаточно автографов вроде этого. Известно ли тебе, что они стоят от десяти до двадцати су за штуку, в зависимости от содержания? У тебя есть по крайней мере два по двадцать су. Тебе повезло!

А кроме того, я собираюсь снова покинуть Париж, так как скучаю в нем гораздо сильнее, чем где-либо. Я поеду в Этрета, чтобы переменить обстановку, а также и потому, что в данный момент смогу побыть там в одиночестве. Больше всего люблю быть в одиночестве. Таким образом, по крайней мере я скучаю молча.

Ты спрашиваешь меня, каков мой точный возраст. Так как я родился 5 августа 1850 года, то мне еще нет 34. Это тебя удовлетворяет? Не собираешься ли ты попросить у меня фотографию? Предупреждаю, что не пришлю.

Да, я люблю красивых женщин, но бывают дни, когда они мне страшно противны.

Прощай, старина Жозеф, наше знакомство было очень неполным, очень коротким. Но что делать? Может быть, и к лучшему, что ни я не видел твоей физии, ни ты моей.

Протяни мне руку, и я сердечно пожму ее, посылая тебе последний привет.

Ги де Мопассан.

P. S. Теперь ты можешь давать исчерпывающие справки относительно меня тем, кто у тебя этого попросит. Благодаря тайне я себя выдал.

Прощай, Жозеф!

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

До 23 апреля 1884. Париж

Слишком уж остро пахнет Ваше письмо! Вовсе уж не было надобности в такой силе аромата, чтобы заставить меня задохнуться. Так вот что Вы нашли возможным ответить женщине, которая если и провинилась, то разве только в неосторожности? Прекрасно!

Без сомнения, Жозеф во всех отношениях не прав: именно поэтому его так и терзают.

Но одно обстоятельство его вполне оправдывает: его голова оказалась заполненной легкомыслием… ваших книг, точно напевом, от которого напрасно силишься избавиться.

Тем не менее я его строго порицаю, ибо нужно быть уверенным в любезности противника, прежде чем рискуешь шутить таким образом.

Притом, мне кажется. Вы могли б унизить его с большей долей остроумия.

А теперь скажу Вам одну невероятную вещь, которой вы, без сомнения, никогда не поверите, и так как она всплывает на поверхность слишком поздно, то она имеет, если хотите, только исторический интерес.

Скажу вам, что и с меня довольно нашей переписки. После Вашего четвертого письма я охладела…

Пресыщение это, что ли?

Впрочем, я обыкновенно дорожу только тем, что от меня ускользает. Я, значит, должна была бы теперь дорожить Вами? Да, почти.

Почему я Вам писала? В одно прекрасное утро просыпаешься и открываешь, что ты редкое существо, окруженное глупцами. Горько становится на душе при мысли, что рассыпаешь столько жемчуга перед свиньями.

Что если написать человеку знаменитому, человеку достойному того, чтобы понять меня? Это было бы прелестно, романтично, и — кто знает? — быть может, после нескольких писем он стал бы твоим другом да вдобавок еще покоренным при очень оригинальных условиях. И вот спрашиваешь себя: кому же писать? И выбор падает на Вас.

Такого рода переписка возможна только при двух условиях. Первое условие: это поклонение, не знающее границ, со стороны лица, которое остается неизвестным. Безграничное поклонение порождает симпатию, заставляющую вас говорить такие вещи, которые неминуемо должны волновать и интересовать человека знаменитого.

Ни одного из этих двух условий нет налицо. Я Вас избрала в надежде впоследствии поклоняться Вам без границ. Ибо, как я себе представляла, Вы должны быть относительно молоды.

И вот я Вам написала, силясь охладить свой пыл, и кончила тем, что наговорила Вам «непристойностей» и даже неучтивостей, полагая, что Вы удостоите заметить это. Мы дошли до той точки — употребляю Ваше выражение, — когда я готова признаться, что Ваше гнусное письмо заставило меня провести очень скверный день.

Я задета так, словно все Ваши оскорбления и впрямь относятся ко мне. Какой абсурд!

С удовольствием прощаюсь с Вами.

Если у Вас еще сохранились мои автографы, пришлите их мне. Что касается Ваших, то я уже продала их в Америку за сумасшедшую цену.

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

Апрель 1884. Этрета

Итак, я задел Вас за живое, сударыня. Не отрицайте этого. Я в восторге. И униженно прошу прощения.

Я спрашивал себя: кто же это? Вначале она пишет мне сентиментальное, мечтательное, экзальтированное письмо. Это присуще молодым девушкам; значит, она девушка? Большинство незнакомок — девушки.

Тогда, сударыня, я ответил в скептическом тоне. Вы опередили меня, и Ваше предпоследнее письмо содержало ряд странных вещей. Я уже не знал более, к какой породе женщин Вас отнести. Я все спрашивал себя: кто это — замаскированная женщина, желающая позабавиться, или просто бесстыдница?

Знаете ли Вы испытанное средство, позволяющее на балах Оперы узнавать светских женщин? Их щекочут. Проститутки привыкли к этому и просто заявляют: «Ну, хватит!» Но прочие сердятся.

Я ущипнул Вас весьма неподобающим образом, признаюсь в этом, и Вы рассердились. Теперь прошу у Вас прощения, тем более что одна фраза Вашего письма очень меня огорчила. Вы пишете, что мой гнусный ответ заставил Вас провести скверный день. Нет, не слово «гнусный» меня задело. Поймите, сударыня, мне было больно по другим, более тонким причинам, а также при мысли, что незнакомая женщина пережила из-за меня скверный день.

Поверьте, сударыня, я не так груб, не так скептичен и не так непристоен, каким я проявил себя по отношению к Вам. Но, помимо воли, я питаю большое недоверие ко всякой таинственности, ко всему незнакомому и к незнакомкам.

Как Вы можете требовать, чтобы я искренно говорил с некой X, которая пишет мне анонимно и может оказаться врагом (у меня таковые имеются) или просто любительницей шуток? Я и сам надеваю маску, когда имею дело с замаскированными людьми. На войне это допускается. А благодаря хитрости я подглядел кусочек Вашей души.

Еще раз простите.

Целую незнакомую ручку, которая пишет мне.

Ваши письма, сударыня, в Вашем распоряжении, но я передам их лишь в Ваши руки. Ах, для этого я был бы готов предпринять путешествие в Париж.

Ги де Мопассан

Мария Башкирцева — Ги де Мопассану

Апрель 1884. Париж

Тем, что я еще раз пишу Вам, я навсегда роняю себя в Ваших глазах. Но я к этому глубоко равнодушна, а затем мне хочется вам отомстить. О, я только расскажу Вам про эффект, произведенный Вашей лукавой попыткой заглянуть в мою душу.

Я положительно страшилась получить Ваше письмо, воображая себе самые фантастические вещи.

Этот человек должен был заключить свою переписку… не скажу, чем, чтобы пощадить Вашу скромность. И, вскрывая письмо, я готовилась ко всему, чтобы не быть внезапно пораженной. Я была все-таки поражена, неприятно.

Слыша нежные тоны благородного раскаяния, должна ли я перестать Вас ненавидеть?

И хоть бы это была какая-нибудь другая хитрость! А то, не угодно ли?

Польщенная тем, что меня приняли за светскую женщину, я стану позировать как таковая после того, как Вам хитростью удалось вырвать из моих рук человеческий документ, который Вам угодно истолковать по-своему! Скажите, как умно!

Итак, потому именно, что я рассердилась? Это вряд ли решающее доказательство, милостивейший государь.

Как бы то ни было, прощайте! Я готова Вам простить, если Вам это важно, потому что я нездорова, и так как это со мной никогда не случалось, то мне вдруг стало жаль и себя, и весь мир, и вас, нашедшего способ стать мне столь глубоко неприятным. Я тем менее стану это отрицать, что предоставляю Вам думать об этом, как Вам угодно.

Как Вам доказать, что я не любительница фарсов, не Ваш враг?

И для чего, наконец?

Трудно было бы поклясться, что мы созданы для того, чтобы понять друг друга. Вы не стоите меня. Сожалею об этом. Не могло быть ничего более приятного для меня, как признать за Вами превосходство во всех отношениях — за Вами или за кем-нибудь другим, — просто для того только, чтобы иметь с кем обмолвиться словом. Ваша последняя статья была интересна, и я даже хотела бы, в качестве молодой девушки, предложить Вам один вопрос. Но…

<…>

Между прочим, один маленький пустяк весьма деликатного свойства заставил меня погрузиться в мечты. Вы были огорчены тем, что причинили мне страдание. Это или глупо, или очаровательно, скорее, очаровательно… Вы можете смеяться надо мной, я смеюсь в таком случае над Вами. Да, в Вас зазвучала едва уловимая нотка романтизма а la Стендаль, говорю это совершенно простодушно, но… будьте спокойны: Вы на этот раз еще не умрете от этого. Спокойной ночи!

Я понимаю Ваше недоверие. Весьма вероятно, что какая-нибудь женщина, вполне порядочная, молодая и красивая, забавляется тем, что пишет Вам. Не так ли? Но, милостивый государь, что же это?.. я, кажется, уже забыла, что между нами все кончено.

Ги де Мопассан — Марии Башкирцевой

Конец апреля 1884. Париж

Милостивая государыня!

Я только что провел дней десять на море, почему и не ответил Вам раньше. Теперь же вернулся на несколько недель в Париж, прежде чем уехать на лето.

Решительно Вы недовольны, сударыня, и, чтобы подчеркнуть свое раздражение, Вы заявляете, что я Вас не стою.

О сударыня, если бы Вы меня знали, Вы поняли бы, что я не притязаю на высокую оценку ни в моральном, ни в художественном отношении. В глубине души я смеюсь над той и над другой. Все в жизни мне более или менее безразлично: мужчины, женщины и события. Вот мой истинный символ веры, и прибавлю, хотя Вы и усомнитесь в этом, что я дорожу собой не больше, чем другими. Все в мире — скука, шутовство и ничтожество.

Вы говорите, что навсегда губите себя в моем мнении, продолжая писать мне. Почему же? Вы проявили редкую смелость духа, признавшись, что Вас задело мое письмо, причем признались в этом гневно, просто, откровенно и очаровательно, что меня тронуло и взволновало.

Я извинился перед Вами, приведя свои объяснения.

Вы ответили мне еще раз, очень мило, не слагая оружия, проявив почти благожелательность, но все же с некоторой примесью гнева.

Разве это не вполне естественно?

О, я хорошо знаю, что теперь внушу Вам сильное недоверие. Пусть так! Значит, Вы не хотите встретиться? А ведь о человеке узнаешь больше, слушая его в продолжение пяти минут, чем переписываясь с ним в течение десяти лет.

Как могло случиться, что Вы не знаете никого из моих знакомых? Ведь, живя в Париже, я ежедневно бываю в обществе. Вы могли бы сообщить мне, что в такой-то день будете в таком-то доме, и я приехал бы. Если бы я показался Вам слишком неприятным, Вы не стали бы знакомиться со мной.

Но не стройте иллюзий на мой счет.

Я и не красив, и не изящен, и не необыкновенен. К тому же все это должно быть Вам совершенно безразлично.

В каких кругах Вы бываете — орлеанистских, бонапартистских или республиканских?

Хотите, я буду терпеливо ожидать Вас в музее, в церкви или на улице?

В этом случае я поставил бы только одно условие: не ждать напрасно женщину, которая не явится на свидание. Что сказали бы Вы о встрече в театре, не обусловленной знакомством со мной, если только Вы сами этого не захотите?

Я сообщил бы Вам номер своей ложи или пошел бы с друзьями. Номера Вашей Вы не скажете. А на следующий день Вы могли бы написать мне: «Прощайте, сударь». Разве я не более великодушен, чем французские гвардейцы при Фонтенуа?

Целую Ваши ручки, сударыня.

Мопассан

Милый «букетик» Бунина внучке Рахманинова

Два русских гения — Иван Алексеевич Бунин и Сергей Васильевич Рахманинов — познакомились весной 1900 г. в Крыму и на всю жизнь остались друзьями. Позже Рахманинов напишет два романса на стихи Бунина, которого особо любил как поэта, а Бунин посвятит другу целую главу в «Воспоминаниях». Есть там чудные строки: «При моей первой встрече с ним в Ялте произошло между нами нечто подобное тому, что бывало только в романтические годы молодости Герцена, Тургенева, когда люди могли проводить целые ночи в разговорах о прекрасном, вечном, о высоком искусстве. <…> проговорив чуть не всю ночь на берегу моря, он обнял меня и сказал: „Будем друзьями навсегда!“». Они переписывались, изредка встречались, революция развела их надолго: в декабре 1917-го воспользовавшись приглашением на гастроли, навсегда покинул Россию Рахманинов, в 1920-м, «испив несказанную чашу душевных страданий», уехал Бунин.

У Сергея Рахманинова были две дочери: Ирина (1903–1969) и Татьяна (1907–1961). В 1924 г. в Дрездене Ирина вышла замуж за светлейшего князя Петра Григорьевича Волконского (1897–1925). Князь Петр уехал в Европу подростком, учился живописи в Лондоне и Париже, был учеником Константина Сомова и Жан-Поля Лорана[139]. Скоропостижно скончался в 28 лет, еще до рождения дочери Софии. Рахманинов очень любил свою внучку. Княжна София Петровна Волконская (1925–1968), по второму мужу Венемекер, умерла довольно молодой на Багамских островах.

В 1949 г. София[140] поздравила Бунина с 79-м днем рождения и в ответ получила такое прелестное письмо[141].

24 октября 1949, Париж

Милая, дорогая, самая главная принцесса Софочка, очень, очень тронут Вашим поздравлением. Повторяю то, что как-то писал Вашей маме: пусть бог даст Вам самую счастливую судьбу, потому что Вы достойны того, есть в Вас какая-то необыкновенная прелесть не теперешних времен! Если бы я был молодой, я влюбился бы в Вас, как влюблялись когда-то, давно, давно, надел бы рыцарские латы, — на что имею полное право, происходя от «мужа знатного», польского рыцаря XV века, отправившегося на ратную службу к московскому великому князю Василию Темному, — и поплыл бы на парусном корабле сражаться в Вашу честь с неверными в Святую землю и попал бы в плен к пиратам и был бы в рабстве у них, в цепях, семь лет и бежал бы от них и пешком пришел к Вам в замок, длинный, седой, худой как скелет, почти черный лицом, морщинистый, и упал бы на колени, прося Вашей руки, а Вы велели бы бичевать меня за дерзость и бросить в подземную темницу, полную жаб, пауков и сов, и я бы умер там, воспевая Вас на лютне или даже без лютни.

Скажите, пожалуйста, Бабушке и Маме, что я кланяюсь им земно, а себе — что целую Вас с самой нежной любовью. Целует Вас и В. Н.[142] и тоже кланяется Бабушке и Маме.

Ваш очень старый дядя

Ив. Бунин

Че Гевара. «Родина или смерть!»[143]

Латиноамериканский и международный революционер Эрнесто Че Гевара (1928–1967) стал яркой фигурой масскульта и до сих пор остается символом революционного, протестного движения во всем мире.

Милый паренек, молодой врач, проехавший на мотоцикле через всю Америку, чтобы повидать мир и познать жизнь, в 26 лет он в Гватемале стал волонтером у повстанцев. И сразу судьба закружила, понесла… Затянувшаяся кубинская революция, продолжавшаяся пять лет, пять месяцев и шесть дней, борьба с врагами и теми, кто не принял революцию, затем борьба с теми, кто принял, но оступился… Затем попытка зажечь пожар революции по всему миру. Страны менялись, оставалось одно — Революция. До революции Че Гевара называл себя Сталиным II и очень хотел быть похожим на него в беспощадности к врагам. После революции понял, что ему не нужно быть вторым. Он может сделать больше. Если классики марксизма (как и Сталин) считали, что общество должно созреть до социалистической революции, то Че Гевара доказывал, что для переворота «достаточно готовности самих революционеров». Даже СССР середины ХХ в. стал для него страной, предавшей революцию.

Во всем мире революции и госперевороты носят кровавый характер. Кубинская не исключение — только за время революции в милой, веселой, жизнелюбивой Кубе с двух сторон погибло более 3000 военных. После победы, по оценкам историков, казнено более 8000 человек. За пять месяцев, когда Че Гевара руководил гаванской крепостью-тюрьмой Ла-Кабанья, официально было казнено 176 противников новой власти. Кубинский журналист Луис Ортега подсчитал, что лично и по приказу Че было убито 1892 человек. Как писала родная сестра Кастро, сбежавшая в США: «Для него не имели значения ни суд, ни следствие. Он сразу начинал расстреливать, потому что был человеком без сердца». Сам Че никогда не стеснялся говорить об убийствах. 11 декабря 1964 г. с трибуны ООН громко на весь мир прозвучали его слова: «Расстрелы? Да! Расстреливали, расстреливаем и будем расстреливать…»[144]. Тем не менее Че Гевара стал любимым героем массовой культуры.

Дальше вы прочитаете милые письма Че родным и близким[145]. В них он предстает в образе романтика, любящего отца и сына. При этом вся жизнь Че Гевары прошла вне дома, в судьбе родных и детей он никакого участия не принимал. Как он сам писал в прощальном письме друзьям: «Мой бродячий дом снова о двух ногах, а мои мечты не будут иметь границ… по крайней мере до тех пор, пока пули не скажут последнего слова». Безусловно Че Гевара любил родителей, жен, детей[146], любил друга Фиделя, его чувства к ним искренни. Но больше всего на свете он любил Революцию. Она была смыслом его жизни и его главной любовью.

Че Гевара — родителям Эрнесто Гевара Линчу и Селии Де Ла Серна и Льоса (в Аргентину)

Мехико, 6 июля 1956 Г.[147]

… Именно к этому участию в революции вели все пути моего прошлого. А будущее делится на среднесрочное и ближайшее. Могу сказать вам, что среднесрочное связано с освобождением Кубы. Мне предстоит или победить вместе с ними, или погибнуть там… О ближайшем же будущем я мало что могу сказать, так как не знаю, что случится со мною: я во власти судьи…

Мы готовы начать голодовку протеста… и продолжать ее сколько потребуется. Дух в нашей группе в целом очень высок.

Если по какой-либо непредвиденной причине я больше не смогу писать, сойду с ума и т. п. то, прошу, примите эти строчки как прощание, не слишком красноречивое, но искреннее. Всю свою жизнь я, спотыкаясь, шел, ища свою правду, и теперь, когда у меня есть дочь, которая сможет продолжить дело после меня, круг замкнулся. Теперь я могу воспринимать смерть просто как неприятность, как это сказано у Хикмета[148]: «Я возьму с собой в могилу лишь сожаление о неоконченной песне…».

Че Гевара — матери Селии Де Ла Серна и Льоса

25 июля 1956 (из тюрьмы)

Я не Христос и не филантроп, старушка[149], я противоположность Христу. Я борюсь за вещи, в которые я верю, любым оружием, которое окажется в моем распоряжении, и постараюсь оставить другого мертвым, так чтобы он не смог прибить меня гвоздями ни к кресту, ни к какому-либо иному месту. Что меня действительно пугает — это твое непонимание всего этого, твои советы насчет умеренности, здорового эгоизма и т. д., то есть самых отвратительных качеств, которыми может обладать индивидуум. <…> В эти дни тюрьмы и в предыдущие <недели> тренировки я добился полного отождествления с моими товарищами по делу. Категория «я» полностью исчезла, уступив место понятию «мы». Это уже была коммунистическая мораль, и, конечно, все сказанное может казаться доктринерским преувеличением, но это было по-настоящему прекрасным — быть способным почувствовать это удаление «я».

… Глубокая ошибка с твоей стороны верить, что великие изобретения и шедевры искусства родились из «умеренности» или умеренного эгоизма. Для всех великих свершений необходима страсть, а для Революции страсть и смелость необходимы в больших дозах, и в нас как в человеческой группе они в наличии…

… При всем этом мне кажется, что эта боль, боль матери, стареющей и ждущей возвращения своего сына живым, достойна уважения, и моя обязанность считаться, с этой болью, и я хочу унять ее, и я сам хотел бы тебя увидеть. И не только для того, чтобы утешить тебя, но и искупить те уколы, которые я подчас наношу и в которых я редко раскаиваюсь…

Твой сын, Эль Че[150].

Осень 1956

Че Гевара — жене Ильде Гадеа

28 января 1956

Дорогая старуха!

Пишу тебе эти пылающие мартианские[151] строки из кубинской манигуа[152]. Я жив и жажду крови. Похоже на то, что я действительно солдат (по крайней мере, я грязный и оборванный), ибо пишу на походной тарелке, с ружьем на плече и новым приобретением в губах — сигарой. Дело оказалось не легким. Ты уже знаешь, что после семи дней плавания на «Гранме», где нельзя было даже дыхнуть, мы по вине штурмана оказались в вонючих зарослях, и продолжались наши несчастья до тех пор, пока на нас не напали в уже знаменитой Алегрия-де-Пио и не развеяли в разные стороны, подобно голубям. Там меня ранило в шею, и остался я жив только благодаря моему кошачьему счастью, ибо пулеметная пуля попала в ящик с патронами, который я таскал на груди, и оттуда рикошетом — в шею. Я бродил несколько дней по горам, считая себя опасно раненным, кроме раны в шее, у меня еще сильно болела грудь. Из тебе знакомых ребят погиб только Джимми Хиртцель, он сдался в плен, и его убили. Я же вместе со знакомыми тебе Альмейдой и Рамирито провел семь дней страшной голодухи и жажды, пока мы не вышли из окружения и при помощи крестьян не присоединились к Фиделю (говорят, хотя это еще не подтверждено, что погиб и бедный Ньико). Нам пришлось немало потрудиться, чтобы вновь организоваться в отряд, вооружиться. После чего мы напали на армейский пост, несколько солдат мы убили и ранили, других взяли в плен. Убитые остались на месте боя. Некоторое время спустя мы захватили еще трех солдат и разоружили их. Если к этому добавить, что у нас не было потерь и что в горах мы как у себя дома, то тебе будет ясно, насколько деморализованы солдаты, им никогда не удастся нас окружить. Естественно, борьба еще не выиграна, еще предстоит немало сражений, но стрелка весов уже клонится в нашу сторону, и этот перевес будет с каждым днем увеличиваться.

Теперь, говоря о вас, хотел бы знать, находишься ли ты все в том же доме, куда я тебе пишу, и как вы там живете, в особенности «самый нежный лепесток любви»? Обними ее и поцелуй с такой силой, насколько позволяют ее косточки. Я так спешил, что оставил в доме у Панчо твои и дочки фотографии. Пришли мне их. Можешь писать мне на адрес дяди и на имя Патохо. Письма могут немного задержаться, но, я думаю, дойдут.

Че Гевара — матери Селии Де Ла Серна и Льоса

Около 2 июля 1959[153]

Дорогая старушка, старая моя мечта — посетить все эти страны — сейчас сбывается, но так, что никакого счастья мне не приносит.

Все эти разговоры о политических и экономических проблемах, устройство приемов, на которых единственное, что я могу себе позволить, это не надевать смокинг, и невозможность доставить себе истинное удовольствие — пойти и помечтать в тени пирамид — или у саркофага Тутанхамона. И, главное, я здесь один, без Алейды, взять которую с собой я не мог — из-за одного из своих сложных психологических комплексов.

Египет стал первостепенным дипломатическим успехом, посольства всех аккредитированных в Каире стран были представлены на прощальном приеме, данном нами, и я мог воочию убедиться, какая сложная штука дипломатия, когда папский нунций с воистину блаженной улыбкой обменивался рукопожатием с российским атташе.

Теперь — Индия — и новые осложнения с протоколом, из-за которых меня охватывает паника, как ребенка. Один из моих спутников придумал, правда, для трудных ситуаций стандартный ответ на все случаи жизни, что-то вроде «Вот это да!», который действует безотказно.

Есть нечто, что действительно развилось во мне: это чувство массового в противостоянии узко личному; я все так же ищу свой путь в одиночку, без чьей-либо личной помощи, но теперь у меня есть чувство своего долга перед историей. У меня нет ни дома, ни женщины, ни родителей, ни братьев; мои друзья остаются моими друзьями лишь до той поры, пока политически мыслят, как я, и все же я доволен. Я чувствую в жизни что-то не только мощную внутреннюю силу (это я чувствовал всегда), но и способность зажигать других и совершенно фантастическое ощущение своей миссии, которое начисто убивает страх.

Не знаю, почему я пишу тебе все это, может быть, только из-за того, что скучаю по Алейде. Прими это [послание] таким, как оно есть — как письмо, написанное в одну штормовую ночь в небе над Индией, далеко от моей родины и от тех, кого я люблю. Обнимаю каждого из вас.

Эрнесто

Че Гевара — Фиделю Кастро[154]

Фидель! В этот час вспоминается многое, то, как я познакомился с тобой в доме Марии Антонии, как ты предложил мне отправиться с вами, все напряжение дней подготовки. Как-то был задан вопрос: кого надо известить в случае нашей смерти — и реальная возможность такого исхода поразила нас всех. Потом мы узнали, что это верно, что в революции (если она подлинная) или побеждают, или умирают. Многие товарищи остались на долгом пути к победе.

Сегодня все выглядит не так драматично, потому что мы стали более зрелыми, но обстоятельства повторяются. Я чувствую, что выполнил ту часть своего долга, которая связывала меня с Кубинской революцией на ее территории и прощаюсь с тобой, с товарищами, с твоим народом, который уже стал моим.

Я официально отказываюсь от своих обязанностей в руководстве партии, от своего поста министра, от моего звания Команданте, от моего кубинского гражданства. Формально ничто больше не связывает меня с Кубой, лишь узы другого рода, которые не могут быть отменены подобно назначениям. <…>

Мне много есть что сказать тебе и нашему народу, но чувствую, что это не столь уж необходимо: слова не могут выразить все то, что я хотел бы, и не стоит зря марать листы.

Навсегда до победы! Родина или смерть!

Тебя обнимает с революционной одержимостью

Че.

Че Гевара — своим детям

Дорогие Ильдита, Алейдита, Камило, Селия и Эрнесто!

Если когда-нибудь вы прочтете это письмо, значит, меня с вами не будет. Вы почти не будете помнить меня, а самые маленькие не вспомнят ничего.

Ваш отец был человеком, который действует, как думает, и уж точно был верен своим убеждениям до конца.

Растите хорошими революционерами. Много учитесь, чтобы суметь овладеть техникой, которая позволяет овладевать природой. Помните, что самое важное — это революция и что каждый из нас, в одиночку, ничего не стоит. И самое главное: будьте всегда способны до глубины души ощущать любую несправедливость, совершаемую против любого в любой части мира. Это самое прекрасное качество революционера.

До свидания, ребятки, надеюсь вас еще увидеть.

Крепко-крепко целую и крепко обнимаю

Папа

Че Гевара — дочери Ильде[155]

Дорогая моя,

когда ты получишь эти поздравления, я буду в африканской стране, а тебе исполнится девять лет. Посылаю тебе этот маленький подарок, не знаю, подойдет ли он(о) тебе или окажется слишком большим; но, быть может, хотя бы для одного пальчика все-таки будет годным.

Очень хочу тебя видеть. Прошло уже два месяца, как я уехал, и все немного изменилось.

Посмотрим, будешь ли ты и в этом году отличной ученицей — на радость мне и твоей маме.

Старушка моя, тебя крепко целует и обнимает папа, который любит тебя. Привет всем вам.

15 февраля 1966

Ильда, дорогая[156]

Пишу тебе сегодня, хотя дойдет это письмо до тебя много позже. Но я хочу, чтобы ты знала, что я помню о твоем дне рождения и надеюсь, что ты празднуешь его радостно. Ты ведь уже почти женщина и нельзя тебе писать, как детям, рассказывая всякие глупости и враки.

Ты должна знать, что я далеко и долго еще буду вдали от тебя, делая, что могу, чтобы бороться против наших врагов. Не то, чтобы это было так уж много, но кое-что делаю и думаю, что ты всегда сможешь гордиться своим отцом, как я горжусь тобой.

Помни, что впереди еще многие годы борьбы, и даже когда ты станешь взрослой, ты должна будешь вносить свой вклад в эту борьбу. А пока надо готовиться к ней, быть хорошей революционеркой, что в твоем возрасте означает многое — как можно больше узнавать и всегда быть готовой поддерживать борьбу за справедливое дело. Кроме того, слушайся свою маму и не считай, что тебе можно делать все раньше положенного времени. День для этого еще придет.

Старайся стать одной из лучших в школе. Лучшей во всех смыслах слова; ты знаешь, о чем я говорю: учеба и революционное отношение к жизни, иначе говоря — хорошее поведение, серьезность, привязанность к революции, товарищество.

Я не был таким в твоем возрасте, но ведь и рос я в ином обществе, где человек был врагом человека. У тебя преимущество — жить в другую эпоху и надо быть достойной ее.

Не забывай заходить домой и следить, как идут дела у других детей, советовать им, чтобы они хорошо учились и вели себя. Особенно это относится к Алейдите, которая очень слушается тебя как старшую сестру.

Ладно, старушка, еще раз счастливого тебе дня рождения. Обними маму и Джину и прими мое большущее и крепчайшее объятие на все то время, пока мы не увидимся.

Твой папа.

Последнее письмо Че Гевары родителям

Весна 1965

Дорогие старики,

я еще раз ощущаю своими пятками ребра Росинанта, снова пускаюсь в путь со своим щитом на руке. Почти десять лет назад я написал вам другое прощальное письмо. Помнится, я жаловался тогда на то, что не стал ни лучшим солдатом, ни лучшим врачом; последнее уже меня не волнует, а солдат я не такой уж плохой.

По сути, ничто не изменилось, кроме того, что стал я куда более сознательным, мой марксизм укоренился и очистился. Я верю в вооруженную борьбу как единственное решение для народов, борющихся за свое освобождение, и действую соответственно своим убеждениям. Многие назовут меня авантюристом, им я и являюсь, только авантюристом особого типа — и из тех, кто ставит на кон свою шкуру, чтобы утвердить то, во что верят.

Может быть, эта попытка станет последней. Я не ищу конца, но он — в пределах логического расчета возможностей. Если так и случится — это мое прощальное объятие.

Я очень любил вас, только не умел выразить свою нежность, я крайне жёсток в своих поступках и думаю, что иногда вы меня не понимали. Да, понять меня было нелегко, но хотя бы сегодня — поверьте мне.

Теперь воля, которую я шлифовал с наслаждением творца, послужит опорой слабым ногам и усталым легким. Я сделаю это.

Вспоминайте иногда этого скромного кондотьера XX века. Целую Селию, Роберто, Хуана Мартина[157] и Патотина, Беатрис, всех.

Вас крепко обнимает блудный и нераскаявшийся сын

Эрнесто.

По делу, но страстно

Когда мы встречаем словосочетание «деловое письмо», сразу представляем какую-то засушенную бюрократами форму, которую надо заполнить, или штраф за неправильную парковку, или требование поставить продукцию согласно ранее подписанному договору. На самом деле деловые письма бывают и очень живыми, личными, в них иногда даже ярче обычного проявляется автор или адресат.

Некоторые деловые письма становятся настоящими художественными произведениями. Например, письмо царя Ивана Грозного английской королеве Елизавете I по праву считается шедевром русской средневековой литературы. Письмо германскому императору атамана Петра Краснова о признании самопровозглашенной республики или полные слез и горя письма замечательного русского литератора Ивана Шмелева хотя были написаны в официальную инстанцию, несут в себе живые чувства и содержат целый пласт истории. Они говорят о событиях, изменивших судьбы многих людей вокруг, они повлияли на будущее русской литературы, подарив нам большие произведения. А удивительная история журнала «Европеец» и судьба замечательного русского философа, лидера славянофилов Ивана Киреевского?.. Это же настоящая драма, достойная пера Достоевского. Одним словом, деловые письма не всегда сухи и скучны. Иногда они очень живо рисуют нам портрет Человека.

Иван Грозный, мастер «грубианского» стиля. Послания английской королеве Елизавете I и переписка с князем Андреем Курбским

Царь Иван IV (Грозный) (1530–1584) был невероятно одаренным писателем и гимнографом. До нас дошли его письма шведскому королю Густаву I Вазе, императору Фердинанду I Габсбургу, шведскому королю Юхану III, польскому королю Стефану Баторию и другие. Все эти письма являются выдающимися памятниками древнерусской словесности. Дмитрий Сергеевич Лихачев писал: «Смелый новатор, изумительный мастер языка, то гневный, то лирически приподнятый (как, например, в своем завещании 1572 г.), мастер „грубианского“ стиля, всегда принципиальный, всегда „самодержец всея Руси“, пренебрегающий всякими литературными условностями ради единой цели — убедить своего читателя, воздействовать на него — таков Грозный в своих произведениях». Единственной женщиной, с которой переписывался царь, была королева Англии Елизавета I (1533–1603). В 1562–1570 и 1582–1584 гг. ей было отправлено 11 писем. Самое известное — от 24 октября 1570 г.

Важно сказать, что происходило до и после этого послания, а что осталось за кадром и было передано королеве устно. В письме царь касается нескольких тем: проблем с английскими купцами, завышающими цену на свои товары, предложения о браке («передали с ним устно великие тайные дела, желая с тобой дружбы») и предоставления политического убежища: в самом царстве было неспокойно и из Крыма совершались регулярные набеги. Оба государя, по предложению Ивана Грозного, должны были гарантировать друг другу право на тайное убежище. Елизавета должна была помочь с мастерами, умеющим строить корабли и управлять ими, а также с получением артиллерии и снарядов. У Ивана Грозного был большой внешнеполитический план с участием Англии и Швеции, но его не выполнили. Позже в переписке королева ввела в договор особые условия, которые не понравились царю: вместо прямой военной помощи она соглашалась выступать посредником между Москвой и будущим ее врагом и то, «если зачинщик-государь своевольно, вопреки разума» откажется принять «условия мира согласно с законами всемогущего Бога». Также вместо политического убежища она снисходительно обещала прием, если «по тайному ли заговору, по внешней ли вражде» он будет «вынужден покинуть» Россию. Сама же бежать в Россию или куда-то еще не собиралась.

Письмо писалось между двух важных исторических событий. После коварного убийства своего двоюродного брата князя Владимира Старицкого, всей его семьи и захвата Старицы, царь решил поискать врагов в Великом Новгороде. По дороге он расправился со всеми «врагами народа» в Твери, Клину и Торжке (документально подтверждено убийство 1505 человек, включая митрополита Филиппа, отказавшегося благословлять поход на Новгород), а в самом Новгороде устроил настоящую резню — по разным данным, за месяц опричники убили и запытали до смерти от 2000 до 15 000 человек, включая малолетних детей. Потом в Новгороде начался жуткий голод, который довел людей до людоедства, эпидемия чумы, а царь, расправившись с небольшим количеством врагов во Пскове (игумена Псково-Печерского монастыря Корнилия он убил собственноручно[158]), отправился в Москву, искать корни «новгородского предательства».

Царь воюет с подданными, пишет письмо королеве, а в это же время войска крымского хана Девлет Гирея разоряют рязанскую землю. Разорительные походы «крымчане» совершали чуть ли не ежегодно. Нельзя сказать, что русского царя эти страшные разорения не тревожили, были и контрнаступления, но война с внутренними врагами занимала его куда больше.

В 1571 г. крымский хан с турецким войском захватил Москву и сжег ее дотла вместе с пригородами. За несколько часов огромный деревянный город и все в радиусе 45 верст превратилось в пепел. Безопасно было только в каменном Кремле.

Говоря о жертвах, историки называют разные цифры: пишут, что от 10 000 до 120 000 москвичей было убито, от 60 000 до 150 000 увели в рабство. Царь сбежал. После ухода крымчан великий государь и царь всея Руси обвинил опричников в неспособности защитить царство и казнил наиболее видных из них. Опричный двор велено было не восстанавливать, само слово «опричнина» запретить. Также царь провел ряд экономических реформ, в том числе вернул английским купцам привилегии в торговле.

Еще один адресат Грозного — выдающийся полководец, тонкий политик и яркий писатель, князь Курбский (1528–1583), которого называют первым русским диссидентом. Он происходил из смоленско-ярославской ветви Рюриковичей, участвовал во многих военных и карательных походах Ивана Грозного, отличался отчаянной храбростью, его военные подвиги вызывали восхищение даже у врагов. С младых лет Курбский был любимцем царя, входил в самый ближний круг («избранную раду»). Начиная с 1560-х гг. большая часть «рады» была царем убита или отправлена в ссылку. В 1564 г. в 36 лет князь Андрей получил сведения о предстоящей опале. Зная крутой нрав царя, князь в сопровождении 12 приближенных принял решение бежать к Великому князю литовскому и королю польскому Сигизмунду II Августу, от которого получил за это обширные владения.

После бегства из Московии князь принял участие в нескольких походах против Руси. Каких-либо громких побед или свершений не случилось.

24 октября 1570 г. Курбский написал царю письмо, в котором высказал все свои претензии к его стилю правления. Иван Васильевич ответил 5 июля 1564 г. большим и основательным письмом. Благодаря переписке с Иваном Грозным Андрей Михайлович остался самым знаменитым из князей Курбских.

Иван Грозный — Елизавете I[159]

24 октября 1570

Ради милосердия Бога нашего <…> мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси <…> королевне Елизавете Английской, Французской, Ирландской и иных.

Некоторое время тому назад брат твой, король Эдуард, послал своих людей под предводительством Ричарда для каких-то надобностей по всем странам мира и писал ко всем королям, и князьям, и властителям, и управителям. А на наше имя ни одного слова послано не было. И те люди твоего брата, Ричард с людьми своими, неизвестно каким образом, вольно или невольно, пристали к морской пристани у нашей крепости на Двине. И тут мы, как подобает государям христианским, милостиво оказали им честь, приняли их за государевыми парадными столами, пожаловали <…> к брату твоему отпустили.

И от того твоего брата приехали к нам тот же Ричард Ричардов и Ричард Грей. Мы их также пожаловали и отпустили с честью. И после того как к нам приехал от твоего брата Ричард Ричардов, мы послали к брату твоему своего посланника Осипа Григорьевича Непею. А купцам твоего брата и всем англичанам мы дали такую свободную жалованную грамоту, какую даже из наших купцов никто не получал, а надеялись за это на великую дружбу вашего брата и вас и на услуги от всех английских людей.

В то время, когда мы послали своего посланника, брат твой Эдуард скончался, и на престол вступила сестра твоя Мария, а потом она вышла замуж за испанского короля Филиппа. И испанский король Филипп и сестра твоя Мария приняли нашего посланника с честью и к нам отпустили, а дела с ним никакого не передали. А в то время ваши английские купцы начали творить нашим купцам многие обманы и свои товары начали продавать дороже того, чего они стоят.

А после этого стало нам известно, что и сестра твоя, королевна Мария, скончалась, а испанского короля Филиппа англичане выслали из королевства, а на королевство посадили тебя. Но мы и тут не учинили твоим купцам никаких притеснений и велели им торговать по-прежнему.

А до сих пор, сколько ни приходило грамот, — хотя бы у одной была одинаковая печать! У всех грамот печати разные. Это не соответствует обычаю, принятому у государей, — таким грамотам ни в каких государствах не верят. У государей в государстве должна быть единая печать. Но мы и тут всем вашим грамотам доверяли и поступали в соответствии с этими грамотами.

И после этого ты прислала к нам по торговым делам своего посланника Антона Янкина. И мы, надеясь, что он у тебя в милости, привели его к присяге, да и другого твоего купца Ральфа Иванова — как переводчика, потому что некому было быть переводчиком в таком великом деле, и передали с ним устно великие тайные дела, желая с тобой дружбы. Тебе же следовало к нам прислать своего ближнего человека, а с ним Антона или одного Антона. И нам неизвестно, передал ли эти дела тебе Антон или нет, про Антона года полтора не было известий. А от тебя никакой ни посланник, ни посол к нам не прибывал. Мы же ради этого дела дали твоим купцам другую свою жалованную грамоту; надеясь, что эти гости пользуются твоей милостью, мы даровали им свою милость свыше прежнего.

И после этого нам стало известно, что в Ругодив приехал твой подданный, англичанин Эдуард Гудыван, с которым было много грамот, и мы велели спросить его об Антоне, но он ничего нам об Антоне не сообщил, а нашим посланникам, которые были к нему приставлены, говорил многие невежливые слова. Тогда мы велели расследовать, нет ли с ним грамот, и захватили у него многие грамоты, в которых о нашем государевом имени и нашем государстве говорится с презрением и написаны оскорбительные вести, будто в нашем царстве творятся недостойные дела. Но мы и тут отнеслись к нему милостиво — велели держать его с честью до тех пор, пока не станет известен ответ от тебя на те поручения, которые переданы с Антоном.

И после этого приехал от тебя к нам в Ругодив посланник Юрий Милдентов по торговым делам. И мы его велели спросить про Антона Янкина, был ли он у тебя и когда он должен прибыть от тебя к нам. Но посланник твой Юрий ничего нам об этом не сказал и наших посланников и Антона облаял. Тогда мы также велели его задержать, пока не получим от тебя вестей о делах, порученных Антону.

После этого нам стало известно, что к Двинской пристани прибыл от тебя посол Томас Рандольф, и мы милостиво послали к нему своего сына боярского и приказали ему быть приставом при после, а послу оказали великую честь. А приказали спросить его, нет ли с ним Антона, он же нашему сыну боярскому ничего не сказал и начал говорить о мужицких торговых делах; а Антон с ним не пришел.

Когда он приехал в наше государство, мы много раз ему указывали, чтобы он известил наших бояр о том, есть ли у него приказ от тебя о делах, о которых мы передали тебе с Антоном. Но он нелепым образом уклонился. А писал жалобы на Томаса и на Ральфа и о других торговых делах писал, а нашими государственными делами пренебрегал. Из-за этого-то твой посол и запоздал явиться к нам; а затем пришло Божье послание — моровое поветрие, и он не мог быть принят. Когда же время пришло и Божье послание — поветрие — кончилось, мы его допустили пред свои очи. Но он опять говорил нам о торговых делах. Мы высылали к нему своего боярина и наместника вологодского князя Афанасия Ивановича Вяземского, печатника своего Ивана Михайлова и дьяка Андрея Васильева и велели его спросить, если ли у него поручение по тем делам, о которых мы передавали тебе с Антоном. Он ответил, что такое поручение с ним тоже есть. А мы поэтому оказали ему великую честь, и он был принят нами наедине. Но он говорил о тех же мужицких торговых делах и лишь изредка касался того дела. А нам в то время случилось отправиться в нашу вотчину Вологду, и мы велели твоему послу Томасу ехать с собой. А там, в Вологде, мы выслали к нему своего боярина князя Афанасия Ивановича Вяземского и дьяка Петра Григорьева и велели с ним переговорить, как лучше всего устроить между нами это дело. Но посол твой Томас Рандольф все время говорил о торговом деле, и едва его убедили поговорить о тех делах. Наконец договорились об этих делах, как следует эти дела устроить, написали грамоты и привесили к ним печати. Тебе же, если тебе это было бы угодно, следовало таким же образом написать грамоты и прислать к нам послами достойных людей и с ними вместе прислать Антона Янкина. Прислать Антона мы просили потому, что хотели его расспросить, передал ли он тебе те слова, которые мы ему говорили, угодны ли тебе наши предложения и каковы твои о них намерения. И вместе с твоим послом послали своего посла Андрея Григорьевича Совина.

Ныне ты к нам отпустила нашего посла, а своего посла с ним ты к нам не послала. А наше дело ты сделала не таким образом, как договорился твой посол. Грамоту же ты послала обычную, вроде как проезжую. Но такие дела не делаются без присяги и без обмена послами. А ты то дело отложила в сторону, а вели переговоры с нашим послом твои бояре только о торговых делах, управляли же всем делом твои купцы — сэр Ульян Гарит да сэр Ульян Честер. Мы надеялись, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государской чести и выгодах для государства, поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли[160]. Ты же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая девица. А тому, кто хотя бы и участвовал в нашем деле, да нам изменил, верить не следовало[161].

И если уж так, то мы те дела отставим в сторону. Пусть те торговые мужики, которые пренебрегали нашими государскими головами и государской честью и выгодами для страны, а заботятся о торговых делах, посмотрят, как они будут торговать! А Московское государство пока и без английских товаров не скудно было. А торговую грамоту, которую мы к тебе послали, ты прислала бы к нам. Даже если ты и не пришлешь ту грамоту, мы все равно не велим по ней ничего делать. Да и все наши грамоты, которые до сего дня мы давали о торговых делах, мы отныне за грамоты не считаем.

Писана в нашем Московском государстве, в году от создания мира 7079-м, 24 октября.

Андрей Курбский — Ивану Грозному[162]

Грамота Курбского царю государю из Литвы

Царю, Богом препрославленному и более того — среди православных пресветлым явившемуся, ныне же — за грехи наши — ставшему супротивным (пусть разумеет разумеющий), совесть имеющему прокаженную, какой не встретишь и у народов безбожных. И более <сказанного> говорить обо всем по порядку запретил я языку моему, но, из-за притеснений тягчайших от власти твоей и от великого горя сердечного дерзну сказать тебе, <хотя бы> немногое.

Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод, дарованных тебе Богом для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах Божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, оболгав православных в изменах и чародействе и в ином непотребстве и с усердием тщась свет во тьму обратить и сладкое назвать горьким, а горькое сладким? В чем же провинились перед тобой и чем прогневали тебя заступники христианские? Не они ли разгромили прегордые царства и обратили их в покорные тебе во всем, у которых прежде в рабстве были предки наши? Не отданы ли тебе Богом крепчайшие крепости немецкие благодаря мудрости их? За это ли нам, несчастным, воздал, истребляя нас со всеми близкими нашими? Или ты, царь, мнишь, что бессмертен, и впал в невиданную ересь, словно не предстоит тебе предстать пред неподкупным судией и надеждой христианской, богоначальным Иисусом, который придет вершить справедливый суд над вселенной и уж тем более не минует гордых притеснителей и взыщет за все и мельчайшие прегрешения их, как вещают <божественные> слова? Это он, Христос мой, восседающий на престоле херувимском одесную величайшего из высших, — судия между мной и тобой.

Какого только зла и каких говений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвел на меня! А всех причиненных тобой различных бед по порядку не могу и исчислить, ибо множество их и горем еще объята душа моя. Но под конец обо всем вместе скажу: всего лишен был и из земли Божьей тобою без вины изгнан. И воздал ты мне злом за добро мое и за любовь мою непримиримой ненавистью. Кровь моя, словно вода, пролитая за тебя, вопиет против тебя перед Богом моим. Бог читает в сердцах: я в уме своем постоянно размышлял, и совесть свою брал в свидетели, и искал, и в мыслях своих оглядывался на себя самого, и не понял, и не нашел — в чем же я перед тобой виноват и согрешил. Полки твои водил и выступал с ними и никакого тебе бесчестия не принес, одни лишь победы пресветлые с помощью ангела Господня одерживал для твоей славы и никогда полков твоих не обратил спиной к чужим полкам, а, напротив, преславно одолевал на похвалу тебе. И все это не один год и не два, а в течение многих лет неустанно и терпеливо трудился в поте лица своего, <…>, так что мало мог видеть родителей своих, и с женой своей не бывал, и вдали от отечества своего находился, в самых дальних крепостях твоих против врагов твоих сражался и страдал от телесных мук, которым Господь мой Иисус Христос свидетель; особенно много ран получил от варваров в различных битвах, и все тело мое покрыто ранами. Но тебе, царь, до всего этого и дела нет.

Хотел перечислить по порядку все ратные подвиги мои, которые совершил я во славу твою, но потому не называю <их>, что Бог их <еще> лучше ведает. Он ведь за все это воздаст и не только за это, но и за чашу воды студеной. И еще, царь, говорю тебе при этом: уже не увидишь лица моего до дня Страшного суда. И не надейся, что буду я молчать обо всем: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей, в которую я верую, и призываю на помощь херувимского Владыки Мать — надежду мою и заступницу, Владычицу Богородицу, и всех святых, избранников Божьих, и государя моего князя Федора Ростиславича.

Не думай, царь, и не помышляй в заблуждении своем, что мы уже погибли и истреблены тобою без вины и заточены и изгнаны несправедливо. Не радуйся этому, словно похваляясь этим: казненные тобой у престола Господня стоят, взывают об отомщении тебе, заточенные же и несправедливо изгнанные тобой из страны взывают день и ночь к Богу, обличая тебя. Хотя и похваляешься ты постоянно в гордыне своей в этой временной и скоропреходящей жизни, измышляешь на людей христианских мучительнейшие казни, к тому же надругаясь над ангельским образом и попирая его, вместе со вторящими тебе льстецами и товарищами твоих пиров бесовских, единомышленниками твоими боярами, губящими душу твою и тело, которые детьми своими жертвуют, превзойдя в этом жрецов Крона. И обо всем этом здесь кончаю.

А письмо это, слезами омоченное, во гроб с собою прикажу положить, перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса. Аминь.

Писано в городе Волмере, <владении> государя моего короля Сигизмунда Августа, от которого надеюсь быть пожалован и утешен во всех печалях моих милостью его государевой, а особенно с помощью Божьей.

Знаю я из Священного писания, что будет дьяволом послан на род христианский губитель, в блуде зачатый богоборец Антихрист, и ныне вижу советника <твоего> всем известного, от прелюбодеяния рожденного, который сегодня шепчет в уши царские ложь и проливает кровь христианскую, словно воду, и погубил уже <стольких> сильных в Израиле, по делам своим <он подобен> Антихристу: не пристало тебе, царь, таким потакать! В законе Божьем в первом написано: «Моавитянин, и аммонитянин и незаконнорожденный до десятого колена в Церковь Божью не входит» и прочая.

Иван Грозный — Андрею Курбскому[163]

5 июля 1564

благочестиваго великого государя царя и великого князя Всея Руси Иоанна Васильевича послание во все его великие России государство против крестопреступников, князя Андрея Михаиловича Курбского с товарищами об их измене

Бог наш Троица, прежде всех времен бывший и ныне сущий, Отец и Сын и Святой дух, не имеющий ни начала, ни конца, которым мы живем и движемся, именем которого цари прославляются и властители пишут правду; Богом нашим Иисусом Христом дана была единородного слова Божия победоносная и вовеки непобедимая хоругвь — крест честной первому из благочестивых царю Константину и всем православным царям и хранителям православия. И после того как исполнилась повсюду воля Провидения и божественные слуги слова Божьего, словно орлы, облетели всю вселенную, искра благочестия достигла и Российского царства. Исполненное этого истинного православия самодержавство Российского царства началось по Божьему изволению от великого князя Владимира, просветившего Русскую землю святым крещением, и великого князя Владимира Мономаха, удостоившегося высокой чести от греков, и от храброго и великого государя Александра Невского, одержавшего великую победу над безбожными немцами, и от достойного хвалы великого государя Дмитрия, одержавшего за Доном победу над безбожными агарянами, вплоть до отомстителя за неправды — деда нашего, великого князя Ивана, и до приобретателя исконных прародительских земель, блаженной памяти отца нашего великого государя Василия, и до нас пребывает, смиренных скипетродержателей Российского царства. Мы же хвалим Бога за безмерную его милость, ниспосланную нам, что не допустил он доныне, чтобы десница наша обагрялась кровью единоплеменников, ибо мы не возжелали ни у кого отнять царства, но по Божию изволению и по благословению прародителей и родителей своих как родились на царстве, так и воспитались, и возмужали, и Божиим повелением воцарились, и взяли нам принадлежащее по благословению прародителей своих и родителей, а чужого не возжелали. Этого истинно православного христианского самодержавия, многою властию обладающего, повеление и наш христианский смиренный ответ бывшему прежде истинного православного христианства и нашего самодержавия боярину, и советнику, и воеводе, ныне же — отступнику от честного и животворящего креста Господня и губителю христиан, и примкнувшему к врагам христианства, отступившему от поклонения божественным иконам, и поправшему все священные установления, и святые храмы разорившему, осквернившему и поправшему священные сосуды и образы, подобно Исавру, Гностезному и Армянину, их всех в себе соединившему — князю Андрею Михайловичу Курбскому, изменнически пожелавшему стать ярославским князем, — да будет ведомо.

Зачем ты, о князь, если мнишь себя благочестивым, отверг свою единородную душу? Чем ты заменишь ее в день Страшного суда? Даже если ты приобретешь весь мир, смерть напоследок все равно похитит тебя <…>

Ты же ради тела погубил душу, презрел нетленную славу ради быстротекущей и, на человека разъярившись, против Бога восстал. Пойми же, несчастный, с какой высоты в какую пропасть ты низвергся душой и телом! Сбылось на тебе сказанное: «Кто думает, что он имеет, всего лишится». В том ли твое благочестие, что ты погубил себя из-за своего себялюбия, а не ради Бога? Могут же догадаться находящиеся возле тебя и способные к размышлению, что в тебе — злобесный яд: ты бежал не от смерти, а ради славы в той кратковременной и скоротекущей жизни и богатства ради. Если же ты, по твоим словам, праведен и благочестив, то почему же испугался безвинно погибнуть, ибо это не смерть, а дар благой? В конце концов все равно умрешь. Если же ты убоялся смертного приговора по навету, поверив злодейской лжи твоих друзей, слуг сатаны, то это и есть явный ваш изменнический умысел, как это бывало в прошлом, так и есть ныне. Почему же ты презрел слова апостола Павла, который сказал: «Всякая душа да повинуется владыке, власть имеющему; нет власти кроме как от Бога: тот, кто противится власти, противится Божьему повелению». Посмотри на это и вдумайся: кто противится власти — противится Богу; а кто противится Богу — тот именуется отступником, а это наихудшее из согрешений.

А ведь сказано это обо всякой власти, даже о власти, добытой кровью и войнами. Вдумайся в сказанное, ведь мы не насилием добыли царства, тем более поэтому, кто противится такой власти — противится Богу. Тот же апостол Павел сказал (и этим словам ты не внял): «Рабы, слушайтесь своих господ, работая на них не только на глазах, как человекоугодники, но как слуги Бога, повинуйтесь не только добрым, но и злым, не только за страх, но и за совесть». Но это уж воля Господня, если придется пострадать, творя добро. Если же ты праведен и благочестив, почему не пожелал от меня, строптивого владыки, пострадать и заслужить венец вечной жизни?

Но ради преходящей славы, себялюбия, радостей мира сего все свое душевное благочестие, вместе с христианской верой и законом, ты попрал, уподобился семени, брошенному на камень и выросшему; когда же воссияло знойное солнце, тотчас же, из-за одного ложного слова, поддался ты искушению, и отвергся, и не вырастил плода <…>

Как же ты не стыдишься раба своего Васьки Шибанова? Он ведь сохранил свое благочестие, перед царем и перед всем народом стоя, не отрекся от крестного целования тебе, прославляя тебя всячески и вызываясь за тебя умереть. Ты же не захотел сравняться с ним в благочестии: из-за одного какого-то незначительного гневного слова погубил не только свою душу, но и души своих предков, — ибо по Божьему изволению Бог отдал их души под власть нашему деду, великому государю, и они, отдав свои души, служили до своей смерти и завещали вам, своим детям, служить детям и внукам нашего деда. А ты все это забыл, собачьей изменой нарушив крестное целование, присоединился к врагам христианства; и к тому же еще, не подумав о собственном злодействе, нелепости говоришь этими неумными словами, будто в небо швыряя камни, не стыдясь благочестия своего раба и не желая поступить подобно ему перед своим господином.

Писание твое принято и прочитано внимательно. А так как змеиный яд таишь ты под языком своим, то хотя письмо твое по хитрости твоей наполнено медом и сотами, но на вкус оно горше полыни; как сказал пророк: «Слова их мягче елея, но подобны они стрелам». Так ли привык ты, будучи христианином, служить христианскому государю? Так ли следует воздавать честь владыке, от Бога данному, как делаешь ты, изрыгая яд по обычаю бесовскому? <…>

А жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить <…>

Кровью же никакой мы церковных порогов не обагряем; мучеников за веру у нас нет; когда же мы находим доброжелателей, полагающих за нас душу искренно, а не лживо, не таких, которые языком говорят хорошее, а в сердце затевают дурное, на глазах одаряют и хвалят, а за глаза поносят и укоряют (подобно зеркалу, которое отражает того, кто на него смотрит, и забывает отошедшего), когда мы встречаем людей, свободных от этих недостатков, которые служат нам честно и не забывают, подобно зеркалу, порученной службы, то мы награждаем их великим жалованьем; тот же, который, как я сказал, противится, заслуживает казни за свою вину. А в других странах сам увидишь, как там карают злодеев — не по-здешнему! Это вы по своему злобесному нраву решили любить изменников; а в других странах изменников не любят и казнят их и тем укрепляют власть свою.

А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали; если же ты вспоминаешь о изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят <…>

Когда же суждено было по Божьему предначертанию родительнице нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы со святопочившим в Боге братом Георгием круглыми сиротами — никто нам не помогал; осталась нам надежда только на милосердие Божие, и на милость пречистой Богородицы, и на всех святых молитвы, и уповали лишь на благословение родителей наших. Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, сами же ринулись к богатству и славе и перессорились при этом друг с другом. И чего только они не натворили! Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца, и воевод перебили! Дворы, и села, и имущества наших дядей взяли себе и водворились в них. И сокровища матери нашей перенесли в Большую казну, при этом неистово пиная ногами и тыча палками, а остальное разделили. А ведь делал это дед твой, Михаило Тучков. Тем временем князья Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и так воцарились; тех же, кто более всех изменял отцу нашему и матери нашей, выпустили из заточения и приблизили к себе. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея, и на этом дворе его люди, собравшись, подобно иудейскому сонмищу, схватили Федора Мишурина, ближнего дьяка при отце нашем и при нас, и, опозорив его, убили; и князя Ивана Федоровича Бельского и многих других заточили в разные места; и на церковь руку подняли; свергнув с престола митрополита Даниила, послали его в заточение; и так осуществили все свои замыслы и сами стали царствовать. Нас же с единородным братом моим, святопочившим в Боге Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде и в пище. Ни в чем нам воли не было, но все делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не взглянет — ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ. Кто же может перенести такую кичливость? Как исчислить подобные бесчестные страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Все расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначали не по достоинству; а бесчисленную казну деда нашего и отца нашего забрали себе и на деньги те наковали для себя золотые и серебряные сосуды и начертали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние. А известно всем людям, что при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая зеленая на куницах, да к тому же на потертых; так если это и было их наследство, то чем сосуды ковать, лучше бы шубу переменить, а сосуды ковать, когда есть лишние деньги. А о казне наших дядей что и говорить? Всю себе захватили. Потом напали на города и села и, подвергая жителей различным жестоким мучениям, без жалости грабили их имущество. А как перечесть обиды, которые они причиняли своим соседям? Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами нарушали законы и чинили беспорядки, от всех брали безмерную мзду и в зависимости от нее поступали и говорили <…>

Хороша ли такая верная воинская служба? Вся вселенная будет насмехаться над такой верностью! Что же и говорить о притеснениях, бывших в то время? Со дня кончины нашей матери и до того времени шесть с половиной лет не переставали они творить зло!

Когда же нам исполнилось пятнадцать лет, то взялись сами управлять своим царством, и, слава Богу, управление наше началось благополучно. Но так как человеческие грехи часто раздражают Бога, то случился за наши грехи по Божьему гневу в царствующем граде Москве пожар, и наши изменники-бояре, те, которых ты называешь мучениками (я назову их имена, когда найду нужным), как бы улучив благоприятное время для своей измены, убедили скудоумных людей, что будто мать матери нашей, княгиня Анна Глинская, со своими людьми и слугами вынимала человеческие сердца и таким колдовством спалила Москву и что будто мы знали об этом их замысле. И по наущению наших изменников народ, собравшись по обычаю иудейскому, с криками захватил в приделе церкви великомученика Христова Дмитрия Солунского нашего боярина, князя Юрия Васильевича Глинского, втащили его в соборную и апостольскую церковь Пречистой Богородицы и бесчеловечно убили напротив митрополичьего места, залив церковь кровью, и, вытащив его тело через передние церковные двери, положили его на торжище, как осужденного преступника. И это убийство в церкви всем известно, а не то, о котором ты, собака, лжешь! Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя мать князя Юрия, княгиню Анну, и его брата, князя Михаила. Как же не посмеяться над таким измышлением? Чего ради нам самим жечь свое царство? Сколько ведь ценных вещей из родительского благословения у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить свое собственное имущество? Он бы тогда поджег их дома, а себя бы поберег. Во всем видна ваша собачья измена! Это похоже на то, как если бы попытаться окропить водой колокольню Ивана Святого, имеющую столь огромную высоту. Это — явное безумие. В этом ли состоит достойная служба нам наших бояр и воевод, что они, собираясь без нашего ведома в такие собачьи стаи, убивают наших бояр, да еще наших родственников? И так ли душу свою за нас полагают, что всегда жаждут отправить душу нашу из мира сего в вечную жизнь? Нам велят свято чтить закон, а сами нам в этом последовать не хотят! Что же ты, собака, гордо хвалишься и хвалишь за воинскую доблесть других собак-изменников? <…>

А что, по твоим безумным словам, твоя кровь, пролитая руками иноплеменников ради нас, вопиет на нас к Богу, то раз она не нами пролита, это достойно смеха: кровь вопиет на того, кем она пролита, а ты выполнил свой долг перед отечеством, и мы тут ни при чем: ведь если бы ты этого не сделал, то был бы не христианин, но варвар. Насколько сильнее вопиет на вас наша кровь, пролитая из-за вас: не из ран, и не потоки крови, но немалый пот, пролитый мною во многих непосильных трудах и ненужных тягостях, происшедших по вашей вине! Пусть не кровь, но немало слез было пролито из-за чинимого вами зла, оскорблений и притеснения, сколько вздыхал я в скорби сердечной, сколько перенес из-за этого поношений, ибо вы не возлюбили меня и не печалились вместе со мной о нашей царице и детях. <…>

А что ты мало видел свою родительницу и мало знал жену, покидал отечество и вечно находился в походе против врагов в дальноконных городах, страдал от болезни и много ран получил от варварских рук в боях, и все тело твое изранено, то ведь все это происходило тогда, когда господствовали вы с попом и с Алексеем. Если вам это не нравилось, зачем вы так делали? А если делали, то зачем, сотворив по своей воле, возлагаете вину на нас? А если мы так и поступали, то в этом нет ничего удивительного, ибо вы обязаны были служить по нашему повелению. Если бы ты был воинственным мужем, то не считал бы свои бранные подвиги, а искал бы новых; потому ты и перечисляешь свои бранные деяния, что оказался беглецом, не стремясь к бранным подвигам, а ища покоя. Разве же мы не оценили твоих ничтожных ратных подвигов, если даже пренебрегли известными нам твоими изменами и противодействиями, и ты был среди наших вернейших слуг в славе, в чести и в богатстве? Если бы было не так, то каких бы казней за свою злобу был бы ты достоин! И если бы не наше милосердие к тебе, и если бы, как ты писал в своем злобесном письме, подвергался ты гонению, тебе не удалось бы убежать к нашему недругу. Твои воинские подвиги нам хорошо известны. Не думай, что я слабоумен или неразумный младенец, как нагло утверждали ваши начальники, поп Сильвестр и Алексей Адашев. И не надейтесь запугать меня, как пугают детей и как прежде обманывали меня с попом Сильвестром и Алексеем благодаря своей хитрости, и не надейтесь, что и теперь это вам удастся. Как сказано в притчах: «Чего не можешь взять, не пытайся и брать».

Ты взываешь к Богу, мзду воздающему; поистине он справедливо воздает за всякие дела — добрые и злые, но только следует каждому человеку поразмыслить: какого и за какие дела он заслуживает воздаяния? А лицо свое ты высоко ценишь. Но кто же захочет такое эфиопское лицо видеть? <…>

А если ты свое писание хочешь с собою в гроб положить, значит ты уже окончательно отпал от христианства. Господь повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не хочешь простить врагам, как обычно поступают даже невежды; поэтому над тобой не следует совершать и последнего отпевания.

Город Владимир, находящийся в нашей вотчине, Ливонской земле, ты называешь владением нашего недруга, короля Сигизмунда, чем окончательно обнаруживаешь свою собачью измену. А если ты надеешься получить от него многие пожалования, то это так и должно, ибо вы не захотели жить под властью Бога и нас, данных Богом государей, слушать и повиноваться нам, а захотели жить по своей воле. Поэтому ты и нашел себе такого государя, который — как и следует по твоему злобесному собачьему желанию — ничем сам не управляет, но хуже последнего раба — от всех получает приказания, а сам никем не повелевает. Но ты не найдешь себе там утешения, ибо там каждый о себе заботится. <…>

Дано это крепкое наставление в Москве, царствующем православном граде всей России, в 7702 г., от создания мира июля в 5-й день.

Наполеон I Бонапарт и участники событий — о пожаре Москвы 1812 г.

После Бородинской битвы, победу в которой каждая сторона приписала себе, русская армия отступила к Москве. 1 сентября 1812 г. в подмосковных Филях был устроен военный совет, и ради спасения армии Михаил Илларионович Кутузов (1745–1813) приказал сдать Москву. Крайне тяжелое решение для репутации фельдмаршала, учитывая, что иностранных войск в Москве не было уже 200 лет. Генерал Михаил Андреевич Милорадович (1771–1825) договорился с наполеоновским маршалом Иоахимом Мюратом (1767–1815), что Москва будет сдана без боя, но войска должны выйти в полной безопасности, а французы позаботятся о 15 000 раненых русских воинах, находящихся в городе, иначе, пригрозил Милорадович, «оставят развалины». Мюрат ответил, что «французы в пленных неприятелях не видят уже врагов» и пообещал не причинять никакого вреда мирному населению. Французский авангард вошел в Москву 2 сентября, на улицах он встречал отступающий русский арьергард, все расходились мирно, иногда демонстрируя взаимное уважение.

Во второй половине дня Наполеон под звуки Марсельезы торжественно въехал в Кремль.

Можно предположить, что вместо радости от захвата русской столицы его сердце переполняли обида и злоба. Великий полководец привык, что при взятии городов знатные жители выносят ему ключи от города и признают свое поражение, а тут мало того, что никто не встретил, так еще и огромный город оказался пуст. А ведь в Москве в то время проживало около 270 000 человек[164]. Большая часть горожан, почувствовав неладное, начала уезжать еще в августе. К началу сентября в городе осталось около 6000 мирных жителей.

Пока Наполеон устраивался в Кремле, в Москве начались пожары. Их становилось все больше и больше, в ночь с 3 на 4 сентября подул сильный ветер, и весь город вспыхнул. Утром 4 сентября Наполеон с трудом смог добраться до Петровского путевого дворца, спасаясь от бушевавшей стихии.

«На четвертый день мы вернулись в город и увидели там только развалины и пепел», — писал очевидец[165]. Почти сразу российская власть обвинила в поджоге французов. Безусловно, несколько строений французы сожгли, например новый артиллерийский двор, но это была малая доля. При этом страшный рассказ о том, как Наполеон сжег красавицу-Москву, стал одним из главных аргументов в антинаполеоновской пропаганде и помогал поднять патриотические настроения в народе.

Первое время Наполеон грешил на своих мародеров, но вскоре на месте преступления были пойманы русские поджигатели и выявились новые подробности. Было назначено расследование, уже 12 сентября вышел первый доклад. Были выявлены, задержаны и расстреляны около 400 (!) поджигателей[166]. Как писал сержант Анриен Бургонь, «по крайней мере две трети были каторжники… остальные — мещане среднего класса и русские полицейские». Граф де Сегюр приводит слова Наполеона, сказанные в Кремле: «Какое ужасное зрелище! Это они сами! Столько дворцов! Какое невероятное решение! Что за люди! Это скифы!»

Кто же жег Москву? Генерал-губернатором Москвы в то время был Федор Васильевич Ростопчин (1763–1826), служивший во времена краткого правления Павла I (1754–1801) главой министерства иностранных дел. Узнав о предстоящей сдаче города, в яростном приливе патриотических чувств, он предложил Кутузову сжечь столицу. Еще 12 августа 1812 г., когда никаких мыслей о сдаче города не было, Ростопчин пишет генералу Петру Ивановичу Багратиону: «Народ здешний по верности к Государю и любви к Отечеству решительно умрет у стен Московских и если Бог ему не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу не доставайся злодею, обратит град в пепел и Наполеон получит вместо добычи место, где была столица. О сем не худо и ему Наполеону дать знать, чтобы он не считал на миллионы и магазейны хлеба, ибо он найдет уголь и золу». Свою мечту генерал-патриот исполнил через две недели. Как только гражданские оставили город, из тюрем были выпущены около тысячи уголовников, которые начали грабить дома и лавки и скрывать огнем следы своих преступлений. К уголовникам присоединились слуги, оставшиеся в пустых домах, и подмосковные крестьяне, обрадовавшиеся легкой добыче. Некоторые накануне прямо предупреждали своих помещиков, что если те уедут, то все обязательства перед ними будут отменены.

Когда после освобождения Москвы горожане начали требовать возмещения убытков, то Ростопчин от своих слов отказался, стал доказывать всем, что невиновен в поджоге, позже даже написал и издал во Франции небольшую брошюру, раскрывающую всю «правду о Московском пожаре», но расследование и тогдашних российских властей, и историков говорит о большой личной ответственности Ростопчина. В доказательство его вины приводят и такую историю: во время войны Ростопчин ездил по деревням и призывал крестьян собирать партизанские отряды. Добравшись до собственного имения Вороново, он сжег его вместе с конезаводом, а всех крестьян отпустил партизанить.

Не нужно думать, что, рассказывая об истинных поджигателях, кто-то оправдывает французов. Они совершили много преступлений: были и кощунства (как писал драматург Александр Александрович Шаховской, «в алтарь Казанского собора втащена была мертвая лошадь и положена на место выброшенного престола»), осквернение храмов («большая часть соборов, монастырей и церквей были превращены в гвардейские казармы»), был приказ взорвать Кремль, не до конца исполненный. Вернее, исполненный частично: многие постройки пострадали, но многие сохранились, например чудом устояла колокольня Ивана Великого. Были и поджоги при отступлении, теперь уже французы отдали Москву местным мародерам.

Оккупация Москвы продлилась 34 дня. Наполеон планировал перезимовать в Москве и либо заключить мир с Александром I, либо весной повести армию на Санкт-Петербург, но находиться в сожженном городе было невозможно. На улицах было оставлено 11 959 человеческих трупов и 12 546 лошадиных[167].

В Москве Наполеон предпринял три попытки установить мир с Александром I (1777–1825). В одной из них невольно принял участие отец Герцена, Иван Алексеевич Яковлев. Через него император Франции передал послание Александру I. Он получил письмо, но Яковлева принимать отказался. Месяц посланника продержали под домашним арестом в доме Алексея Андреевича Аракчеева (1769–1834), главного начальника Императорской канцелярии, никого к нему не пускали. Потом Яковлеву доложили, что император прощает его за то, что взял у врага пропуск, и повелевает немедленно покинуть Петербург с запретом встреч с кем-либо кроме родного брата. Наполеону Александр отвечать не стал.

Прежде чем вы приступите к чтению письма, хотелось бы рассказать про дальнейшую судьбу Ростопчина. Имущества в Москве сгорело на 320 млн рублей. После освобождения правительство выделило 2 млн рублей в качестве пособий пострадавшим и еще 5 млн на ремонт строений, что не понравилось горожанам, потерявшим все. В 1814 г. под нажимом недовольных москвичей Ростопчин подал в отставку и уехал в Санкт-Петербург. Там он столкнулся с еще более враждебным отношением, решил, что неблагодарные соотечественники не оценили его патриотизм, уехал в Карлсбад для лечения геморроя, оттуда в Париж и весело зажил в ненавистной ему Европе. Представлял себя русским национальным героем, в этом качестве даже удостоился аудиенций английского и прусского королей. Мемуарист Филипп Вигель, лично знавший Ростопчина, пишет: «Не уважая и не любя французов, известный их враг в 1812 г., жил безопасно между ними, забавлялся их легкомыслием, прислушивался к народным толкам, все замечал, все записывал и со стороны собирал сведения. Жаль только, что, совершенно отказавшись от честолюбия, он предавался забавам, неприличным его летам и высокому званию». Сын Ростопчина вел еще более разгульную жизнь в Париже, попал даже в долговую тюрьму. Жена и дочери генерала-патриота приняли католичество. Спустя восемь лет по семейным обстоятельствам Ростопчин был вынужден вернуться в Россию. Обиженный на неблагодарный народ, он окончательно ушел со всех постов (живя в Париже, номинально оставался членом государственного совета) и вскоре скончался. В памяти народной его имя стерлось, осталось только «сожжение Москвы Наполеоном» и безответный вопрос Лермонтова, по какой цене «Москва, спаленная пожаром, французу отдана».

Наполеон — Александру I[168]

20 сентября 1812. Москва

Мой брат.

Узнав, что брат министра Вашего Императорского Величества из Касселя находится в Москве, я призвал его и беседовал с ним некоторое время. Я просил его отправиться к Вашему Императорскому Величеству и сообщить Вам мои взгляды.

Чудный и роскошный город Москва больше не существует: Ростопчин сжег его. Четыреста поджигателей были схвачены на месте преступления и все они заявили, что поджигали по приказанию губернатора и директора полиции: их всех расстреляли. Теперь огонь как будто бы стих. Три четверти домов сожжено, осталась только четверть. Такое поведение жестоко и бесцельно. Имеет ли оно целью лишить нас провианта, но провиант находился в погребах, до которых не достиг огонь.

Но кроме того, как погубить один из красивейших городов мира и работу стольких столетий, чтобы достигнуть таких <слабых результатов>. Это тактика, которой держались со Смоленска и которая разорила шестьсот тысяч семейств. Городские обозы были сломаны или увезены, часть оружий в арсенале даны грабителям, что заставило сделать несколько пушечных выстрелов по Кремлю, чтобы их оттуда выселить. Гуманность, интересы Вашего Императорского Величества и интересы этого народа заставили судьбу передать его на хранение мне, так как он был покинут армией; но там надо было оставить администрацию, чиновников и полицию.

Таким образом поступили в Вене два раза, в Берлине и в Мадриде; также поступили и мы в Милане при вступлении туда Суворова. Пожары поощряют грабительство солдат, когда они спасают имущество от огня. Если бы я предполагал, что подобные вещи делаются по приказанию Вашего Величества, я бы не стал писать этого письма, но считаю невозможным, что с Вашими принципами, Вашим сердцем и прямотой Ваших взглядов Вы приказали такия безумства недостойные Великого Государя и великой нации. В то время, как увозили из Москвы пожарные обозы, в ней оставили 150 пушек, 60 000 новых ружей, 6000 патронов пушечных, более четырехсот фунтов пороха, триста фентов селитры, столько же серы и т. д.

Я вел войну с Вашим Императорским Величеством без вражды. Записка от Вас перед и после последнего сражения остановила бы мое наступление; и я желал бы иметь возможность принести Вам в жертву это мое преимущество.

Если Ваше Величество сохранило еще какие-нибудь остатки своих прежних дружественных чувств, то примите дружески это письмо.

В общем Вы можете только быть довольны, что я Вам даю отчет о состоянии Москвы. После всего вышеизложенного я прошу Бога, мой Брат, чтобы он принял под Свое святое покровительство Ваше Императорское Величество.

Добрый брат Наполеон

Иван Васильевич Тутолмин[169] Николаю Ивановичу Баранову[170], [171]

1812, ноябрь. Москва

Милостивый государь Николай Иванович!

<…> 5-го числа в 2 часа Наполеон поехал по городу смотреть «свои» злодеяния, по набережной доехал до Воспитательного дома, спросил: «Что это за здание?» — Ему сказали: «Воспитательный дом». — «Почему он не горел?» — «Его избавил оного начальник своими подчиненными». Тут же на месте послал ко мне генерал-интенданта всей армии гр. Дюмаса (я прежде с ним виделся); прискакал в Дом, спросил: «Где ваш генерал?» Я был в бессменной страже. Подошед к нему: «Что вам угодно?» — «Я прислан к вам от императора и короля, который вашего превосходительства приказал благодарить за труд и за спасение вашего Дома, притом е. и. величеству угодно с вами лично познакомиться». Я, поблагодаря, принял равнодушно, но тем очень был обрадован, что весь Дом оным окуражился.

6-го числа в 12 часов приехал ко мне от императора статс-секретарь Делорн; я встречаю его; он мне говорит, что прислан от государя просить, чтоб я был к нему. Присланного я знал в Москве назад 5 лет, который у Александра Дмитриевича Хрущова ежедневно бывал; поцеловались, посадя его, стали говорить, как знакомые. Я обрадовался, что он по-русски говорит как русский, расспрашивал про все семейство Хрущова, наконец, взял меня за руку, сказал тихо: «Поедем, чем скорее, тем ему приятнее». Сели на дрожки, а его верховую — за нами. Приехали в Кремль; он, введя меня в гостиную, подле большой тронной. Тут много армейских и штатских, все заняты. Не более десяти минут отворил Делорн двери. «Пожалуйте к императору». Я, войдя, Делорн показал (sic!): «Вот государь». Он стоит промеж колонн у камина. Я большими шагами, не доходя, в десяти шагах сделал ему низкий поклон; он с места подошел ко мне и стал от меня в одном шагу. Я начал его благодарить за милость караула и за спасение Дома. Он мне отвечал: «Намерение мое было сделать для всего города то, что я теперь только могу сделать для одного вашего заведения. Скажите мне, кто причиною зажигательства Москвы?» На сие я сказал: «Государь, может быть, начально зажигали русские, а впоследствии французские войска». На то сердито отозвался: «Неправда, я ежечасно получаю рапорты — зажигатели русские, но и пойманы, на самом деле доказывают достаточно, откуда происходят варварские повеления чинить таковые ужасы; я бы желал поступить с вашим городом так, как поступал с Веною и Берлином, которые и поныне не разрушены; но россияне, оставивши сей город почти пустым, сделали беспримерное дело: они сами хотели предать пламени свою столицу и, чтоб причинить мне временное зло, разрушили созидание многих веков; я могу оставить сей город, и весь вред, самим себе причиненный, останется невозвратным; внушите о том императору Александру, которому, без сомнения, неизвестны таковые злодеяния; я никогда подобным образом не воевал; воины мои умеют сражаться, но не жгут. От самого Смоленска до Москвы я более ничего не находил, как один пепел». Потом спросил меня, известно ли мне, что в день вшествия французского войска в столицу выпущены были из темниц колодники, и правда ли, что полиция с собою увезла пожарные трубы. На сие я сказал, что я слышал. Отвечал мне на сие, что дело сие не подлежит никакому сомнению.

Я с ним обо всем полчаса говорил. Он стоял на одном месте, как вкопанный. Фигура его пряма, невелик, бел, полон, нос с маленьким горбом, глаза сверкают, похож больше на немецкое лицо, широко плечист, бедры и икры полные. Отпустя меня, подтвердил еще, чтоб я о сем писал к своему императору Александру и послал бы рапорт чрез одного из своих чиновников, которого он велит препроводить до своих форпостов, что я и исполнил — отправил 7 сентября, но ответа не имел; а как неприятель оставил Москву, то от государыни и Рухин мой возвратился ко мне…

Поэт Василий Жуковский[172] и князь Петр Вяземский по поводу закрытия журнала «Европеец». Письма императору Николаю I и шефу жандармов Александру Бенкендорфу

В 1832 г. белевский дворянин Иван Васильевич Киреевский (1806–1856) решил издать литературно-просветительский журнал, который будет поднимать важные для России общественные вопросы, ретранслировать то лучшее, что есть в европейской мысли, и знакомить читателей с новой литературой. Киреевскому было 25 лет. К этому времени он уже окончил Московский университет, прослушал в Германии лекции Гегеля и Шеллинга, увидел, как кипит и бурлит общественная жизнь в Европе, начал писать критические статьи. Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837) написал о нем хвалебную статью.

Киреевский писал своему двоюродному дедушке Василию Андреевичу Жуковскому (1783–1852): «Выписывая все лучшие неполитические журналы на трех языках, вникая в самые замечательные сочинения первых писателей теперешнего времени, я из своего кабинета сделал бы себе аудиторию Европейского университета, и мой журнал, как записки прилежного студента, был бы полезен тем, кто сами не имеют времени или средств брать уроки из первых рук. Русская литература вошла бы в него только как дополнение к Европейской, и с каким наслаждением мог бы я говорить об Вас, о Пушкине, о Баратынском, об Вяземском, об Крылове, о Карамзине». Название будущий славянофил и борец с западничеством придумал неожиданное — «Европеец», «журнал наук и словесности». Жуковский всячески поддержал идею: «Я обеими руками благословляю его на журнал, ибо в душе уверен, что он может быть дельным писателем и что у него дело будет…» После выхода первых номеров Пушкин написал: «Дай Бог многие лета Вашему журналу! Если гадать по двум первым №, то „Европеец“ будет долголетен. До сих пор наши журналы были сухи и ничтожны или дельны да сухи[173]; кажется, „Европеец“ первый соединил дельность с заманчивостью». Пушкин, Вяземский, Одоевский собирались стать не только авторами, но и сотрудниками журнала.

Почему все так живо откликнулись? В империи в те годы печаталось 67 журналов и газет. Большая часть выходила на иностранном языке и была ориентирована на диаспоры многонационального государства: было 18 немецких, шесть шведских, пять французских, три польских, два латышских и одно финское издание. Из 32 русских 24 были ведомственными журналами и официальными газетами и только восемь условно литературно-развлекательными.

«Европеец» успел выпустить два номера, третий был в сигнальном экземпляре, но свет не увидел — журнал был закрыт без объяснения причин. Выдающийся русский писатель Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859), работавший тогда цензором, за пропуск вольнодумства получил строгий выговор и вскоре был уволен из цензоров. «Московский телеграф» и «Телескоп» получили предупреждение просто так, за компанию. Иван Киреевский неожиданно для себя самого и совсем непонятно отчего стал врагом государства, попал в списки неблагонадежных, его не рекомендовали брать в другие журналы, с особым вниманием дозволяли публиковать статьи. Восемь лет спустя ему не разрешили возглавить философскую кафедру в Московском университете. И даже 20 лет спустя, когда вместе с друзьями-славянофилами он совершил еще одну попытку издать журнал и для первого выпуска написал статью «О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России», журнал был немедленно закрыт.

Но вернемся в 1832 г. Многочисленные друзья Киреевского, составляющие сейчас пантеон нашей культуры, бросились на защиту «Европейца». Пушкин писал влиятельному чиновнику и поэту Ивану Ивановичу Дмитриеву (1760–1837): «Вероятно, Вы изволите уже знать, что журнал „Европеец“ запрещен вследствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцом и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники — или по крайней мере клевета устыдится и будет изобличена». Киреевскому Пушкин переслал письмо с оказией, так как письма просматривались, и он боялся только усложнить проблему: «Я прекратил переписку мою с Вами, опасаясь навлечь на Вас лишнее неудовольствие или напрасное подозрение, несмотря на мое убеждение, что уголь сажею не может замараться. <…> Жуковский заступился за Вас с своим горячим прямодушием; Вяземский писал к Бенкендорфу смелое, умное и убедительное письмо».

Более всех боролся Жуковский. Выдающийся русский поэт, критик, педагог, учитель супруги императора, а позже — наследника престола, будущего царя Александра II (1818–1881), автор гимна «Боже, Царя храни» (он напишет его через год после этой истории) отправил два письма главе III отделения Александру Христофоровичу Бенкендорфу[174] (1782–1844), одно — Николаю I (1796–1855) и даже добился аудиенции императора, но все тщетно. Жуковский пытался поручиться за Киреевского, но получил раздраженный ответ царя: «А за тебя кто поручится?» Между государем и Жуковским произошла сцена, вследствие которой Жуковский заявил, что коль скоро и ему не верят, то он должен тоже удалиться; он на две недели приостановил занятия с наследником престола. Правда, ничего из этого не вышло. Государственная машина не может сдавать назад.

Что же так не понравилось Бенкендорфу и царю? Сами журналы и статья Киреевского, вызвавшая гнев всесильного главы III отделения, не представляют никакой крамолы. Все тексты сейчас есть в интернете и любой желающий может попытаться разгадать ребус, что же в них опасного. Более 130 лет никто не знал ответа. Только в 1966 г. в архиве III отделения было найдено «дело „Европейца“»: «О журнале „Европеец“, издаваемом Иваном Киреевским с 1 января сего года. Журнал „Европеец“ издается с целью распространения духа свободомыслия. Само по себе разумеется, что свобода проповедуется здесь в виде философии, по примеру германских демагогов Яна, Окена, Шеллинга и других, и точно в таком виде, как сие делалось до 1813 г. в Германии, когда о свободе не смели говорить явно. Цель сей философии есть та, чтоб доказать, что род человеческий должен стремиться к совершенству и подчиняться одному разуму <…> В сей философии все говорится под условными знаками, которые понимают адепты и толкуют профанам. Стоит только знать, что просвещение есть синоним свободы, а деятельность разума означает революцию, чтоб иметь ключ к таинствам сей философии. Ныне в Германии это уже не тайна. Прочтя со вниманием первую книжку журнала „Европеец“, можно легко постигнуть, в каком духе он издается».

Ключевые слова здесь: «просвещение есть синоним свободы». «Просвещение» и «Европа» — эти два слова при смешивании привели к взрыву и потоплению «Европейца». Конечно, вызвала раздражение идея европейского просветительства; конечно, не понравилось название. Парадокс: русский император и императрица (говорила по-русски с огромным трудом), шеф жандармов Бенкендорф — все немцы, с вкраплением других европейских кровей, люди абсолютно европейской культуры, но они считали недопустимым нести ее в Россию. Русское самодержавие более всего боялось утратить полную и единоличную власть. Угрозу они видели в молодой просвещенной аристократии. Они искренне верили, что европейское просвещение неизбежно приведет молодых аристократов к требованию конституционной монархии и, как следствие, ослаблению царской власти, а следовательно, к гибели русской империи. Нельзя было допустить чтобы золотая молодежь из древних аристократических родов имела хоть малую часть свобод и вольнодумства.

Природный ключ нельзя забить — вода пробьет себе дорогу в другом месте. После скоротечной гибели «Европейца» в 1836 г. расцвел пушкинский «Современник» (1836–1866), в 1839 г. возродились «Отечественные записки» (1818–1884 гг., с перерывами), оказавшие огромное влияние на становление и развитие русской литературы. Журналы стали важным явлением общественной жизни в России[175]. Сейчас почти все авторы этих журналов — цвет, слава, гордость русской культуры. Тогда же они были большей частью сомнительные, неблагонадежные и опасные для государства люди. Многие находились под надзором полиции, некоторых арестовывали, им создавали множество проблем. Да и сами журналы становились в ответ все более антиправительственными, либерально-западническими, как тогда говорили, желая подчеркнуть их «вражескую» суть. Сейчас читатель с трудом поймет, в чем был вред, Наоборот, большая часть публикаций — наше культурное достояние. Имя Пушкина для нас свято. А журнал, созданный им, закрыли в 1866 г. по личному распоряжению Александра II — только потому, что у революционера Дмитрия Калатозова, покушавшегося на жизнь царя, дома нашли «Современник». «Отечественные записки» закрыл в 1884 г. главный цензор России по фамилии Феоктистов. Он хоть и был некогда сотрудником журнала, но вошел в историю культуры как человек, запретивший «Отечественные записки» — один из самых авторитетных и любимых читателями журналов (в 1878 г. его тираж достиг 20 000).

Василий Андреевич Жуковский — Николаю I[176]

Февраль 1832. Петербург

<…> Я перечитал с величайшим вниманием в журнале «Европеец» те статьи, о коих ваше императорское величество благоволили говорить со мною, и, положив руку на сердце, осмеливаюсь сказать, что не умею изъяснить себе, что могло быть найдено в них злонамеренного. Думаю, что я не остановился бы пропустить их, когда бы должен был их рассматривать как цензор.

В первой статье, «Девятнадцатый век», автор судит о ходе европейского общества, взяв его от конца XVIII века до нашего времени, в отношении литературном, нравственном, философическом и религиозном; он не касается до политики (о чем именно говорит в начале статьи), и его собственные мнения решительно антиреволюционные; об остальном же говорит он просто исторически.

В некоторых местах он темен, но это без намерения, а единственно оттого, что не умел выразиться яснее, что не только весьма трудно, но и почти неизбежно на русском языке, в котором так мало терминов философических. Это просто неумение писателя. Но и в этих темных местах (если не предполагать сначала дурного намерения в авторе, на что нет никакого повода), добравшись с трудом до смысла, не найдешь ничего предосудительного; ибо везде говорится исключительно об одной литературе и философии, и нет нигде ничего политического. Сии места, вырванные из связи целого, могли быть изъяснены неблагоприятным образом, особливо если представить их в смысле политическом; но, прочтенные в связи с прочим, они совершенно невинны. Какие это именно места, я не знаю; ибо я прочитал статью в связи, и ничего в ней не показалось мне предосудительным. В замечаниях на комедию «Горе от ума» автор не только не нападает на иностранцев, но еще хочет, в смысле правительства, оправдать благоразумное подражание иностранному, утверждая, что оно не только не вредит национальности, но должно еще послужить к ее утверждению. Он смеется над нашею исключительною привязанностью к иностранцам, которая действительно смешна, и под именем тех иностранцев, на коих нападает, не разумеет тех достойных уважения иностранцев, кои употреблены правительством, а только тех, кои у нас (или родясь в России, или переселясь в нее из отечества), под покровительством нерусского имени, первенствуют в обществе и портят домашнее воспитание, вверенное им без разбора родителями. Одним словом, он хочет отличить благоразумное уважение к иностранному просвещению, нужное России, от безрассудного уважения к иностранцам без разбора, вредного и смешного.

Теперь осмелюсь сказать слово о самом авторе. Его мать выросла на глазах моих; и его самого и его братьев знаю я с колыбели. В этом семействе не было никогда и тени безнравственности. Он все свое воспитание получил дома; имеет самый скромный, тихий, можно сказать девственный характер; застенчив и чист как дитя; не только не имеет в себе ничего буйного, но до крайности робок и осторожен на словах. Он служил несколько времени в архиве иностранных дел в Москве. Несчастная привязанность, которая овладела душою его, заставила его мать отправить его для рассеяния мыслей в чужие края. Проезжая через Петербург, он провел в нем более недели и, это время прожив у меня, отправился прямо в Берлин, где провел несколько месяцев и слушал лекции в университете. Получив от меня рекомендательные письма к людям, которые могли указать ему только хорошую дорогу, он умел заслужить приязнь их. Из Берлина поехал он в Мюнхен к брату, учившемуся в тамошнем университете. Открывшаяся в Москве холера заставила обоих братьев все бросить и спешить в Москву делить опасность чумы с семейством. С тех пор оба брата живут мирно в кругу семейственном, занимаясь литературою. И тот и другой почти неизвестны в обществе; круг знакомства их самый тесный; вся цель их состоит в занятиях мирных, и они, по своим свойствам, по добрым привычкам, полученным в семействе, по хорошему образованию, могли бы на избранной ими дороге сделаться людьми дельными и заслужить одобрение отечества полезными трудами, ибо имеют хорошие сведения, соединенные с талантом и, смело говорю, с самою непорочною нравственностию. Об этом говорить я имею право более нежели кто-нибудь на свете, ибо я сам член этого семейства и знаю в нем всех с колыбели.

Что могло дать насчет Киреевского вашему императорскому величеству мнение, столь гибельное для целой будущей его жизни, постигнуть не умею. Он имеет врагов литературных, именно тех, которые и здесь, в Петербурге, и в Москве срамят русскую литературу, дают ей самое низкое направление и почитают врагами своими всякого, кто берется за перо с благороднейшим чувством. Этим людям всякое средство возможно, и тем успешнее их действия, что те, против коих они враждуют, совершенно безоружны в этой неровной войне; ибо никогда не употребят против них тех способов, коими они так решительно действуют. Клевета искусна; издалека наготовит она столько обвинений против беспечного честного человека, что он вдруг явится в самом черном виде и, со всех сторон запутанный, не найдет слов для оправдания. Не имея возможности указать на поступки, обвиняют тайные намерения. Такое обвинение легко, а оправдания против него быть не может. Можно отвечать: «Я не имею злых намерений». Кто же поверит на слово? Можно представить в свидетельство непорочную жизнь свою. Но и она уже издалека очернена и подрыта. Что же остается делать честному человеку, и где может найти он убежище? Пример перед глазами вашего величества, Киреевский, молодой человек чистый совершенно, с надеждою приобрести хорошее имя, берется за перо и хочет быть автором в благородном значении этого слова. И в первых строках его находят злое намерение. Кто прочитает эти строки без предубеждения против автора, тот, конечно, не найдет в них сего тайного злого намерения. Но уже этот автор представлен вам как человек безнравственный, и он, не известный лично вам, не имеет средства сказать никому ни одного слова в свое оправдание, уже осужден перед верховным судилищем, перед вашим мнением.

На дурные поступки его никто указать не может, их не было и нет; но уже на первом шагу дорога его кончена. Для вас он не только чужой, но вредный. Одной благости вашей должно приписать только то, что его не постигло никакое наказание. Но главное несчастие совершилось. Государь, представитель закона, следственно, сам закон, наименовал его уже виновным. На что же послужили ему двадцать пять лет непорочной жизни? И на что может вообще служить непорочная жизнь, если она в минуту может быть опрокинута клеветою?

Князь Петр Андреевич Вяземский — графу Александру Xристофоровичу Бенкендорфу[177]

Генерал, соблаговолите снисходительно уделить минуту внимания моему письму. Я начинаю с просьбы извинить меня за шаг, который вам может показаться неуместным, однако я осмеливаюсь его сделать, подчиняясь голосу моей совести и полностью доверяя прямоте и честности ваших чувств. Поверьте мне, что это вступление не является простой вежливостью. В глубине души я ценю вас как человека, которому свойственны благие намерения, человека беспристрастного и доступного истине, по крайней мере, искренности; человека, который может заблуждаться, но повинуясь при этом лишь внутреннему голосу своей совести.

Речь идет о журнале «Европеец», который, по слухам в обществе, недавно запрещен. Генерал, я рассматриваю эту меру как несправедливую и, во всяком случае, несовместимую с интересами правительства. Я с исключительным вниманием прочитал и перечитал статьи, содержащиеся в первом номере, и, положа руку на сердце, удостоверяю, что никакое недоброжелательное намерение, никакой ниспровергающий принцип мною не были обнаружены под покровом слов, которые, следуя известному изречению Лабрюера, являются лишь искусством скрывать мысли. Внутреннее убеждение, которое я почерпнул из чтения этих статей, доказывает, по крайней мере, что смысл этих произведений не является явно злонамеренным. Если бы смысл этих статей был таков, он меня поразил бы, как любого другого, а если бы у меня осталось подобное впечатление, то я не предпринял бы защиту их. Моя честность и мой здравый смысл мне запретили бы это, несмотря на доброжелательность, с которой я отношусь к редактору этого журнала и ко всей его семье. Следовательно, лишь истолкование, исходящее из предвзятого мнения или, по крайней мере, предубежденного, может побудить нас счесть достойным порицания то, в чем другой читатель, нисколько не предубежденный, не увидит никакого недоброжелательного или злонамеренного намека, причем от подобного предвзятого мнения нас зачастую не спасает ни наиболее просвещенный ум, ни самое искреннее чистосердечие. Известное изречение гласит: «Дайте мне четыре строчки, написанные кем-либо, и я найду в них повод для обвинения».

Любая фраза способна вызвать подозрение. Речь идет о большей или меньшей подозрительности или недоверчивости лица, которое читает или слушает данную фразу, и я считаю своим долгом, хотя это и не является моей обязанностью, выразить вам мои сомнения и мое убеждение; <когда> мысли выражены без обиняков, то нет повода к расхождению во мнениях: тогда смысл слов можно установить и понять. Но во всех случаях, когда слово не может служить поводом к обвинению, возможны различные истолкования речи, которые меняются в зависимости от взгляда на вещи. Разрешите мне сказать вам, что лишь при предвзятом отношении к автору и под влиянием недоброжелательного мнения, возникшего в результате зловредных нашептываний, можно найти в указанном издании дух ненависти и скрытый смысл, заслуживающий обвинения.

Я знаю лично редактора журнала: это молодой человек, нравственность, чувства и принципы которого достойны уважения, со всех точек зрения достойны уважения. Он не <только> сын, добросовестно исполняющий свои семейные обязанности, он не менее добросовестно относится к своим обязанностям подданного и гражданина, и никакая мысль о ниспровержении порядка, никакое намерение, враждебное по отношению к обществу, не могло бы иметь доступ к его чувствительной и благородной душе. Он мне часто говорил о своих журнальных планах, и никогда никакие политические виды, никакая скрытая цель не толкали его на это предприятие. В результате основательного изучения немецкой литературы он почерпнул в ней туманность выражений, ту метафизическую окраску, которая безусловно придала его словам скрытый смысл, который сочли возможным в них увидеть. Но само изучение немецкой философии, предпочтение, оказываемое ей перед всеми другими, направление ума скорее метафизическое, нежели позитивное, которое является результатом этих занятий, служит гарантией, что политика и страсти, которые она разжигает, совершенно чужды и диаметрально противоположны его наклонностям и устремлениям. Это кабинетный ученый, вдумчивый человек, вовсе не человек действия, не человек нового, но ум пылкий и беспокойный. Главными чертами его характера являются чрезвычайная мягкость и сильная застенчивость, обе черты, также несовместимые с намерением, в котором его могли бы заподозрить. Все, что я здесь излагаю, Генерал, исходит из основательного знания этого лица. Я осмеливаюсь вам ответить, что он невиновен ни в поступке, ни в намерении <нрзб>. Соблаговолите принять во внимание, что он молод, что наказание, которое его постигло, сурово, что оно ломает его карьеру почти в первый момент вступления в общество, что, сознавая правоту своего намерения, он видит себя под тяжестью серьезного и приводящего в уныние обвинения. Обстоятельства ставят его в ложное положение по отношению к правительству и обществу; впечатления, полученные в молодости, глубоко врезываются в душу.

Примите его под свою защиту, Генерал, чтобы отвести удар, который должен его настигнуть, или же, если самый удар неотвратим, по крайней мере, смягчите его последствия. Действуя таким образом, Генерал, вы поступите в духе справедливости и правительства. Подобный поступок будет соответствовать месту, которое вы занимаете и которое обязывает к примиряющему, покровительственному образу действий. Я сам долго находился под тяжестью подобного обвинения, я знаю, как портит характер ложное положение, в которое нас часто ставят посторонние обстоятельства или первый шаг, первое потрясение; я знаю, насколько все это придает что-то упрямое, что-то жесткое чувствам и мнениям. Спасите молодого человека, достойного вашего покровительства, от этого состояния, тягостного для него и противоречащего интересам общественного блага, поскольку это состояние вредит гармонии, которая должна существовать между властью и личностью, и разрешите мне под конец письма затронуть еще данный вопрос с точки зрения интереса правительства. При наличии цензуры автор какого-либо сочинения не может считаться ответственным за него, разве только если существует доказуемый сговор между писателем и цензором и если совершенное ими преступление, так сказать, кидается в глаза. В данном случае дело так не обстоит. Как бы ни был суров приговор, произнесенный над автором, последний не совершал ничего противного закону, не позволил себе нападок на предметы, которым каждый должен оказывать уважение. Следовательно, в настоящее время он не подлежит обвинению, так как цензура разрешила его сочинение. Если можно быть наказанным за действие, одобренное законом, то это ослабит безграничное доверие, которое следует питать к законности.

Запрещение журнала является покушением на собственность. Издание журнала влечет за собой неизбежные затраты; редактор несет ответственность перед подписчиками, которые заплатили деньги вперед в силу имеющегося, так сказать, контракта между ними и редактором. При запрещении журнала редактор теряет капитал, который он пустил в оборот, и не выполняет свои обязательства по отношению к подписчикам, которые внесли ему свои деньги. Публика не всегда может быть осведомлена о запрещении журнала правительством и может обвинять редактора в непорядочности и нечестном ведении дел.

Правительство же располагает средствами для пресечения тех злоупотреблений, которые оно обнаруживает. Запрещение является мерой окончательной, которую следует применять только в случаях повторного преступного деяния или совершенно очевидного нарушения законов.

В наше время правительство должно быть, с одной стороны, сильным и непреклонным, с другой стороны, настолько же справедливым и умеренным в проявлениях своей власти. Меры воздействия являются предметом размышлений, и всякая суровость, если она не продиктована настоятельной необходимостью и не имеет священного отпечатка закона, является не только несправедливостью, но и ошибкой. Я подвожу итог сказанному: речь идет как о вопросе совести, так и о рассмотрении вопроса с точки зрения правительства. Что касается первого, то я свидетельствую, что редактор журнала лично неповинен в преступных намерениях, в которых его обвиняют.

В отношении второго: 1. Решения подобного рода несовместимы с наличием цензуры, и, следовательно, они не могут соответствовать пожеланиям правительства, которое должно не только властвовать, но и путем законности своих решений заставить замолчать всех тех, кто наиболее заинтересован в том, чтобы жаловаться на суровость мер, принятых правительством.

2. Принимая во внимание малое количество наших писателей и недостаток движения нашей литературы, в то время как число читателей увеличивается и потребность в чтении растет все более и более, всякое покушение на право опубликования своих мыслей соответственно с существующим законом является весьма чувствительным покушением, имеющим далеко идущие последствия, и результат его совершенно противоположен результату, к которому стремится правительство, т. е. успокоению умов и предупреждению злоупотреблений. Всякое запрещение газеты, журнала, который читался бы лишь определенным кругом читателей, становится делом, занимающим всех, и предметом общих разговоров.

3. Наши литераторы, как и публика вообще, полагают, что наша цензура очень строга, что цензоры чрезвычайно трусливы и мелочны и, следовательно, всякая мера, принятая правительством и усугубляющая строгость цензуры, носит характер пристрастия.

И 4. В этом случае, в частности, все те читатели данного журнала, с которыми мне случилось беседовать, отнюдь не разделяют того впечатления, которое этот журнал произвел на правительство, считают этот журнал совершенно безвредным и приписывают досадное истолкование статей, в нем содержащихся, какому-либо злонамеренному обвинению лично автора его врагами, которых он приобрел, опубликовав несколько лет тому назад весьма резкие критические статьи против некоторых наших журналистов. <…>[178]

Тут можно было бы поставить точку в истории, но есть ирония судьбы. Уже после смерти Николая I, воцарения Александра II во время Крымской войны (1853–1856) князь Вяземский был назначен товарищем (заместителем) министра народного просвещения и занимал этот пост в 1855–1858 гг., а в 1856–1858 гг. возглавил Главное управление цензуры. В 1855 г. он написал статью «Несколько слов о народном просвещении в настоящее время», в которой доказывал, что последние десятилетия Россия быстро шла по пути просвещения, что под покровительством правительства процветали русские университеты, что русская литература всемерно поощрялась верховной властью[179]. В ответ на статью Вяземский получил письмо Киреевского.

Иван Васильевич Киреевский — Петру Андреевичу Вяземскому[180]

6 декабря 1855. Белев — село Долбино

…Только на правде могут быть основаны твердые и благополучные отношения между правительством и управляемыми. Потому мы надеялись, что те стеснения, которые у нас, особенно в последнее время, были наложены на развитие просвещения и словесности, будут наконец сняты или по крайней мере будут признаны только временными мерами. И что же? Вместо того нам объявляют, что мы не должны надеяться ни на что лучшее, что правительство наше и так довольно печется о просвещении, что словесность у нас процветает под его покровительством, что все лучшие писатели наши были всегда отмечены и возвышены им по заслугам своим, что наши университеты и училища кипят просветительною и любознательною деятельностию, что правительство поощряет полезные и замечательные труды во всех отраслях письменной деятельности, что науки имеют в нем благосклонного поощрителя и покровителя, и сама поэзия не остается без сочувствия и внимания.

Это пишете Вы в то самое время, когда университеты наши закрыты для всех, кроме 300 слушателей, отчего и вся Россия устранена от них, ибо, не имея уверенности, что дети попадут в число немногих избранных, необходимо готовить их к другим заведениям; в то время, когда другие учебные заведения принимают все больше и больше вид и смысл кадетских корпусов; когда профессоры университетов должны посылать программы своих чтений в Петербург для обрезания их по официальной форме, чем, разумеется, убивается всякая жизнь науки в профессоре, а следовательно, и в студентах; когда иностранные книги почти не впускаются в Россию, а русская литература совсем раздавлена и уничтожена ценсурою неслыханною, какой не было еще примера с тех пор, как изобретено книгопечатание; когда имя Гоголя преследовалось как что-то вредное и опасное; когда Хомякову запрещено не только печатать в России, но даже читать свои произведения друзьям своим; когда большая часть литераторов под опалою, или под запрещением, или под надзором полиции, только за то, что они литераторы.

Если это называете Вы покровительством, сочувствием и поощрением просвещения и словесности, то что же назвали бы Вы равнодушием?

Покойный император имел, кажется, много таких качеств, за которые его можно бы хвалить, с уверенностью встретить общее одобрение и сочувствие. Но хвалить его именно за покровительство и сочувствие к просвещению и словесности то же, что хвалить Сократа за правильный профиль.

Если покойный император ошибался, то по крайней мере добросовестно. Если вследствие своего особенного, личного воззрения он почитал полезным, особенно под конец царствования, останавливать развитие просвещения и стеснять деятельность литературы, то это воззрение могло быть неправильное, даже вредное, но было искреннее, и потому, надобно сказать, честное. Он не называл затруднение — поощрением и стеснение — покровительством. Если так выражались в официальных речах и докладах, то эти выражения имели смысл покорного слуги в конце письма <…>

Доказательство того, что правительство всегда отличало таланты и покровительствовало словесности, Вы приводите в пример Карамзина, Жуковского, Пушкина, Батюшкова, Крылова и Гоголя.

Но в Карамзине и Жуковском покойный император любил человека, и это делает честь его сердцу, но не имеет никакого отношения к покровительству словесности. Пушкину он дал много при смерти; но Вы знаете, ценил ли он его при жизни в настоящую цену, хотя Пушкин сделал много для его славы, пожертвовав для нее большею частию своей. Крылову точно покровительствовали, но зато и одевали Грацией. Что сделали для Батюшкова, я не знаю и не умею понять, что можно было для него сделать?

Гоголю царь дал несколько денег на бедность, не зная хорошо, кто такой Гоголь, и не для него, а для тех, кто за него просили. Когда имя Гоголя и его громкое значение в нашей литературе сделались известными, то даже память о нем преследовалась, как вещь враждебная правительству. Спросите об этом Ивана Тургенева и Ивана Аксакова.

Нет, покойный император никогда не любил словесности и никогда не покровительствовал ей. Быть литератором и подозрительным человеком — в его глазах было однозначительно. Может быть, когда к<нязь> Вяземский будет писать свою биографию, и он расскажет кое-что в подтверждение моих слов. Наши книги и журналы проходили в публику, как вражеские корабли теперь проходят к берегам Финляндии, т. е. между шхер и утесов и всегда в виду крепости. Особенно журнальная деятельность — этот необходимый проводник между ученостью немногих и общею образованностью — была совершенно задушена, не только тем, что журналы запрещались ни за что, но еще больше тем, что они отданы были в монополию трем-четырем спекулянтам. Мнению русскому, живительному, необходимому для правильного здорового развития всего русского просвещения не только негде было высказаться, но даже негде было образоваться.

<…> Вы знаете, многоуважаемый князь, что тому, кто владеет драгоценным камнем, грустно заметить в нем малейшую царапину. Уважение к тем необыкновенным людям, которых я имел счастие встретить в моей жизни, составляет мои драгоценные камни. Вас я знал еще с детства моего от лучших друзей Ваших, и через их глаза следил за Вами еще прежде, чем лично познакомился с Вами. Вот отчего теперь прошу Вас сердечно: помогите мне стереть царапину с моего драгоценного камня.

Примите уверения в глубочайшем почтении и совершенной преданности Вашего покорного слуги Ивана Киреевского[181].

Константин Победоносцев Александру III. Письма «серого кардинала»

Пожалуй, самым ярким представителем консервативного движения России был «серый кардинал» правительства Александра III (1845–1894) обер-прокурор Святейшего синода в 1880–1905 гг. Константин Петрович Победоносцев (1827–1907).

Разные люди давали ему такие оценки: «глашатай реакции», «духовный вождь старой монархической России эпохи упадка», «реакционер, яростный поборник самодержавия, вдохновитель самой черной дворянско-крепостнической реакции 1880–90-х гг., вождь воинствующего мракобесия и черносотенства, злейший и активнейший враг не только социализма, но и буржуазной демократии». Философ Николай Александрович Бердяев говорил о Победоносцеве так: «Он был нигилистом в отношении к человеку и миру, он абсолютно не верил в человека, считал человеческую природу безнадежно дурной и ничтожной. „Человек измельчал, характер выветрился. Гляжу вокруг себя, и не вижу на ком взгляд остановить“. У него выработалось презрительное и унизительное отношение к человеческой жизни, к жизни мира. Это отношение распространялось у него и на епископов, с которыми он имел дело, как обер-прокурор Св. Синода. <…> Из своего неверия в человека, из своего нигилистического отношения к миру Победоносцев сделал крайне реакционные выводы. Победоносцев верил в Бога, но эту свою веру в Бога не мог перенести на свое отношение к человеку и миру. <…> Он не любил „дальнего“, человечества, гуманность, прогресс, свободу, равенство и пр.».

Влияние Победоносцева на политику страны было огромно еще и потому, что он был учителем правоведения будущих императоров Александра III и Николая II (1868–1918). С ним вынуждены были считаться все. И Победоносцев в полной мере пользовался своим положением, манипулировал императорами, выстраивал ручную модель управления страной, создавал образ России как последнего оплота духовности в мире, окруженного со всех сторон врагами и подрывателями устоев. Победоносцеву приписывается фраза, сказанная в начале 1900-х Николаю II: «Я сознаю, что продление существующего строя зависит от возможности поддерживать страну в замороженном состоянии. Малейшее теплое дуновение весны, и все рухнет». Хоть и сильно морозил, но рухнуло.

Письма Победоносцева к Александру III многое говорят об отправителе[182].

Константин Петрович Победоносцев — Александру III

30 марта 1881. Петербург

Ваше Императорское Величество. Простите ради Бога, что так часто тревожу Вас и беспокою.

Сегодня пущена в ход мысль, которая приводит меня в ужас. Люди так развратились в мыслях, что иные считают возможным избавление осужденных преступников от смертной казни. Уже распространяется между русскими людьми страх, что могут представить Вашему Величеству извращенные мысли и убедить Вас к помилованию преступников. Слух этот дошел до старика гр. Строгонова, который приехал ко мне сегодня в волнении.

Может ли это случиться? Нет, нет, и тысячу раз нет — этого быть не может, чтобы Вы перед лицом всего народа русского, в такую минуту простили убийц отца Вашего, русского Государя, за кровь которого вся земля (кроме немногих, ослабевших умом и сердцем) требует мщения и громко ропщет, что оно замедляется.

Если бы это могло случиться, верьте мне, Государь, это будет принято за грех великий, и поколеблет сердца всех Ваших подданных. Я русский человек, живу посреди русских и знаю, что чувствует народ и чего требует. В эту минуту все жаждут возмездия. Тот из этих злодеев, кто избежит смерти, будет тотчас же строить новые ковы. Ради Бога, Ваше Величество, — да не проникнет в сердце Вам голос лести и мечтательности[183].

Вашего Императорского Величества

верноподданный

Константин Победоносцев

9 февраля 1883

Снова осмеливаюсь явиться просителем к Вашему Императорскому Величеству — выпрашивать пособие доброму делу.

Вы изволите припомнить, как несколько лет тому назад я докладывал Вам о Сергее Рачинском, почтенном человеке, который, оставив профессорство в Московском университете, уехал на житье в свое имение, в самой отдаленной лесной глуши Бельского уезда Смоленской губернии, живет там безвыездно вот уже более 14 лет, работая с утра до ночи для пользы народной. Он вдохнул совсем новую жизнь в целое поколение крестьян, сидевших во тьме кромешной, стал поистине благодетелем целой местности, основал и ведет, с помощью 4 священников, 5 народных школ, которые представляют теперь образец для всей земли. Это человек замечательный. Все, что у него есть, и все средства своего имения он отдает до копейки на это дело, ограничив свои потребности до последней степени. Между тем дело разрастается у него под руками, и он уже вынужден сокращать его за недостатком средств.

Кроме школ он устроил у себя специальную больницу для сифилиса, который, как известно, составляет у нас в иных местностях язву населения по деревням, передаваясь наследственно от одного поколения другому. Эта больница чрезвычайно полезна; но, к сожалению, и она должна закрыться.

«Увы! — писал мне Рачинский в декабре прошлого года, — эта затея слишком дорогая, чтоб я мог надеяться получить откуда-либо средства: на ее дальнейшую поддержку. Ее годовой бюджет — 600 рублей (фельдшер — 300, содержание больных — 200, прислуга, медикаменты, освещение — около 100 рублей. Отопление дает брат). Но мало того, — временное помещение никуда негодно; нужна постройка, которая обойдется рублей в 1500. В больнице 4 кровати, занятые постоянно, лечилось в течение 9 месяцев у меня 21 человек; дома около 90. Дело несомненно полезное, — сифилис, кроме случаев исключительных, излечим наверное (фельдшер отличный, шесть раз в год приезжает врач). Но это дело я не могу продолжать иначе, как в долг. Это безумие, на которое я решился — и теперь сам не знаю, как быть».

А на днях он пишет: «Тяжкое, но необходимое дело — привесть в порядок мой бюджет… Закрытие больницы последует в мае (зимою рука не поднимается — так много больных)».

Простите, Ваше Величество, что утруждаю Вас чтением всего вышеписанного. Мысль моя такова: покуда жив еще человек, умеющий вести такое доброе для народа дело и полагающий в него свою душу, — стоит поддержать его. Вы мне дозволили просить, и я решаюсь на сей раз. Не благоволите ли, для поддержания этой больницы, пожаловать 2000 рублей, из коих 1500 пойдет на строение, а 500 на содержание в течение года? Этот дар Вашего Величества ободрит и оживит радостью всех трудящихся в этом деле.

Долгом почитаю прибавить, что сам Рачинский и в мысли не имеет чего-либо просить, ожидать или надеяться от щедрот Вашего Величества.

Константин Победоносцев

27 ноября 1884. Петербург

Вот уже третью неделю слушается в комитете министров дело о несовместимости с некоторыми должностями государственной службы участия в управлении делами акционерных обществ и службы в этих обществах.

Дело это представляется мне очень важным по своему нравственному значению и требующим большой осмотрительности в решении.

Не подлежит сомнению, что есть некоторые государственные звания и должности, с коими совсем несовместимо участие в акционерных предприятиях. В последнее время случаи этого рода составляли обыкновенное явление. Члены Государственного Совета, сенаторы, генерал-адъютанты и пр., состоя членами правления в банках, в железнодорожных, страховых и т. п. обществах, в то же время принимали участие в суждении по делам государственной важности, касавшимся до этих самых предприятий, являлись по оным ходатаями в разных учреждениях и т. под. Смешение в этом деле личных интересов с государственными доходило до бесстыдства.

Двигательною силою в этом было желание обогатиться, нажить большие капиталы без большого труда. Нередко случалось, что люди, неспособные ни к какой практической деятельности, пользуясь только своим положением на службе или при дворе, давали свое имя для участия в самых непрактических и искусственно сформированных предприятиях, для того только, чтобы осуществить своим влиянием и ходатайством, затем создать фиктивную ценность акций и приобресть себе большой капитал.

Этот соблазн подлежало прекратить непременно относительно больших людей и важных должностей государственных.

Но независимо от этих крайних случаев, в коих имелось в виду обогащение, есть множество случаев совсем иного рода, относящихся до средних и мелких должностей в составе чиновничества. Здесь уже дело идет не об обогащении, а лишь о приобретении средств для домашнего быта посредством внеслужебных занятий. При всеобщей дороговизне жизнь стала трудна повсюду для семейных чиновников. Многие из них, при государственной службе, искали себе посторонних занятий и случаи к тому представлялись в разнообразной деятельности по промышленным предприятиям, по работе в конторах, агентурах, правлениях и т. под. Отрезать всем этим людям пути к пополнению домашнего их бюджета дополнительным частным трудом без ущерба для службы было бы и несправедливо, и, вместе с тем, не только не полезно, но и очень вредно для государственной службы. Невозможно забывать, что у нас всякий человек, получивший где-нибудь образование, стремится к государственной службе, число чиновников умножилось до крайности при образовании новых учреждений, и повсюду ощущается крайний недостаток в способных чиновниках. Наиболее способные и деятельные из них находятся именно в средних и нижних чинах управлений и канцелярий. Безусловное запрещение для них посторонних занятий заставило бы именно способнейших вовсе оставить службу, и интересы службы от того пострадали бы. Кроме того, несомненно, что для оставшихся на службе это запрещение непременно послужит поводом просить для себя дополнительных вознаграждений, пособий, аренд и т. под., что, в общей массе, падет значительным придатком расхода на госуд. казначейство (и теперь уже некоторые директора департаментов заявляют, вследствие ожидаемого запрещения, необходимость просить об аренде).

Эти мысли я выражал в комитете министров при обсуждении дела. Цель нынешнего закона, конечно, не прекращение злоупотреблений. Напрасно было бы ожидать, что этот закон прекратит их. Главная причина злоупотреблений состоит в том, что не смотрят за делом те, кому смотреть следует. Очевидно, что когда начальник сам не понимает дела или невнимателен и равнодушен, то примет и подпишет все, что ему представляют докладчики и исполнительные лица. И члену высшего государственного учреждения, и чиновнику, в какой бы должности ни был, никакой закон не помешает действовать пристрастно. Хотя бы он официально и не носил на себе звания директора компании, он может все-таки из личного интереса, и еще тем удобнее под прикрытием, действовать в ее пользу.

Цель закона, по мнению моему, совсем иная: охранить достоинство государственной службы и чувство нравственного приличия, о коем все забыли с того времени, когда в 50-х годах возникло у нас движение акционерных компаний, поднялась биржевая горячка и пошли в ход акции. Перестали уже стыдиться; и лицо, состоящее в должности, большой или малой, считало уже как бы правом своим, никому не сказываясь, ни у кого не спрашиваясь, вступать в службу по компаниям, хлопотать по делам их приватно и открыто, так что у иных на первом плане деятельности стала уже эта служба частному интересу, а служба государственная явилась как бы придатком и орудием для достижения личных целей. Вот это фальшивое понятие и следует уничтожить, напомнив всем забытую основную мысль о долге службы.

Итак, некоторые высшие должности и звания должны быть объявлены безусловно несовместимыми с учредительством и со службою в акционерных правлениях. Что касается до остальных, подчиненных должностей, то должно быть объявлено, что чиновник, состоящий в должности на службе и обязанный ей посвятить свою деятельность, не вправе принимать на себя другие должности и занятия в частных предприятиях, не заявив об этом своему начальству. Начальству представляется рассудить, возможно ли допустить это без ущерба для службы и без нарушения основных правил служебной честности, и кроме начальства никто рассудить об этом не может. На то и поставлен начальник, а если он плох или сам не честен, то уже дальше и искать нечего.

В комитете министров согласились с основною мыслью этого рассуждения, но подробности редакции затянулись на три недели, за отсутствием некоторых министров (военного и морского) и за некоторыми недоразумениями. Сегодня, наконец, приняли окончательную редакцию.

Но в ней есть одна статья, из-за которой преимущественно я и решился обременять внимание Вашего Величества своим многописанием.

Предложено подвергнуть безусловному запрещению всех состоящих на действительной службе в военных и военно-медицинских чинах сухопутного и морского ведомства. Сюда входит, следовательно, вся армия, в больших и малых чинах, безразлично.

Признаюсь, что для меня очень сомнительна польза такого безусловного запрещения, а напротив того, я весьма опасаюсь неблагоприятных от него последствий. Вредно и безнравственно, что здесь в столице есть генерал-адъютанты, флигель-адъютанты и пр., пользующиеся своим положением для устройства своей фортуны в разных акционерных и других предприятиях; но если подумать обо всей России и о целой армии, — какая беда для службы от того, что тот или другой поручик или майор состоит деятельным членом того или другого предприятия? <…> Наконец, сколько есть бедных офицеров, которые, не имея возможности прожить жалованьем, питаются от этих занятий. Не справедливее ли было бы, выделив высшие чины и должности, вообще поставить эту деятельность в зависимость от усмотрения и согласия начальства.

Но тут дело идет еще и не об одной справедливости. Важно, по мнению моему, очень важно, то впечатление, которое произведено будет на всю армию внезапным принятием такой крутой меры.

Вашему Величеству, конечно, не безызвестно, что теперь в военной среде слышится и без того глухой ропот на многие меры и распоряжения высшего военного управления по сокращению штатов и содержаний, по нововведениям относительно службы и производства и т. под. Говорят уже, что не стоит служить в военной службе, что офицерство стеснено и обрезано, что на полковую службу и в армии, и в гвардии уже не обращается внимания такого, как было прежде, и т. под. Не умею судить, насколько основательны эти жалобы, но то несомненно, что они слышатся отовсюду.

Несомненно, что этот ропот усилится с изданием нового закона, а мне кажется, что не следует пренебрегать этим особливо в нынешнее смутное время брожения умов.

Притом вот что важно. Говорят повсюду, что мысль обо всех этих ограничениях исходит от Вашего Величества. Не сомневаюсь, что от Вас исходит верная и вполне справедливая мысль общая о необходимости поднять достоинство службы и служебных званий; но едва ли все подробности применения возможно признавать исходящими от Вас лично. <…> Между тем, мне известно, что, например, многие из членов комитета министров готовы были заявить свои сомнения относительно благовременности предполагаемого ограничения военных чинов; но их останавливала задняя мысль о том, что на это уже есть непременная воля Вашего Величества, — и, кажется, таково мнение самого военного министра.

Смею думать, Ваше Величество, что весьма нежелательно было бы, с изданием нового закона, давать, ход тому мнению или слуху (а он наверное пойдет), будто это безусловное ограничение армии исходит непосредственно от Вашего Величества.

Думается мне поэтому: не благоразумнее ли было бы в настоящее время выделить из общего указа статью о военных и военно-медицинских чинах, и по этой статье предоставить военному министру составить особо свои предположения. По специальности предмета соображения эти могли бы быть внесены на рассмотрение военного совета (имеющего свою законодательную постановку). Тогда, по крайней мере, было бы прямое об этом деле суждение военного совета, в связи с правилами и условиями военной службы, — и дело было бы ясно. А теперь комитет министров, видимо, как бы устранил себя от рассуждений по этому предмету, как бы специально военному.

Константин Победоносцев

27 февраля 1884. Петербург

Несколько лиц, под видом учредителей, обратились к правительству с просьбой о разрешении учредить в Америке общество для устройства в России элеваторов, с правом устраивать склады и принимать хлеб в залог под закладные листы, или варранты.

К сожалению, в числе сих просителей на первом месте русские имена: ген. — лейт. Дурново и кн. Демидов. За ними стоят настоящие заводчики дела: разорившийся герцог де Морни и двое, называющие себя американцами, никому не известные факторы Мартин и Фишер. Очевидно, что у всех этих лиц, и всего менее у Дурново и Демидова (не умеющих управить своим хозяйством), нет серьезной цели предпринять и вести дело элеваторов.

Цель у них явная: получив от правительства концессию, продать ее, конечно, за дорогую цену в Америке, где, без сомнения, найдутся на нее покупатели. Да и теперь, по всей вероятности, уже обещана им значительная цена.

Между тем осуществление этого плана, искусно придуманного и обещающего выгоду некоторым его изобретателям, грозит серьезною опасностью главнейшей народной промышленности и может впоследствии возбудить серьезные затруднения для русского правительства, поставив его в обязательные отношения к Северо-Американскому государству.

Одно уже удивительно и очень странно.

До сих пор права и привилегии всякого рода предоставлялись только известному лицу или известному образовавшемуся обществу. В настоящем случае никакого общества еще нет, и нет в виду никакого устава этого общества. Оно только еще предполагается к учреждению и должно быть учреждено в Америке и состоять будет, по тамошнему закону, исключительно из американских граждан и управляться законами и интересами американскими. Стало быть, ныне идет речь о предоставлении прав чему-то неизвестному, еще не существующему. Теперь русское правительство, не видя устава, должно заранее наложить на себя обязательства относительно иностранного учреждения, имеющего действовать в России. И, стало быть, когда это учреждение образуется и издаст свой устав, русское правительство обязано будет подчиниться ему, что бы в нем ни было написано.

И все это для того, чтобы как можно скорее, теперь же утвердить план и предположения учредителей, которые сами, по всей вероятности, никогда не будут членами общества, а если и будут, то не получат в нем голоса, так как они не американские граждане.

Кроме того, по мысли учредителей, предполагается предоставить будущему обществу право выдавать варранты, или закладные листы на хлеб, тогда как в нашем законе нет еще никакого постановления о варрантах. Основанием к такому решению учредители выставляют удовлетворение существующей будто бы у нас настоятельной потребности в учреждении элеваторов и доказывают, что наша хлебная торговля от того оживится, и что ничто не помешает будто бы русским капиталистам устраивать свои элеваторы и входить в конкуренцию с американским обществом.

Что элеваторы для нас нужны, в этом никто не сомневается. Но что наш хлебный вывоз остановился, это зависит совсем не от отсутствия элеваторов, а от того, что хлебным рынком иностранным завладела Америка, удешевив при помощи своих капиталов и промышленности до последней степени и производство хлеба, и подвоз его, и фрахт. Очевидно, для нас обстоятельства нисколько не изменятся от того, что у нас устроены будут элеваторы, да притом еще теми же американцами. Что касается до конкуренции, то как она возможна будет русскому капиталисту противу американской компании, когда она раз уже утвердится на месте.

Впрочем, об одних элеваторах учредители не стали бы и хлопотать. Важно то, что они себе испрашивают вместе с элеваторами и под предлогом устройства элеваторов.

Они испрашивают себе право устраивать вместе с тем хлебные склады и принимать в них хлеб на хранение с выдачею так назыв. варрантов, или закладных листов. Здесь-то в этом пункте и кроется главная опасность.

Как скоро элеваторы и склады устроятся, в руках у компании будет страшная монополия, к которой волею-неволей должна будет пойти в кабалу вся русская хлебная торговля.

Очевидно, что американцы, ныне владеющие хлебным рынком в Европе и состоящие в прямых отношениях со всеми крупными агентами всех хлебных рынков, захватят в свои руки все, — и мимо этого пути сбыта хлеба через компанию все другие пути или заглохнут, или будут крайне затруднены. Средства для погрузки хлеба, а может быть, и для фрахтования грузов все попадут в руки компании. Хлебные цены тоже будут исключительно в ее руках. Стало быть, кто привезет хлеб, тому некуда будет сбывать его, кроме компании. Мало того: если цена станет невыгодная, складывать хлеб останется возможным лишь в складах той же компании. Учредители позаботились заранее определить такие условия сроков и тарифа за хранение, что складчики попадутся в эту сеть, как в ловушку, и многие принуждены будут на срок или отдать сложенный хлеб компании за что придется, или оставлять его вовсе. Легко представить себе, в какие тиски попадет тогда наша хлебная торговля.

Мало того. Иностранная компания получает право приобретать земли и арендовать их в портах. Мы, кажется, достаточно уже испытали, какие последствия происходят от того, что иностранцы допущены у нас к свободному приобретению недвижимых имуществ. Масса иностранных имуществ в России — это великое зло, грозящее бедою и в международных отношениях. Отдельный иностранец всегда состоит у нас в привилегированном положении, ибо он состоит под двойною охраной — и под охраною русского закона, и, что главное, под охраною своего консула и посланника. Во сколько же раз эта привилегия будет сильнее относительно большой, многокапитальной и притом американской компании. Сколько предстоять будет затруднений и нашему правительству, особливо по отношению к правительству Соединенных Штатов, где, как всем известно, все ныне основано на денежном интересе и подкупе, где народные представители в конгрессе служат прежде всего представителями частных и торговых интересов, и где промышленные компании составляют едва ли не господствующую силу в государстве? Притом еще замечу, что ничем не ограничено право предполагаемой американской компании для всех ее предприятий в России ввозить сюда и рабочих, всех своих агентов и деятелей из Америки: отсюда еще новое зло, коего последствия предвидеть невозможно.

Не буду входить в нравственную оценку тех из учредителей, кои носят русские имена и сами богатые люди. Бог им судья. Но как не подивиться, что в эту ловушку, расставленную учредителями под предлогом пользы для России, попались 38 голосов в составе Государственного Совета!

Меньшинство состоит из 8 голосов. В числе их 9-м был бы военный министр, но он случайно должен был выйти из собрания в то время, когда слушалось дело.

Но и большинство не согласно между собою. Оно тоже разбилось на 2 мнения по вопросу о привилегиях, коих испрашивают учредители.

Меньшинство полагает вовсе отклонить предложение учредителей, как несоответственное с важнейшими интересами русской промышленности. Во всяком случае, если б и допустить обсуждение сего дела, то никак не теперь, когда приходится судить, не имея всех данных и не видя ничего ясно. Речь о предоставлении каких-либо прав американской компании в деле, так тесно связанном с важнейшими интересами России, может быть во всяком случае не прежде, как тогда, когда образуется в Америке эта компания и представлен будет законно утвержденный устав ее.

23 июня 1887. На даче, возле Сергиевской пустыни

В прошлую субботу вернулся я из поездки, продолжавшейся одну неделю, и, может быть, теперь, при некотором досуге в Финляндии, Ваше Величество прочтете не без интереса кое-что из вынесенных мною впечатлений. В общем смысле они были довольно благоприятны.

Смоленская губерния давно мне известна, и город Смоленск привлекает меня и личными воспоминаниями, и необыкновенной красотой местонахождения и величия собора, в своем роде единственного. Губерния несчастная, бедная, со множеством разоренного дворянства; а в последнее время расстроена была управлением Кавелина, человека доброго, но совсем вялого и неспособного. Слава Богу, что он ушел, и что на его место назначен человек живой, честный, знающий дело и принимающий его к сердцу, независимо от канцелярской переписки (Сосновский, бывший вице-губернатор в Харькове). Положение губернатора ныне повсюду затруднительно вследствие множества новых законов, опутавших всякую власть и перемешавших границы властей. Но именно по этой причине теперь, более, чем когда-нибудь, губернаторская должность получает важное значение. Распорядительный, честный и разумный губернатор, действующий и не боящийся ответственности за каждый шаг свой, служит именно теперь главною и единственной опорою порядка в губернии. Напротив того, человек неспособный, равнодушный, канцелярист на этой должности может принесть громадный вред, станет орудием в руках ловких и недобросовестных эксплуататоров, коих всюду развелось много, и в самый короткий срок может произойти при нем такая деморализация местного управления, которую потом крайне трудно поправить. До чего может дойти при этом крупное и мелкое взяточничество, — трудно и представить себе: так изобретательно искусство чиновников поживиться от темного народа. Так, например, в Смоленске, в Заднепровской части (где бедное население), полицейский пристав имел в числе доходных статей такую. Там много отставных солдат, получающих из казначейства мелкие пенсионные выдачи по книжкам. Полиция периодически отбирала у них эти книжки, без которых нельзя получать деньги, и, держа их у себя по полугоду и долее, выдавала только за известную плату, собирая по 1 руб. 50 коп. с человека. Несчастные должны были подчиняться, испытав на деле, что ни к чему не ведут жалобы. <…>

В Смоленской губернии происходит явление, на которое давно следовало бы обратить внимание: происходит польская колонизация, подобно тому, как совершается на юго-западной окраине колонизация немецкая; и видно, что поляки двигаются систематически. Краснинский уезд — лучший в губернии по качеству земель, коренной русский помещичий уезд, скоро станет совсем польский. Большинство имений куплено поляками, которые дают уже тон и уездному земству. Началось с поляков, сосланных во время мятежа и потом возвращенных. Им запрещено селиться в тех местах, откуда они высланы, но не подумали оградить от них Смоленскую окраину, давно обрусевшую. Они-то и принялись закупать имения в Краснинском уезде, а за ними потянулись и другие. Другая язва — евреи, которые набрались в этот край во множестве и все денежные дела в обедневшем Смоленске захватили в свои руки. Иные, записавшись в купцы 1-й гильдии (что нетрудно), закупают с публичных торгов большие имения и таким образом становятся помещиками. Жалость смотреть на старинные, разоренные помещичьи усадьбы. <…>

Еще о Витебске. Губернатор крайне озабочен начавшимся в последние годы и все усиливающимся наплывом в губернию латышей-католиков. Их поселилось уже до 150 000 душ на землях, приобретенных с помощью Крест. банка. И в то же время происходит по местам выселение православных крестьян-белорусов. Латыши отличаются трудолюбием и умением обработать самую бесплодную землю; но нельзя не тревожиться усилением латино-католического населения в таком крае, где вся политика должна быть направлена к усилению православного русского населения. <…>

Вот, Ваше Величество, и конец продолжительной моей реляции. Дай Бог Вам отдохнуть и освежиться на морском просторе. Но не раз приходилось, посреди здешних дождей и ветров, заботливо думать — благополучно ли Ваше плавание. Третьего дня, ночью, на морском берегу, где я уединяюсь теперь, дул такой свирепый и неистово воющий ветер, что я, проснувшись, стал бояться за Ваше плавание. Да хранит Вас Господь.

Константин Победоносцев

12 декабря 1889. Петербург

Вашему Величеству известно, какую страшную язву в нашем народе составляет пьянство, с каждым годом возрастающее. Оно составляет главную причину и обеднения крестьян и расстройства крестьянской семьи, и всякого рода беспорядков. Можно прямо сказать, что большая часть преступлений, в народе совершающихся, имеет причиною пьянство.

К сожалению, доныне питейный дом служит главным источником государственных доходов. В последнем законоположении думали облегчить зло, заменив кабак трактиром; но вышло еще хуже, ибо трактиры, коих заведение облегчено, фактически стали питейными домами, и притом тайная продажа вина, за которою уследить трудно, до того усилилась, что в иных селениях торгуют вином едва ли не в каждом доме. Таким образом, питейное дело, которое казна привыкла считать главным источником дохода, на самом деле становится источником народного обеднения, то есть истощения той самой платежной силы, на которой весь государственный доход основан.

Нельзя примириться с этим злом; на этом состоянии нельзя успокоиться.

В ту пору, когда освобождались крестьяне, нельзя было не опасаться, как бы свобода, внезапно данная, с ослаблением сельской дисциплины (хотя и суровой, и нередко своекорыстной и произвольной) не повела к чрезмерному усилению пьянства в народе.

Тогда люди, принимавшие к сердцу эту великую заботу, предприняли привлекать народ к воздержанию от вина возбуждением нравственно-религиозного чувства, посредством учреждения союзов или обществ трезвости. Тогда это движение исходило от духовенства, преимущественно на юге России, где стали по призыву священников возникать одно за другим общества трезвости.

Но это движение встречено было враждебно питейно-акцизным управлением, из опасения, что пострадают от него питейные доходы. Министерство финансов очень решительно потребовало от духовной власти остановить и запретить общества трезвости. Синод не мог согласиться на столь решительную и постыдную меру, но вынужден был обставить это дело такими затруднениями, что все общества трезвости закрылись, а священники, заводившие дело, были парализованы, и затем в духовенстве укоренилась апатия к этому учреждению, соединенная со страхом ответственности.

С тех пор прошло много времени, и об обществах трезвости не было слуха. Между тем пьянство усилилось до того и гибельные его последствия стали так очевидны в крестьянском быту и хозяйстве, что из среды самих крестьян послышались голоса, спасите нас от пьянства! Люди усердно стали думать опять об обществах трезвости.

<…> …Россия велика и обширна; далеко не везде есть законные пастыри, которые могли и умели бы овладеть этим движением, руководить его, научить и просветить. Тут являются сектанты — деятели опасные. Они привлекают народ, между прочим, во имя трезвости, но в то же время отводят его от церкви и вместе с тем от национальности и, составляя секту, развивают в ней дух гордости, но настоящего просвещения не дают народу. Между тем нередко сектанты эти, обращаясь к православным, укоряют их и смущают такими словами: мы трезвы и богатеем, а вы в своей церкви пьянствуете и разоряетесь!

Вот еще причина, почему необходимо навстречу этому движению пустить из среды церковной здоровое движение к отрезвлению народа. Нет сомнения, что на этот призыв многие откликнутся.

Константин Победоносцев

Май 1891

<…> Наряду со многими идеями, проникшими в наше общество с 60-х годов из Западной Европы, проникла и идея женской эмансипации и стала волновать умы, распространяясь. Явились фанатики уравнения женщины с мужчиной во всех правах общественных, учреждения женских курсов и допущения женщин в университет.

Под влиянием этих идей учреждены были в 70-х годах курсы при медико-хирургической академии, выпускавшие женщин-врачей с правами. Известно, какое вредное нравственное действие имели эти курсы. Правда, что иные из кончивших курсы женщин заявили и еще заявляют в разных местах полезную свою деятельность, но в массе слушательниц происходило самое безобразное развращение понятий, и трудно исчислить, сколько их развратилось и погибло.

Курсы эти были закрыты по высоч. повелению в 1882 г., к великому негодованию всех поборников женской эмансипации.

И они тотчас же открыли агитацию о восстановлении их в ином виде, если можно, еще более решительном. Поднялись толки и в обществе, и в печати, причем на первый план выставлялась всегда польза, которую могут приносить женщины на врачебном поприще.

В этой агитации руководящую роль взяли на себя дамы из общества. Некоторые из них, дабы достигнуть цели, заявили значительные денежные пожертвования на учреждение высших врачебных курсов. Эти пожертвования и стали предлогом к возбуждению вновь вопроса, казавшегося решенным. Но главные жертвовательницы известны, как фанатические поборницы самой идеи женской эмансипации.

Это средство подействовало, и последствия показывают, как искусно было оно придумано.

Со стороны частных лиц, некоторых земских деятелей, бывших преподавателей и слушательниц возникли ходатайства на высочайшее имя об упрочении будущности курсов. И вот в том же 1882 г. по высочайшему повелению открыто совещание нескольких министров по этому предмету. Объявлено, что Государь Император не препятствует такому учреждению, лишь бы оно было не казенное, а частное, и содержалось <…> из пожертвований.

Тогда совещание признало, что можно допустить на будущее время к медицинскому образованию лиц женского пола, для приготовления ученых акушерок к специальному лечению женских и детских болезней. Это специальное учебное заведение должно быть учреждено в размере средств, имеющих образоваться от пожертвований в ведомстве м-ва нар. просвещения.

Для разработки положения о сем составлен комитет под председ. товарища мин. нар. просвещения.

Комитет действовал с 1883 по 1891 год, собирая сведения и выслушивая специалистов.

Ныне из комитета вышло уже нечто новое, далеко за пределы размеров прежде предположенных, именно:

Вместо учебного заведения образован целый женский университет, под названием женского медицинского института, который предположено устроить в Петербурге, о чем уже состоялся в 1891 г. всеподданнейшей доклад министра народного просвещения. В этом институте предполагается уже полный университетский курс, и он будет выпускать уже не ученых акушерок, как предполагалось прежде, а женщин-врачей, с полным правом лечения всех болезней. Итак, дело сводится в 1891 г., даже с излишком, на то самое, что в 1882 г. было уничтожено.

Составлен устав с обширным штатом, в коем исчислено на одно лишь жалованье директору, профессорам и пр. до 52 000 руб., не считая еще многих других расходов — на устройство дома, снабжение, библиотеку, на учреждение пансиона, и т. п. Эти расходы даже не исчислены, а они будут громадные.

Неизвестно, на какие средства все это будет устроено, а уже министр н. пр. внес устав женского института на утверждение Госуд. Совета, и 18 мая он принят соединенными департаментами.

На какие же средства можно рассчитывать? Оказывается, что ныне имеется в распоряжении не более 30 000 р. в год — процентов с пожертвованного капитала. Ничего, — отвечают, — мы можем открыть институт, когда половина исчисленного (и то не вполне бюджета в 52 т. р.) будет обеспечена, а там что Бог даст.

Решение это встречено будет с восторгом всеми сторонниками высшего уравнения женщин с мужчинами. Неудовлетворительно ли оно для правительства? В этом позволительно усомниться.

Является учреждение странного вида. Оно называется как бы частным, но организовано в виде университета и дает права на звание врача. Оно открывается, не имея достаточных средств для своего обеспечения даже самыми необходимыми принадлежностями. При нем состоит какой-то попечительный комитет из жертвователей и других лиц, кои должны будут заботиться о доставлении ему материальных средств. Устав его утверждается прежде точного исчисления всей суммы, какая потребна будет при его открытии, и предполагается открыть его лишь на кое-какие средства.

Ясно до очевидности, что за сим последует, и что, без сомнения, тайно имеют в виду зачинщики и поборники всего этого дела.

Откроют этот институт с разрешения правительства, пригласят профессоров, наберут девиц, продержатся кое-как некоторое время и затем обратятся к правительству, которому затем предстоять будет или закрыть учреждение, или поддерживать на средства государственного казначейства (на большую сумму) целый университет женский, не им, не правительством задуманный, но, так сказать, навязанный ему — и кем же навязанный? Кружком поборников женской эмансипации, то есть такого направления, которое составляет оппозицию мерам правительства.

Можно сказать с уверенностью, что правительство изберет последний путь, ибо будут доказывать, что нельзя же распустить девиц и уничтожить такой храм науки, уже пущенный в действие.

И таким образом план оппозиции удастся вполне, а правительство окажется в несвойственной ему роли быть исполнителем не собственной воли и не своего решения.

Покойный граф Д. А. Толстой предвидел все это и в своем отзыве министру нар. просвещения от 19 апреля 1889 г. (помещенном в печатной записке Государственного Совета) восставал решительно против предполагаемого учреждения (еще не предвидя, что из него выродится не только заведение для акушерок, но целый женский университет). Он справедливо опасался, что это учреждение будет усиленным повторением прежних женских курсов и станет, при нынешнем настроении молодежи, наплывающей в столицу, центром вредной агитации и источником беспорядков.

Вот каково положение дела, затруднительное для правительства.

Чтоб выйти из него, надлежало бы, кажется, отклонить рассмотрение и утверждение в Государственном Совете внесенного туда устава, до тех пор по крайней мере, пока образуется такой капитал, процентами с коего могло бы быть снабжено, устроено, пущено в ход и поддерживаемо, по самому точному расчету, учреждение, в размере не университетского, но такого заведения, которое имелось в виду в 1883 г.

Иван Шмелев. Крик в пустоту

После взятия белого Крыма, оказавшегося в оппозиции к советской власти, большевики объявили амнистию всем, кто сложит оружие. Огромное количество солдат и офицеров это сделали. И затем с ноября 1920 г. до ноября 1921 г. в крупных городах полуострова было казнено от 56 000 (советские источники) до 120 000–150 000 (независимые источники) солдат, офицеров, врачей, учителей и прочих так называемых врагов советской власти. Если взять советские данные по расстрелам и разделить на 365 дней, то выходит, что ежедневно, без выходных, в Крыму расстреливали по 153 человека. Среди бесследно исчезнувших был сын великого русского писателя Ивана Сергеевича Шмелева (1873–1950) Сергей Шмелев. Его призвали в армию в 1915 г., он служил в Туркестане, потом был отравлен газом, уволен с воинской службы и уже больным приехал к родителям в Крым. Нужно было на что-то жить, Сергей Шмелев работал в штабной канцелярии. Уезжать с врангелевцами не захотел, остался на родине. Прошел обязательную регистрацию у новой власти. Почти сразу его арестовали, он просидел несколько месяцев в тюрьме и был расстрелян в Феодосии в январе в 1921 г. без суда и следствия. Иван Шмелев долго пытался найти хоть какие-то сведения о сыне, но, не добившись результата, уехал в Москву, а оттуда, уже зная о гибели сына, в 1922 г. — в Германию, потом во Францию, где были написаны его лучшие произведения — «Солнце мертвых», «Богомолье», «Лето Господне», «Пути небесные». Дважды номинировался на Нобелевскую премию по литературе (в 1931 и 1932 гг.).

Иван Шмелев был похоронен на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, в 2000 г. его прах был перевезен в Россию и захоронен в некрополе московского Донского монастыря.

Письма к наркому просвещения Луначарскому[184] (1875–1933) — крик о помощи в поиске единственного и любимого сына. Болью, отчаянием, бессилием пропитано каждое слово писем. Пережитая трагедия, безусловно, нанесла огромную незаживающую сердечную рану и выкристаллизовала талант великого писателя. Именно поэтому его письма являются важной вехой в истории русской литературы.

Иван Сергеевич Шмелев — Анатолию Васильевичу Луначарскому

21-XII-20. Алушта, Д. Тихомировой

Многоуважаемый Анатолий Васильевич,

Пишу Вам, как писателю-товарищу и как лицу, стоящему во главе Наркома<та> по просвещению. Некому мне писать больше, я в отчаянии. Вы уж не посетуйте на меня. Можете помочь — помогите, или я погибну. Все же я российский писатель, сделал же я хоть что-нибудь доброго в жизни! Зла не делал. Умоляю, помогите. Дайте мне возможность работать как смогу. Выслушайте. Скоро 3 года, как я живу в Алуште. Приехал в июне <19>18 г. после тяжелой болезни. Сюда же приехал с фронта и мой сын, отравленный газами на Стоходе — чтобы увидеть нас, меня и мать. Он один у нас. Вернуться в Москву осенью б<ыло> невозможно, на Украине начались действия. В декабре 18 г. мобилизация захватила сына, и он подневольно попал в армию крымск. прав-ва как бывш. подпоруч<ик> артиллерии. В марте 19 г. сын внезапно эвакуировался с частью и 7 мес. мы не имели от него вести, считали погибшим. И вдруг, в начале ноября 19 г., мальчик мой вернулся, больной. Оказыв<ается>, был направлен в Закаспий, там болел желтухой и воспалением и получил по болезни отпуск. До конца марта 20 г. жил с нами, получая отсрочки по болезни. В конце марта фронтовая комисс<ия> признала его негодным к службе, но несмотря на хлопоты, сын не мог добиться отставки, т. к. в переходное время (Деникин Врангель), еще не выработаны были правила ухода в отставку. Негодные к службе д<олжны> были причислиться куда-ниб<удь> и ждать. И сын, не желая расстаться с семьей, причислился к местной комендатуре, где ему, как явно больному было поручено присутствовать от военного ведомства в городск. квартирном отделе. Вот и вся его служба в Алуште. При строгом переосвидетельствовании, когда брали и туберкулезных, в октябре 20 г., ему дали 3<-ю> категорию, 2 п<ункт> — служба в тылу, в условиях мирного времени. Через 2 недели началась эвакуация. Мы имели бы возможность уехать, прямо скажу, но у меня не было сил покинуть родное. Тоже и мой мальчик. Он прямо заявил, — что бы ни было, он из России не уедет. И он остался с открытой душой, веря, что его поймут, что он, сколько сможет, будет работать для новой России, советской, большой, всенародной России-республики… Искренно и готовно остался, веря в новое. Тоже и я — с волей работать, как писатель, как смогу. Мы остались. Все эти годы мы жили в большой нужде (у меня здесь глинобитный домик в 2 комн. и 400 са<жень>). Жили на скудный заработок от чтений в Алуште моих рассказов (за эти 2 1/2 г. я не переезжал черты города), от издания дешев. библиотеки, с гонорара за «Неупиваемую чашу» в сборнике «Отчизна», за редкие очерки в неофициальных газетах, едва живших. За эти 2 1/2 г. я не пошел ни на какую службу, ни к какому правит-ву, желая быть свободным. И был свободным. Мы жили в нужде великой.

И вот мы остались, открыто и искренно признавая Сов. власть, желая посильно работать в родной земле. Сын явился на регистрацию. У нас был обыск, дважды сына арестовывали и выпускали. Наконец, как и тех б<ывших> военных, его должны были отправить в Карасу-базар, в особый отдел 3<-й> дивизии 4-й или 6-й армии. Я просил, чтобы его не увозили: он больной, недоброволец, его больше года знают все в Алуште. На его совести нет ни капли крови, ни единой слезы. За него поручились секретарь местной группы коммунистов, знавший его более года, ряд ответств. работников. О нем самые лучшие отзывы всех решительно! За 2 года он как был подпоручиком с германской войны, так и остался. Комбриг 9-й бригады, тов. Рейман, коммунист, принимая все во внимание и болезнь сына, взял его с собой на бричку. Поехали в Судак. Как я слышал, из Судака сын направился свободно, имея при себе документы, в Феодосию, в особ. отд. 3-й дивизии (это было 9 дек.). Вчера я узнал, от имени комбрига 9<-й> бригады 3-й див., тов. Реймана, что сын мой направлен или направился в Харьков. Ни строчки я не имею от сына вот уже 3 недели. Не знаю, где он, зачем его взяли в Харьков и что с ним будет. Он трудно больной (поражены оба легких), без денег, плохо одет. А теперь зима. За что все это?! За то, что служил против воли, мучился, за то, что остался добровольно? До увоза, он поступил на советскую службу, в местный отдел театр. секции, как слушавший до войны драм. курсы, бывший студент. Что же теперь? Затерялся след его. Я не могу передать боли, горя, обиды. Мы не бежали, мы с открытой душой остались, чтобы в родном жить и работать для новой и более светлой, справедливой жизни. Помогать строить ее, как умеем. Я мечтал писать для большой аудитории лекции по искусству. Работать для нового театра. Я хотел, имея волю к работе. Теперь я не могу думать. Без сына, единственного, я погибну. Я не могу, не хочу жить. Мне еще дают фунт хлеба через професс. союз раб<отников> искусства, но я не знаю, как уплачу. У меня взяли сердце. Я могу только плакать бессильно. Помогите или я погибну. Прошу Вас, криком своим кричу — помогите вернуть сына. Он чистый, прямой, он мой единственный, не повинен ни в чем.

Помогите. Я всю душу отдам работе для родины, для новой родины. Вам я сказал все истинное. Вы не можете не понять, не услышать. Верните мне сына. Поддержите меня, если можете, писателя русского, Вы, сам писатель, собрат. Дайте мне одно слово, чтобы, я мог хотя бы надеяться, ждать, если дойдет до Вас это мое письмо, мой крик. Протяните руку.

Уважающий Вас Ив. Шмелев

Р. S. О том же я написал и Алексею Максимовичу <Горькому>.

Помета: Найти сына.

12/III 1921. Симферополь, Казанская, 22, кв. Тренева

Многоуважаемый Анатолий Васильевич,

Ваша телеграмма, отзвук на крик отчаяния, ободрила меня на миг, но положение наше безысходно. Вот уже три месяца я и жена бьемся о стены, и стены глухи, и ни одного просвета. Мы были в Феодосии, и говорил с нач. особ. отд. 3-й дивизии, я при содействии Вересаева собирал справки и мог узнать одно, может быть ложное, что сын наш жив, что в первой половине февраля выслан куда-то. Мне не могли, не пожелали сказать, куда и когда точно. По телеграмме председателя Револ<юционного> трибунала армии затребовано из Феодосии дело сына, но до с<их> пор это дело еще не попало в руки председателя. Одн<им> словом, везде препоны, словно это дело какая-то госуд<арственная> тaйна. Сын мой невинен, я продолжаю это утверждать. Б<ыть> мож<ет> его уже нет в живых, и вот почему тайна повисла над этим делом. Я умолял сказать истину. Мне отвечали — жив. Где же он? Мне не отвечали. Кто есть сильный, кто мог бы заставить сказать правду? Ведь должны же быть нормы! Ведь не можно отнять у отца и матери их естественное право знать о сыне. Это право всегда признавалось властью. Отнять это право — значит на место права поставить бесправие и ужас, и жестокость. За что нас терзают? За что убивают медленно и смеясь? За что? Мы голодные, в морозы полуодетые бродим, бродим по крымским дебрям, тычась из города в город, от порога к порогу, устрашаемые требованием пропусков, не имея крова и хлеба, мы ищем своего права, мы отыскиваем след сына, — и везде, везде одно и одно: «Идите туда, там знают, но, по вс<ей> вероятности, вам не скажут». Да, эти именно слова я не раз слышал и спрашивал в ужасе: смеются? О, не верите? Верьте, верьте моему крику. Клянусь — так это. Чтобы добраться из Симфер<ополя> до Феод<осии>, нам надо было 5 суток. 8 дней в Феодосии ничего не дали. Нам сочувствовали, но не могли помочь люди сердца. Кто может помочь? Москва. Но далеко Москва. Помогите! Ведь один приказ, один реш<ительно> приказ. Ведь не камень же я придорожный. Ведь я же писатель русский, хоть и бывший. Я писал Горькому. Что же, или я ошибся? Вчера я добился встречи с Поляковым, предревком<а> Крыма. Я подал ему справку. Я просил. Мне обещали, хотя и не совсем уверенно. Так кто же может здесь, если и высшее лицо, высший представитель Сов. вл. в Крыму неуверенно отвечает. Остается последний путь — видеть и просить Реденса, подчиненного Вс<ероссийской> ЧК. Но он на эти дни выехал в Керчь. Это последнее. Помогите же, во имя человечности. Что пережито нами за эти 4 мес., наст<олько> страшно, кошмарно, что не хватит сил и слов — понять, осознать. Ужасом полно оно и уже не вмещает. Надо быть здесь и видеть, и знать. Знать, как я знаю, как я видел, как я пережил. Мое горе и мое отчаяние — только ничтожная струйка. О, помогите! Вы — центр. Вы — у власти направляющей. Я буду ждать. Теперь, позвольте, перейти к общему положению, к положению писателей. В Алуште у меня и Ценского местный предревкома отобрал мандаты, выданные нам еще в ноябре из Симферополя. Отобрал и сказал: «Будет еще нагоняй тому, кто их выдал». Отбирают последнее достояние. Требуют одеяло, утварь, припасы. Я отдаю последнее, у меня ничего своего, все от добрых людей — и то берут. Я болен, я не могу работать. Я имел только 1/4 ф<унта> хлеба на себя и жену. Если бы не мал<ый> запас муки, я умер бы с голоду. Я не знаю, что будет дальше. Посл<еднюю> рубаху я выменяю на кусок хлеба. Но скоро у меня отнимут и последнее. У меня остается только крик в груди, слезы немые и горькое сознание неправды. Вы знаете — не для потехи имущих писал я книги. Они издаются. А меня гонят, гонят, гонят. За что? Я не был ни врагом, ни другом чьим бы то ни было. Я был только писателем, слушающим голос души своей. Страдания обездоленного народа — вот мое направление, если надо искать направления. Я не считаю себя способным к службе в канцелярии. Я хотел бы остаться тем, кем был. Если я не заслужил похвал, так гонений не заслужил наверное. Так как же мне быть? М<ожет> б<ыть> лучше ехать в Москву и там искать работы? Тогда прошу Вас, руководителя просвещения, помогите. Не откажите затребовать меня с женой, когда мы узнаем правду o сыне, в Москву. М<ожет> б<ыть> я еще смогу быть чем-нибудь еще полезным жизни. У Ценского требовали последнюю корову, грозя арестом в случае неповиновения. К. А. Тренев, беллетрист, также просит выяснить положение писателей. Он стеснен. Его мал<енькая> квартирка наполнена, каждый день с него требуют то и то. Он бьется с детьми больными, хотя он еще и учитель. У меня описали мои 20 книг библиотеки и поручили мне их под ответственность. Мои книги печатает Москва, но я не имею за них ни копейки. Я существую только благодаря вниманию и любви некоторых моих читателей. Я хожу по учреждениям и прошу меня покормить. Мне стыдно. Мне больно. Я добиваю посл<еднюю> обувь. Скоро я паду где-нибудь на улице. У меня выветрилась душа. Помогите. Подумайте, что все эти муки напрасны, неправдой брошены на нас. Я с семьей остались с доверием к власти. Мы не уехали, хоть и могли. За что нас гонят. Есть ли еще правда в России? Должна быть, я не потерял всей веры. О, я так хотел с сыном отдать свои силы на укрепление нового строя! Это я говорю прямо, душой открытой. Дайте же себе труд пяти минут только, чтобы почувствовать наше положение. Вызовите нас, спасите нас, если можете. Помогите узнать о сыне. Силы на исходе. Только на Вас, на представителя культуры моя надежда. Не отнимайте ее. Скоро должно кончиться для меня наказание. Все больше подступает отчаяние. Остается один выход — распорядиться собой самовольно — не жить больше. Только надежда узнать о сыне и удерживает. Умоляю, помогите.

Преданный Вам Ив. Шмелев

препроводительная записка наркома по просвещению Анатолия Васильевича Луначарского председателю ВЦИК Михаилу Ивановичу Калинину

25 мая 1921

Прилагаю при сем письма писателя Шмелева. Его горькое послание по поводу судьбы его сына пришло ко мне с большим опозданием. Тогда же удалось добиться телеграммы за подписью Ленина о приостановке расстрела. Оказалось, однако, что сын его был расстрелян, да к тому же уже, кажется, в январе. Посылаю теперь его новое письмо, тоже очень горькое. Посоветуйте, Михаил Иванович, может быть, Вы распорядитесь через ВЦИК расследовать дело. Думаете ли Вы также, что Шмелева действительно следует вызвать в Москву? Академический паек мы ему дадим. Вот только с квартирами у нас очень скверно, боюсь вызывать кого-либо. У меня уже полтора десятка людей ютятся по углам у знакомых. Нет квартир, а тут еще международные съезды. Что скажете?

Нарком по просвещению А. Луначарский

Секретарь А. Флаксерман

Приложение: два письма Шмелева

И. С. Шмелев — А. В. Луначарскому

15/III 21. Симферополь, Казанская, 22, кв. Тренева

Многоуважаемый Анатолий Васильевич,

Глубоко тронут отзывчивостью Вашей к моему отчаянному положению и признателен Вам глубоко. Я получил и первую Вашу телеграмму-извещение, и копию телеграммы ревкому. Эта последняя за подписями председателя В<сероссийского> Ц<ентрального> <Исполнительного> К<омитета> и Вашей может очень помочь мне в деле отыскания следов сына, и всем нам, писателям, ибо положение писателей здесь очень тяжело. На сих днях Вы получите выражение нашей коллективной благодарности и глубокой признательности.

О своем деле могу сказать, что пока ничего существенного не добился. На телеграфный запрос из центра о деле моего сына, полученный недели 2 тому <назад>, когда я искал следов в Феодосии, пока ровно ничего особ. отд. 4<-й> армии не сделано. По кр<айней> мере, вчера, когда я явился в особ. отд. узнать, мне еще не могли ничего опред<еленного> сказать, но обещали, уже по моему настоянию, прочтя копию телеграммы ревкому, за подписями председателя В<сероссийского> Ц<ентрального> <Исполнительного> К<омитета> и Вашей, собрать быстро справки. На благоприятный результат я не надеюсь: прошло уже 3 1/2 мес. со дня отнятия у меня сына. Ознакомившись с факт<ической> стороной дела о сыне, начальник особого отдела заявил только, что за это не могло бы быть расстрела. Мне кажется, что необходим категорический приказ дать мне все исчерпывающие сведения. Тогда я поеду отыскивать сына, где бы он ни был. Это теперь вопрос и цель жизни моей. Жизнь и смерть — что-либо одно. Молю Вас, продолжите заботу Вашу. Помогите правде, ибо правое дело мое, и горе огромно. Ваш голос явился для меня первым проблеском за эти 4 мес. черных дней. О, Вы не знаете, Вы многого не представляете, что пережито, что было, что непоправимо, что страшно. Слезы затопили, неслышные, невидимые слезы безвинно страждущих. Сил нет сказать, продумать, осознать. Знайте, что всякое движение облегчить горе-слезы — теперь имеет значение и силу величайшие. И благословенна, да будет отозвавшаяся человеческая душа.

Еще раз — низкий поклон Вам, спасибо безмерное! Ваше слово — опора и укрепление веры в человека и жизнь неумирающую. Не откажите завершить его. Только приказ, властный приказ из центра может ускорить и, б<ыть> м<ожет> спасти. Мой сын — это только капля, капля и страшном потоке, столько невинных унесшем. Это только частная боль в болях огромных. Но и то, что Вы сделали, огромно, и б<ыть> м<ожет> оно приведет меня хотя бы к уже отшедшему, упущенному навсегда. У меня уже нет надежд.

Преданный Вам до смерти Ив. Шмелев

Симферополь, Казанская, 22, кв. Тренева (Постоянный адр.: Алушта)

Многоуважаемый Анатолий Васильевич,

Благодарю Вас за отзывчивость, за В<ашу> заботу о нас, писателях. За внимание ко мне, к моему горю. Покровительство к горю моему пришло поздно. Моего единственного, невинного, больного сына расстреляли. В Феодосии, особ. отд. 3-й див<изии> 4-й армии. Только, д<олжно> б<ыть> за то, что он имел несчастие служить на военной службе в чине подпоручика (герм<анская> война), что он был мобилизован. Я уже писал Вам подробно о его службе. И повторю — безвинно погиб. И — безсудно. И, получив покровительство, я не могу уже 6 недель узнать — за что и когда. Мне не удается узнать, когда, — день, последний день жизни моего мученика-сына. О том, чтобы найти его останки — я не смею и думать. И о расстреле-то я узнал не непосредственно: власти мне отвечали — пока еще мы не могли узнать. Тогда кто же знает?! М<ожет> б<ыть> власть меня жалеет? Но я молил сказать мне правду, пусть самую страшную. Я не ищу вины. Я хочу знать — за что? Я хочу знать день смерти, чтобы закрепить в сердце. Помогите узнать. Помогите правде. Или уже не мож. быть и слова правда?! Сов. власть я считал, и считаю властью правовой, государственной. В так. случае я вправе знать — за что? день смерти! Но здесь я не смогу. Я бьюсь тщетно. Беспрерывно 6 недель я бьюсь. Я был в Феодосии. Я прошел там и здесь сотни канцелярий и управлений. Я испытал столько, что хватило бы на тысячи душ, на десятки лет. И ни-че-го не узнал. Да, «Ваши сведения подтверждаются, да, он расстрелян». Если бы я мог все сказать Вам! Но на письма у меня нет силы. Я прошу, — это посл<едняя> просьба — дать мне возможность приехать в Москву. Прошу вытребовать меня и жену в Москву. Иначе я не смогу выехать. Я прошу охранной грамоты, чтобы мне дали пропуск и возможность, больным нам, приехать. Симферополь, получив запрос Москвы о сыне, затребовал дело из Феодосии. Но я ничего не узнал. Знаю только, что приговор был 29 дек., а казнь «спустя время», т. к. сын болел. Кажется, месяц мой невинный мальчик ждал, больной, смерти. Есть данные думать, что его убили в 20-х числах января. По кр<айней> мере, есть люди, видевшие сына в Феодосии, в Циленских казармах в конце января. Я прошу Вас — помогите правде. Мне не нужно виновных. Мне нужно знать правду. Я полагаю, что нужно затребовать дело моего покойного сына в Москву. Мне кажется, что, в лучшем случае, произошла ошибка. Почему же мне не говорят? Мне нужно самому быть в Москве. Я не могу жить теперь в сознании какой-то тайны. Прошу Вас, не откажите сообщить мою мольбу председателю Вс<ероссийского> Ц<ентрального> <Исполнительного> К<омитета> Калинину, которому, через Ваше посредство приношу глубочайшую благодарность за оказанное писателям, мне в том числе, внимание и покровительство. Не откажите передать мою последнюю просьбу о расследовании дела. Повторяю — правду знать хочет душа, правду. Пусть скажут. Пусть снимут камень. Сын не был ни активным, ни врагом. Он был только безвинным человеком, тихим, больным, страдающим. В больнице, одинокий, он два месяца провел в подвале-заключении. Заеденный вшами, голодный, месяц ожидавший смерти. За какое преступление. Только за то, что назывался подпоручиком! (с герм. войны). Лица, имевшие отношение к делу, прочтя мою факт. справку о сыне, говорили мне: за это у нас не расстреливают. Тогда — за что же? В Феодосии нач<альник> особ. отд. мне трижды ответил на мой вопрос сказать всю правду, как бы она страшна не была: говорю Вам, — Ваш сын жив и выслан. Куда? — Не знают. А лицу офиц-му тот же нач-к сказал расстрелян. Да где же правда? Да есть ли дело о сыне? М<ожет> б<ыть> тут ошибка, кошмар, случайность? Я умоляю о расследовании. Вы не откажете. Не может госуд. власть отказаться от выяснения правды. Но предварительно я прошу вытребовать меня в Москву, меня и жену. Иначе я не полагаю возможным многое выяснить. Я не считаю и себя в покое. Помогите. Повторяю — мне чужой вины не надо. Могла быть и ошибка. Плохого чего я от представителей власти не видел. Но я не могу осознать всего случившегося. Я должен знать — за что? Я должен знать — когда это случилось? Был ли суд над сыном, или не было суда? Тогда что же?

Еще раз — благодарю за Вашу помощь, за В<ашу> телеграмму. Это было самое светлое за эти 5 месяцев муки. Вы — писатель, художник, чуткий к Правде. Помогите и мне, и ей, этой Правде.

Преданный Вам Ив. Шмелев

Служебная записка председателя ВЦИК М. И. Калинина наркому по просвещению А. В. Луначарскому

25 мая 1921

Многоуважаемый Анатолий Васильевич,

Я думаю, что с квартирой Шмелева сделать можно, как ни трудно, но все-таки одну-две комнаты в исключительных случаях достать можно. Но вряд ли чем можно ему помочь по делу его сына, для нас ясны причины расстрела его сына, расстрелян, потому что в острые моменты революции под нож революции попадают часто в числе контрреволюционеров и сочувствующие ей. То, что кажется так просто и ясно для нас, никогда не понять Шмелеву. Во всяком случае надо ему помочь. Москва, вероятно, его немного встряхнет, выдвинет целый ряд необходимых вопросов, что в свою очередь уменьшит остроту его постоянной мысли.

С Коммунист. приветом М. Калинин

Часть III. Приложения

Жизнь — не письмо, в ней постскриптума не бывает.

Виктор Астафьев. Затеси

При встречах с тобой мне часто хотелось сказать тебе об этом, но меня удерживал какой-то едва не дикарский стыд; теперь, находясь вдали, я буду более откровенен — ведь письмо не краснеет.

Марк Туллий Цицерон

Письмовник Петра I[185]. Приклады[186], како пишутся комплименты, 1708 г.

В Европе, особенно в Германии были популярны статьи с примерами, как писать письма. Петр I (1672–1725) решил опубликовать такую «книгу правил» в России и, судя по всему, взял за образец немецкий вариант. Он громоздкий, вычурный, напыщенный. Сам Петр писал много проще, да и вообще так в быту не общались. Просто царь пытался приучить своих подданных к официальному европейскому стилю.

Поздравительное писание в день рождения

После титла (обращения к лицу, к которому пишут).

Ваш моего господина счастливо воссиявший день рождения возбуждает меня к должности моей и повелевает мне вам поздравлять. Бог, иже наши дни сочитает и оные счастливо в свою книгу вписал, да умножит оные, дабы вы, мой господин, сие ваш день рождения во многочисленные годы во умноженной радости видети, между тем же Богу и свету полезные услуги учинити, и ему особливо к славе отечествия и любезным вашим ко утешению отдаленно от всех противностей здраво и удовольно жити могли, с которым верносердечным желанием я сие окончаю, и себя нашей непременной склонности сердечно вручаю и пребываю ваш.

Ответ

Вам не могу я довольно благодарствовати за особливую склонность, юже вы мне при объявившемся ныне дни моего рождения объявили. Я же желаю более, яко оным в вашем услужении зачати и продолжати, дабы я с удовольстванием объявленной вам должности моей единожды мог радости сообщитися. Бог же да сохранит вас при всяком благополучии, и вашу жизнь да украсит честью и славою, и все ваше христианское желание да исполнит, в его же милостивые руце я вас сим смиренно вручаю.

Поздравительное писание к женскому полу в день именин

Моя госпожа!

Понеже я не сумневаюся, что вы в сей радостный день, который ваше высокодрагое имя представляет, на многие изустные поздравительные комплименты отвещать имети будете, то я тако бесчастен есмь, что ради отлучения моего поздравления прочим не могу присовокупить, однако же уповаю, что вам не неприятно будет, егда я письменно объявлю, како меня увеселил дорогой день тезоименитства, и притом должнейшее мое поздравление к вам в сих малых строках чрез почту посылаю. Бог да подаст, дабы вы еще многократно такового достопамятного дня при всегда умножающемся счастии дожити сподобились и, егда оный паки случится, чтоб нам тогда вас от некоторого изрядного любезного обязану видети; ныне же я, яко ваш преданный слуга, дерзаю вас, мою госпожу, чрез присланный при сем малый поминок перевезать в той надежде, что вы сицевое[187] склонным сердцем восприимете и меня впредь приязни своей рекомендованна быть допустите, яко же и я против того при всех данных случаях себя в деле изъявити не оставлю.

Ваш моей госпожи

послушный

Льюис Кэрролл. Восемь или девять мудрых слов о том, как писать письма

Льюис Кэрролл (настоящее имя — Чарльз Лютвидж Доджсон, 1832–1898) — английский писатель, поэт, фотограф, диакон, профессор математики Оксфордского университета, прославившийся как автор книг «Приключения Алисы в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье», написал среди прочего еще и эссе с советами по составлению и написанию писем — «Восемь или девять мудрых слов о том, как писать письма»[188].

Как начинать письмо

Если вы хотите ответить на другое письмо, то лучше всего достать это письмо и перечитать его заново, чтобы освежить в памяти то, на что вы собираетесь отвечать, и нынешний адрес вашего корреспондента (в противном случае вы отправите письмо по его постоянному адресу — в Лондон, хотя он предусмотрительно сообщил вам свой подробный адрес в Торквее).

Затем следует написать адрес на конверте и наклеить марку. «Как? Надписывать конверт до того, как написано письмо?» Именно так! И сейчас я расскажу вам, что произойдет, если вы этого не сделаете. Вы пишете письмо до самого последнего момента и вдруг, посреди заключительного предложения, осознаете, что «уже пора»! Начинается кутерьма: вы кое-как нацарапываете подпись, наскоро заклеиваете конверт, который расклеивается на почте, совершенно неразборчиво надписываете адрес и с ужасом узнаете, что забыли вовремя пополнить свой запас марок в коробочке, с безумным видом начинаете приставать ко всем домочадцам с просьбой одолжить вам марку, сломя голову бежите на почту, прибегаете туда весь в поту, еле переводя дух, когда корреспонденцию из почтового ящика уже изъяли, и, наконец, неделю спустя получаете свое письмо из отдела «мертвых писем» с надписью «Адрес неразборчив»!

Затем на листе бумаги сверху следует написать свой полный адрес. Чрезвычайно неприятно (я говорю это на основании собственного горького опыта), когда ваш друг, живущий по новому адресу, ограничивается в начале письма краткой пометкой «Дувр», полагая, что остальное вам известно из его предыдущего письма, которое вы к тому времени, возможно, успели уничтожить.

Затем следует полностью указать дату. Не менее неприятно, когда, спустя несколько лет, вы пытаетесь расположить по порядку письма и обнаруживаете, что они датированы лишь «17 февраля» или «2 августа» без малейшего указания на год, по которому вы могли бы судить, какое письмо идет раньше. И никогда-никогда (Примечание. Это замечание адресовано только дамам, ибо ни один мужчина не сделает ничего подобного.) не пишите вместо даты просто «среда», ибо «ничто не способно довести до безумия так, как подобные поступки».

Как продолжать письмо

Золотое правило, которого следует придерживаться с самого начала: пишите разборчиво. Человеческие нравы заметно смягчились бы, если бы все придерживались этого правила! Значительная часть всего, что написано неразборчиво во всем мире, написано просто слишком торопливо. Разумеется, вы ответите: «Я тороплюсь, чтобы сэкономить время». Цель, что и говорить, весьма достойная, но имеете ли вы право достигать ее за счет своего друга? Разве его время не столь же ценно, как ваше? Несколько лет назад мне довелось получать от одного приятеля письма (и, надо сказать, весьма интересные), написанные самым «зверским» из когда-либо выработанных почерков. Обычно у меня уходило около недели на то, чтобы прочитать одно письмо. Я имел обыкновение носить письмо в кармане, и вытаскивая его в свободную минуту, ломать голову над теми ребусами, из которых оно состояло. Я вертел письмо так и сяк, держал его то у самых глаз, то на расстоянии вытянутой руки до тех пор, пока до меня не доходил смысл некоторых совершенно неразличимых иероглифов. То, что мне удавалось уловить, я подписывал — уже по-английски — под строкой. Отгадав таким способом несколько мест, я получал возможность по контексту восстанавливать смысл остального, пока, наконец, мне не удавалось расшифровать всю цепочку иероглифов. Если бы у кого-нибудь все друзья писали в таком духе, то на чтение их писем у него ушла бы вся жизнь!

Этого золотого правила необходимо строго придерживаться при написании фамилии и названия мест, причем особенно неукоснительно — при написании иностранных фамилий. Как-то раз я получил письмо, в котором упоминалось несколько русских фамилий, нацарапанных тем неразборчивым почерком, каким люди обычно пишут «искренне ваш…». Разумеется, угадать что-либо по смыслу было невозможно: любой вариант был ничуть не хуже другого. Пришлось мне написать своему другу и сообщить, что я не могу разобрать ни одной фамилии!

Мое второе правило: не заполнять более полутора страниц извинениями за то, что я не ответил на письмо раньше!

Самая лучшая тема для начала — последнее письмо вашего друга. Пишите, держа его перед собой. Отвечайте на вопросы вашего друга и делайте любые замечания, которые придут вам в голову по ходу чтения его письма. Затем вы переходите к тому, о чем хотите рассказать сами. Такой порядок более вежлив и приятен для адресата, чем если вы займете все письмо своими собственными бесценными замечаниями и лишь в постскриптуме торопливо ответите на его вопросы. Ваш друг сможет лучше оценить всю глубину сделанных вами замечаний после того, как удовлетворит свою жажду информации.

Третье правило. Ссылаясь на какое-нибудь место в письме друга, лучше всего точно процитировать то, что сказал он сам, а не пересказывать общий смысл своими словами. Впечатление А от того, что сказал В, в передаче А никогда не совпадает с тем, что имел в виду сам В.

Этого правила особенно следует придерживаться в том случае, если два корреспондента в чем-то не согласны друг с другом. Недопустимо писать в таком случае: «Вы совершенно заблуждаетесь, полагая, будто я сказал то-то и то-то. Я имел в виду совсем другое — и т. д. и т. п.». Переписка по спорному вопросу при таком подходе грозит затянуться на долгие годы.

Здесь уместно упомянуть еще несколько правил, пригодных для тех случаев, когда переписка, к сожалению, превращается в спор.

Первое из них: не повторяйтесь. Высказавшись один раз, ясно и со всей определенностью, по какому-то вопросу и не сумев убедить своего друга, оставьте спорную тему. Повторяя свои доводы, вы лишь вынудите его сделать то же самое. Ваш спор будет продолжаться бесконечно, как бесконечная периодическая дробь. А разве случалось вам хоть когда-нибудь слышать, чтобы бесконечные периодические дроби заканчивались?

Еще одно правило: написав письмо, которое, по вашему мнению, вызовет раздражение у вашего друга, хотя вы высказали все именно так, как думаете, отложите письмо в сторону до завтра. Затем перечитайте его и постарайтесь представить, что оно адресовано вам. Это нередко заставит вас переписать письмо заново, убрав уксуса и перца и добавив меда, что превратит его в гораздо более съедобное блюдо! Если же, написав письмо в как можно более мирных тонах, вы все же почувствуете, что оно может задеть вашего друга, сохраните копию письма. Что толку несколько месяцев спустя оправдываться: «Я почти уверен в том, что никогда не говорил ничего такого. Насколько мне помнится, я сказал то-то и то-то». Гораздо лучше иметь возможность написать: «Я не употреблял таких выражений. В моем письме было сказано следующее…»

Мое пятое правило: если ваш друг допустил резкое замечание, то либо сделайте вид, что вы этого не заметили, либо ответьте, но гораздо менее резко. Если же он сделает дружеское замечание, пытаясь загладить возникшее разногласие, ответьте ему в еще более дружественном тоне. Если бы в назревающей ссоре каждая сторона была склонна преодолеть не более трех восьмых, а при примирении — не менее пяти восьмых пути, то примирений было бы больше, чем ссор! Ситуация здесь такая же, о какой говорит ирландец, выговаривающий своей дочери за то, что той никогда не бывает дома: «Вечно ты уходишь из дома! Раз придешь, а три раза уйдешь!»

Мое шестое правило (и мое последнее замечание по поводу разногласий, возникающих при переписке): не стремитесь к тому, чтобы последнее слово осталось за вами! Сколько споров можно было бы подавить в зародыше, если бы каждый стремился к тому, чтобы последнее слово осталось за другим! Неважно, если, отвечая на упрек, вы выскажете не все свои возражения. Пусть ваш друг думает, будто вы молчите потому, что вам нечего сказать. Лишь бы скорее прекратить спор, не выходя за рамки приличий. Помните: «слово — серебро, молчание — золото»! (Примечание. Если вы джентльмен, а ваш друг — леди, то выполнение этого правила становится обязательным: вы не должны оставлять за собой последнего слова!)

Мое седьмое правило: если вам случится в шутку высказать порицание вашему другу, то следует быть уверенным в том, что вы все достаточно преувеличили и шутка очевидна. Слово, сказанное в шутку, но воспринятое всерьез, может привести к весьма тяжким последствиям. Мне известны случаи, когда шутливое замечание разбивало дружбу. Предположим, что вы хотите напомнить вашему другу о соверене, который вы одолжили ему, а он забыл вам вернуть. Вы пишете ему, отнюдь не вкладывая в свои слова ничего, кроме шутки: «Должен сказать, что иметь столь плохую память на долги, как у тебя, по-видимому, удобно». Не удивляйтесь, если ваш друг все же обидится на форму упрека. Но представьте себе, что вы написали: «Наблюдая в течение продолжительного времени за твоей карьерой карманного вора и взломщика, я совершенно убедился в том, что могу питать робкую надежду вернуть соверен, некогда одолженный тебе, лишь в том случае, если прямо потребую: „Плати или я потащу тебя в суд!“»

Если ваш друг действительно друг вам, то он отнесется к высказанному вами намеку вполне серьезно!

Мое восьмое правило: если вы пишете в письме «Прилагаю при сем 5 фунтов стерлингов» или «Посылаю тебе письмо Джона, чтобы ты мог с ним ознакомиться», то прекратите на миг писать, достаньте то, что вы упомянули, и вложите его в конверт. В противном случае вы вполне можете обнаружить, что документ или деньги остались лежать у вас на столе после того, как письмо отправлено!

Мое девятое правило: если вы исписали весь лист бумаги до конца и вам есть что сказать еще, возьмите еще один лист, целый, или обрывок — по потребности, но не пишите поперек уже написанного! Помните старую поговорку: «Что написано не вдоль, не прочтешь поперек». «Старую поговорку? — спросите вы удивленно. — Так ли она стара?» Должен признаться, что приведенная мной поговорка не такая уж древняя. Боюсь, что я сам ее придумал, пока писал эти строки! Но все же не следует упускать из виду, что «старый» — понятие относительное. Думаю, что вы будете совершенно правы, если обратитесь к цыпленку, только что вылупившемуся из яйца, со словами: «Привет, старина!» Ведь он действительно стар по сравнению с другим цыпленком, который вылупился из яйца лишь наполовину!

Как закончить письмо

Если вы не уверены в том, как следует закончить письмо («ваш…», «преданный вам…», «искренне преданный вам…» и т. д.), обратитесь к последнему письму вашего корреспондента и постарайтесь ответить ему по крайней мере столь же дружественно. Даже если ваш тон окажется чуть более дружественным, то вреда от этого не будет!

Постскриптум — весьма полезное изобретение. Однако не следует думать (как полагают многие дамы), будто именно в нем и заключено основное содержание письма. Он служит скорее для того, чтобы мы могли оставить в тени всякие мелочи, о которых нам не хотелось бы поднимать шум. Например: ваш друг пообещал выполнить ваше поручение в городе и забыл о своем обещании, причинив вам большое неудобство. Он пишет вам письмо, в котором приносит извинения за свою оплошность. Было бы неоправданной жестокостью наносить вашему другу сокрушительный удар и превращать его проступок в главную тему ответного письма. Гораздо изящнее выразить упрек, например, в следующей форме: «P. S. Прошу тебя не расстраиваться по поводу того мелкого поручения в городе. Не скрою, что ты слегка расстроил мои планы, но сейчас уже все наладилось. Я и сам частенько бываю забывчив, а, как тебе известно, тому, кто живет за стеклом, не следует бросать камни!»

Отправляясь на почту, держите письма в руке. Если вы положите письма в карман, то, вернувшись домой после продолжительной прогулки (я знаю это по собственному опыту) и пройдя дважды мимо почты, вы все же обнаружите их в своем кармане.

Любопытные факты про письма и почту

Самая краткая переписка в мире

Роман Виктора Гюго «Отверженные» вышел в 1862 г. Автор отправился отдыхать и, решив поинтересоваться, как продается книга, отправил издателю письмо такого содержания: ″?″ Вскоре получил ответ издателя: ″!″

До Гюго самым коротким ответом было письмо спартанцев Филиппу II (отцу Александра Македонского). Филипп II написал в Спарту: «Я покорил всю Грецию, у меня самое лучшее в мире войско. Сдавайтесь, потому что если я захвачу Спарту силой, если я сломаю ее ворота, если я пробью таранами ее стены, то беспощадно уничтожу ваши сады, порабощу людей и разрушу город!» Спартанцы прислали ответ: «Если».

Самая длинная переписка

Миссис Макдугалл из Австралии и мисс Нортон из Англии переписывались 75 лет — с 11 ноября 1904 г. по 24 декабря 1979 г., до самой смерти миссис Макдугалл.

Самое растиражированное письмо

Письмо Колумба королеве Испании, написанное в 1492 г. и рассказывающее о его великом открытии, было в честь 500-летия с момента написания переведено в общей сложности на 500 языков и наречий.

Самые дорогие письма

Самое дорогое письмо было продано на аукционе Christie's 10 апреля 2013 г. за $6 098 500. Оно написано Фрэнсисом Криком в 1953 г. его 12-летнему сыну Майклу. В письме Френсис описывает свое революционное открытие структуры и функции ДНК и делает первый набросок структуры двойной спирали ДНК.

Второе по цене письмо было продано 3 ноября 1993 г. за $4 075 165. Это письмо, написанное в 1847 г. виноторговцам в Бордо. Само письмо никакой ценности не представляет, но на конверт наклеены две самые дорогие марки — голубой и розовый Маврикий. В июле 2021 г. приглашение на бал уже с одной такой маркой было продано за $11 млн (приглашение в рейтинге писем не участвует).

Третьим по стоимости стало письмо Авраама Линкольна 1864 г., представляющее собой ответ на просьбу «освободить всех детей, находящихся в рабстве в этой стране». «Пожалуйста, передайте этим маленьким людям, — пишет Линкольн, — что я очень рад, что их молодые сердца преисполнены чувства справедливости и любви, и что, хотя я не наделен властью осуществить то, о чем они просят, я уверен, они помнят, что такая власть есть у Бога, и что Он, кажется, желает это сделать». 3 апреля 2008 г. этот ответ был продан аукционным домом Sotheby's за $3,4 млн. А ранее письмо Линкольна генералу Джону Маклернанду, написанное 8 января 1863 г., продали на аукционе за $748 000. Пишите письма. Если не вы, то ваши потомки могут хорошо заработать.

Самое большое количество частных писем

Среди детей стран соцлагеря было принято писать письма друг другу. Габриэль Антониу Лавринчич, 11-летний румынский мальчик, переписывался с детьми из СССР и других соцстран, причем писал по 20–80 писем в день. За четыре года — с 1987 по 1991 г. — у него собралось 22 018 писем.

Самое большое количество писем любимым

Наибольшее количество писем жене написал Билл Кук из Норфолка. С марта 1924 г. по май 1946 г. он написал 6000 любовных писем.

На втором месте — заместитель министра финансов и министр строительства Японии Уити Нода. Во время своих зарубежных поездок с июля 1961 г. по март 1985 г. он написал и отправил своей прикованной к постели жене Мицу 1307 писем. Позже письма были опубликованы в 25 томах общим объемом 12 404 страницы.

Самое длинное письмо частного лица частному лицу

В 1982 г. англичанин Элан Форман начал писать своей жене Дженет письмо, состоящее из 1 402 344 слов. Трудился он более двух лет. Стала ли супруга читать столько слов, не сообщается.

Самое длинное письмо в редакцию

Джон Сульцбо из Лайкенса (Пенсильвания) отправил в газету The Upper Dauphin Sentinel письмо из 25 513 слов. Отправлял он его восемью частями с августа по ноябрь 1979 г.

Самое большое письмо в России

Письмо размером 13×33 м и площадью 429 м^2 в почтовый ящик не опустишь и не в каждой квартире поставишь на полку. Его повесили на стену многоэтажки в городе Нерюнгри в Республике Саха (Якутия). Создатели письма разделили баннер на 1716 клеток, и каждый желающий мог написать свои слова любви родному городу.

Самый популярный адресат (хо-хо-хо)

Только в Канаде Санта-Клаусу пишут в среднем около миллиона писем ежегодно (в 2015 г. — 1,5 млн). Поэтому почта Канады сделала для Санта-Клауса собственный почтовый индекс: «Северный полюс Санта-Клауса H0H 0H0 Канада». H0H 0H0 — это «Хо-хо-хо». Есть специальная служба Санта-Клауса — 13 000 добровольцев, которые отвечают на письма, поступающие в Канаду. А отвечают на письма на тех языках, на которых они написаны. Сейчас это около 30 языков, включая шрифт Брайля. Кстати, во Франции Санте пишут 1,2 млн писем ежегодно, в Финляндии (там Санта-Клауса зовут Йоулупукки) и Великобритании — по 750 000. В резиденцию Деда Мороза в Великом Устюге пишут поменьше. За 20 лет пришло около миллиона писем.

Самое японское письмо

Письмо принца Японии Сётоку-Тайси (574–622) императору Китая Ян-ди (правил в 605–617 гг.) начиналось словами: «Сын Неба (Тэнси) Страны восходящего солнца шлет письмо Сыну Неба Страны заходящего солнца. Будь здоров». Принц Сётоку считается первым японским писателем, великим реформатором, почитается буддистами, а в этом письме Япония впервые названа Страной восходящего солнца.

Самый главный день для рукописных писем

В США есть Национальный день почерка (National Handwriting Day). Празднуется 23 января. В этот день рекомендуется писать рукописные письма. Кстати, за одну минуту в почтовой службе США в среднем проходит 5 млн писем.

Первое в мире электронное письмо

Рэй Томлинсон отправил первое электронное письмо в 1971 г. Он же придумал использовать знак @ для адреса электронной почты. Письмо отправлялось в его квартире с одного компьютера на другой, его содержание Рэй не помнит, но, скорее всего, оно было таким: QWERTYIOP.

Самая долгая доставка письма

В 2008 г. владелица гостевого дома в Уэймуте (Дорсет, Великобритания) Джанет Барретт получила пластиковый пакет, в котором лежало письмо: «Дорогой Перси, большое спасибо за приглашение, очень рад. До встречи 26 декабря. С уважением, Баффи». Письмо было отправлено 29 ноября 1919 г. и шло 89 лет. Кроме письма в конверте лежала записка от Королевской почтовой службы Великобритании, в которой извинялись за любой ущерб, но не объясняли причину долгой задержки.

Самое старое почтовое отделение

Старейшее действующее почтовое отделение в мире находится на Хай-стрит в Санкухаре (Шотландия). Оно непрерывно работает с 1712 г.

Самое высокогорное почтовое отделение

В деревне Хикким (штат Химачал-Прадеш, Индия) на высоте 4724 м с ноября 1983 г. работает почта. Она обслуживает 600 жителей деревни и хранит сберегательные вклады примерно 50 человек.

Самое неземное почтовое отделение

С 1974 г. на станциях «Салют-3», «Салют-5», «Салют-6», «Салют-7», орбитальном комплексе «Мир» и в российском сегменте МКС имеется космическое почтовое отделение. На борту станции «Мир» был восьмиугольный штемпель с надписью: «Орбитальный пилотируемый комплекс „Мир“. Почтовое отделение».

Самая дальняя отправка

В 1977 г. США отправили для исследования Солнечной системы два космических аппарата «Вояджер-1» и «Вояджер-2». На каждом находится послание инопланетянам — пластинки с приветствием на 55 языках (в том числе на русском, украинском, армянском), музыка и звуки природы, изображения и трогательное послание американского президента Джимми Картера. Летом 2022 г. «Вояджер-1» находился в 23,3 млрд км от Земли. Трудно представить это расстояние. Почтальону нужно полмиллиона лет, чтобы так далеко доставить письмо пешком или на велосипеде.

Старейшая частная почта

На острове Ланди у северного побережья Девона (Великобритания) с 1 ноября 1929 г. работает старейшая частная почта. Ее создал Мартин Коулз Харман, владелец острова.

Самые старые марки

Сэр Роуленд Хилл (1795–1879) считается создателем почтовой марки. Первая в истории марка называется «Черный пенни», она была выпущена 6 мая 1840 г. в Англии. В 1843 г. свои марки напечатали два кантона Швейцарии — Цюрих и Женева, а также Бразилия. Первая марка США появилась в 1847 г.; Франция, Бельгия и Бавария выпустили марки в 1849 г.; Испания, Австрия, Саксония, Пруссия — в 1950 г.; Канада, Сардиния, Дания — в 1851 г. Первая марка России относится к 1857 г.: «Тифлисская уника», или «Тифлисская марка», — одна из самых редких (всего пять штук) и дорогих марок в мире.

Британия, как родоначальник почтовых марок, — единственная страна, которая может не ставить на марке свое название.

Самый старый почтовый индекс

В 1857 г. тот же Роуленд Хилл придумал использовать в Лондоне специальные коды для облегчения доставки письма. Город был разделен по аналогии с компасом и код содержал соответствующие символы «N» (север), «S» (юг) и т. д. Сейчас в Британии для индекса применяют буквенно-цифровой код, его ввели в октябре 1959 г., в СССР такая форма использовалась с февраля 1925 г. Современный, привычный нам индекс, состоящий из цифр, был введен в СССР в 1969 г., а для населения — в 1971 г. Сейчас индексы используют более 190 стран.

Самый старый необычный почтовый ящик

В 1500 г. португальский капитан Перо де Атаиде во время шторма у Южного мыса потерял большую часть своего флота. Он решил предупредить других моряков об опасном месте, написал письмо и положил его в ботинок, который повесил на дерево возле источника с хорошей водой. Прошел год, другой капитан прочел письмо и оставил свою записку. Так дерево превратилось в почтовый ящик для моряков. Сейчас дереву 600 лет, возле него установлен почтовый ящик в виде большого сапога, тут каждый желающий может отправить свое письмо. Пишут даже, что у дерева есть свой личный индекс.

Самые старые обычные почтовые ящики

Во всех источниках сказано, что самые первые почтовые ящики появились во Флоренции еще 400 лет назад. Правда, предназначались они не для писем, а для доносов на врагов государства. Любой человек мог сообщить «правоохранительным органам» о подозрительной деятельности и сомнительных разговорчиках какого-нибудь флорентийца. Первые ящики для настоящих писем появились в польской Легнице в 1633 г., хотя всюду пишут, что первым был Париж в 1653 г. По всей Франции ящики появились к 1829 г., в Польше — в 1842 г., в России — в 1848 г., в США — в 1850 г. Изначально ящики в России и США были деревянными, но так как их воровали, то вскоре для изготовления начали использовать чугун.

Самый старый действующий почтовый ящик стоит на острове Гернси (Великобритания). Он покрашен в синий цвет и не менялся с 8 февраля 1853 г. Мы привыкли, что британские ящики красные, но так было не всегда — красными они стали после 1874 г.

Почтовые ящики СССР

В 1970–1980-х гг. в крупных городах СССР устанавливались ящики двух цветов: красного — для писем внутри города и синего — для междугородной и международной корреспонденции. На ящиках были соответствующие надписи. Кроме того, в СССР были закрытые предприятия и даже города оборонного характера, которые назывались «Почтовый ящик», далее следовал номер для открытой почтовой переписки.

Самые «письменные» музеи

В Париже и Брюсселе несколько лет работали частные музеи писем и манускриптов, принадлежавшие одному собирателю писем — Жерару Лерье. Сейчас он обвинен в мошенничестве и прочих экономических преступлениях, потому музеи закрыты. Коллекция была уникальной — десятки тысяч писем и рукописей самых известных лиц.

А вот у нас в городе Чехове на улице Чехова с 1987 г. работает Музей писем Чехова. Антон Павлович любил писать и получать письма, с 1875 по 1904 г. он отправил около 4400 писем.

Самые коллекционируемые предметы мира

На первом месте по коллекционируемости марки, потом монеты, на третьем месте открытки. Самая большая в России коллекция почтовых марок хранится в Музее связи имени А. С. Попова в Санкт-Петербурге — это вообще одно из крупнейших в мире систематизированных собраний почтовых марок и других знаков почтовой оплаты, коллекция содержит 8 млн единиц хранения.

Военная почта СССР

В первые недели войны в СССР оказалось мало конвертов, и было придумано письмо-треугольник. Письмо просто складывали несколько раз, чтобы получился треугольный конверт, и сверху писали адрес. Письма не запечатывали — их все равно проверяла военная цензура. Но почта работала безупречно. Ежемесячно только на фронт отправлялось до 70 млн писем, а за время войны было отправлено около 6 млрд писем. На каждое письмо ставился штамп «Письмо красноармейца» и «Доставка бесплатно».

Шутки гения

Говорят, однажды приятель Моцарта прислал ему огромную посылку, в которой была лишь записка: «Дорогой Вольфганг! Я жив и здоров!» Моцарт отправил приятелю коробку еще большего размера с камнем и запиской внутри: «Дорогой друг, этот камень свалился у меня с души, когда я получил твое послание!»

Как хорошо, что можно кому-то написать письмо. Это действительно здорово, когда можешь вот так сесть за стол, взять карандаш и написать, когда хочешь передать свои мысли кому-то.

Харуки Мураками. Норвежский лес

Рекомендуем книги по теме

Письма о добром и прекрасном

Дмитрий Лихачёв

1000 лет радостей и печалей

Ай Вэйвэй

Конан Дойль на стороне защиты: Подлинная история, повествующая о сенсационном британском убийстве, ошибках правосудия и прославленном авторе детективов

Маргалит Фокс

Икона по воле случая

Айрис Апфель

Примечания

1

Из к/ф «Белое солнце пустыни» (реж. В. Мотыль, 1969).

2

Успенский Э. Дядя Федор, пес и кот. — М.: АСТ, Астрель, 2010.

3

Перевод цитируется по изданию: Коростовцев М. А. Писцы Древнего Египта. — М.: 2001.

4

Палимпсест — от греч. παλίμψηστον: πάλιν — опять, вновь и ψηστός — соскобленный.

5

Источник: Lee, J. A. (1973). The Colors of Love: An Exploration of the Ways of Loving. Toronto: New Press.

6

В научном сообществе считается, что семь посланий были написаны собственноручно апостолом Павлом или под его диктовку (одно из них — «Первое послание к Коринфянам»), шесть посланий, возможно, были написаны позже учениками. Еще одно («Послание к Евреям»), по оценке современных западных ученых, не принадлежит ни Павлу, ни его ученикам.

7

Источник: Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. — М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2008.

8

Источник: Письма Плиния Младшего. — М.: Наука, 1984.

9

Плиний Старший занимал высокие должности, некоторое время был прокуратором Испании и вошел в историю как автор крупнейшего энциклопедического сочинения Античности «Естественная история». В 70-е гг. Плиний Старший командовал флотом в Неаполитанском заливе и был там наместником.

10

Плиний Младший был женат трижды, но до нас дошли лишь несколько писем третьей жене — Кальпурнии.

11

Лукцей Альбин — сенатор, родом из Испании.

12

Имеется в виду мать первой жены.

13

Луций Вергиний Руф был правителем в Верхней Германии. Войска трижды предлагали ему стать императором, но он трижды отказывался.

14

Гемин Розиан (был квестором у Плиния, когда тот был консулом (в 100 г.).

15

Максим — имеется в виду Максим Старший («ученый»).

16

Имеется в виду Фуск Салинатор, адвокат — ученик Плиния, консул 118 г.

17

Около 8 утра.

18

Крытая колоннада со стенами с двух сторон и окнами.

19

Модный тогда ученый Цельз писал, что «страдающий желудком должен громко читать».

20

Это единственное письмо Плиния к Корнелиану; ближе не известен.

21

Район около римского аэропорта Фьюмичино.

22

Имеется в виду Гай Бруттий Презент, сделавший блестящую карьеру при императорах Траяне, Адриане, Антонине Пии. О ней сообщает надпись, найденная в Мактаре (Африка) и опубликованная в L'Annе́e Épigraphique (1950, № 66).

23

Корнут Тертулл — друг Плиния, был вместе с ним префектом Сатурновой казны и консулом в 100 г. Городской квестор, эдил, преторий, легат на Крите и в Кирене; проконсул Нарбонской провинции; впал в немилость при Домициане. После Плиния был наместником Понта и Вифинии.

24

Плиний был на военной службе в Сирии в 81 г.

25

Возможно, адресат письма Клузиний Гал, к которому обращено еще одно письмо Плиния. Ближе не известен.

26

Америя — городок в Умбрии, ныне Амелия.

27

Сейчас это озеро Бассано (Bassano или Lago di Bassano), оно заболочено, никаких островов нет.

28

Письмо испанскому другу Плиния, Роману Воконию.

29

Источник и река Клитумн (Clitunno) находятся в Умбрии. Источник посещали императоры Калигула и Гонорий, много позже их красотой восхищался лорд Байрон.

30

Тога с пурпурной полосой.

31

Дубовые палочки с надписями. Мальчик перемешивал палочки и вынимал предсказание.

32

Гиспеллаты — жители города, носившего название Гиспелл, в Умбрии, ныне Спелло.

33

Надписи на стенах — скорее всего, граффити.

34

Адресат письма, видимо, Корнелий Тициан, к которому обращено еще одно письмо Плиния.

35

Публий Корнелий Тацит (сер. 50-х гг. — ок. 120 г.) — друг Плиния, один из самых известных писателей античности.

36

Источник: Суворов А. В. Письма. — М.: Наука, 1986.

37

Источник: Русские женщины нового времени: Биографические очерки из русской истории / Сост. Д. Мордовцев. — Спб.: Издательство А. Черкесова и К°, 1874.

38

Александр Николаевич (1797–1875), Платон Николаевич (1798–1855), Вера Николаевна (1800–1863), Любовь Николаевна (1802–1894), Ольга Николаевна (1803–1882), Валериан Николаевич (1804–1857). Еще одна дочь Надежда Николаевна (1799–1800) умерла в младенчестве. Дети выросли достойными людьми — несмотря на свое богатство, жили скромно и благородно.

39

Суворочку любили не только москвичи. Есть легенда: когда наполеоновские войска в 1812 г. вошли в Москву, Наталья Александровна задержалась с отъездом и была остановлена французским отрядом. Узнав, что перед ними дочь и внуки великого полководца, французы пропустили их с воинскими почестями. В 1923 г. могила Суворочки и вся семейная усыпальница были варварски уничтожены. В России потомков Суворова почти не осталось — многие были убиты либо вынужденно уехали из России.

40

Пиршества (франц.).

41

Речь идет о пленении Тадеуша Костюшко (1746–1817), руководителя польского восстания 1794 г., которое было подавлено войсками Суворова. Костюшко — легендарный польский полководец и участник Войны за независимость США, национальный герой Беларуси, Польши, США, почетный гражданин Франции.

42

Источник: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913.

43

В браке с Богарнэ родились сын Эжен (впоследствии стал вице-королем Италии и герцогом Лейхтенбергским) и дочь Ортанс (стала женой голландского короля Людовика Бонапарта и матерью Наполеона III). Жозефине в детстве служанка-негритянка предсказала, что она станет «больше чем королевой». Предсказание сбылось — ее дети и внуки породнились с королевскими домами всей Европы, а одна внучка стала первой императрицей Бразилии. Дарья Богарнэ, правнучка Николая I и праправнучка императрицы Жозефины, после Революции 1917 г. сначала приняла баварское подданство, но позже вернулась в советскую Россию, работала в библиотеке. В 1937 г. ее вместе с мужем расстреляли как террористку и шпионку гестапо.

44

При оформлении бумаг Наполеон приписал себе два года, Жозефина сбросила четыре, но это не спасло их от постоянных нападок всего семейства Бонапартов, до конца дней осуждавшего брак с разведенной «старухой» с двумя детьми.

45

После развода бывшие супруги остались друзьями, часто встречались и переписывались. Жозефина переехала в небольшой дворец под Парижем и занималась цветоводством.

46

Мария-Луиза пережила Наполеона на 26 лет. После низложения императора она стала герцогиней Пармы, Пьяченцы и Гвасталлы и вместе со своим фаворитом, австрийским генералом графом фон Нейппергом переехала в Парму. Она родила сына и дочь, но вступить в морганатический брак смогла только после смерти законного супруга в 1821 г. Мария-Луиза пережила второго мужа, своего сына от брака с Наполеоном, третий раз вышла замуж и умерла от плеврита в 56 лет.

47

Комнатная собачка Жозефины, с которой она никогда не расставалась.

48

Граф Вурмзер — австрийский генерал-фельдмаршал, разбитый 5 августа 1796 г. в битве при Кастилионе.

49

Источник: Дойль, У. Любовные письма великих людей. Мужчины. — М.: Добрая книга, 2019.

50

13 и 16 марта.

51

Это и три последующих письма цитируются по книге: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913.

52

Букет из драгоценностей.

53

10 апреля 1810 г. Наполеон женился на Марии-Луизе.

54

Придворный врач.

55

Источник: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913.

56

Баронесса Теодора Ульрика фон Леветцов (1804–1899) прожила 95 лет, но замуж не вышла. Ничего о своих чувствах и отношениях с Гете не рассказала.

57

Шарлотта Альбертина Эрнестина фон Штайн (также упоминается как Шарлотта Эрнестина Бернадина фон Штейн), урожденная фон Шардт (1742–1827). Она была незаурядной личностью, оказала сильное влияние на творчество и жизнь двух величайших поэтов: кроме Гете она дружила и много переписывалась с Фридрихом Шиллером.

58

Гете был сыном юриста и дочери городского судьи. Дворянство он получил в 1782 г.

59

Четверо детей, родившихся после Августа, не выжили. Гете на два года пережил своего сына. У Августа и его жены Оттилии было трое детей: Вальтер, Вольфганг и Альма. Вальтер и Вольфганг прожили долгую жизнь, но не были женаты и не имели детей. Альма умерла в Вене во время вспышки брюшного тифа, не дожив месяца до своего 17-летия. На надгробии Вальтера написано: «С ним заканчивается династия Гете, это имя будет жить вечно».

60

Цит. по: Дамм З. Ах, но ты же не оставишь меня одну! Кристиана и Гете. Из семейной переписки // Иностранная литература. № 11. 1999.

61

Любопытная деталь: чтобы изменить отношение общества к своему союзу Гете попросил богатую влиятельную вдову Иоганну Шопенгауэр (мать философа Артура Шопенгауэра) позвать их с Кристианой на чай. Иоганна выполнила просьбу: «Если Гете отдает ей свое имя, я думаю, мы сможем дать ей чашку чая». Ответ особенно смешон, учитывая, что мадам Шопенгауэр и ее муж были купеческого рода, происходившего из Данцига (ныне польский Гданьск).

62

На 72 года могила Кристианы была утрачена. Когда ее нашли, установили достойное надгробье с прощальными стихами Гете:

О солнце, напрасно ты тщишься

Пролить свой свет сквозь мрачные облака.

Весь удел моей жизни теперь

Оплакивать утрату тебя.

63

Иоганн Генрих Мейер (1760–1832) — художник и искусствовед. Подружился с Гете в 1787 г. С 1791 г. жил в Веймаре, где в 1806 г. возглавил Княжескую школу рисования. Мейер был правой рукой Гете по вопросам искусства и за это заслужил прозвище Гетевский Мейер. Ему первому поэт сообщил о завершении работы над «Фаустом».

64

Цитируется по открытым источникам.

65

Источник: Иоганн Вольфганг Гете. Собрание сочинений в 10 томах. — М.: Художественная литература, 1975–1980.

66

Корона Шрётер (1751–1802) — немецкая актриса и певица. В 1776 г. по предложению Гете получила место придворной вокалистки и камерной певицы в Веймаре. Была примой любительского театра Гете.

67

Апольда — текстильная столица Тюрингии (герцогство Саксен-Веймарское). Кроме того, здесь находилось главное колокольное производство. Военный комиссар Гете часто приезжал в Апольду для набора рекрутов, а в 1779 г. в ранге тайного советника, когда в Апольде разразился ужасный пожар, помогал ремесленникам его тушить.

68

Кроме прочего, в качестве главы Саксен-Веймарской военной комиссии Гете участвовал в вербовке наемников в прусскую и британскую армию во время американской революции. Комиссия занималась и принудительной продажей бродяг, преступников и политических диссидентов.

69

Фея из кельтских и средневековых легенд, дух свежей воды в святых источниках и реках.

70

Фриц — сын Шарлотты Штайн.

71

Штайн — муж Шарлотты Готтлоб Эрнст Йозиас Фридрих фон Штайн (1735–1793).

72

Привет, видимо, предназначен супругам Карлу и Луизе фон Имхофф (Имгоф). Луиза (урожд. фон Шардт) — племянница Шарлотты. Малютка — дочь Луизы Амалия (1776–1831), немецкая и шведская художница, писательница, переводчица, светская львица, деятель культуры.

73

Эрнст — сын Шарлотты.

74

Гердер Иоганн Готфрид (1744–1803) — немецкий писатель, философ, эстетик, главный идеолог литературного движения «Буря и натиск», начало которому положила встреча, а затем и дружба с Гете.

75

Фрауэнплан — площадь в Веймаре, названная по имени снесенной в 1306 г. церкви.

76

Источник: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913.

77

В 26 лет Бетховен начал терять слух, а вскоре оглох окончательно. Кроме этого, у него был весьма внушительный букет недугов, которые и оборвали жизнь композитора в 56 лет.

78

Антон Шиндлер (1795–1864) — скрипач, дирижер и музыкальный писатель, а также помощник, секретарь и один из первых биографов Бетховена.

79

В. — Венгрия, где Бетховен провел лето 1801 г.

80

Байрон был страстным наездником и любил лошадей. Да и вообще животных очень любил. Несмотря на постоянную перемену мест, у него всегда проживала куча зверья. Помимо кошек и собак в разное время у него жили лиса, обезьяна, барсук и несколько птиц: орел, ворон, сокол, павлин и египетский журавль. Экстравагантные выходки с животными начались еще во время учебы в колледже. В детстве у Байрона был любимый ньюфаундленд Боцман. Когда собака умерла, он хотел завести другую, но в колледже действовал категорический запрет на содержание собак. Тогда Джордж завел медведя. Про запрет содержать медведя в уставе ничего сказано не было, и руководству Тринити-колледжа в Кембридже пришлось смириться. Байрон даже пытался выбить медведю стипендию на пропитание.

81

Байрон настоял, чтобы дочь назвали именем его сводной сестры Августы. Графиня Августа Ада Лавлейс (1815–1852) стала математиком. Она придумала вычислительную машину, составила первую в мире программу для нее, ввела в употребление термины «цикл» и «рабочая ячейка». Она верила, что в будущем такие машины смогут писать музыку, картины и «открывать науке такие пути, какие нам и не снились». Хотя машину смогли построить только после ее смерти, Августу называют основоположником компьютерного программирования, в ее честь назван язык программирования «Ада». Единственная законнорожденная дочь Байрона прожила 36 лет и, как отец, умерла при кровопускании.

82

Вскоре после публикации романа «Гленарвон», где Каролина Лэм раскрыла свои отношения с Байроном, она разъехалась со своим законным мужем виконтом Мельбурном. Он ушел в политику и стал 30-м премьер-министром Великобритании. Говорили, что в него была влюблена юная королева Виктория. В его честь назвали австралийский Мельбурн. Остаток лет Каролины Лэм скрашивали молодые любовники, опиум и алкоголь.

83

Официально они поженились в конце 1816 г., после самоубийства первой жены Перси Шелли.

84

Полидори указал авторство Байрона. Произошел скандал, Байрон настоял, чтобы его имя было снято.

85

Отношения с Кларой Клермонт были разорваны еще во время ее беременности. Ее страстные любовные письма и обещания покончить с собой выводили Байрона из себя, и он тихо ненавидел Клару. Байрон согласился забрать девочку в свой дом в Венеции, при условии, что Клара навсегда исчезнет из его жизни. Клара согласилась, но через какое-то время узнала, что дочь хотят отдать в монастырь капуцинов, требовала не делать этого, собиралась ее выкрасть, но вскоре дочь заболела и умерла в возрасте пяти лет. Клара возненавидела Байрона на всю жизнь. О судьбе Клары тоже можно писать романы.

86

Байрон во многом сам лепил вокруг себя культ. «Я такая странная смесь добра и зла, что было бы трудно описать меня». Он просил художников рисовать себя не с пером, а «человеком действия». Он тщательно следил за своей внешностью, был помешан на диете и спорте, естественно веган, естественно противник государства и любых социальных институтов, естественно наплевательски относился к титулам, званиям и привилегиям. Добавьте к этому атеизм и бисексуальность (величайшего поэта Англии даже отказались хоронить в Вестминстерском аббатстве по причине «сомнительной морали»).

87

Источник: Байрон Джордж Гордон. Дневники. Письма. — М.: Изд-во АН СССР, 1963.

88

Это и последующее письмо цитируется по книге: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913.

В письме явно нет страсти, но есть интерес и попытка оправдать историю с Каролиной Лэм. Вообще, Джордж определенно не любил свою жену. Уже позже, 21 сентября 1818 г., в письме сестре он писал: «Я могу управляться с кем угодно, кроме хладнокровного животного, коим является мисс Милбенк».

89

Письмо было написано перед отъездом из Англии. Сохранилась лишь копия, записанная по памяти одним из друзей Байрона специально для Августы Ли.

90

Речь о короле Шотландии Якове I, потомком которого по прямой линии была мать Байрона.

91

Имеется в виду Клара Клермонт.

92

Уши́ — деревня близ Лозанны. (Цит. по: Байрон. Дневники. Письма. 1963.)

93

Этот и следующие два отрывка цитируются по: Байрон Джордж Гордон. На перепутьях бытия. Письма. Воспоминания. Отклики / Сост. и комментарии А. М. Зверева. — М.: Прогресс, 1989.

94

Перевод З. Е. Александровой (Байрон Джордж Гордон. Дневники. Письма. — М.: Изд-во АН СССР, 1963).

95

Письмо было написано на последней странице принадлежащего графине Гвиччиоли экземпляра книги г-жи де Сталь «Коринна».

96

Позже к латыни, древнегреческому, английскому, французскому, немецкому, итальянскому добавились арабский, турецкий, грузинский и персидский языки. В 13 лет Грибоедов получил ученую степень кандидата словесности, позже — кандидата права.

97

Источник: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913.

98

Писалось через несколько дней после расставания и за месяц до гибели.

99

Александр Яковлев был человеком весьма интересным. Тайный советник, камергер. Десять месяцев служил обер-прокурором Святейшего Синода, но, когда решил навести порядок в финансовых вопросах ведомства, его «съели» церковники. У Яковлева было множество любовниц, на одной из них он перед смертью официально женился и смог оформить сына законным наследником.

100

По другой версии, мать Натальи Захарьиной была крепостной. По некоторым данным, у нее была фамилия Фролова.

101

Александр Александрович Герцен (1839–1906), известный физиолог, профессор Лозаннского университета.

102

Герцен встречался с видными революционерами, например, с Гарибальди, писал многочисленные статьи и письма. В 1849 г. Николай I, возмущенный революционной деятельностью Герцена, решил арестовать все его имущество и заложить банкиру Ротшильду, но тот, оформляя заем в России, умудрился добиться отмены императорского решения.

103

Ее письма включены в «Былое и думы», публиковались в журналах и других книгах. Герцен писал жене: «Ты, может, и понятия не имеешь об огромности твоего таланта писать».

104

Источник: Герцен А. Собрание сочинений в 30 томах. — М.: Изд-во АН СССР, 1954.

105

Письма Захарьиной цитируются по: Нечаев С. Письма о любви. — М.: АСТ, 2018.

106

Моим супругом, возлюбленным, слугою и властелином стал человек, душа которого беспредельна, как море, не ведающее границ, любовь которого необъятна, как небо. (Пер. с франц.) Источник: Balzac, Honore de. La femme de trente ans (Бальзак Оноре де. Тридцатилетняя женщина. — М.: Эксмо, 2022).

107

Автограф поврежден.

108

Кетчер Николай Христофорович (1809–1886) — врач, поэт, переводчик, близкий друг Огарева и Герцена.

109

Конкубина (от лат. con — вместе и cubare — лежать) — сожительница или, точнее, наложница: то, что сейчас называется гражданской женой.

110

Герцен А. И. Былое и думы. — М.: Художественная литература, 1969.

111

Любовником был молодой художник, друг Огарева и Герцена с детства, Иван Павлович Галахов (1809–1849). Роман начался летом 1841 г. и продолжался около года. Галахов уговаривал Марию бросить мужа, но она боялась потерять доходы, а Галахов был не очень богат. В 1844 г. Мария сообщила Огареву, что ждет от Галахова ребенка и надеется, что Николай признает его своим. Тот дал согласие, но дело стало известно в Москве, разразился скандал, и Герцен, давно невзлюбивший Марию, написал: «Да когда же предел этим гнусностям их семейной жизни?» Ребенок родился мертвым, супруги окончательно расстались, Галахов также был отставлен.

112

Насладиться богатством не удалось — в 1853 г. в 36 лет Мария Львовна умерла от скоротечной чахотки и была похоронена на Монмартрском кладбище. Огромные деньги исчезли. Есть версия, что они оказались у любовницы Некрасова Авдотьи Панаевой, принимавшей самое активное участие в афере.

113

Судьба Натальи Алексеевны Тучковой-Огаревой сложилась печально. Еще в Лондоне в 1864 г. от дифтерита умерли младенцы-близнецы Елена и Алексей. В 1875 г. 17-летняя Елизавета влюбилась в 44-летнего француза и покончила с собой во Флоренции от неразделенной любви (см. «Два самоубийства» Ф. Достоевского). В 1876 г. Наталья Алексеевна вернулась в Россию, долгие 37 лет прожила в одиночестве и умерла в последние дни 1913 г.

114

Советская власть сочла, что останки первого русского революционера должны покоиться на родине, и в 1966 г. его прах перевезли с Гринвичского кладбища на Новодевичье.

115

Материалы для библиографии опубликованных писем Огарева: Литературное наследство. Герцен и Огарев. — М.: Изд-во АН СССР. Отд-ние лит. и яз., 1953. Т. 61.

116

Письма Огарева цитируются по книге: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913.

117

Я не знаю тебя (франц.).

118

Как любовника (франц.).

119

Любить бескорыстно и целомудренно (франц.).

120

Дитя природы (нем.).

121

Силе природы (нем.).

122

Это красиво (франц.).

123

Внутреннего состояния (нем.).

124

Источник: Любовь в письмах выдающихся людей. XVIII и XIX века / Сост. А. Чеботаревская. — М.: Московское книгоиздательство, 1913. Последние два письма цитируются по открытым источникам.

125

Обожаю вечно (лат.).

126

Dilecta (лат.) — избранница. Первой женщиной, пленившейся юным Бальзаком и поверившей в его талант, была Лаура де Берни (1777–1836). Когда они встретились, Оноре было 22 года. Дочь камеристки Марии-Антуанетты, Лаура де Берни была крестницей королевы и до Французской революции жила при дворе. Мать семерых детей, она была необыкновенно хороша в свои 45. Их любовный союз длился 15 лет.

127

Без тяги (ит.).

128

Первая публикация дневников, написанных на французском, состоялась после смерти Марии Башкирцевой; в России в 1888 г. вышел перевод. Книга произвела фурор и выдержала несколько изданий.

129

Жюль Бастьен-Лепаж (1848–1884) — французский художник. Происходил из крестьянской среды и часто изображал в своих картинах крестьянский быт. Михаил Нестеров называл его истинно русским художником. Мария Башкирцева была последовательной ученицей Бастьена-Лепажа.

130

Источник: «Лазурь» (литературно-художественный и критико-публицистический альманах). — М.: 1989. Перевод: М. Гельрот (письма Марии Башкирцевой), О. Моисеенко и Н. Пожарский (письма Мопассана).

131

Героиня одноименного рассказа Мопассана.

132

Речь идет о рассказе «Старуха Соваж».

133

К письму был приложен рисунок, изображающий полного мужчину, сидящего за столом в кресле под пальмой на берегу моря. На столе стояла кружка пива и лежала потухшая сигара.

134

Мария Башкирцева предложила писать ей по адресу: Париж, почтовое отделение на улице Мадлен, до востребования. Г-же Р. Ж. Д.

135

Герой книги «История Жиль Бласа из Сантильяны» французского сатирика и романиста Алена Рене Лесажа.

136

Опера Джакомо Мейербера.

137

Гай Саллюстий Крисп (87/86 г. — ок. 35 г. до н. э.) — древнеримский историк, реформатор античной историографии, оказавший значительное влияние на Тацита и других историков.

138

Все люди, себя изучающие, преуспевают (лат.).

139

Жан-Поль Лоран (1838–1921) — французский живописец, художник-монументалист, скульптор, график и иллюстратор, один из последних крупных представителей французского академического стиля. Профессор Высшей национальной школы изящных искусств в Париже.

140

Какая фамилия была у отправительницы на момент написания письма, установить не удалось.

141

Источник: Наше наследие. 1989. № 5.

142

Жена Бунина Вера Николаевна Муромцева.

143

После 1961 г. Че Гевара все письма подписывал лозунгом «Родина или смерть!».

144

После победы кубинской революции был устроен показательный суд над 72 полицейскими, сторонниками Батисты. Признав, что один полицейский точно виновен, председательствующий на трибунале Рауль Кастро сказал: «Если один виновен, виновны все. Они приговариваются к расстрелу!» Все 72 были расстреляны.

145

Источник: Эрнесто Че Гевара. Статьи, выступления, письма. — М.: Культурная революция, 2006.

146

Че Гевара был женат дважды. Первая жена (1955–1959) — перуанка Ильда Гадеа (1925–1974), экономист и революционерка. От этого брака родилась дочь Ильда Беатрис Гевара Гадеа (1956–1995). Сын Ильды, Канек Санчес Гевара (1974–2015), стал писателем, дизайнером и диссидентом, в 1996 г. эмигрировал в Мексику. Вторая жена, брак с которой был заключен в 1959 г., — кубинка Алейда Марч Торрес (р. 1936), боец «Движения 26 июля». В браке с ней родились дочь Алейда Гевара Марч (р. 1960), сын Камило Гевара Марч (р. 1962), дочь Селия Гевара Марч (р. 1963), сын Эрнесто Гевара Марч (р. 1965).

147

Написано в тюрьме, куда Че Гевара попал с Фиделем Кастро и соратниками в конце июня 1956 г.

148

Назым Хикмет (1902–1963) — турецкий поэт, драматург и прозаик. Убежденный коммунист-ленинец. Много лет провел в тюрьмах, в 1951 г. сбежал в СССР. Хотя был обласкан советской властью, страдал от того, что романтика 1920-х гг. ушла, а вокруг царствует культ одного вождя. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

149

Старушка — ласковое аргентинское обращение к самым близким женщинам — жене, матери, дочери.

150

Первый текст с новой подписью Эрнесто Гевары. Прозвище дали кубинцы, подчеркнув его аргентинское происхождение: междометие che — распространенное обращение в Аргентине.

151

Образовано от имени Хосе Марти (1853–1895) — кубинского поэта, писателя, революционера и лидера освободительного движения Кубы от Испании.

152

Заросли колючего кустарника.

153

Письмо написано из Индии во время первого из международных политических марафонов Че (июнь — сентябрь 1959 г.).

154

Это письмо, как и два последующих, не датированы. Написаны в последние дни марта 1965 г., накануне отъезда в Африку.

155

Отправлено в 1965 г. из неизвестного места: Танзании, Египта или Алжира.

156

Письмо было отправлено из Дар-эс-Салама (Танзания), где Че находился после провала войны в Конго.

157

Имеются в виду сестра Селия (р. 1929), архитектор; брат Роберто (р. 1932), адвокат; брат Хуан Мартин (р. 1943), проектировщик.

158

Так считает православная церковь, а вслед за ней и многие историки.

159

Источник: Послания Ивана Грозного. — Спб.: Наука, 2005.

160

В Англии купечество не согласовывало свою коммерцию с короной. Суверен мог вмешаться в торговые дела, только если кто-либо мешал монополии, подрывал «величие и достоинство королевства». Иван Грозный же считал, что его задача — не увеличивать «торговые прибытки» каких-то купцов, а хранить «государеву честь».

161

Речь тут о неких лицах из приближенных к царю, которые втайне состояли в переписке с подданными Елизаветы и сообщали подробности жизни в Московии. Государь был категорически против, чтобы кто-то выносил сор из избы.

162

Публикуется текст первой редакции послания по самому раннему списку памятника, который сохранился в сборнике конца XVI — начала XVII в. из основного собрания Российской национальной библиотеки (РНБ) под шифром Q. XVII, № 67. Текст этого списка имеет небольшие утраты.

163

Текст публикуется по списку РНБ, собр. Погодина, № 1311. Текст основного списка в ряде случаев заново исправлен по лучшим чтениям рукописей ФИРИ, ф. 11, № 41 и РНБ, собр. Титова, охр. № 1121; новая сверка текста с рукописью проведена Е. И. Ванеевой. Подготовка текста Е. И. Ванеевой и Я. С. Лурье, перевод Я. С. Лурье и О. В. Творогова.

164

Оценка численности населения в Москве до 1812 г. у разных историков и краеведов разнится.

165

По оценке историка И. М. Катаева (1875–1946), пожар уничтожил три четверти города: 6496 из 9151 жилого дома (включавших 6584 деревянных и 2567 каменных), 8251 лавку/склад, 122 храма (из 329). В огне погибли около 8000 оставленных русских раненых. Сгорело много исторических ценностей, например единственный экземпляр «Слова о полку Игореве», Троицкая летопись. На восстановление города потребовалось 20 лет.

166

Так писал Наполеон в письме Александру I; в 21-м бюллетене, адресованном своей армии, он говорил о 300 поджигателей.

167

После ухода французов в начале октября приступили к уборке трупов. Их сжигали всю зиму 1812–1813 гг.

168

Источник: Календарь Наполеона.1812 год. Бородино по воспоминаниям кн. Вяземского. Березина по воспоминаниям Леглера. И другие материалы. — М.: Московское товарищество «Образование», 1912.

169

Иван Васильевич Тутолмин (1751–1815) — директор Московского воспитательного дома.

170

Николай Иванович Баранов (1757–1824) — тайный советник, сенатор, в 1804–1806 гг. гражданский губернатор Московской губернии, почетный опекун Московского воспитательного дома.

171

Источник: Отечественная война 1812 года. Сборник документов и материалов. — М.: Издательство АН СССР, 1941.

172

Петр Андреевич Вяземский (1792–1878) — русский поэт, литературный критик, историк, государственный деятель. Близкий друг А. С. Пушкина.

173

Более-менее неплохими были мало сейчас известные «Московский телеграф» и «Телескоп». Были еще «Отечественные записки», основанные в 1818 г., но в начальный период своего существования они никак себя не проявили и, полностью разорившись, были закрыты в 1831 г.

174

Стоит привести цитату из письма Жуковского Бенкендорфу: «Литература есть одна из главных необходимостей народа, есть одно из сильнейших средств в руках правительства действовать на умы и на их образование. Правительство должно давать литературе жизнь и быть ей другом… а не утеснять с подозрительностию враждебною».

175

В разное время в журналах выходили произведения Василия Жуковского, Владимира Одоевского, Дениса Давыдова, Алексея Хомякова, Сергея Аксакова, Михаила Лермонтова, Николая Огарева, Александра Герцена, Николая Некрасова, Ивана Тургенева, Михаила Салтыкова-Щедрина. В «Современнике» публиковались Николай Гоголь, Евгений Баратынский, Федор Тютчев, Иван Гончаров, Лев Толстой, печатались переводы Чарльза Диккенса, Жорж Санд, Уильяма Теккерея и многих других. Редакторами после Пушкина были Петр Вяземский, Петр Плетнев, Николай Некрасов, Николай Чернышевский, Николай Добролюбов.

176

Источник: В. А. Жуковский. Письма Николаю I и к А. Х. Бенкендорфу // Русский архив. 1896. № 1. Письмо черновое, оно сохранилось у сына Жуковского, Павла Васильевича.

177

Источник: Гиллельсон М. И. Неизвестные публицистические выступления П. А. Вяземского и И. В. Киреевского // Русская литература. 1966. № 4.

178

Пушкин сказал, что это письмо смелое, умное и убедительное.

179

При Николае I образование было разделено по сословиям: крестьянам полагалась исключительно приходская школа (только арифметика, чтение, письмо и Закон Божий), детям купцов и ремесленников — уездные трехклассные училища (геометрия, география, история); гимназии (семь классов) — только для дворян и детей чиновников. Крепостным путь в гимназию и университет был закрыт указом 1827 г. Устройство сельских школ производилось на средства крестьян и помещиков, городских — за счет городов. С 1831 г. в столицах было запрещено открывать новые частные школы, в провинции нужно было получать разрешение министра. Указом 1835 г. был установлен тотальный полицейский контроль за университетами и всеми учебными заведениями. Многие помещики просто закрывали школы, чтобы не иметь лишних проблем. Так же поступали городские власти. В результате грамотность в российской империи в то время составляла 5–7 %, это около 3 млн человек из 60 млн (от 50 до 69 млн в конце царствования Николая I). Всего в империи было семь высших учебных заведений (университетов): три в центральной России: Санкт-Петербургский, Московский и Казанский; четыре в национальных окраинах — один в Финляндии, один в Эстонии, один в Литве (закрыт в 1831 г.), один в Харькове. В 1834 г. был открыт университет в Киеве. Количество школ в европейской части России в 1856 г. составляло 6088. В 1830-х гг. министр внутренних дел предложил губернаторам открыть губернские библиотеки, но денег никто не дал. Даже те, что открылись, книг почти не имели, работали несколько часов в неделю и часто довольно быстро закрывались за ненадобностью.

При этом во время правления Николая I количество семинарий и архиерейских школ выросло со 111 до 271, кадетских корпусов — с 5 до 20, появилась военная академия.

Существенные перемены в лучшую сторону произошли лишь во второй половине 1850-х, после воцарения Александра II.

180

Источник: Гиллельсон М. И. Неизвестные публицистические выступления П. А. Вяземского и И. В. Киреевского.

181

Через несколько месяцев после написания этого письма Киреевского не стало. Он умер, когда ему было 50 лет, из которых 25 лет он — патриот, славянофил, один из символов и образов всего национально-патриотического — был чуть ли не врагом российского государства. Во всяком случае неблагонадежным. Имя Киреевского еще живо: он создал движение славянофилов, стал философом и писателем, помог создать издательство монастыря Оптиной пустыни, но, безусловно, все его таланты не были раскрыты в полной мере.

182

Победоносцев К. П. Письма Победоносцева к Александру III в 2-х т. — М.: Новая Москва, 1926.

183

30 марта 1881 г. был убит Александр II. В обществе разгорелась дискуссия, надо ли казнить убийц императора, не становится ли тем самым государство на путь террора. Победоносцев добился своего: 15 апреля Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов и Николай Рысаков были повешены на плацу Семеновского полка.

184

Источник: «У меня взяли сердце…». Письма И. С. Шмелева к А. В. Луначарскому // Лепта. 1993. № 2.

185

Источник: Историко-литературная хрестоматия нового периода русской словесности / Сост. А. Галахов (От Петра I до Карамзина). Издание 1916 г.

186

Приклады — примеры.

187

Таковое (церк. — слав.).

188

Источник: Кэрролл Л. Логическая игра. — М.: Наука, 1991.

Content

Георгий Гупало
Написанные в истории. Письма, изменившие мир

Предисловие

Часть I. Вступление

Разговор с соседом

Немного истории

Emails today

Виды писем

Часть II. Читать и перечитывать

Письма любви и дружбы

Какая бывает любовь

Апостол Павел. Первое послание к коринфянам

Плиний Младший. Жизнь, наполненная любовью

Генералиссимус Александр Суворов. Письма Суворочке

Наполеон I Бонапарт. Корсиканские страсти

Люсьен Бонапарт просит локон Жюли Рекамье

Иоганн Гете. Два с половиной романа

Людвиг ван Бетховен. Тайна письма «бессмертной возлюбленной»

Джордж Гордон Байрон: секс, бокс и «рок-н-ролл»

Александр Грибоедов и «Черная роза Тифлиса»

Александр Герцен и Наталья Захарьина. Обрученные души

Клятвы и мечты Николая Огарева

Оноре де Бальзак. 18 лет писем и ожиданий

Ги де Мопассан. «Единственная роза в моей жизни»

Милый «букетик» Бунина внучке Рахманинова

Че Гевара. «Родина или смерть!»

По делу, но страстно

Иван Грозный, мастер «грубианского» стиля. Послания английской королеве Елизавете I и переписка с князем Андреем Курбским

Наполеон I Бонапарт и участники событий — о пожаре Москвы 1812 г.

Поэт Василий Жуковский и князь Петр Вяземский по поводу закрытия журнала «Европеец». Письма императору Николаю I и шефу жандармов Александру Бенкендорфу

Константин Победоносцев Александру III. Письма «серого кардинала»

Иван Шмелев. Крик в пустоту

Часть III. Приложения

Письмовник Петра I. Приклады, како пишутся комплименты, 1708 г.

Льюис Кэрролл. Восемь или девять мудрых слов о том, как писать письма

Любопытные факты про письма и почту

Рекомендуем книги по теме

Примечания