Евграф Васильевич Кончин

Былого ищу следы…

ЕВГРАФ КОНЧИН

БЫЛОГО ИЩУ СЛЕДЫ…

поиски

находки

загадки

гипотезы

размышления…

МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ

1984

79.1 К64

Кончин Е. В.

К64 Былого ищу следы… - М.: Моск. рабочий, 1984. - 160 с, ил.

Очерки, составившие книгу, расскажут об экспонатах, представленных в музеях Москвы и Подмосковья, об их необычных судьбах, связанных со значительными событиями в жизни столицы и страны.

1905040000 - 149

К ____________________164 - 84

М172(03) - 84

ББК 79.1 379,4

Издательство «Московский рабочий», 1984 г.

Сугробы на мраморной лестнице

Эти несколько тетрадок в коленкоровых переплетах! Однажды мне дала их искусствовед и реставратор Екатерина Юрьевна Иванова.

Гак выглядел один из музейных залов в 1942 г.

- Посмотрите. Это дневники моей матери Натальи Николаевны Бритовой, которые она вела в годы войны. Мама была ученым секретарем Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, членом его ученого совета. В дневниках говорится и о сохранении музейных экспонатов. Вас, кажется, интересует такой материал…

Да, материал о сохранении и спасении во время Великой Отечественной войны художественных ценностей меня весьма интересовал. Об этом я опубликовал несколько очерков.

Бритова писала дневник, естественно, сугубо для себя. Быть может, еще для дочери. Писала в тяжелые дни, чтоб высказаться, немного облегчить боль и горе, и в дни светлые, умиротворенные. Человеком она была сдержанным, поэтому в дневнике особо не распространялась - несколько коротких четких слов, никаких рассуждений, никаких эмоций. Старалась хоть двумя фразами, хоть одной, но отмечать каждый ушедший день. Не всегда это удавалось, в дневнике есть недельные пропуски - тогда, очевидно, приходилось совсем тяжко, не до заметок было.

Дневник Бритовой, активной участницы сохранения всемирно знаменитых художественных сокровищ Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, несомненно, является истинным историческим документом.

Наталья Николаевна Бритова в 1924 г. окончила Московский университет. Через шесть лет пришла в Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, в то время он назывался Музеем изящных искусств. Одна из немногих оставшихся во время войны сотрудников. Позже и до своей смерти в 1968 г. заведовала отделом античного искусства. Крупный советский специалист. Оставила после себя добрую память, восхищенное и трогательное уважение всех, кто, но словам одной старой сотрудницы, знал «нашего лучшего человека». Оставила серьезные научные труды и эти тетради в коленкоровых переплетах.

Ее военные записи настолько меня взволновали, что я уже не мог не рассказать о том, как в 1941 - 1943 гг. были спасены художественные сокровища Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, о самоотверженных его сотрудниках, и Бритовой в их числе, которые совершали свой ежедневный подвиг в условиях чрезвычайно трудных, о чем до сих пор почти неизвестно посетителям музея. Наверное, за всю более чем семидесятилетнюю его историю этот период - самый неизведанный. Еще раз повторяю, что я сознательно ограничил свое повествование сорок первым - сорок третьим годами.

Я просмотрел документы военных лет, сохранившиеся в музейном архиве, встретился с уже немногими тогдашними сотрудниками - все эти сведения дополнили, пояснили краткие, подчас слишком краткие, строчки дневника Бритовой. Но именно этими строчками, достойными быть вырубленными в мраморе, я начинаю каждую главку своего очерка.

29 июня 1941 г. Лапин ушел добровольцем на фронт…

Главного хранителя Николая Федоровича Лапина считали «сухарем». Однако те, кто узнавал его ближе, открывали за требовательностью, строгостью, немногословием и доброту и отзывчивость, даже сентиментальность. С удивлением узнавали, что он страстно любит цыганское пение. А еще - собирает все, что относится к городу Судаку. Москвич, а так увлечен небольшой крымской крепостью! Книгу написал о ней.

Но, пожалуй, главной чертой его характера было обостренное чувство долга. Перед собой, перед обязанностями своими, перед страной. Быть может, потому, что Московский художественный институт заканчивал у Владимира Андреевича Фаворского. Хорошо помнил слова выдающегося художника: «Основой подвига является забвение себя. Когда перед тобой возникает что-то большее, например, Государство или Человечество». В сорок первом нужно было забыть себя…

Николай Федорович вышел из призывного возраста и здоровьем крепким не отличался, поэтому добился, чтобы его зачислили в ополчение. После разгрома фашистов под Москвой вернулся в музей, затем работал в Полиграфическом институте.

Вступили в народное ополчение такие крупные ученые, тесно связанные с музеем, как Владимир Дмитриевич Блаватский, Всеволод Игоревич Авдиев, научный консультант музея Абрам Львович Гуревич.

Но еще в июне ушла в действующую армию почти вся музейная молодежь: не стало в музее обаятельного и веселого Алексея Воробьева; талантливого затейника, всеми любимого Василия Перегудова; Василия Симонова, мастера на все руки, справедливо прозванного палочкой-выручалочкой; Василия Самоцветова, беззаветно преданного музею; техника Василия Рычагова, маляра Дмитрия Мятечкина, скульпторов-форматоров Василия Прохорова и С. Мясина, Михаила Филатова, Михаила Глебовского, братьев Ивана и Михаила Костиковых…

Вернулись немногие.

О тех, кто не вернулся, я почти ничего не узнал: они не успели обзавестись семьями, накопить архива, создать научные труды. Они были слишком молоды…

Первой жертвой войны в музее стал рабочий по развеске картин Франц Казимирович Каскевич. 4 июля 1941 г. он возвращался с работы по рытью окопов и где-то под Смоленском попал под бомбежку…

15 июля. Эвакуированы первые 460 ящиков с картинами в сопровождении Александровского и Ломакина.

Распоряжение о свертывании экспозиции поступило 2 июля. На сборы и подготовку экспонатов к вывозу в тыл дали десять дней. Эвакуацией руководили директор музея Иван Иванович Короткое, его заместитель Владимир Владимирович Малков (вскоре направленный уполномоченным Комитета по делам искусств при СНК СССР в Крым по эвакуации музеев), ученый секретарь Наталья Николаевна Бритова.

Собрать, упаковать и отправить в глубокий тыл десятки тысяч экспонатов музея, имеющего мировое значение, крайне сложно, а учитывая тревожную военную обстановку и предельно сжатые сроки - почти невозможно. Художественные шедевры, к примеру, картины Рембрандта или Мурильо, даже при переноске из зала в зал требуют специальной, иногда длительной подготовки. А здесь нужно эвакуировать их за тысячи километров, притом при обстоятельствах, неблагоприятных для транспортировки и сохранности. Но война неумолимо диктовала свои жесткие законы, и на восток были вывезены основные ценности и Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, и Третьяковской галереи, и Исторического музея, и Государственного музея Революции СССР, и других московских музеев.

Проверкой состояния произведений и соответственно тем, как они должны быть упакованы, занимались реставраторы: живописью - Павел Дмитриевич Корин, наш выдающийся художник, а скульптурой - Михаил Александрович Александровский. Для каждого холста - а вывозилось их свыше 700! - для каждого из десятков тысяч предметов должны быть созданы особые «дорожные» условия. Большинство экспонатов весьма чувствительны ко всяким внешним воздействиям, к изменению температуры, к режимам влажности. Хрупкие сосуды и вазы заворачивали в вату, укладывали в стружки. Большие полотна снимали с подрамников, прокладывали фланелью и накатывали по нескольку штук на специально сконструированные валы, затем их помещали в ящики соответствующей формы. Ящики с особо ценными живописными произведениями, к примеру, картинами Рембрандта, Фаюмскими портретами, обивали цинком. Древние папирусы бережно вкладывали меж пластинками линолеума. Монеты и медали предварительно обрабатывали аммонием, промывали в дистиллированной воде, а после покрывали слоем расплавленного воска. Нумизматические коллекции заняли три тяжелых, почти неподъемных ящика. В них уместилось 16 197 древних монет, медалей и иных знаков. Ящики пришлось укреплять внутренними распорками.

Всего понадобилось 500 ящиков различных размеров и форм. Изготовление их осложнилось тем, что присланные доски оказались сырыми. Пришлось их сушить, благо погода стояла солнечная, жаркая. Потом доски оклеивали дерматином и клеенкой. Наиболее ответственные ящики мастерил столяр-краснодеревщик и реставратор Касьян Васильевич Барышников.

- Печальное зрелище представляли наши залы, - вспоминает Михаил Александрович Александровский. - Висели на стенах пустые рамы без полотен, словно мертвые глазницы. Тяжело было на сердце! Вот я проработал в музее 45 лет - с 1933 по 1978 г. На пенсию ушел из-за глаз, слепнуть стал. Сейчас без сильной лупы читать не могу… За эти годы всякое случалось. Но самое безотрадное, подавленное настроение, конечно, овладело мною в июльские дни сорок первого года… Где занимались упаковкой? Да где придется! И в залах, и в Итальянском дворике, и в помещении нынешней аудитории.

Работали все. С раннего утра и до темноты. Помогали студенты, красноармейцы, рабочие столичных театров. Но с каждым днем их становилось все меньше и меньше - одни уходили на фронт, другие эвакуировались из Москвы.

Куда эвакуировался музей? Никто этого не знал.

На станцию Москва-Товарная ящики отвозили на военных автомашинах под охраной красноармейцев. Они же грузили их в вагоны.

- Когда ушел наш состав из Москвы? - Михаил Александрович задумался. - Должен был 15 июля. Говорите, так и в документах написано? Но, помню, мы стояли дня три. И домой забежать за необходимыми вещами нельзя было - отправления ожидали с часу на час. Выехали, по-моему, числа 17-го или 18-го. С твердой уверенностью, что покидаем Москву на три-четыре месяца. Они-то вон обернулись несколькими годами!…

В специальном музейном эшелоне находились экспонаты не только Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, но и Государственной Третьяковской галереи, Музея искусств народов Востока, других московских художественных хранилищ, частных коллекций (например, собрание картин балерины Е. В. Гельцер), а также Государственная коллекция редких музыкальных инструментов. Через несколько часов после ухода поезда на станцию налетели фашистские самолеты и подвергли ее сильной бомбардировке. Эти несколько часов, вероятно, и спасли эшелон от разгрома. Трудно себе представить, какой невосполнимый урон понесла бы отечественная и мировая культура!…

Было отправлено 460 ящиков, в которых находилось 101824 экспоната, из них 76 593 гравюры и рисунка, 129 скульптур, 681 картина, 126 редких книг, 1216 папок архива. В далекое и, как мы видим, небезопасное путешествие отбыли Фаюмские портреты, полотна Рембрандта, Гвидо Рени, Строцци, Боттичелли, Веронезе, Му-рильо, Пуссена, Давида, Делакруа, Ватто, Коро, Курбс и других знаменитых мастеров, которыми мы ныне восхищаемся, не представляя непростую их военную судьбу. Подавляющее число картин никогда за свою долгую жизнь не перевозились так далеко и при столь чрезвычайных обстоятельствах.

Начальником эшелона был назначен директор Третьяковской галереи Александр Иванович Замошкип. За ценности Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина отвечали и. о. главного хранителя Петр Иванович Ломакин и реставратор Михаил Александрович Александровский. На их попечении оказались и картины музея-усадьбы «Архангельское».

Сотрудники музеев со своими семьями разместились в товарном вагоне, оборудованном двойными нарами. Больше в нем не было никаких удобств. Некоторые ил отъезжающих не успели взять теплую одежду и продукты питания.

Уже в пути Замошкин согласно специальному предписанию вскрыл «совершенно секретный конверт» и узнал из него, что конечным пунктом эшелона является Новосибирск. Ехали десять дней. Столица Сибири встретила сильным, прямо-таки тропическим, ливнем. Насквозь промокшие люди всячески старались защитить от водяных потоков ящики с картинами. Их закрывали всем, чем только можно, даже собственными плащами, пока перевозили с товарной станции до нового здания оперного театра, где экспонатам предстояло провести несколько лет.

Здание Новосибирского оперного театра было не совсем достроено, но помещений в нем оказалось много, места хватило для московских и других эвакуированных музеев. Тяжелые ящики Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина и Государственной Третьяковской галереи разместили на втором этаже. На них уложили более легкие ящики, в основном с графикой и книгами. Меж ними оставили проходы, по которым ходили дежурные. Круглосуточное дежурство было организовано сразу же. Вдвоем по восемь часов.

Через несколько дней после приезда случилось ЧП. Однажды дежурные увидели возле ящиков небольшой натек воды. Все всполошились. Поскольку ящики вскрывать категорически запрещалось, то Замошкин телеграм-. мой немедленно оповестил о случившемся Москву. Ему разрешили осмотреть содержимое «сомнительных» мест. Однако ничего страшного не произошло. Просто некоторые живописные полотна чуть отпотели в наглухо закрытых ящиках, а в отдельные ящики все же попали капли дождя. Картины извлекли из ящиков, просушили, затем вновь упаковали.

Происшествие дало возможность обследовать вывезенные экспонаты, особенно живописные холсты и графику, и отметить с удовлетворением, что упаковали их в Москве добросовестно.

Наступили сибирские холода, сохранять художественные ценности стало намного сложнее: часто не было угля для отопления или его не на чем было привезти. Все эти проблемы в конце концов решались, но Александру Ивановичу Замошкину они стоили много сил и нервов.

Сотрудники музеев разместились в крохотных артистических уборных - вполне приемлемо по тем временам. Вначале спали и даже ели на полу. Потом изготовили столы, топчаны, табуретки. На следующий год музеям выделили в 10 - 15 километрах от города огородные участки. Далековато было ездить, но урожай картофеля, помидоров, капусты, огурцов выдался обильный. Так и скоротали зиму.

Работали, конечно. Сохраняли художественные ценности. Экспонировали по клубам, библиотекам, госпиталям выставки. Читали лекции, проводили беседы. Трудились в колхозах.

…16 августа из Москвы была эвакуирована вторая партия произведений Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. 22 ящика с 1408 экспонатами. На этот раз в Соликамск. Вначале по железной дороге, затем на барже по Каме. Разместили их в старинном Троицком соборе вместе с имуществом других эвакуированных музеев, в том числе из Москвы и Подмосковья (музей керамики «Кусково», музей-мастерская скульптора А. С. Голубкиной, Загорский историко-художественный музей-заповедник…). Летом в соборе было вполне терпимо, но зимой, когда морозы под 40 градусов, больше 20 минут в нем пробыть было нельзя даже в валенках.

А в следующем, 1942 г., 11 сентября представителю Третьяковской галереи М. Ф. Савелову были переданы для отправки в Новосибирск еще 20 ящиков с оставшимся имуществом галереи. В них находилось 136 картин, 4869 графических листов и 262 редкие книги по искусству.

22 июля. Ночью в музей попало восемь зажигательных бомб…

Одна из них пробила крышу и упала в Греческий дворик. Но… не взорвалась!

6 и 7 августа фашистские самолеты сбросили на музей около 150 «зажигалок». Пожарной охраной до ухода в ополчение ведал профессор, знаменитый археолог, историк античной культуры Владимир Дмитриевич Блават-ский. Сугубо штатские люди, в большинстве своем женщины, отыскивали бомбы на огромном чердаке с его бесчисленными балками и перекрытиями, сбрасывали их с закамуфлированной крыши. Ранее незаметные люди вдруг проявили себя героями. Никто не предполагал, что экскурсовод Надежда Николаевна Погребова, скромнейшая и изящнейшая женщина, может бесстрашно тушить «зажигалки», и делает это так «квалифицированно», словно расправлялась с ними всю жизнь. Несколько бомб обезвредила заведующая библиотекой Анна Федоровна Гарелина.

Все же в зале номер девять произошел пожар, сгорело большое декоративное панно художника А. Я. Головина «Афинское кладбище». Были повреждены гипсовые слепки, мебель.

Однако самое страшное, непоправимое произошло 14 октября. Жизнь музея как бы разломилась на две половинки: до этого трагического дня и после него… В девять часов вечера рядом с музеем, во двор дома № 14 по улице Маркса - Энгельса, угодила фугасная бомба большого калибра. Мощная взрывная волна ударила по зданию музея. Оно содрогнулось и, казалось, сдвинулось со своего места. Сместились потолки особой конструкции, погнулись толстые железные решетки на окнах, были повреждены плафоны и вдребезги разнесена стеклянная крыша. Вниз, в залы, обрушилось шесть тысяч квадратных метров стекла, сокрушая оставшиеся там гипсовые скульптуры.

В этот злополучный час в комнатке дежурных, которая размещалась тогда под лестницей первого этажа, находились сотрудники отдела античного искусства Нина Михайловна Лосева и Всеволод Владимирович Павлов. Фонарь опрокинулся и погас, запахло пролившимся керосином. В темноте что-то падало и грохотало. На голову сыпалась штукатурка. Впечатление было такое, что бомба попала в здание музея, и оно вот-вот развалится. Лишь через полчаса испуганные и оглушенные дежурные выбрались из комнаты. Они поднялись на второй этаж и увидели над головой чистое ночное небо - крыши не было…

Утром в музей пришли сотрудники, которые должны были ехать рыть окопы и противотанковые рвы. Но всем пришлось остаться и в течение двух недель вытаскивать ведрами осколки стекла, толстым слоем покрывшие полы залов, лестницу, фойе, - стекла, казалось, были всюду. А здесь еще начались проливные холодные дожди, и, как пишет Елена Ивановна Смирнова, «небесные воды» потекли на мраморные полы, на Давида, на Эрехтейон… В здании стало холоднее, чем на улице…

Вера Николаевна Крылова, только что назначенная директором музея, сразу же пошла за помощью к председателю Моссовета В. П. Пронину. В музей были присланы красноармейцы из частей противовоздушной обороны. Выручил музей и директор Метростроя - он выделил для ремонта необходимые материалы. Попытались железными листами и деревянными балками закрыть крышу. Однако надежно залатать ее не удавалось до конца войны.

2 августа. Убираем в запасники скульптуры. Работаем до 10 часов вечера…

В музее оставалось несколько сотен живописных полотен, 180 тысяч графических работ - рисунков, акварелей, гравюр, литографий, офортов. Почти полностью сохранялась библиотека, состоящая из 40 тысяч томов, в том числе многих уникальных книг и альбомов. Оставались подлинные древнеегипетские саркофаги, надгробия и скульптуры, которые невозможно было вывезти. Для них в залах соорудили что-то вроде небольших избушек с двойными фанерными стенками. Внутрь поставили обогревательные печки, чтобы поддерживать нужную температуру. А сами сотрудники жестоко мерзли, особенно в первую военную зиму, когда температура в помещениях снижалась до минус двадцати.

В дневнике Бритовой несколько раз упоминалось о переноске «до 10 - 11 часов вечера», как она писала, гипсовых изваяний с первого и второго этажей в подвалы, где в тесном соседстве наконец-то встретились средневековые святые и обнаженные античные боги. Как-то вначале я не придал особого значения фразам Натальи Николаевны о переноске. Но когда по архивным документам узнал, что было перенесено более двух тысяч скульптур, то был потрясен! Трудно себе представить, как десять человек, в основном женщины, на руках, по многим лестницам и переходам перетаскивали изваяния, которые мы ныне видим в залах!

Те скульптуры, которые вообще нельзя было двигать (скажем, всем известного «Давида» или огромную конную статую кондотьера, находящуюся в том же Итальянском дворике), завернули в рогожу и обложили мешками с песком.

Мумии египтян, забальзамированных несколько тысячелетий назад, дезинфицировали бактериофагом, тщательно оберегали от пыли и любого загрязнения. «Памятники отдела Древнего Востока находились в надежных руках, - уже после войны отметит его заведующий Всеволод Владимирович Павлов. - Принимались всевозможные меры для сохранения хрупких папирусов и древних тканей, велись научные исследования по консервации рельефов. В особенности много сил и знаний для спасения ценностей отдала хранитель памятников Древнего Востока Людмила Васильевна Крылова».

11 сентября. Открываем выставку «Героическое прошлое русского народа…»

Первая военная выставка в залах музея! Она состояла из 300 графических листов русских и советских художников. Организовали выставку неутомимая Елена Ивановна Смирнова и заведующая гравюрным кабинетом Мария Зосимовна Холодовская. За месяц ее посетило более двух тысяч человек - цифра внушительная! Экспонировалась бы выставка и дальше, если бы не фашистская бомба, повредившая здание музея. 14 октября экспозицию пришлось снять и, вероятно, листы вновь убрать в запасники…

И вдруг дальнейшие и совершенно неожиданные следы выставки я обнаружил в Центральном государственном архиве литературы и искусства. Оказывается, выставка продолжала жить. И как жить! Она была отправлена в части Московского военного округа, т. е. почти па передовую. Показывалась на аэродромах, в госпиталях. Следом за наступающими войсками вошла в освобожденный Калинин. Затем экспонировалась в Ярославле…

Жаль, что мне не удалось отыскать больше никаких сведений о столь необычной судьбе этой коллекции, рожденной в залах Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина и отмеченной в начале своего пути в дневнике Бритовой. А главное, кто же предложил этот ее маршрут, кто организовал ее показ, кто сопровождал в военных скитаниях по Подмосковью, в Калинин, в Ярославль?! Этого я не знаю.

Экспозиции из гравюр, рисунков, фоторепродукций часто показывались в московских клубах, красных уголках заводов и фабрик, в школах. Совместно с сотрудниками4 Третьяковской галереи, других московских музеев были организованы и большие художественные выставки. Всесоюзная - «Великая Отечественная война» - открылась 7 ноября 1942 г. в здании Третьяковки и работала до конца 1943 г. На ней было показано 849 произведений 255 авторов. Выставка «Героическая Красная Армия в борьбе с фашистскими захватчиками» была развернута в Доме Красной Армии к 23 февраля 1943 г., «Героическое прошлое русского народа» - в Доме архитектора, «От лубка до печатной продукции» - в Государственной библиотеке СССР имени В. И. Ленина.

В организации выставок, в составлении каталогов непосредственное участие принимала заведующая гравюрным кабинетом Антонина Николаевна Водо, крупный специалист по французской графике, проработавшая в кабинете 44 года.

- Антонина Николаевна, урожденная Минина, - прямой потомок всем нам хорошо известного Кузьмы Минина, - рассказывает Мария Зосимовна Холодовская. - Изумительный человек. Умна была, образованна, обаятельна. Открытая душа. Эталон душевности и кристальной порядочности. Своей семьи у нее не было. Но очень дружила со своими многочисленными родственниками. Так что ее, пожалуй, не назовешь одинокой женщиной…

Большим событием в жизни Москвы было устройство летом 1942 г. в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина выставки произведений московских художников, посвященной борьбе советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Экспонировалось 585 холстов, рисунков, графических листов, скульптур, плакатов 122 авторов. А 4 октября в тех же музейных залах открылась подобная выставка, но уже 83 ленинградских художников, представивших 316 произведений. Были показаны первые военные картины, портреты героев, фронтовые рисунки, наброски, эскизы, плакаты.

О подготовке выставки так напишет 24 июня 1942 г. Холодовской Антонина Николаевна Водо: «…Выставка большая и ответственная и устраиваем ее у нас в итальянском, испанском и голландском залах совместно с сотрудниками Третьяковской галереи. На мне, как всегда, каталог. Комитет по делам искусств, как всегда, ставит жесткие сроки, художники медленно несут свои вещи, денег отпускают мало. Работаем до позднего вечера, без выходных вот уже три недели… Из третьяковцев с нами работают А. И. Архангельская, Е. В. Сильверсван, М. Н. Райхинштейн, Г. В. Жидков и другие».

На этих выставках были представлены почти все ведущие художники страны. И вот что незабываемо - длинные-длинные очереди в музей, явление удивительное для того трудного времени! Ведь не знаменитую «Джоконду» показывали, не сокровища гробницы Тутанхамона! Но был истинный, искренний всенародный интерес!

18 октября. Директором утверждена Вера Николаевна Крылова…

В начале октября Короткой эвакуировался. И сразу же вначале фактически, а затем вполне официально директором музея стала эта, по общему признанию, удивительная женщина. Музею повезло, что в самые тяжелые в его истории 1941 - 1943 гг. им руководила Крылова. Она окончила Московский университет. В 1920-х годах стажировалась как реставратор по тканям в Германии. В музее - с 1925 г. Крупнейший специалист в своей области. Обладала, как оказалось, редкостным даром администратора и организатора, который блистательно раскрылся в трудное военное время. Умный, хорошо знающий свое дело человек. Давно уже не было во главе музея такого отменного специалиста, настоящего ученого, истинного музейного работника, руководителя, который «прежде всего думал о людях».

- Энергичная, волевая женщина, - подтверждает од-па из старейших сотрудниц музея Ирина Александровна Кузнецова. - Удивительно ясная голова!…

В обращении с людьми Вера Николаевна была мягкой, тактичной, ровной. Никогда не повышала голос, не выходила из себя, но одного ее укоризненного взгляда было вполне достаточно. Она умела выслушивать и воспринимать мнения других, умела спокойно убеждать в своей правоте. Бритова, весьма сдержанная и трезвая в оценках, заносит в дневник 28 октября: «В. Н. - прекрасный директор!…»

Еще, по восхищенному признанию всех, ее помнивших, Крылова была красивой женщиной.

В начале 1944 г. в музей пришел новый директор - известный скульптор, народный художник СССР Сергей Дмитриевич Меркуров, в дальнейшем много сделавший для его восстановления, Вере Николаевне поручили организацию Центральной научной художественно-реставрационной мастерской, которая позже получила имя академика И. Э. Грабаря. Затем она работала в других реставрационных организациях. Умерла в 1979 г.

Она не оставила воспоминаний, а свои личные бумаги перед смертью уничтожила. Семьей не обзавелась. Говорят, что у нее была сестра, которую мне разыскать не удалось. Откликнулась реставратор Вероника Николаевна Карасева, прислала любительскую фотографию Крыловой, к ней несколько строк. «Вера Николаевна, - писала она, - сочетала в себе качества ученого и весьма делового руководителя. Как ученый, она знала все прогрессивные формы работы в области научно-художественной реставрации, а как руководитель, создавала все условия для выполнения этих работ. Активно занималась подготовкой кадров реставраторов… Убеждала она не только логикой, но, бесспорно, большим своим знанием. Но если она была в чем-то не права или недостаточно осведомлена, то не считала для себя зазорным признать свою неправоту…»

…В музее оставалось 15 - 20 человек, в основном женщины. Это Ксения Михайловна Малицкая. Ирина Александровна Кузнецова. Анна Николаевна Замятина. Антонина Николаевна Водо. Елизавета Арсеньевна Болотникова. Елена Ивановна Смирнова, избранная председателем месткома. Дебора Соломоновна Либман. Вера Николаевна Вольская. Надежда Николаевна Погребова. Людмила Васильевна Крылова. Анна Федоровна Гарелина. Нина Михайловна Лосева. Вера Михайловна Невежина. Прасковья Тихоновна Корина. Мария Васильевна Никифорова. Всеволод Владимирович Павлов. Павел Дмитриевич Корин. Лев Петрович Хар-ко. Николай Федорович Лапин…

Не придерживаюсь я в своем рассказе точной хронологии пребывания сотрудников в музее во время войны. Да теперь это трудно сделать,- и нужно ли? Не листок же из отдела кадров заполняю. Одни пробыли в музее все военные дни, как говорится, «от и до». Кое-кто, несмотря на строгие увещевания покинуть Москву, отказался уехать. Бритова записывает 25 октября 1941 г.: «Приказано семерым сотрудникам эвакуироваться. Никто не шелохнулся». Одни остались, чтобы разделить судьбу своего музея. Другие, вынужденные покинуть музей в июле, когда он был закрыт, вернулись в него уже в конце этого же, сорок первого года. Лосева и Либман - в самые трудные для осажденного города месяцы, в октябре - ноябре.

Иные какое-то время работали где придется - жить ведь надо было. Но непременно заходили на Волхонку, как они говорили с грустью, «в гости». Помогали чем могли оставшимся товарищам. При первой же возможности возвращались к прежней работе, иногда почти на «нелегальном» положении. В начале 1944 г. почти все бывшие сотрудники вновь оказались в музее… В конце войны в музей пришли и первые новички. В их числе Ирина Александровна Антонова, нынешний его директор.

Если вам, уважаемые читатели, покажется, что об одних написано много, а о других мало, то, поверьте, это не от каких-либо личных симпатий или антипатий. Все эти люди одинаково мне дороги, и я постарался о каждом сказать как можно больше, подробнее. Просто об одних мне повезло собрать больше материала - нашлись родственники, друзья, документы, воспоминания, письма, о других же немного осталось сведений. Поэтому буду благодарен, если вы, дорогие читатели, дополните мой рассказ.

И еще вот о чем я хотел бы сказать. Один мною уважаемый коллега прочитал рукопись и отметил, что она «тяжеловата», что нужно бы убрать ряд примеров, фактов, выписок из документов и протоколов. Наверное, он прав. Но я не последовал его доброму совету. И вот почему. Все эти сведения я отыскивал с большим трудом - по крупинкам, по строчкам, стараясь по ним воссоздать атмосферу того времени. Удалось это или нет - не мне судить. Но в одном я уверен: лет через 10 - 20 большинство этих свидетельств уже не сыщешь, и, быть может, тогда они помогут какому-нибудь исследователю пли литератору.

18 декабря 1941 г. Заседание, посвященное памяти Б. П. Денике. Собралось 60 человек!

Устроители вечера памяти видного советского искусствоведа Бориса Петровича Денике, незадолго перед тем умершего, не ожидали, что придет много народу. Время было самое тяжелое в жизни народа и страны - враг стоял у Москвы. Казалось бы, до научных ли заседаний?! Здесь еще морозы ударили крепкие, снегу намело - не пройдешь, не проедешь. Транспорт ходил плохо - как добираться по затемненной и настороженной Москве? А собралось, как с огромным удовлетворением подчеркивает Бритова, 60 человек!

Сохранился, к моему удивлению, в музейном архиве и протокол собрания. Очевидно, писали его по довоенной еще привычке, чтобы все было, как положено. Не предполагали, что через несколько десятков лет эти листки с торопливыми строчками станут памятником своего времени. И выступающих было много. Вечер прошел торжест-венно и свидетельствовал прежде всего о жизнестойкости музейного коллектива, об умении продолжать работу даже в чрезвычайно неблагоприятных условиях военного времени.

В музейном архиве же нашел упоминание о том, что в январе 1942 г. в музее состоялась лекция известного искусствоведа, профессора Московского университета Виктора Никитича Лазарева. Но лишь краткое упоминание. И все. Только много позже узнал об этом подробнее из письма Ирины Александровны Кузнецовой, отправленного 8 февраля 1942 г. Марии Зосимовне Холодовской. «Лекция Виктора Никитича о рисунке Возрождения была очень интересной, - сообщала она. - Видела некоторых знакомых… И странно было смотреть на похудевшие, небритые лица, на головы и шеи, закутанные во что попало, потому что в зале было очень холодно! И слышать увлеченные возгласы о «музыкальности линии Боттичелли», видеть возбужденные лица и горящие глаза…»

…Часто я приходил в небольшую комнату на втором этаже кабинета графики на улице Маршала Шапошникова, где разместился музейный архив. Меня гостеприимно усаживали у окна, за единственный столик для посетителей. Заведующая архивом Александра Андреевна Демская, много мне помогавшая материалами и добрыми советами, выкладывала передо мною соответствующие папки. Из разных входящих и исходящих бумаг, актов, заявлений, протоколов вставал перед моими глазами мир суровый и наивно трогательный, беспощадный и добросердечный, мир легендарный.

Даже внешний вид этих бумаг был весьма красноречив. Они писались на осьмушках школьных тетрадных листов, на чистой стороне довоенных выставочных плакатов - как-то они уцелели и вот пригодились. Писались карандашом, теперь еле видимым, или же блеклыми чернилами. Лишь в середине 1943 г. в музее появилась плохонькая машинка.

Бумаги, бумаги, бумаги… Они, естественно, не могут заменить свидетельства живых людей. Но что сделаешь, если многих участников тех событий уже нет с нами. За многие годы работы в различных архивах я проникся большим почтением к документам, какими бы отрывочными, малопонятными и суетными они ни казались на первый взгляд. При внимательном изучении бумаг восстанавливаются не только факты, имена, поступки, но и ощущения, впечатления, краски прошедших дней. Тем более что оригиналы прошлых записей уже не подвержены временным коррекциям, как память или отношения человеческие, они точно, порою коряво, но с позиций своего времени сохраняют первозданную истинность. С большим почтением я отношусь к архивным бумагам!

Из них я узнал, что сотрудники музея за военные годы только лекций и бесед провели более тысячи. Выступали перед бойцами, отправлявшимися на фронт. Прямо на московских вокзалах. На эвакуационных пунктах, на заводах и фабриках, в клубах и красных уголках. И, конечно, в госпиталях. Здесь читались циклы лекций по искусству, показывались диапозитивы. Смирнова рассказывала о батальном жанре в русской графике, об образе А. В. Суворова в изобразительном искусстве, о героическом прошлом русского народа, Либман - об Отечественной войне 1812 г. в живописи и графике, Погребова - о том, как и когда русский народ бил немецких захватчиков.

Большой популярностью на агитпунктах московских вокзалов пользовались темпераментные выступления экскурсовода Марии Васильевны Никифоровой - в музее она работала с 1932 г. В музейном архиве я отыскал любопытный документ - сообщение военного коменданта Казанского вокзала майора Ильина. «Являясь патриоткой нашей Родины, - пишет он, - товарищ Никифорова неустанно несла в массы большевистское слово, тем самым вкладывала и свою лепту в наше общее дело - разгром немецко-фашистских захватчиков. Она работала здесь с июня 1941 года по май 1945 года».

В сорок первом Мария Васильевна становится коммунистом.

25 января 1942 г. Сильный мороз - 43 градуса ниже нуля. Весь день убираем снег из залов…

Итак, музей остался без крыши. А первая военная зима выдалась суровой, с сильными морозами, обильными снегопадами, многодневными метелями. В музее промерзли стены. Лопнули трубы парового отопления. Бездействовали освещение и водопровод. Даже в гравюрном кабинете, как упоминает в одном из своих писем Холодовской Елена Ивановна Смирнова, «температура держалась на уровне 10 - 12 градусов ниже нуля, когда на улице было минус 18 - 17. Когда же было минус 34 - 37, то на градусник, который висел в кабинете, мы боялись даже смотреть…».

Каждое утро начиналось с уборки снега в залах, на лестнице, в фойе, в Итальянском и Греческом двориках. И так изо дня в день, многие, многие недели.

- В залах верхнего этажа, - вспоминает сотрудница гравюрного кабинета Антонина Николаевна Водо, - полы были иной раз покрыты толстым слоем льда, который мы с трудом разбивали ломом и в ведрах выносили на двор…

За ночь снег, падающий через огромный зияющий пролом в крыше, наметал огромные сугробы в залах верхнего этажа, в вестибюле, на мраморной лестнице. Да, да, на тон самой всем нам хорошо знакомой парадной лестнице, роскошной и нарядной, отделанной цветным мрамором из многих стран Европы, по которой в торжественные дни вернисажей поднимаемся мы к Белому залу, на той самой лестнице, которая сама по себе - высокое творение искусства. Теперь трудно представить ее в сугробах, обледенелой, сумрачной и неприветливой. Но так было!

В музейном архиве сохранилась уникальная фотография: три женщины убирают снег в одном из залов. Головы их и лица покрыты платками - только глаза остались. Очевидно, очень холодно было. Над их головой на месте бывшей стеклянной крыши виднеется зимнее небо. У дальней стены - гипсовая композиция, частично укрытая заснеженным деревянным навесом. Женщина на переднем плане, как мне сразу сказали, - Нина Михайловна Лосева. А вторая? Кто же вторая женщина? Приглядываюсь… Наталья Николаевна Бритова! Конечно, это она! Вспоминаю, что в ее дневнике той зимой чуть ли не ежедневно упоминалось: «Я и Лосева убираем снег…»

Интересным человеком была Нина Михайловна Лосева. Ее мать Евдокию Ивановну Лосеву писал в 1903 г. великий Серов, и этот портрет - одно из лучших произведений живописца - теперь находится в Государственной Третьяковской галерее.

Георгий Чулков в своей книге «Годы странствий», изданной в 1930 г., пишет о Евдокии Ивановне: «Она была ученицей Серова. Блеск и нарядность ее салона помешали развернуться как следует ее дарованию, а между тем у нее был не только хороший вкус, но и своеобразное чувство красок и рисунков. Здесь, у этой дамы, я перезнакомился с московскими художниками - Ульяновым, Милиоти, Павлом Кузнецовым, Крымовым, Феофилактовым и многими другими. Впоследствии в этом салоне появились не только художники, но и философы, поэты. Даже Верхарн, Маринетти, Поль Фор и прочие иностранцы, навещавшие нас, считали своим долгом представиться этой даме. Несмотря на свое положение светской женщины, она сумела остаться художницей, добрым товарищем и человеком, совершенно свободным от «буржуазных предрассудков». Настроенная весьма враждебно к старому порядку, она охотно без малейших колебаний щедро раздавала свои деньги всем, кто приходил к ней просить на революцию. Вскоре, впрочем, наступили дни, когда ей уже нечего было расточать».

Нина Михайловна унаследовала от матери ее талант и многообразные способности, образованность и широту интересов, доброту и порядочность, несколько старомодную интеллигентность. Знала несколько иностранных языков, прекрасно разбиралась в искусстве. С ней легко и надежно было работать, она всегда приходила на помощь в трудную минуту, коих в дни войны было более чем достаточно.

И вот я вижу Нину Михайловну на фотографии, трогательную в своих ботинках, явно не по зимнему сезону пальто, в каких-то старых варежках, в старом старушечьем платке до бровей. Она, как и Бритова, была безотказна. Снег нужно убирать - значит будут убирать, без разговоров и апелляций к кому-либо.

Но кто же сделал этот превосходный снимок и несколько других драгоценных фотографий военного музея? Долгое время не мог этого узнать.

Однажды пришел на квартиру Екатерины Алексеевны Некрасовой, видного ученого, доктора искусствоведения. И неожиданно увидел у нее эту «мою» фотографию: Лосева и Бритова убирают снег…

- Как снимок попал к вам?

- Он всегда находился в нашей семье. Его сделал мой ныне покойный муж Всеволод Владимирович Павлов, работавший в то время в музее…

И Екатерина Алексеевна рассказала, что Павлов, еще будучи аспирантом Московского университета, в 1929 г. становится сотрудником музея. Проработал в нем свыше 30 лет. С 1934 г. - заведующий отделом древнего мира. Профессор МГУ. Выдающийся египтолог, глубокий эрудит с тонким художественным вкусом, подлинный русский интеллигент. Собрал великолепную коллекцию резных камней, блестящим знатоком которых был. А.еще увлекался фотографией, охотой и певчими птицами.

«…Понимать природу, чувствовать ее сердцем, ощущать ее жизнь каждой клеткой, каждой стороной души, черпать в ней силу и вдохновение - это удел немногих, - писал доктор биологических наук В. Е. Флинт. - И Всеволод Владимирович Павлов был одним из этих немногих.

Для него природа, любовь к природе были неразрывно связаны с охотой. Во многих отношениях он был необычным охотником. В охоте он прежде всего видел средство общения с природой, и ему было чуждо все, что есть в охоте, я бы сказал, неблагородного: неразборчивость в методах охоты, жадность к выстрелу, к убитой дичи, спортивный азарт… Вторая любовь Всеволода Владимировича - -певчие птицы. Птицы окружали его постоянно, и здесь у него были свои собственные вкусы…

Всеволод Владимирович любил и умел писать об охоте и о птицах. И хотя это и не было главным призванием его жизни, написанные им строки поражают глубиной чувств, искренностью и несомненным самобытным талантом. Он написал немного, но то, что написано, будет ему вечным памятником в кругу московских охотников и любителей птиц».

Умер Павлов в 1972 г. Академик М. А. Коростовцев сказал в прощальном слове: «Как много с этой смертью потеряла московская интеллигенция».

Но возвратимся к зиме, первой военной зиме. Бритова отмечает в своем дневнике: «20 декабря 1941 года. Вот уже несколько дней занимаемся тем, что убираем из залов снег. С 13 до 14.30 по радио передавали «Травиату».

31 декабря. Транспорт не ходит. Домой шла пешком несколько часов…

1 января 1942 года. В музее устроили детский утренник. Вечером - мороз до 34 градусов ниже нуля.

9 января. Холодно. Картошка 15 рублей. Керосин кончился…

15 января. Норма хлеба снижена до 500 граммов.

16 января. Несу доченьке котлетку…

24 января. Холодно. В музее не горит свет. Весь день убираем из залов снег.

28 января. В музее - очень холодно. Темно. Ночевала в библиотеке».

Из письма Ирины Александровны Кузнецовой Марии Зосимовне Холодовской (январь 1942 г.): «Писали ли Вам о том, как сотрудники музея сейчас забавно выглядят в ватных кацавейках и штанах. Николай Ильич Романов был потрясен - я как раз работала рядом с ним в библиотеке, когда увидел Антонину Николаевну Водо в таком виде. Но быстро пришел в себя и даже нашел какой-то комплимент. Вид, правда, довольно необычный, но по крайней мере тепло…»

«5 февраля. Три раза ходила за хлебом, но его так и не привезли.

11 февраля. Дровяной вопрос…»

- Ох, как остро стоял этот дровяной вопрос! - подтверждает бывшая в то время хранителем скульптуры отдела западноевропейского искусства Дебора Соломоновна Либман. - Ездили на лесозаготовки на несколько недель, а то и месяцев. Особенно доставалось Болотниковой и Лосевой. Наверное, как самым выносливым. Тогда им выдавали валенки - в музее было всего две пары, телогрейки и ватные штаны. Дрова завозили вначале на завод «Станколит», а уж оттуда на трамвае доставляли на Кропоткинскую площадь. И на санках - в музей. Все участвовали в этом. Впрягались в санки по три человека. Наша «тройка» состояла из Водо, Вольской и меня. Как-то так устали, что не заметили грузовика, и тот слегка наехал на нас. Очень перепугались за… санки! Как же без них будут дрова возить в музей?!

За день перевезти все дрова с площади в музей не хватало сил, - продолжала она, - поэтому на ночь кто-то из нас оставался сторожить их. Но мальчишки все равно растаскивали поленья. Особенно, если караулила Елена Ивановна Смирнова, деликатнейший человек. Она только увещевала «грабителей», но они, естественно, ее не слушали…

17 апреля 1942 г. Хочется есть… Но все же приятно, что наступила весна!

Очень трудно было пережить долгую зиму 1941/42 г. Но столь ожидаемая весна принесла новые, не менее сложные проблемы. Таявший снег, а затем дожди образовали бурные потоки воды, которые неудержимо хлынули в залы нижнего этажа и в подвалы, затапливая снесенные туда экспонаты, в основном гипсовые изваяния. Греческий и Итальянский дворики, Белый зал превратились в огромные водоемы. Те самые две тысячи скульптур, которые осенью опустили в подвалы, пришлось поднимать теперь по лестницам, на тех же женских руках, но еще по колено в ледяной воде.

В марте 174 наиболее значительные гипсовые работы перевезли на одну из станций метро. Об этом договорилась в Моссовете Вера Николаевна Крылова.

Вода угрожала библиотеке. Отсыревшие стены покрылись плесенью. Сырость, всепроникающая и, казалось, ничем неистребимая, прочно впиталась в здание. Трудно было бороться с ней горстке людей.

Но тем не менее понемногу музейный быт налаживался. Работали при свете коптилки, отдыхали, а порою и жили по несколько дней, особенно «загородники», в единственном отопляемом «буржуйкой» помещении. Его прозвали «барбизоном», поскольку раньше в нем экспонировались картины французских художников барбизон-ской школы. Знаменитый гостеприимный «барбизон»! Его с теплым чувством вспоминают все, кто хоть раз в нем побывал. Вся музейная жизнь начиналась и кончалась здесь. В «барбизоне» проводили собрания, читали лекции, обсуждали войну, хлеб, жизнь свою, музейные заботы. В «барбизоне» встречали горячим чаем и вниманием всех, кто приходил сюда с добрым словом и делом. Дети сотрудников здесь учили уроки, Владимир Дмитриевич Блаватский рассказывал о боях под Москвой, в которых он участвовал, а Сергей Николаевич Тройницкий, о котором я скажу позже, об истории и искусстве Франции. Сюда же пришло горестное известие о гибели в московском ополчении мужа Надежды Николаевны Погребовой - Дмитрия Алексеевича Ушакова.

В «барбизоне» висела карта европейской части страны, на которой линия фронта обозначалась флажками. Обычно день и начинался с их передвижения: удрученно - на восток, с радостью и ликованием - на запад. 23 ноября 1942 г. Бритова записывает в дневник: «Началось успешное наступление у Сталинграда. Ура!… В «барбизоне» утром было минус 5, а вечером плюс 10». И дальше почти каждый день она упоминает о победоносном продвижении наших войск.

К весне 1942 г., когда в музее кое-как отремонтировали паровое отопление, в его полуподвальные комнатки переселилось несколько семей сотрудников, которые не могли ездить домой за город или же квартиры которых пострадали от бомбежек. Жили Бритова с дочкой Катей, Погребова с дочкой Машей, Смирнова, Лосева…

- Главное - в них было тепло! - вспоминает Мария Николаевна Погребова. - Поэтому все остальные неудобства темных, неуютных и неустроенных клетушек не замечались. Жили дружно, помогали друг другу. Какой прелестной была Елена Ивановна Смирнова! Маленькая, с нежным голосом, вся излучающая доброту и ласку. Она подарила мне на день рождения большой бархатный бант, который когда-то ей преподнесли как устроительнице бала. Устроительница бала! Звучало сказочно, из каких-то давно и, казалось, навсегда ушедших времен. В тот день она опоздала на собрание, и строгий Николай Федорович Лапин отчитал ее, а мы ее очень жалели…

Запомнился также новогодний маскарад, устроенный, кажется, в 1942 г., - продолжает Мария Николаевна. - Самый настоящий маскарад! С различными костюмами, которые изготовили наши родители, уже не знаю каким чудом, в «барбизоне»! Я красовалась в одеянии Жанны д'Арк. Было очень весело! Где это происходило? По-моему, в зале теперешней аудитории…

«25 февраля. Снова дежурю…»

Дежурили начиная с июля сорок первого года круглосуточно. Залы обходили днем и ночью, обычно вдвоем - одной было страшновато. Тусклый свет фонаря «летучая мышь» выхватывал из темноты уродливые конфигурации завернутых рогожей скульптур, деревянные каркасы над гипсовыми изваяниями. Мрачно, пусто, зябко. Ветер воет в разбитой крыше, в окнах, кое-как заделанных фанерой. Под ногами шуршит снег или хлюпает вода - в зависимости от времени года.

- А наверху, в проломе крыши видна луна, - вспоминает Ирина Александровна Кузнецова. - Холодная и равнодушная…

«1 марта. Достала два килограмма картошки по 50 рублей и килограмм свеклы по 15 рублей. Съели в один день. Купила полкубометра дров за 130 рублей.

2 марта. Ничего не варим - не из чего. Все меняем на хлеб.

5 марта. Перевела страницу из Пикара. После обеда - еще одну. Затем потух свет…»

Вероятно, это был Шарль Пикар, французский ученый, специалист по античному искусству. Наталья Николаевна переводила его книгу не только для несомненной пользы - она отвлекалась тем от грустных мыслей, усталости, постоянных дум о хлебе, доме, близких своих, особенно в часы тягостных ночных дежурств. Но человеком она была жизнерадостным, остроумным, энергичным. Говорили, что «возле нее легко и жить и работать». «Киснуть» она не любила.

И не могла! Такая лавина неотложных дел, забот обрушивалась иной раз, что и Пикар неделями лежал нетронутым. Снег надо убирать из залов, ремонт производить, экспонаты срочно перетаскивать из подвалов, как-то быт свой налаживать…

Просматривал я дневник Бритовой, бумаги музейного архива - и поражался тому, как много успевали сотрудники музея. Они не только оберегали здание музея и оставшиеся в нем ценности, не только устраивали выставки и пропагандировали искусство, но добывали с трудом огромнейшим хлеб насущный, растили детей, ждали с фронта мужей и сыновей, горе утрат переживали, детские елки устраивали, колхозникам помогали…

«11 марта. Работаем в колхозе. Дали обед из двух блюд. Невиданная роскошь!…»

- А на трудодни получили морковь и кормовую свеклу, - комментирует Дебора Соломоновна Либман.

«12 марта. Нет хлеба. И картошки тоже.

29 марта. Воскресенье. Мы с Катенькой в «свободном путешествии». Купили кружку молока за 28 рублей. Пили кофе.

30 марта. В столовой - каша.

31 марта. Наконец-то выдали деньги. По вечерам не могу читать - сильно болят глаза. Кружится голова.

8 апреля. Снова - колхоз.

14 апреля. Сильная сердечная слабость. Не могу идти.

19 апреля. Дома очень холодно и сыро. От сырости листами падают куски потолка.

25 апреля. Заседание по стенгазете. Лапин возрождает стенгазету. Считаю, что это - начало интересной эры…

14 мая. Тепло. Открыли в «барбизоне» окно.

16 мая. Во дворе музея предполагаем посадить картофель и морковь…»

Председатель Моссовета В. П. Пронин разрешил это с условием «сохранить прежнюю планировку территории». Затем выделили за городом земельный участок, на котором посадили картофель, морковь, укроп, лук…

Начальником подсобного хозяйства и «главным снабженцем» назначается Лев Петрович Харко, археолог, прекрасный знаток античной нумизматики и блестящий рисовальщик. Он проработал в музее с 1924 до своей кончины в 1961 г., т. е. 37 лет. После войны вывозил из Соликамска эвакуированные туда музейные экспонаты. Участвовал в спасении польских исторических и художественных ценностей.

14 августа 1942 г. С 11 до 13 первое заседание ученого совета музея.

Первое заседание возрожденного ученого совета! Событие знаменательное! Членами его становятся Н. И.Романов, В. Д. Блаватский, В. И. Авдиев, М. В. Алпатов, В. Н. Лазарев, Н. В. Яворская, В. В. Малков, Б. В. Веймарн, В. Н. Крылова… Вскоре совет превращается в центр искусствоведческой Москвы.

Когда просматриваешь протоколы его заседаний, то бросается в глаза деловитость, прямота суждений, обостренное чувство личной ответственности каждого члена совета за работу музея. Сохранилась почти стенографическая запись первого заседания ученого совета, что показывает важное значение, которое ему придавалось.

Наверное, сегодня это заседание покажется слишком уж обыденным. Но вспомните, чем был тот август для нашей страны. Москва в осаде. Ленинград в блокаде. Враг остервенело рвется к Волге. Положение на фронтах тяжелое. И в тылу очень трудно. В такой обстановке кажущаяся обычность заседания совета - не что иное, как проявление уверенности и спокойствия. Ни паники, ни нервозности. Вдумчиво, доброжелательно, но и требовательно проходит оно, без всяких скидок на военные обстоятельства.

Директор музея Вера Николаевна Крылова рассказала о проделанной за военный год работе музея, об итогах эвакуации, о сохранности оставшихся в Москве экспонатов.

- Трудности у нас большие, - закончила она. - Прежде всего из-за аварийного состояния здания, сильно поврежденного взрывом фашистской бомбы…

Виктора Никитича Лазарева беспокоит, как пережили тяжелую зиму музейные коллекции, в частности собрание гравюр. Он, как никто другой из членов ученого совета, знал фонды музея, так как с 1924 по 1938 г. был главным его хранителем, заведующим картинной галереей, заместителем директора по научной части. Позже профессор Московского университета, а с 1943 г. - член-корреспондент Академии наук СССР. Предельно занятый научными и педагогическими обязанностями, он продолжает глубоко вникать в дела и заботы музея.

- Состояние гравюр неплохое, - успокаивает его заведующая гравюрным кабинетом Вера Михайловна Невежина.

- Как поступают с картинами, на которых появилась плесень? - спрашивает Вера Константиновна Андреева-Шилейко. В музее она - со дня его основания в 1912 г. и по 1949-й (в период войны она не состояла в его штате, но пришла на совет).

- За картинами ведется постоянное наблюдение, - поясняет заведующая отделом западноевропейского искусства Ксения Михайловна Малицкая. (Она также в музее со дня основания. Отделом руководила с 1940 г. и до своей смерти в 1969 г.) - Конечно, трудно их было сберечь, особенно осенью и весной, когда вода заливала наши хранилища. Летом картины перенесли наверх в сухие, проветриваемые помещения.

- Не замечено ли в библиотеке склеивания листов в альбомах или в других художественных изданиях? - снова спрашивает Виктор Никитич.

- Нет, нет! Все в порядке, - отвечает ему заведующая библиотекой Анна Федоровна Гарелина.

Она из потомственной семьи московских книжников. Ее брат, Николай Федорович Гарелин, - один из крупнейших специалистов-книговедов, ученый секретарь Румянцевского музея. В его библиотеке и начала работать Анна Федоровна в 1920 г. Вскоре перешла в музей, посещала школу рисования и живописи К. Ф. Юона, участвовала в художественных выставках. Умерла в 1963 г. Широко образованным, интересным человеком была, доброжелательным, внимательным и обязательным.

- Да, главным смыслом нашей с вами деятельности, товарищи, в условиях Великой Отечественной войны, - как бы заключает Виктор Никитич, - является, конечно, сохранение доверенных нам музейных ценностей. И здесь - первое слово принадлежит вам, дорогой Павел Дмитриевич…

Корин даже смутился от такого торжественного обращения. Он стал подробно объяснять, как проходит консервация и реставрация картин. Высказал свое беспокойство, связанное с подготовкой к зиме. Корин проработал в музее 30 лет - с 1929 по 1959 г. Он принимал активное участие в подготовке картин к эвакуации. Но затем, с ноября 1941 г. и по сентябрь 1942 г., был назначен руководителем реставрационных работ по восстановлению плафона зрительного зала и главного фойе Большого театра СССР, поврежденного фашистской бомбой. Вместе с ним здесь работала и его жена Прасковья Тихоновна Корина, художник-реставратор.

- Ксения Михайловна Малицкая, как только мы виделись, умоляла нас быстрее вернуться в музей, - рассказывает она, - так как картины находились в тяжелом состоянии. Их нужно было осмотреть, отобрать те из них, которые требовали нашего реставрационного вмешательстве. Поэтому на другой же день после окончания работ в.Большом театре мы пришли в музей и взялись за картины…

Павел Дмитриевич много занимался в то время и живописью. Известны его выдающиеся произведения, созданные именно в годы войны. Интересно его заявление, которое я отыскал в музейном архиве. Оно направлено 7 апреля 1942 г. начальнику ГлавИЗО Комитета по делам искусств при СНК СССР В. А. Шкварикову. «Основное мое занятие - живопись, и я ему уделяю основное время, - пишет Павел Дмитриевич. - Реставрацией я занимаюсь как бы по совместительству и уделять много времени ей не могу. Я согласен вести реставрационное дело в ГМИИ имени А. С. Пушкина в должности заведующего реставрационной мастерской живописи на следующих условиях: я отвечаю за качество выполняемых реставрационных работ, ответственные работы выполняю сам, беру на себя руководство реставрационного дела живописи в ГМИИ, отвечаю за выполнение годового плана. Буду бывать два, раза в неделю по три часа каждый день».

Ни одно живописное произведение, оставшееся в музее, не погибло в годы войны, Все картины по мере необходимости консервировались и реставрировались. Надо отдать должное и реставратору скульптуры Елизавете Арсеньевне Болотниковой, умному, дисциплинированному и решительному человеку.

…Безусловно, Лазарев был прав, когда утверждал, что главный смысл работы сотрудников - сохранение художественных богатств. Но их научная и общественная деятельность в музее была много разнообразнее, шире и насыщеннее. Опять-таки вернусь к протоколам собраний, которые стали проводиться постоянно, примерно раз в неделю, с весны 1942 г. Опять протоколы, скажете вы, уважаемый читатель?! Опять перечень тем, названий, имен, фактов?! Но эти факты, как мне кажется, наглядно показывают обширный круг общественно-политических, научных интересов сотрудников музея.

Так, 11 апреля. 1942 г. обсуждалась перевозка гипсовых изваяний на станцию метро. 9 июля слушали доклад

Блаватского «Техника древней скульптуры из золота». 17 июля говорилось о комплектовании передвижной выставки. О борьбе с сыростью. Предложили приспособить под хранилище картин кабинет директора и помещение секретариата. 27 августа вновь выступает Блаватский о древней деревянной скульптуре. 4 ноября слушался очерк Замятиной об истории музея, обсуждалась подготовка к юбилейной сессии. 7 декабря составляли план лекционных тем, «созвучных военному времени». 24 декабря оживленно обсуждался доклад Никифоровой «Русский народ-богатырь в литературе и изобразительном искусстве».

- Пока нет обобщенных образов героев в современном изобразительном искусстве, - говорила Смирнова. - Поэтому мы должны использовать те работы, в которых этот герой показан конкретно. Я считаю, что в доклад надо внести и партизанскую тему…

- Целесообразно обогатить доклад, - предложил Романов, - рассказом о таких произведениях, как «Переход Суворова через Альпы» В. И. Сурикова и картины В. М. Васнецова.

- Вероятно, нужно на основе доклада, - сказала По-гребова, - подготовить лекции и прочитать их на агитпунктах московских вокзалов, в госпиталях, в школах…

25 декабря состоялись выступления Бритовой и Павлова по проблемам искусствоведческой науки. 30 декабря Лапин доложил о сохранности экспонатов музея, вывезенных в Новосибирск и Соликамск, где он недавно побывал. 20 января 1943 г. - доклад Либман «Отечественная война 1812 года в искусстве». 27 января Вольская познакомила коллег с лекцией «Как смотреть картины», которую она готовила для раненых и школьников. 24 февраля - сообщение практиканта В. М. Полевого об атрибуции древнеегипетских памятников. Его работа признана «вполне убедительной».

- После ранения на фронте и госпиталя я поступил на искусствоведческое отделение Московского университета, - рассказывает Либман Вадим Михайлович Полевой, ныне видный ученый, доктор искусствоведения, лауреат Государственной премии СССР. - Одновременно стал работать в музее. На договорных началах - не то стажером, не то научным сотрудником. Прекрасно помню и «барбизон», и «буржуйку», вокруг которой теснились столы немногих тогда сотрудников. Моими занятиями руководил прекрасный человек и большой ученый Всеволод Владимирович Павлов. Самое светлое, восхищенное впечатление оставила, конечно, Вера Николаевна Крылова. И как человек, и как великолепный специалист-реставратор. Кого еще знал? Бритову, Замятину, Лосеву…

Собрание, которое состоялось 9 марта 1943 г., было посвящено несколько непривычной для художественного музея теме. Она еще раз подтверждает, что его сотрудники не замыкались в рамках узко профессиональных интересов, что они использовали в пропагандистской и популяризаторской работе новинки советской литературы и искусства. В тот день весьма заинтересованно обсуждался литературно-художественный монтаж по поэме Константина Симонова «Суворов». Он получил высокую оценку присутствующих и был рекомендован для исполнения в госпиталях. Подготовила монтаж Елена Ивановна Смирнова, сотрудница кабинета графики.

Удивительной труженицей была Елена Ивановна! Тихая, скромная, незаметная, она отличалась огромной энергией и работоспособностью. Она была одинокой - ни семьи, ни детей, поэтому музей был всей ее жизнью, всем смыслом ее существования. «Смирнова обладает и большими знаниями в области литературы и истории, - отзывается о ней Николай Ильич Романов. - Поэтому всегда умеет осветить художественный материал большой общечеловеческой или патриотической идеей. Всегда научно добросовестно излагает мысль чистым, изящным языком, без ложного пафоса, без сентиментальности, внося теплое искреннее чувство в свое повествование…»

11 ноября 1942 г. Готовимся к ученому совету, посвященному юбилею музея… Утомительно, но атмосфера приподнятая.

Наталья Николаевна была, разумеется, занята организационными хлопотами, ей было не до подробностей в дневнике. Лишь несколько слов и оставила. Обратился я вновь в музейный архив. Нашел протоколы юбилейной сессии, которая состоялась 16 - 19 ноября 1942 г. и стала большим событием в культурной жизни военной столицы.

Но еще 3 ноября перед сотрудниками выступил всеми почитаемый Николай Ильич Романов. Он рассказал о начале послереволюционного периода музея, когда в 1923 - 1928 гг. он был его директором. Да и позже, будучи профессором МГУ и Института философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского, до конца дней своих горячо и увлеченно был предан музею. Любил его, никогда не порывал с его коллективом. Особенно деятельное участие в его жизни Николай Ильич принимал в годы войны. Тем более что с 1939 г. он - член его ученого совета, профессор-консультант. Романов часто приходит на Волхонку, подолгу занимается в библиотеке, щедро делится с сотрудниками своими обширными знаниями в области теории и истории искусства.

Он привлекает к себе людей не только огромным научным багажом, но прежде всего добротой, вниманием, благородством. И люди подчас намного его моложе тянулись к нему. Он нужен был им со своей мудростью, благожелательностью, со своим спокойствием и продуманностью суждений, к которым прислушивались.

«Романову было в высшей степени присуще то, что называется личным обаянием, - вспоминает Виктор Никитич Лазарев. - Сутулый, с открытым русским лицом, с медленными движениями, всегда немного рассеянный и всегда внимательный и доброжелательный - таким передо мной предстает Николай Ильич…» Вместе с тем у него «на всю жизнь сохранилась легкая ранимость и застенчивость».

И далее Лазарев продолжал: «Он был удивительно терпелив, и эта его доброта и мягкость в обращении с людьми так крепко их привязывала к нему, что они ощущали в нем «общего друга». В моем формировании как человека и ученого годы общения с Николаем Ильичом сыграли решающую роль… Как лектор, он никогда не торопился, не «мельчил», его спокойная размеренная речь всегда была продуманной, а мысли весомыми… Она была «академической» в лучшем смысле этого слова, неторопливой, ясной, бьющей в верную точку, без игры на внешние эффекты. Николай Ильич всегда говорил по существу, и поэтому слушатели всегда уходили с его лекций внутренне обогащенными».

Романов и открыл юбилейную сессию музея докладом о нидерландских тканых коврах. Было заслушано и обсуждено 12 выступлений, которые сделали К. М. Ма-лицкая, В. Н. Вольская, В. Н. Лазарев, М. В. Алпатов, В. М. Невежина, Л. П. Харко, В. И. Авдиев, В. Д. Блаватский, С. И. Тюляев, В. В. Павлов, О. Н. Глухарева.

Тема сессии, естественно, оказалась намного шире, чем подведение научных итогов одного коллектива. Доклады по специальным вопросам искусствоведения, к примеру, Малицкой - о творческом пути Зль Греко, Алпатова - о картине Коро «Утро в Венеции», Лазарева - о новых памятниках венецианской живописи, вызвали оживленную дискуссию.

Бритова записала в дневнике: «Замечательный доклад Алпатова о Коро». Когда же я спросил о нем Михаила Владимировича Алпатова, профессора, действительного члена Академии художеств СССР, лауреата Государственной премии СССР, он ответил:

- Мне трудно говорить о своем докладе, да и это так давно было! Могу только сказать о прекрасных выступлениях на сессии Романова и Лазарева…- Остался в памяти и вечер, посвященный 75-летию Николая Ильича и 50-летию его научной и педагогической деятельности, который состоялся, кажется, в начале марта 1943 г. Ведь мы - все его ученики и многим ему обязаны. Собрались, помню, а в зале свет погас. И читали мы доклады, произносили приветствия в темноте. Но все равно было замечательно!

- Да, действительно свет тогда в зале погас! - подтверждает Ирина Александровна Антонова. - Я читала приветствие от студентов Московского университета, где Николай Ильич был профессором. Происходило его чествование в Доме архитектора. До сих пор храню открытку, которую Романов прислал мне с благодарностью за выступление на этом вечере…

Вновь обращаюсь к воспоминаниям о Романове Виктора Никитича Лазарева. «Суровая война находилась в своем апогее, - -отмечает он, - поражение немецких захватчиков под Сталинградом уже обрисовало контуры грядущей победы, что вселяло радужные надежды, сама же жизнь и особенно быт продолжали оставаться трудными. И тем не менее на юбилей Николая Ильича пришло много народа - все, кто его почитал и любил… Ученики и друзья Николая Ильича просто говорили о том, как его любят, как они ему благодарны за все им сделанное, как они почитают его высокие человеческие качества».

26 ноября 1942 г. Сегодня Малицкая защитила диссертацию…

Ксения Михайловна Малицкая защитилась на степень кандидата искусствоведения блистательно. По мнению специалистов, «ее выдающийся труд, посвященный испанскому искусству XVI - XVII веков, внес значительный вклад в советское искусствознание, и он остается единственной работой на русском языке в этой области».

Но первым «военным» диссертантом - доктором наук - в музее становится летом 1942 г. Всеволод Владимирович Павлов. Его диссертация называлась «Древнеегипетский скульптурный портрет до эпохи эллинизма» и как бы завершала проблемы, поднятые им в книге, изданной в 1937 г. Поскольку свободных помещении в здании университета не нашлось, то защита проходила в… классе средней школы на Бронной. Официальные оппоненты - академик Василий Васильевич Струве, Михаил Владимирович Алпатов, Виктор Никитич Лазарев уместились за старым учительским столиком, бывшим свидетелем, вероятно, сотен школьных экзаменов, но докторской защиты, наверное, впервые! Остальные участники научного заседания расселись за школьные парты, что вызывало смех, всевозможные остроты и шутки. Радостное было настроение, приподнятое!

Всеволод Владимирович жил за городом, на 42-м километре по Казанской дороге, ехать к нему было далеко и сложно. Поэтому после защиты все направились на квартиру к Алексею Алексеевичу Сидорову, другу семьи Павловых. Здесь устроили «пиршество». Наиболее запомнившимся деликатесом были маринованные опята.

Затем было еще несколько «военных» защит. Темой кандидатской диссертации Ирины Александровны Кузнецовой были «Литературные сюжеты в живописи французских романтиков», Льва Петровича Харко - «Культ Афродиты на Боспоре Киммерийском», Веры Николаевны Вольской - творчество выдающегося французского художника Никола Пуссена.

Наталья Николаевна Бритова, как она отмечает в дневнике, 17 июля 1943 г. подала документы в аспирантуру. Кандидатскую диссертацию защитила после окончания войны. (Так же как и Надежда Николаевна По-гребова, которая затем перешла работать в Институт истории материальной культуры. Стала видным археологом. Скоропостижно скончалась в 1960 г. Сказались, вероятно, тяжелые годы войны.)

Музейные коллекции не только сохранялись, они активно пополнялись. Пожалуй, первым значительным приобретением был великолепный «Портрет И. И. Шувалова», написанный в 1774 - 1775 гг. популярной французской художницей Виже-Лебрен. А получилось так. Кто-то позвонил в музей и взволнованно сообщил, что в магазине Ювелирторга, что в Столешниковом переулке, продается мужской портрет с авторской подписью Виже-Лебрен. Цена его была немалой. Но Крылова нашла какие-то музейные деньги, и с ними в магазин спешно направились Павел Дмитриевич Корин и Сергей Николаевич Тройницкий, крупный специалист по западной живописи. Купили картину, принесли ее в музей. Ну а узнать, кто на ней изображен, не составило большого труда - -иконография Шувалова обширная, хорошо знакомая специалистам.

Я упоминал уже Сергея Николаевича Тройницкого. В музее он появился лишь в 1943 г., но не могу не сказать о нем с глубочайшим уважением. Когда увидел его фамилию в одной из архивных бумаг, весьма удивился. Спросил Александру Андреевну Демскую:

- Не тот ли это Тройницкий, из ленинградского Эрмитажа?

- Да, Сергей, Николаевич Тройницкий…

Личность знаменитая, легендарная в истории русского и советского музейного дела. Еще в 1908 г. «был причислен к Эрмитажу». В октябре 1917 г. он, главный хранитель Эрмитажа, принял самое активное участие в сохранении его сокровищ. Тогда же был назначен первым советским директором Эрмитажа и руководил им до 1927 г. Перед войной переселяется в Москву и становится сотрудником музея «Кусково» до 1944 г. В это время часто приходит на Волхонку, помогает сотрудникам музея. С 1945 г. до своей смерти в 1948 г. заведует здесь отделом декоративного искусства.

С его и Корина «легкой руки» музей начал своп блистательные приобретения. Купили «Портрет юноши» французского мастера XVIII века, из Государственной закупочной комиссии пришел скульптурный бюст Марии-Антуанетты, созданный французом Огюстеном Пажу и ныне находящийся в постоянной экспозиции; «Портрет папы Пия V», написанный римским художником XVI столетия Шнпионе Пульцоне и отмеченный высокими художественными достоинствами, в 1944 г. поступил из Государственной закупочной комиссии. И, конечно, «Портрет Родриго Васкеса», созданный великим Эль Греко и какими-то неисповедимыми путями попавший в музей в 1945 г. из Горького.

…Сокровища Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина возвратились из Новосибирска в Москву утром 21 ноября 1944 г. К 23 часам все работы по разгрузке, как доложил дирекции главный хранитель Николай Федорович Лапин, были завершены. Новая экспозиция сделана под руководством заместителя директора Бориса Робертовича Виппера. 3 октября 1946 г., после пятилетнего перерыва, музей открыл двери перед первыми послевоенными посетителями.

Тайника Воскресенского монастыря

В далекие уже студенческие годы любил я ездить обычно после сдачи экзаменов в Истру, а оттуда пешком шел до Новоиерусалимского монастыря. Он назывался тогда Воскресенским. Правда, в начале 50-х годов он стоял еще в развалинах - фашисты перед отступлением взорвали Воскресенский собор, надвратную церковь, несколько башен, другие постройки. Поэтому, естественно, на территорию монастыря не пускали.

Воскресенский собор. Фрагмент внутреннего убранства

Но мы, -вездесущие студенты, проникали туда. И довольно-таки просто. Подходили к массивным воротам, осторожно стучали. Когда подходил сторож, то в щель просовывали рублевку, и он открывал нам ворота. Иного пути в монастырь тогда не было. Притом входили мы туда с самыми возвышенными целями - очень уж хотелось познакомиться с архитектурой прославленного на всю Россию комплекса Новоиерусалимского монастыря, в сооружении которого на протяжении почти двух столетий участвовали знаменитые зодчие и мастера.

Словом, сторож впускал нас, немного стращал разными опасностями, которые нас здесь подстерегали, на что, конечно, мы не обращали никакого внимания. Но, кстати, опасности были совершенно реальными: и стена могла обвалиться на нас, и в какой-нибудь провал можно спокойно угодить…

- Да и мины, не дай бог, вдруг на мины попадете!… После таких напутствий мы отправлялись бродить по развалинам, то отыскивая в подземной церкви полуразрушенного Воскресенского собора могилу А. А. Суворова, сына великого полководца, то скит патриарха Никона. Мне хорошо запомнились развалины Новоиерусалимского монастыря. А сколько мы наслушались от сторожа страшных историй, по большей части, конечно, выдуманных. «Вдохновленный» вином, он добросовестно отрабатывал нашу рублевку. Естественно, эти байки полупьяного скучающего старика мы моментально забывали. Но одна из них почему-то застряла в памяти:

- А под собором-то во время войны, - убеждал он, - были тайники! Во! В них были спрятаны немыслимые богатства - золото, серебро, то, которое от монахов оставалось, драгоценности и секретные книги самого Никона. Фашисты прознали о них, а найти тайники не могли. Вот и взорвали-то собор…

- Ну и что - нашли сокровища? - спрашивали мы больше для вежливости.

Сторож сразу начинал «темнить», а нам нужно уже было уезжать в Москву.

Сказки, конечно, он рассказывал. Какие там драгоценности Никона? Какие тайники? Это в наше-то рациональное и всезнающее время!

Но судьба действительно неисповедима! И спустя 25 лет я вновь приеду в уже восстановленный Новоиерусалимский монастырь, но уже вполне официально, как специальный корреспондент газеты «Советская культура». На этот раз не буду просовывать в щель ворот рублевку, чтобы попасть на его территорию. И приеду ради некогда фантастических слухов о тайниках и немыслимых драгоценностях, в них схороненных, ибо они - и тайники и драгоценности- - не были выдумкой сторожа, они существовали на самом деле!…

…Но, дорогие читатели, прервусь, быть может, на самом интригующем месте своего повествования о тайниках Воскресенского монастыря, прервусь для того, чтобы дать необходимую историческую справку.

Академик Игорь Эммануилович Грабарь называл ансамбль Новоиерусалимского монастыря «одной из самых пленительных архитектурных сказок, созданных когда-либо человечеством». Еще бы - ведь в его создании на протяжении почти двух столетий принимали участие многие прославленные зодчие и художники: «каменных дел подмастерье» Аверкий Мокеев, Петр Заборский - «золотых, серебряных и медных, ценинных и всяких рукодельных хитростей изрядный ремесленный изыскатель», архитекторы В. В. Растрелли, К. И. Бланк, Я. Г. Бухвостов, М. Ф. Казаков, А. Л. Витберг, мастера ф. Папуга, Е. и Л. Михайловы…

Монастырь основан патриархом Никоном, личностью сильной и незаурядной, сыгравшей большую роль в истории Русского государства. Считал он, что «не от царей присилется начало священства, но от священства на царство помазуются. Священство выше царства…» И посему Новоиерусалимский монастырь, копирующий комплекс древнего Иерусалима с храмом Воскресения, который с точки зрения архитектурной был беспримерным и единственным во всей Руси, должен был доказать величие русской церкви и его, Никона, превосходство.

В 1658 г. на высоком берегу реки Истры, которая здесь делает излучину, возвели временные деревянные стены и восемь башен. Спустя два года приступили к строительству главного храма монастыря - Воскресенского собора. Работы велись до 1666 г. Лишение Никона патриаршего сана и ссылка его на Север приостановили сооружение собора на 13 лет. Завершено оно было лишь к 1685 г.

В 1694 - 1697 гг. возводится Входоиерусалимская надвратная церковь, потом Патриаршие палаты, дворец царевны Татьяны Михайловны, Больничные палаты, Рождественская церковь, башни - Сионская, Давидов дом, Елизаветинская, Иноплеменничья, Варуха, Ефремова и Дамасская, скит Никона (1658) - интереснейший памятник гражданской архитектуры, о котором академик А. В. Щусев сказал, что «этот оригинальный маленький скит воплощает в себе как бы синтез идей архитектуры первой половины XVII века…»

Но история строительства собора не закончилась. Храм еще и рушился, и горел, и другие происшествия с ним приключались, но вновь и вновь он возрождался в своем великолепии.

Гремел и привлекал монастырь славою своей, красотой и «святостью», величественностью своих построек и легендами, возникшими вокруг имени властного Никона, коему здесь был посвящен монастырский музей. Тысячи паломников со всей России стекались сюда. Монастырь богател и процветал.

После революции монастырь закрыли. А 29 марта 1920 г. отдел по делам музеев Главнауки организовал здесь Новоиерусалимский художественно-исторический музей, который позже становится популярным и, пожалуй, самым значительным в Подмосковье. К началу 1922 г. были открыты для посетителей отделы древнерусского искусства, «Никон и история монастыря», помещичьего быта XVIII века, который обогатился историческими и художественными ценностями, вывезенными из брошенных господских дворцов и усадеб. Музей занимал 30 комнат в бывших монастырских помещениях, в них демонстрировалось около шести тысяч экспонатов.

Музей быстро рос и развивался. В конце 30-х годов он был реорганизован из районного в опытно-показательный краеведческий музей, показывающий историю, экономику, культуру, природные богатства Московской области.

О нем написаны книги и статьи. В частности, в 1925 и 1928 гг. были выпущены краткие путеводители по музею - весьма любопытные книжки, рассказывающие об экспонатах каждого зала, о направлениях деятельности совета научных работников - так именовалось руководство музеем. А в 1968 - 1971 гг. в VI и VII выпусках «Очерков истории музейного дела в СССР» опубликованы статьи-воспоминания о музее, написанные Е. С. Радченко, которая принимала активное участие в создании и строительстве музея, многие годы была его ученым секретарем. Она подробно знакомит читателей с довоенной деятельностью музея, с его работниками, и прежде всего с Н. А. Шнеерсоном, основателем и многолетним директором музея, видным музейным деятелем 1920 - 1930-х годов.

Не ставил я своей целью подробно рассказывать об истории монастыря и музея, ибо любой этим интересующийся всегда может познакомиться с названными материалами. Этот небольшой познавательный экскурс можно считать в какой-то мере предисловием к изложению тех событий, о которых еще не написаны книги, научные статьи и популярные очерки. Эти события, связанные со спасением сокровищ музея в годы Великой Отечественной войны, и до сего времени мало известны.

Сейчас уже нелегко восстановить, кажется, не столь уж давнюю историю. Одних участников эвакуации уже нет в живых, других судьба разбросала в разные концы страны, их теперь и не сыщешь. Обратился, конечно, прежде всего в музей. Но там с предвоенных лет сменилось несколько поколений сотрудников, и нынешние о музейных делах той поры знают больше понаслышке, до них дошли в основном легендарные отзвуки действительных событий. Все же мне подсказали фамилии людей, которые могли кое-что знать.

Итак, год 1941-й…

Год этот во всех отношениях был необычным в жизни музея. Ведь он после долгого перерыва, во время которого шла реорганизация, вновь открылся 1 мая. А через месяц и 22 дня - война, которая перечеркнула все дальнейшие многообещающие планы и надежды. Правда, поначалу она казалась далекой, эта война. Кто тогда, в июньские дни, мог подумать, что фашистская армия докатится до Истры! Но в августе был уже получен приказ об эвакуации. Музей закрыли. Остались в нем только те сотрудники, которые должны были подготовить экспонаты к эвакуации: директор Семен Митрофанович Прусаков, ученый секретарь Вера Николаевна Игнатьева, заведующая историческим отделом Евдокия Спиридоновка Пичахчи и старший научный сотрудник Петр Сергеевич Иванов. Кого из них ныне можно отыскать? И где?

Выяснил, что Иванов, пытливый, деятельный и многообещающий работник, сразу же после эвакуации музея вступил в ополчение и вскоре погиб. Было ему тогда лет 35 - 37.

Следы Пичахчи после долгих поисков совершенно неожиданно обнаружились в Киргизии, в небольшом районном поселке Кировское. Написал мне оттуда художник и преподаватель Андрей Захарович Толчинский. «Работала она у нас с 1942 г., - сообщает он. - Вначале - учительницей, затем - заведующей детским домом. Человек высокого благородства, скромный и преданный делу воспитания детей, истинная подвижница. По праву снискала себе любовь нашей детворы, особенно военного времени. Но ее уже нет в живых, погиб и ее сын - утонул в море. Евдокия Спиридоновна не пережила такой трагедии… Я часто с ней встречался, много говорил на педагогические темы, об искусстве, о живописи. Но никогда она не говорила об эвакуации Истринского музея…»

Давно скончался и Семен Митрофанович Прусаков. Умерла его жена, а сын не вернулся с войны.

Оставалась лишь Вера Николаевна Игнатьева. Не она ли сейчас руководит Дарвиновским музеем в Москве? Тогда я с ней знаком, как-то пришлось обращаться к ней по каким-то музейным вопросам…

Звоню Вере Николаевне:

- Да, в сорок первом я была ученым секретарем Истринского музея. И принимала участие в его эвакуации…

Повезло мне. Тем более что Игнатьева - человек энергичный, знающий, обладающий прекрасной памятью. Уж она-то многое может рассказать. Вскоре мы встретились, и я узнал подробности спасения музея.

Прежде всего согласно полученной инструкции были упакованы в ящики наиболее ценные экспонаты - предметы из золота, серебра, других драгоценных металлов, ювелирные изделия, уникальные произведения древнерусского прикладного искусства, наконец, вещи патриарха Никона. Среди них - оригинальная модель «Храма Воскресения в Иерусалиме» работы греческого мастера XVII века, сделанная из кипариса и перламутра; «Служебник» 1655 г.; евангелия 1644 и 1694 гг. в золотых окладах, украшенные драгоценными камнями.

В 17 ящиков уложили около тысячи вещей. На двух грузовиках их отвезли в Москву и сдали в хранилище Наркомфина СССР.

Затем к отправке были подготовлены еще 30 ящиков с основными экспонатами, прежде всего с живописной коллекцией. Здесь редкий портрет царевны Софьи, написанный А. П. Антроповым; «Портрет В. Ф. Шереметева», созданный И. П. Аргуновым в 1768 г., известный по многим выставкам, в частности по знаменитой Таврической, 1905 г.; блистательный «Портрет Смарагды Кантемир» кисти неизвестного автора первой половины XVIII века - один из лучших в музейном собрании; «Портрет натуралиста Ж. Л. Бюффона» неизвестного художника середины XVIII столетия и единственный в музее рокотовский «Портрет неизвестной».

Уже после войны реставраторы обнаружат на обороте авторского холста старинную надпись: «Маргарита Францевна Зотова», это станет большим открытием, обогащающим творчество великого русского художника. Ведь «Портрет М. Ф. Зотовой» относится к 80-м годам XVIII века, когда были созданы многие блестящие роко-товские произведения.

А неважной сохранности портрет неизвестного молодого человека неведомого автора, наверное, сунули в ящик без особого почтения. Да и в описи указали «в прочих». Кто мог подумать, что спустя 20 лет реставратор И. А. Тарасов обнаружит па живописи под слоем грязного пожелтевшего лака подпись автора произведения. Им окажется И. Локтев, имя которого в то время ничего не говорило специалистам. Лишь после длительного изучения произведения станет известно, что Локтев - один из одаренных учеников Ф. С. Рокотова. А еще позже искусствовед Татьяна Васильевна Алексеева выдвинет предположение и довольно убедительно его обоснует, что изобразил Локтев не кого иного, как Ивана Ивановича Фирсова, автора знаменитой картины «Юный живописец», хранящейся в Государственной Третьяковской галерее. До сих пор это некогда казавшееся совершенно незначительным произведение обсуждается специалистами.

Богата и разнообразна живописная коллекция Истринского музея! Достаточно еще назвать «Вид на Н. Новгород» Н. Г. Чернецова, «Вид на Ялту» и «Берег моря» И. К. Айвазовского, «Весенний пейзаж» И. И. Левитана, акварельный портрет неизвестной женщины, принадлежавший В. И. Гау, портреты, написанные такими великолепными художниками, как К. К. Гампельн, А. Молинарп, А. Рослин, «Портрет Петра I» X. Дитриха, «Радуга» М. В. Якунчиковой-Вебер, «Портрет Е. С. Мещерской» А. Лагрене, наконец, прекрасное изображение молодой женщины, созданное видным мастером венгерской школы И. Ромбауэром, несколько лет работавшим в России.

А еще - полотна И. Барду, П. Берне, Г. Беркгейде, С. Ю. Жуковского, Ф. А. Моллера, Л. К. Плахова, акварели А. М. Васнецова, картины западных художников XVI - XVIII веков, иконы. Среди них «Спас Вседержитель», созданный, по преданиям, знаменитым Симоном Ушаковым в 1657 г. по заказу патриарха Никона.

В нескольких ящиках разместилось собрание произведений прикладного искусства, коим музей весьма гордится, и прежде всего фарфор - мейсенский, китайский, севрский, русских заводов Ф. Я. Гарднера, А. Г. Попова, братьев Кудиновых, А. М. Миклашевского; русское стекло, делфекий фаянс.

В семи ящиках были упакованы образцы русских старинных тканей. В их числе плащаница «Христос во гробу» конца XVI века, изготовленная в мастерской Стефаниды Андреевны Годуновой. Вероятно, в одном с ней ящике находилась пелена, которой суждено было стать много позже, уже в 1970 г., незаурядным открытием…

Это ее непредвиденное приключение началось с того августовского дня 41-го. Ведь укладывали экспонаты второпях. Да и описи подчас составляли не очень-то подробно. Пелена да пелена. Что о ней еще скажешь? Сюжет религиозный. Создана в 1510 г. княгиней Анной, женой Волоцкого удельного князя Федора Борисовича. Была передана как княжеский вклад в Воскресенский собор в городе Волоколамске, а в 1929 г. поступила в Истринский музей. Побывала на довоенных выставках. Конечно, все это в описи не стали писать. Указали только, что это пелена XVI века.

А после реэвакуации пелена куда-то запропастилась. Наверное, засунули ее в музейные запасники и забыли. Случается и такое. В 1950 г. искусствовед Татьяна Николаева в одной из своих статей охарактеризовала ее как выдающийся памятник русского древнего шитья и даже привела репродукцию исчезнувшей пелены с… негатива, который нашелся в фототеке Государственного Исторического музея. Но где же сама пелена?

Пелену обнаружила в запасниках Московского областного краеведческого музея заместитель директора по научной части Галина Митрофановна Зеленская. Мудрено было ее сыскать, так как она была вывернута шитьем внутрь. С первого взгляда и не поймешь, что это такое. Обнаружили пелену в плохом состоянии. Потребовался огромный труд реставратора Оксаны Григорьевны Волынцевой-Шуриной, ее незаурядное мастерство, чтобы восстановить уникальный памятник.

В мае 1982 г. мне пришлось побывать на открытии выставки, на которой были представлены шедевры из музеев Российской Федерации, восстановленные реставраторами. И центральным ее экспонатом была именно пелена из Истринского музея. О ней говорили выступавшие, около нее восхищенно толпился народ.

Конечно, никто из тех, кто спешно упаковывал в августе 41-го картины, графические листы, иконы, образцы прикладного искусства, ткани, не подозревал, что эти спасенные ими вещи станут много лет спустя громкими открытиями, войдут как шедевры отечественной культуры в книги, монографии, научные труды.

…Эти 30 ящиков были сложены в подвальные кладовые Воскресенского собора, двери их закрыты на огромные старинные замки. Сотрудники, отбиравшие экспонаты и упаковывавшие их, эвакуировались - они выполнили свою задачу. Остался лишь сторож, который получил ключи от кладовых и должен был передать их тем, кто приедет за ними из Москвы. Вот здесь-то чуть было не случилось с оставшимися экспонатами страшное, непоправимое… Что именно? Разные ходили слухи, но достоверных свидетельств, тем более полученных от людей, непосредственно связанных с вывозом ящиков из монастыря, я не имел.

Вновь обратился к Вере Николаевне:

- А кто должен был их забрать и доставить в Москву?

- Инспектор московского областного отдела народного образования Евгения Ивановна Кожухова, - ответила она. - Как ее найти? Право, не знаю. Когда-то работала она в мемориальном Доме-музее Н. Е. Жуковского в деревне Орехово Владимирской области…

Снова запросы, письма, звонки в разные организации. Наконец, мне сообщили адрес Кожуховой - она вышла на пенсию и жила в Орле. Послал ей письмо. Вскоре получил ответ, притом написанный вдвоем - Евгенией Ивановной и Анной Федоровной, вдовой ее брата Сергея Ивановича Кожухова, который, как оказалось, сыграл огромную роль в спасении экспонатов Истринского музея. И не только Истринского, но и другого знаменитого подмосковного музея - Бородинского.

Судьбы этих двух музеев в октябрьские - ноябрьские дни 41-го года оказались тесно связанными и спасением своим во многом обязаны брату и сестре Кожуховым. Поэтому я не могу не упомянуть и о вывозе ими исторических и художественных ценностей Бородинского военно-исторического музея-заповедника. Было бы это несправедливым, тем более что о спасении Бородинского музея также ничего не написано и мало кому известно.

Сергей Иванович Кожухов был назначен директором Бородинского музея в 1937 г. (ему тогда исполнилось всего 23 года) и до начала войны успел сделать много: развернуть новую экспозицию, пристроить к основному зданию еще одно помещение, организовать два филиала - «Кутузовскую избу» в Москве и музей в городе Малоярославце. В июле Сергей Иванович, не дожидаясь специального указания, заблаговременно и, как показали дальнейшие события, предусмотрительно перевез в Москву и передал на хранение в Государственный Исторический музей подлинные работы выдающегося русского художника В. В. Верещагина.

Однако самое страшное произошло в октябре, когда фашисты рвались к Бородинскому полю. Музей нужно было срочно эвакуировать. Как? Транспорт достать невозможно. 10 октября Сергей Иванович Кожухов оставил в Бородинском музее свою сестру, только что приехавшую из Москвы, а сам пошел ночью пешком в Можайск. К утру пришел в полуразрушенный, горящий от непрерывных бомбежек город. Бросился к военному коменданту. Еле-еле пробился к нему. Объяснил, что непременно нужно спасти музей. Вначале комендант, задерганный и вконец уставший, и слушать не хотел о каком-то музее, но когда узнал, что речь идет о Бородинском, достал старую полуторку и отдал ее Сергею Ивановичу. Как жаль, что мы не знаем фамилии военного коменданта Можайска, оказавшего столь большую помощь в спасении музея…

От Можайска до Бородина ехали несколько часов, так как дороги были забиты войсками, техникой, беженцами. У самого музея остановил патруль:

- Куда, сумасшедшие? Да там же - передовая?… Еле упросили - пропустил.

Когда втаскивали ящики с экспонатами на грузовик, красноармейцы уже занимали оборону на Бородинском поле, возле музейного здания рыли окопы и возводили укрепления.

- Быстрее, быстрее уезжайте отсюда, - торопил какой-то взволнованный лейтенант. - Немецкие танки движутся сюда…

Через два часа здесь завязался кровопролитный бой. Через три дня гитлеровцы захватили станцию Бородино. 18 октября пал Можайск…

Путь от Бородина до Москвы оказался намного труднее и опаснее, чем от Можайска до музея.

- Проехали мы километров пять и около деревни Татариново застряли в овраге, - вспоминает Евгения Ивановна. - Никак не можем вытащить машину. Что делать? Пошли в лес, увидели красноармейцев, попросили их помочь. Когда пошли вместе с ними к машине, налетели фашистские самолеты… Хорошо, что машина застряла возле деревьев, да и прикрыли мы ее ветками - она и уцелела…

Ехали до Москвы, эти сто десять километров по Минскому шоссе, двое суток. Только по ночам. Днем скрывались в лесу. Попадали под бомбежки и обстрел гитлеровских стервятников. Тогда приходилось полуторку бросать, скатываться в кювет или же прятаться в лесу. Когда возвращались, то видели с удивлением и радостью, что машина стоит целехонька. Объезжали сожженные грузовики, воронки от бомб и ехали дальше…

В Москве сдали экспонаты в Исторический музей, з том числе французские знамена, отбитые русскими войсками во время Отечественной войны 1812 г., личную повозку М. И. Кутузова, скамью, на которой сидел великий полководец на военном совете в Филях, сани Наполеона, ценнейшие исторические документы, старые картины и гравюры.

Но в Москве Кожуховы пробыли недолго. 3 ноября поступило указание областного комитета партии и облисполкома направить Сергея и Евгению Кожуховых вновь на спасение музея - на этот раз в Новоиерусалим. В Истру приехали вечером следующего дня. Ожесточенные бои шли в 50 километрах от города, гитлеровские танки могли вот-вот появиться у Истры. Ночь в тревожном ожидании тянулась мучительно долго. Было очень холодно. Утром им удалось получить два грузовика. Поехали к монастырю.

Но дальше случилось нечто совершенно непредвиденное, которое могло бы кончиться трагедией. У сторожа, которому доверили охранять ящики с экспонатами, приготовленными к отправке, «почему-то» не оказалось ключей от помещений, где они находились. «Нет, и все тут, - утверждал он с тупой настойчивостью, - мне их никто не оставлял…» (Он говорил неправду. Когда пришли немцы, то этот сторож активно с ними сотрудничал…)

Пришлось спешно ехать в город и разыскивать там слесаря. Еле-еле нашли его. Он с трудом распилил старые массивные замки на кладовых Воскресенского собора. А если не отыскали бы слесаря?

Лишь к 11 часам ночи 5 ноября вывезли ящики па станцию. Погрузили в пульмановский вагон и выехали в Москву. Этот состав был последним, проследовавшим в Москву от станции Истра…

Затем экспонаты Истринского и Бородинского музеев вывозятся в Алма-Ату. Сопровождают их Сергей Иванович и Евгения Ивановна Кожуховы.

- Ехать было нелегко, - признается Евгения Ивановна, - хотя бомбили нас всего два раза. Наш состав уцелел, и мы благополучно доехали до столицы Казахстана. Встретили нас радушно. Устроили хорошо. Комнаты были сухие, и я смогла осмотреть вывезенные вещи, просушить ткани, полотна, книги…

Сергей Иванович, человек очень деятельный, - продолжает Евгения Ивановна, - вскоре организовал выставку, посвященную Отечественной войне 1812 г., стал читать лекции, делать доклады…

Она сообщает такую подробность из казахстанской жизни истринских экспонатов. Кое-что из них - рясы, потиры, иконы, подсвечники, церковные книги - Наркомпрос разрешил использовать на съемках кинофильма «Иван Грозный». Музейные ценности даже в эвакуации служили искусству.

За спасение музейных сокровищ имя Евгении Ивановны Кожуховой было внесено в книгу Почета Наркомпроса республики.

В августе 1943 г. Евгения и Сергей Кожуховы возвратились с имуществом Истринского и Бородинского музеев из Алма-Аты в Москву. Поскольку Новоиерусалимский монастырь стоял в развалинах, ящики с экспонатами поместили на временное хранение в бывшую церковь на Берсеневской набережной. И здесь вдруг Евгения Ивановна увидела еще какие-то ящики с экспонатами и, к удивлению своему, узнала, что они также принадлежат Истринскому музею. Поинтересовалась, а как же они попали сюда, кем сохранены были? В то время ответа на свои вопросы она не получила…

Вот на эти вопросы предстояло ответить мне по прошествии почти 40 лет. Опять-таки обратился к Вере Николаевне Игнатьевой. Поведала она прелюбопытную историю…

Оказалось, что не все экспонаты были вывезены на восток. Много ценных историко-художественных вещей осталось в музее. Чтобы они не попали в руки фашистам, решено было спрятать их в специально оборудованные на территории монастыря тайники. Их сооружали Прусаков, Игнатьева, Пичахчи и Иванов. Кроме них, никто больше не знал об их существовании.

Старинную мебель, которой так гордился музей, перенесли в подвал под трапезную. В другой тайник, уже в самом Воскресенском соборе, упрятали книги и рукописи, картотеку, инвентарные описи. Наконец, в соборе же, в одном из его неприметных залов, сложили старую церковную утварь, иконы, евангелия, образцы русских и западных тканей, фарфор, часы (в том числе знаменитые фирмы Джона Тейлора, изготовленные в начале XVIII в. в Англии), скульптуру, подсвечники, ковры, старинные рукописи. Дверь заложили кирпичом и закрасили под цвет стен. Человек непосвященный не смог бы доискаться до тайника.

- Кирпичи были тяжелыми, мокрыми, - вспоминает Вера Николаевна. - Носили их в собор в… чемоданах. Почему? Чтобы не вызвать каких-либо подозрений у посторонних: разный ведь народ в монастыре бывал… Прежде чем кирпичи употребить, приходилось сушить их па печке…

Фашисты не нашли тайники. Вернее, они, кажется, и не подозревали об их существовании. Поэтому тайники наверняка уцелели бы… Но оккупанты за день до своего отступления из Истры, 10 декабря 1941 г., взорвали грандиозный Воскресенский собор. Рухнул многооконный шатер ротонды, глава храма и его колокольня. Сгорела деревянная часовня гроба, спроектированная В. В. Растрелли, а его каменная кубикула XVII века была сильно повреждена. Погублен двенадцатиярусный деревянный золоченый иконостас с древней живописью. Разрушены придел Марии Магдалины, созданный М. Ф. Казаковым, и беломраморная ротонда А. Л. Вит-берга, уничтожены Дамасская и Елизаветинская башни, взорваны верхи башен и надвратная церковь. Сожжены Вифлеемская церковь, палаты, помещения музея, подсобные здания. В ноте Советского правительства от 6 января 1942 г. говорилось: «Новоиерусалимский монастырь является выдающимся историческим и религиозным памятником русского народа и известен как одно из крупнейших и красивейших сооружений. Это не помешало тому, что при отступлении от Истры немецко-фашистские погромщики взорвали свой склад боеприпасов в Новом Иерусалиме и превратили неповторимый памятник русской церковной истории в груды развалин».

А тайники? Что случилось с тайниками? Под обломками собора погибли два тайника со всем содержимым. Но остался третий, тот самый, который замуровали кирпичной кладкой. О нем речь мы поведем несколько позже…

Музей стал восстанавливаться сразу же после изгнания врага из города. Кто же были тогда его первые сотрудники, которые, кстати, и вынимали вещи из оставшегося тайника? Мне помогла найти ответ на этот вопрос главный хранитель Маргарита Георгиевна Артемова. Она подсказала адрес Анны Васильевны Даниловой, еще довоенной, с 1935 г., сотрудницы музея, а в 1942-м назначенной исполнять обязанности директора. Сейчас она на пенсии, живет в Истре. Вскоре я с ней встретился, долго беседовал. Анна Васильевна назвала адрес Веры Григорьевны Головиной (вот они двое и были тогда единственными научными сотрудниками музея). Вера Григорьевна, сейчас Жерненкова, также работала в музее еще до войны. Теперь она живет на Украине, в городе Краматорске. Написал ей письмо - получил взволнованный и обстоятельный ответ.

В первый день - это было в конце февраля - Данилова и Головина осторожно вошли на территорию монастыря через полуразрушенные ворота, прошли по тропке, расчищенной саперами от мин. Заняли одну из комнат служебного помещения, наименее пострадавшего от разгрома. Окна забили фанерой, вымели снег, поставили печурку - вот с этого и началось возрождение музея.

Началом это было крайне тяжким, смертельно опасным, ибо немцы перед отступлением заминировали монастырь. Саперы на первых порах очистили от мин лишь узенькую дорожку, остальная же территория была буквально начинена смертельными ловушками. Заминировали даже поленницу дров, даже самовар, оставленный еще до оккупации в одном из помещений сторожихой музея. Фашисты не только насовали мины под снег, но развесили их на дверях и в комнатах, тронешь дверь и - взрыв! Облегчало дело (если можно употребить это слово) то, что снега выпало много, и мины оказались глубоко под сугробами. Данилова и Головина соорудили специальные дощечки, проволочками прикрепляли их к валенкам, чтобы не проваливаться, - вот так и отходили в сторону от тропы. Шли след в след, время от времени менялись местами, то одна впереди, то другая - поочередно рисковали жизнью. Затем научились как-то и распознавать мины. Не всегда, впрочем, удачно…

Подорвавшись на подвесной мине, погибла сторож Елизавета Васильевна Корчагина. Затем была убита осколками мины другая сторожиха - тетя Дуся, Евдокия Фокина. (А почему бы ныне не поставить обелиск с надписью: «Здесь в 1942 г. при восстановлении музея погибли его сотрудники…»?

Пострадала и Головина - вместе с сотрудником местной милиции она шла к крепостной стене, чтобы показать ему перед тем обнаруженную мину, и неожиданно они наскочили на другую, прежде не замеченную. Милиционер был убит, а Веру Григорьевну ранило.

Как-то Данилова и Головина заметили странную большую мину, появившуюся при оттепели из-под снега. Они стали издалека бросать в нее камни, чтобы взорвать.

«Слава богу, что из нашей затеи ничего не получилось, - пишет мне Вера Григорьевна. - Потом саперы объяснили, что при взрыве и от нас бы ничего не осталось - мина-то была противотанковой! Вот какие мины для людей изверги понаставили!…»

В другой раз сторож Анна Степановна Григорьева заметила такую же большую мину, осторожно очистила ее от снега, чтоб видели ее и не наткнулись на нее, даже поставила вешку. После саперы хвалили ее, но категорически воспретили проделывать столь смертельные эксперименты.

Чтобы представить себе в полной мере всю опасность «музейной» работы в монастыре в зимние и весенние месяцы 1942 г., скажу, что на его территории было обнаружено более 500 мин! Более 500! По сто - на каждого сотрудника музея! Да, Новоиерусалимский музей возрождался на сплошном минном поле.

- Конечно, боялись мы эти мины, - признается Анна Васильевна. - Но были молоды, многому не придавали значения. Лишь сейчас, по прошествии стольких лет, подумаешь об этом и ужаснешься, каким опасностям мы себя подвергали, ведь смерть караулила нас ежедневно. На глазах гибли люди, наши сотрудники! Но работали. Потихоньку осматривали музейные помещения, Воскресенский храм, убирали снег, разбирали, как могли, обломки, вытаскивали из-под них разные музейные предметы…

Сколько было радости, когда в сохранившейся юго-восточной угловой части собора обнаружили большой, весьма оригинального письма портрет патриарха Никона, изображенного во весь рост. Произведение знаменитое, широко известное, упоминавшееся во многих научных трудах еще до революции, подробно описанное в «Истории русского искусства», издававшейся И. Э. Грабарем.

Когда Игорь Эммануилович приехал в музей, то прежде всего поинтересовался портретом Никона. Долго его осматривал, восхищался живописным письмом и негодовал на зверства фашистов - полотно было со многими прорывами и дырами.

- Писал его голландский мастер Даниэль Вухтерс! - рассказал Игорь Эммануилович. - Сразу видна опытная и уверенная рука человека, много возившегося с портретной живописью. В Москве в это время - в 1660-х годах - только ему, единственному иностранному художнику, такая задача была по плечу! Именно на него и пал выбор патриарха, пожелавшего оставить потомству не просто портрет, а целую картину, которая изображала его во время проповеди, среди сподвижников и учеников…

По указанию Грабаря полотно в 1946 г. было направлено в Центральные реставрационные мастерские, его восстанавливали опытные мастера. Портрету Никона посвящена большая статья известного искусствоведа Н. И. Романова в книге «Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками в СССР», изданной в 1948 г. Кстати, сам И. Э. Грабарь совместно с С. А. Тороповым написал большую статью об архитектурных сокровищах Нового Иерусалима и о том огромном ущербе, который нанесли памятнику фашистские оккупанты.

Замечательное произведение экспонируется теперь в музее. Жаль, что экскурсоводы в рассказе о нем не упоминают о драматической его военной судьбе.

Затем нашли среди обломков камня и кирпича другое редчайшее произведение - живописное полотно с изображением Петра I на коне, написанное неизвестным художником начала XVIII в. Также поврежденное. Обнаружили старинные ткани, множество старых книг. В полуразрушенной башне наткнулись на огромный завал первопечатных изданий опять-таки вперемежку с… минами! Пришлось вновь вызывать саперов. Долго они возились, извлекли несколько десятков смертоносных ловушек.

А тайник-то? Как добрались до тайника? Дело в том, что Данилова и Головина не знали о его существовании. Лишь Вера Николаевна Игнатьева могла показать его расположение, но она находилась в эвакуации в Сызрани, работала в госпитале. Когда фашистов изгнали из Истры, она написала в областной отдел народного образования о тайниках, о срочной необходимости их осмотреть. Получила, как вспоминает, очень странный ответ, похоже, что ей просто не поверили… Послала еще одно письмо - снова от него отмахнулись. Тогда она обратилась к председателю Московского облисполкома, ее вызвали в Москву.

Устроилась она с сыном в Перово, в малоблагоустроенном общежитии для эвакуированных. До Истры приходилось ездить несколько часов, столько же - обратно. Жизнь складывалась нелегко. Когда первый раз побывала в Новоиерусалимском монастыре, увидела его развалины, то расстроилась, уверена была поначалу, что и тайники погибли. Потом разобралась, поняла, что один из них все же уцелел. Но как к нему пройти? Почти месяц расчищали к нему среди обломков кирпича и камня узенькую дорожку. Зато когда пробили наконец-то стену, ту самую, сложенную собственноручно из кирпичей, и увидели, что все-все сохранилось в целости, радости не было конца.

Три женщины извлекали вещи из тайника с августа по ноябрь. Большой вагон набрался. Отправили его в Москву, сложили ящики в ту самую церковь на Берсеневской набережной, где годом позже увидела их Евгения Ивановна Кожухова. Здесь и находились они до открытия музея в 1955 г.

Около тысячи экспонатов, сохраненных в тайнике, насчитал я в описях музейного архива. Описи за неимением бумаги составлены на обратной стороне объявлений, предостерегающих от заболевания сыпным тифом. Некоторые листы со следами грязи, в чернильных пятнах, в торопливых карандашных записях. Наверное, писались у развалин собора, подчас во время дождя - надо было торопиться до снега закончить работу. Ныне эти листки - документы памятных военных лет.

Просматриваю их. Ящик 3 - фарфор, стекло. Ящик 11 - церковная утварь. Ящик 13 - иконы, ткани, книги. Ящик 34 - часы, посуда. Ящик 51 - архив, различные музейные бумаги. Ящик 56 - евангелия, старинные книги. Ящик 67 - 32 старые книги, которые, как указано в описи, «сильно потрепаны и требуют реставрации». Ящик 69 - ковры. Ящик 74 - карты, топографические старинные планы, всего 270 наименований. Ящик 73 - 305 наименований. Ящик 74 - ковры, ткани…

Всего, повторяю, около тысячи предметов находилось в сохранившемся тайнике. Некоторые из них - истинные памятники истории и искусства.

Работники музея в это время и экспонаты собирали, особенно связанные с Великой Отечественной войной. Даже выставку трофейного оружия организовали. Только с ней получился казус, поэтому она просуществовала, к огорчению местных мальчишек, совсем недолго. Приехал какой-то полковник, посмотрел и ахнул:

- Так это же настоящий склад боеприпасов! Рванет все - ни от вас, ни от монастыря ничего не останется! Немедленно закрыть выставку, а я пришлю саперов забрать ваши «экспонаты»!…

Оказывается, по незнанию, Данилова и Головина составили выставку из целых, не взорвавшихся снарядов, мин и патронов.

Приходили в музей и посетители. 5 марта 1942 г. приехал Илья Эренбург. Он написал в книге «Люди, годы, жизнь»: «Впервые я видел развалины Истры, Новоиерусалимского монастыря: все было сожжено или взорвано немцами. Вот уже двенадцать лет, как я живу возле Нового Иерусалима. Истра отстроилась, но порой, проезжая мимо новых домов, парка, памятника Чехову, я вижу снег и черноту далекого морозного дня, пустоту, смерть».

Побывали в монастыре академики Игорь Эммануилович Грабарь и Алексей Викторович Щусев, многие видные общественные деятели, советские и зарубежные журналисты, музейные работники, искусствоведы. Осматривала музей монгольская правительственная делегация во главе с маршалом X. Чойбалсаном. Дважды приезжал глава французской военной миссии в СССР генерал Э. Пети. Головина показывала «свое хозяйство» писателю, председателю Совнаркома Латвии В. Т. Лацису. Часто наведывались сюда по дороге на фронт солдаты и офицеры. Оставляли теплые, проникновенные записи в книге посетителей музея.

С похвалой о деятельности сотрудников музея отозвалась в 1942 г. газета «Правда». За самоотверженность при спасении музейных ценностей и проявленные при этом мужество и находчивость имена Даниловой и Головиной были внесены в книгу Почета Наркомпроса РСФСР. Они получили благодарственное письмо за подписью наркома В. П. Потемкина.

Так заново рождался после фашистского нашествия Московский областной краеведческий музей.

В эти же, 1942 - 1944 гг., при таких же сложных и тяжелых обстоятельствах восстанавливался и Бородинский военно-исторический музей. Фашисты устроили в его здании скотобойню, а перед отступлением сожгли его. Все заботы по музею легли на плечи Сергея Ивановича Кожухова, возвратившегося к своим директорским обязанностям, и Евгении Ивановны Кожуховой. Добираться до музея или что-либо привезти сюда было весьма затруднительно, ибо пригородные поезда еще не ходили. Телефонная связь отсутствовала. Достать что-либо из строительных материалов было почти невозможно, а ведь здание музея было полностью разрушено.

Все же музей 14 октября 1944 г., ровно через три года после его эвакуации, был торжественно открыт. В первый же день его посетило несколько тысяч человек. Из Москвы на Бородинское поле проследовал специальный поезд.

Сергей Иванович Кожухов проработал в Бородинском музее 18 лет. Умер в 1978 г.

Вместо послесловия

…Академик Алексей Викторович Щусев приехал в Новоиерусалимский монастырь весной 1942 г. Долго бродил по очищенным от мин дорожкам среди развалин, хаотического нагромождения каменных глыб, кирпичных завалов, обломков скульптур, колонн, арок, декоративного убранства, перекрученных взрывом железных связей. Бродил растерянный, удрученный увиденным, ужасался варварству фашистов. Но перед уходом неожиданно сказал сопровождавшим его музейным работникам:

- Обязательно его восстановим! И приступим немедленно…

Фантастическими показались тогда его слова: шла жестокая война, до победы было далеко, о каком восстановлении могла идти в то время речь? И можно ли вообще из этого строительного кладбища что-либо сделать? Наверное, знаменитый Воскресенский собор погиб безвозвратно? Поэтому утверждение почтенного академика посчитали тогда невероятным.

Тем не менее именно тогда, в 1942 г., по инициативе Щусева и началась подготовка к возрождению выдающегося памятника. Более того, через несколько месяцев после посещения им Истры были готовы предварительные чертежи восстановления монастырского комплекса.

Крайне трудно было организовать работы по разборке завалов, работы, как мы знаем, небезопасные; по консервации того, что уцелело, по воспроизведению утраченных фрагментов архитектуры и декора. Не хватало людей, специалистов, отсутствовали необходимые механизмы и материалы. Но поиск уцелевших частей архитектурного и скульптурного декора был крайне нужен, ибо их утрата исключала бы точность реставрации. Поэтому находки тщательно очищались от позднейших наслоений и поновлений, собирались в целые фрагменты, с них снимались формы и делались отливки. Так, в северной части обходной галереи ротонды на невысоких подмостях собрали даже из отдельных обломков две капители больших колонн.

Сложно было и производить обмеры уцелевших частей собора, других строений монастыря. Так как верхние части башен и стен, храма Воскресения были сильно разрушены, то пришлось использовать обмеры, которые сделал во второй половине прошлого века архитектор Ф. Ф. Рихтер. На основании их дорисовывали недостающие детали строений. Однако твердой уверенности в точности этих обмеров не было.

Когда в 1960 г. приступили к составлению окончательного проекта реставрации новоиерусалимского памятника, то применили, как указывает архитектор В. Я. Либ-сон, оригинальный метод контроля - определили точки, с которых были исполнены фотографии Воскресенского собора до его разрушения (а таких снимков, к счастью, нашлось немало!), с тех же точек сфотографировали сохранившиеся части собора и других зданий. Путем сравнительного анализа снимков, естественно, с учетом оптических поправок, и выявили абрисы и пропорциональные соотношения колокольни, собора и шатра-ротонды.

Результаты исследований уточняли и в натуре при помощи шара-зонда. Его подняли в воздух и натянули по проектируемому контуру шатра стропы. После этого архитекторы составили несколько вариантов восстановления конструкции шатра - в дереве и в металле.

Взрывом и последующим пожаром многие детали храма Воскресения, особенно деревянные, были полностью погублены. Но неожиданно открылась старая каменная никоновская постройка, сооруженная в XVII в. и облицованная цветными изразцами. Таким образом, обнаружились детали собора, ранее неизвестные, что дало возможность восстановить храм в его первоначальном виде, т. е. до сооружения в 1749 г. шатра собора архитектором К. И. Бланком по проекту В. В. Растрелли.

Словом, множество сложнейших проблем встало перед реставраторами. Наиглавнейшая из них - какова должна быть конструкция огромного шатра Воскресенского собора? Как восстановить ротонду? В архитектурных формах XVII в. или же в поздних, барочных формах? Много было острых споров, выдвигались различные мнения и суждения, профессиональные дискуссии велись с большим жаром. Остановились на декоративном барочном убранстве XVIII в., так как уцелело наибольшее количество фрагментов именно этого времени.

Советское правительство и Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры выделили средства на восстановление новоиерусалимского комплекса. Теперь здесь почти не встретишь следов военных разрушений. Завершается и сооружение шатра Воскресенского храма, правда, оно проходит не без трудностей. Но так или иначе, а работа по его реставрации проведена огромная.

Люди, которые слышали военной весной 1942 г. слова академика Щусева, побывав сейчас у памятника, увидели чудо - чудо возрождения из обломков и пепла замечательного памятника, гордости русского строительного и архитектурного искусства!

Затерянные портреты Пушкина

Только о прижизненных портретах - наш рассказ. Их вообще не столь много - бесспорных прижизненных пушкинских изображений. О них существует солидная литература. Тем не менее изучение иконографии поэта далеко не закончено. Хотя бы потому, что несколько портретов Пушкина, достоверно и доказательно существовавших, затеряны при разных, в большинстве своем невыясненных, обстоятельствах. Не хочется думать, что они исчезли навсегда. Да и нет у нас безусловных доказательств их гибели. Значит, поиски нужно продолжить!…

Пушкин с Онегиным на набережной Невы. Гравюра Е. Гейтмана с рисунка А. Нотбека. Фрагмент

Ныне же судьба этих уникальных памятников отечественной культуры является загадкой. Попытаться расшифровать ее - безбрежное поле для исследователей, для всех, кто любит Пушкина, кто хочет основательнее и глубже познать его творчество и жизнь. Находка же любого из пропавших произведений, конечно, станет сенсацией века. Ведь всякое прижизненное запечатление Пушкина - ценнейший документ, важнейшее свидетельство о великом поэте его современника.

Даже выяснение окончательной судьбы затерянного пушкинского изображения, каких-то новых, ранее неизвестных или забытых, по иному осмысленных или понятых фактов и событий, имеющих отношение к исчезнувшим портретам поэта, - одно это станет исключительным открытием!

Итак…

«Нарисован наизусть, без натуры…»

- Что ж, приезжайте, как раз пятница - наш приемный день, - ответила мне заведующая отделом изобразительных фондов московского Музея А. С. Пушкина Екатерина Всеволодовна Павлова. - Да, у нас есть гравюра Гейтмана…

Отдел расположился не в основном здании музея, а по дворе его, в помещении, где в старину размещались «службы». Меня встретила сотрудница отдела Лада Ивановна Вуич, известная мне по ряду интересных публикаций. Мы поднялись наверх, и здесь, на втором этаже, меня усадили за большой круглый стол. Наверное, он поставлен специально для посетителей. На нем удобно рассматривать картины, гравюры, рисунки, книги.

Поскольку день приемный, то посетители и приходили и звонили, ожидая своей очереди. Сотрудников в отделе немного, а с каждым посетителем приходится работать - достать нужное произведение, объяснить его, ответить подчас на многие вопросы. Все это делается доброжелательно, охотно, терпеливо. Вероятно, так и должно быть в каждом музее.

Лада Ивановна приносит и кладет передо мной гравюру Гейтмана с изображением Пушкина. С первым изображением Пушкина. Не считая, оговариваюсь, недавно поступившую в московский музей поэта и атрибутированную Н. В. Баранской небольшую миниатюру неизвестного художника с совсем еще детским пушкинским обликом. Но портрет, гравированный Гейтманом, был и остается наипопулярнейшнм, известным всякому читающему на Руси!

Наверное, многим, как и мне, пушкинский образ запомнился в глубоком детстве именно с этой гравюры, такой простой, доходчивой, романтически приподнятой, ясно и эффектно исполненной. Здесь поэт и по возрасту нам, тогдашним и, вероятно, сегодняшним подросткам, наиболее близок. Почти такой, как и мы: совсем не взрослый еще, но, как нам казалось, желающий походить на взрослого, что опять-таки было нам понятно. Гораздо позже к нам пришли Тропинин, Кипренский, Соколов… И странное дело, я совершенно не связывал гравюру с каким-либо ее автором. Пушкин и есть Пушкин! Уж после университета как-то мне назвали имя гравера, и я с удивлением пожал плечами: «Кто? Гейтман? Никогда не слышал о нем!…»

Какой несправедливый парадокс: такое знаменитое произведение, с которого начинается изобразительное познание поэта, а большинству людей его автор совершенно незнаком!

И вот передо мною - его работа, отдельный лист. Не какой-нибудь обычный, из книжных репродукций, а чрезвычайно редкий отпечаток. Он поступил в музей в составе блистательно подобранной коллекции Якова Григорьевича Зака, московского художника-оформителя по профессии, крупнейшего знатока пушкинской иконографии по призванию своему, друга московского Пушкинского Дома. В 1971 г., после смерти Зака, его наследники передали музею 4040 гравированных и литографированных портретов Пушкина, людей его ближайшего окружения, авторов, которых он читал, лиц, нашедших отражение в пушкинских сочинениях.

В собрании Зака были десятки уникальных, чуть ли не в единственных образцах, гравюр и сотни листов высокой художественной значимости. Лист Гейтмана, который я осторожно держу в руках, отпечатан на тонкой китайской бумаге и был одним из дорогих и любимых для Якова Григорьевича. Он даже начал писать исследование о нем, о загадках его создания. Выдвинул любопытную версию, о которой я упомяну позже…

Внимательно рассматриваю лист, каждый штрих, каждую линию изображения. Да, этот отпечаток и сопровождал первое издание «Кавказского пленника», выпущенного в 1822 г. Н. И. Гнедичем с таким предисловием: «Издатели присовокупляют портрет автора, в молодости с него рисованный. Они думают, что приятно сохранить юные черты поэта, которого первые произведения ознаменованы даром необыкновенным». Гравюра была помещена без ведома Пушкина, и он несколько скептически отнесся к ее появлению. Писал Гнедичу из Кишинева 27 сентября 1822 г.: «Александр Пушкин мастерски литографирован, но не знаю, похож ли…» Поэт ошибочно именует гравюру литографией, но, заметьте, отмечает мастерское ее исполнение.

Пушкин на этом романтическом, в «байроновском» плаще, портрете представлен в возрасте 15 - 17 лет, т. е. во время пребывания в Царскосельском лицее. Облокотившись на руку, смотрит он задумчивым взором больших, живых глаз. Гейтман для своей гравюры использовал великолепный рисунок, ныне нам неизвестный - первый прижизненный и первый же исчезнувший портрет Пушкина!

Кто же был его автором? Многочисленные попытки ответить на этот вопрос породили массу споров, гипотез, догадок, легенд. И бесчисленное количество книг, статей и реплик.

В основном ученые обращаются к заявлению пушкинского знакомого Нестора Васильевича Кукольника, сделанному им в 9 - 10 номере «Художественной газеты» за 1837 г. Рассылая читателям оттиски Гейтмана, Кукольник предварил их такими словами: «Портрет сей нарисован наизусть, без натуры К. Б., и обличает руку художника, в нежной молодости уже обратившего на себя внимание всех тоговременных любителей. Гравирован Е. Гейтманом, который один на гравюре подписал свое имя. Доска доставлена в редакцию от Н. И. У.».

Странное, не правда ли, и весьма замысловатое заявление? Что ни предложение, то загадка, недомолвка или намек! Однако намек настолько прозрачный, что современники сразу поняли, о ком говорит Кукольник. Они, конечно, узнали, что под инициалами «К. Б.» подразумевался не кто иной, как Карл Павлович Брюллов, самый именитый из современных Пушкину художников. Поскольку Нестор Васильевич был близким его другом, то с его уверенным свидетельством, естественно, посчитались. И ныне нет никаких оснований ему не верить. Да и рисунок по своему высокому профессиональному уровню вполне мог принадлежать «блистательному Карлу». На петербургской Пушкинской выставке 1880 г. гравюра экспонировалась как «копия с оригинала К. П. Брюллова».

Напрашивается вполне резонный вопрос: почему же Кукольник счел необходимым скрыть фамилию своего любезного приятеля? Чем это вызвано? Не тем ли, что Карл Павлович, не встречавшийся до того с Пушкиным (они познакомились только в начале мая 1836 г.), лишь «переработал», и, наверное, существенно, рисунок другого художника? Притом художника, лично знавшего

Пушкина. Называют и первоначального автора рисунка. Кто же он? Сергей Гаврилович Чириков, преподаватель Царскосельского лицея.

Называют его со слов племянника поэта Льва Николаевича Павлищева. Правда, к его откровениям относятся осторожно, но в данном случае он, очевидно, прав. Родственники Чирикова также припоминают, что он действительно упоминал о каком-то портрете лицеиста Пушкина, «в котором роль играла рука». Сохранились портреты лицеистов С. Г. Ломоносова, рисованный Чи-риковым, и С. Д. Комовского - акварельная копия с чириковской работы. Они слабые, дилетантские, но обращает внимание то, что в них активную роль «играет рука».

Сергей Гаврилович, по единодушному мнению специалистов, не сумел бы сделать такой сильный, уверенный и столь не похожий на свои работы рисунок для гравирования. Н. О. Лернер приводит такой пример. На московской юбилейной Пушкинской выставке 1899 г. кто-то передал слух о том, что оригиналом гравюры Гейтмана был рисунок Чирикова и в ответ услышал от кого-то из видных художников: «Да посмотрите только на ухо! Разве кто-нибудь, кроме Брюллова, мог так нарисовать его? Никакой Чириков, никогда!…»

Мы не знаем, кому из художников принадлежит это высказывание.

Вероятно, Чириков сделал любительский набросок, который, конечно, не годился для гравирования. Поскольку другого пушкинского изображения не было, Гнедич попросил доработать чириковский эскиз Карла Брюллова, только что закончившего Академию художеств и подающего большие надежды живописца. С ним Николай Иванович был знаком домами.

Поэтому Карл Павлович и не мог считать себя полноправным автором рисунка. Поэтому Кукольник и «замаскировал» его имя. А еще, обратите внимание, недвусмысленно подчеркнул, что Гейтман «один на гравюре подписал свое имя», ясно давая понять, что и другой художник (или художники!) вправе подписаться под этой работой.

Теперь вспомним исследование гравюры Гейтмана, проведенное Я. Г. Заком. Он предполагает, что была промежуточная стадия между наброском Чирикова и рисунком Брюллова. По его утверждению, ею являлся…

Левушка Пушкин, младший брат Александра Сергеевича, очень на него похожий. Он-то и послужил для художника натурой, по которой корректировался рисунок.

Предположение оригинальное, но верное ли?

Об истории создания подлинника был осведомлен и знаменитый гравер Николай Иванович Уткин, «укрытый» Кукольником лод инициалами «Н. И. У.». Тот самый Уткин, чей гравированный с живописи Кипренского портрет Пушкина современники считали лучшим изображением поэта. Будучи с 1817 г. начальником граверного класса Петербургской Академии художеств, Уткин являлся учителем Гейтмана. Николай Иванович хорошо знал Гнедича - они были участниками Оленинского кружка - и вполне мог рекомендовать ему своего даровитого ученика.

Известно также, что Уткин часто «подправлял, а то и заканчивал доски» своих учеников. Не помог ли он и Гейтману в гравировании портрета Пушкина? С какого оригинала резалась гравюра, он-то знал непременно. Ведь именно от Уткина была доставлена в марте 1837 г. Кукольнику гравировальная доска Гейтмана для печатания оттисков пушкинского портрета! Того, который был разослан читателям «Художественной газеты» со знаменательным предисловием ее редактора.

(Кстати, гравировальная доска долго хранилась у Уткина. Потом она пропала. Жаль. Ведь она являлась интересным творческим документом…)

Брюллов, находившийся в то время в Петербурге и, конечно, прочитавший заявление Кукольника, никак его не комментировал. Его красноречивое молчание можно расценить только как согласие с мнением «Художественной газеты». Более того, не подсказал ли Карл Павлович Нестору Васильевичу сделать это заявление? Известно, что Брюллов активно интересовался делами газеты, которую редактировал его друг Кукольник, а позже поэт и переводчик А. Н. Струговщиков, также его приятель (Александр Николаевич вспоминает, что не раз они совместно обсуждали материалы и статьи очередного номера «Художественной газеты»).

Промолчали и другие осведомленные о рисунке люди - Чириков, Уткин… Весной 1837 г. они находились в Петербурге. Наверняка познакомились с пушкинским номером «Художественной газеты». И, вероятнее всего, согласились с ним. Не самый ли это веский аргумент в пользу авторства Брюллова?!

Тем не менее «подозреваются» в создании оригинала, с которого гравировался Гейтманом пушкинский портрет, и другие художники. В первую очередь Орест Адамович Кипренский, один из блестящих портретных рисовальщиков. Например, искусствовед Алексей Алексеевич Сидоров считал, что именно он был автором подлинника. Страстно, умно, блистательно исследовал он в одной из своих статей такую возможность. Убеждал, что «лепка лица, моделировка, косая штриховка фона, завитки волос, попадающихся во всех портретных рисунках Кипренского эпохи 1813 и последующих годов» - все, казалось бы, говорит «за его руку».

Кипренский был знаком с поэтом задолго до создания им в 1827 г. знаменитого портрета Пушкина. Александр Сергеевич называет Кипренского в письме А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 г. - единственное имя художника, упомянутое поэтом в те годы. Познакомиться они могли в 1813 г., когда Кипренский приезжал в Царское Село, чтобы зарисовать Никиту Муравьева, лицейского товарища Пушкина Александра Бакунина и «первый предмет любви Пушкина» - Наталью Кочубей.

Существует совсем уж новейшая версия. Старший научный сотрудник Государственной Третьяковской галереи Л. И. Певзнер считает, что автором наброска портрета являлся не Чириков, а… Кипренский (?!). А «дорисовал» его Брюллов. Эта гипотеза строится на сравнении сохранившегося в альбоме С. Д. Пономаревой рисунка мальчика, сделанного Кипренским, в чертах и позе которого есть мимолетное сходство с пушкинским изображением.

Предположение Певзнер вызывает сомнения. Прежде всего возникает вопрос: почему Кукольник не отметил авторство Кипренского, о чем он, несомненно, должен был знать? Так же, как и других, он мог замаскировать его под инициалами. Хотя знаменитого живописца уже не было в живых, «Художественная газета» чтила его талант и память. Не мог, я думаю, Нестор Васильевич, хорошо знавший портреты поэта и творчество Кипренского, так невзначай обойти участие художника в этой работе!

Итак, Брюллов, Кипренский, Чириков, Ксавье де Местр?… Упоминают еще о каком-то неизвестном художнике. О том самом, о работе которого вспоминает в 1815 г. лицейский товарищ Пушкина А. Д. Илличевский в письме к другу П. Н. Фуссу: «Два портрета отгадал точно, один Мартынова, другой Пушкина…» Другой - Пушкина! Но кто же был его автором?…

Еще об одном портрете в шутливом экспромте, адресованном известному книгопродавцу И. И. Глазунову, скажет сам Александр Сергеевич в 1816 г. Стихотворение так и называется: «Надпись на мой портрет».

Не бойся, Глазунов, ты моего портрета:

Он скоро с рук сойдет, хоть я не генерал.

К чему лишь говорить, что он портрет поэта?

Карикатурой ты давно б его продал.

Однако я не нашел стихотворения в современных изданиях сочинений поэта, в том числе - в полном академическом. Послал запрос в Институт русской литературы (Пушкинский Дом). Вскоре получил ответ от ученого секретаря Группы пушкиноведения С. А. Кибальника. Он сообщает, что «как пушкинское, это стихотворение печаталось П. А. Ефремовым в 1887 и в 1903 годах… Но в Собрании сочинений Пушкина, выпущенном под редакцией В. Я. Брюсова, оно приписывается А. А. Дельвигу. К сожалению, нет сведений о нем и в нашем библиотечно-графическом каталоге. Видимо, вопрос этот требует специальных филологических изысканий».

Да, чрезвычайно интересное и, как видим, загадочное это стихотворение о портрете! Быть может, оно таит в себе и разгадку подлинника легендарной гравюры?…

Словом, тайна, над разгадкой которой более 150 лет думают ученые, остается нераскрытой. Вот если бы отыскать рисунок, гравированный Гейтманом!… Но, откровенно, такая находка была бы чудом. Верю ли я в подобные рукотворные чудеса? Верю! Ибо их постижение зависит от человеческого упорства, целеустремленности и убежденности. То самое постижение, которое подчас считают случаем, счастливым случаем.

Почему-то надежда на чудо и счастливый случай, в отличие от суховатых, утомительно трезвых и «застегнутых на все пуговицы» петербуржцев, обитала среди москвичей - добродушных, доверчивых, хлебосольных и словоохотливых москвичей, к которым порою так рвался поэт из Петербурга.

Пора! В Москву, в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый,

Здесь души - лед, сердца - гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Именно на московских выставках, в московских коллекциях, в книгах, изданных в старой столице, время от времени появляется «тот самый оригинал». Не беда, что после он оказывался подделкой или поздней репликой. Все же что-то прояснялось, уточнялось, дополнялось в пушкинской иконографии, делался какой-то шаг к разгадке подлинника. И он, этот подлинник, появился вдруг в Москве, именно в Москве!…

На Пушкинской выставке в 1880 г. экспонировался карандашный рисунок, изображающий поэта. Похожий на тот, что гравировал Гейтман. Предоставил его человек авторитетный и, как утверждают современники, «высоконравственный» - московский писатель, критик, педагог Павел Ефимович Басистое. Предоставил как несомненный, по его заверению, оригинал, послуживший основой для гравюры.

Почему бы и нет? Не случайно я подчеркнул мнение людей, хорошо знавших.Басистова как человека «высоконравственного». Просмотрел его труды по педагогике, по воспитанию детей, по преподаванию русского языка в школе. По его «Хрестоматии» и «Чтениям для юношества» пестовалось несколько поколений наших предков. Он был страстным поборником русского начала не только в школе, но в жизни и литературе. Познакомился я с уважительными суждениями современников об его порядочности, вдумчивости, весомости его взглядов. Он «боролся, - как сказано в «Русском биографическом словаре», - со всем неискренним, напыщенным, всячески избегал прописной морали и имел сильное нравственное влияние на своих многочисленных учеников. Они его рисуют человеком широко образованным, передовым в лучшем смысле слова, сердечным и высокочестным».

Вот поэтому я ему верю! Верю в то, что у Павла Ефимовича находился оригинальный рисунок, с которого Гейтман гравировал портрет Пушкина! Или же, по крайней мере, он послужил основой для такого подлинника.

Другое дело, что Басистов не назвал источники своего столь уверенного, столь убежденного заявления. Но они, несомненно, у него имелись.

Конечно, теперь легко критиковать дела и поступки людей прошлых времен. Не могу, однако, не огорчиться тем, что организаторы Пушкинской выставки в Москве в 1880 г., на которой экспонировался карандашный рисунок из собрания Басистова, его не сфотографировали (а такая возможность была!), добросовестно не описали. Альбом выставки увидел свет только два года спустя и был справедливо подвергнут резкой критике в журнале «Русская старина». Некто Я. Ушкин разругал его за крупные недостатки и неточности в биографическом очерке, посвященном поэту, за случайный подбор иллюстраций, в том числе портретов Пушкина, за плохое их воспроизведение.

О пушкинском изображении, принадлежавшем Басистову, в альбоме упомянули с некоторым удивлением - откуда, мол, такой взялся?! И, сославшись на авторитет владельца рисунка, не привели никаких свидетельств подлинности портрета, не назвали предыдущего адреса его нахождения, не сказали, какими путями он оказался у Павла Ефимовича.

В ЦГАЛИ мне удалось найти расписку номер 304 в том, что председатель Пушкинской выставки Лев Иванович Поливанов 21 мая 1880 г. принял от Басистова «Портрет Пушкина в младенчестве» и вернул его обратно 29 августа того же года.

Правда, нужно учесть такое весьма немаловажное обстоятельство - летом 1880 г. внимание всей просвещенной, всей мыслящей России было приковано к грандиозному, воистину всенародному торжеству по случаю открытия в Москве памятника Пушкину.

Это был ранее невиданный пушкинский праздник!

Пускай Москва пирует ныне

По праву родины певца

И на торжественной године

В цветы и лавры без конца

Поэта памятник венчает.

Пусть в дни такого торжества

Своим поэта величает…

Все русские газеты и журналы, в особенности московские, в самых радостных тонах говорили об открытии памятника, о речах, произнесенных Ф. М. Достоевским, И. С. Тургеневым и другими деятелями отечественной культуры. На волне всеобщего ликования выставка, открытая в двух небольших залах Дворянского собрания, прошла почти незамеченной для широкой общественности. Газеты, правда, посвятили ей похвальные, но довольно-таки общие рассуждения. Подробно же ее никто не рассматривал.

Когда же наступило время трезво подвести итоги выставки, осмыслить ее экспонаты, было уже поздно.

В 1882 г. умер Басистов. Принадлежавший ему рисунок бесследно исчез. Он почему-то не поступил на Пушкинскую выставку, которая состоялась в Москве в 1899 г. Ныне никто не знает, как, когда и при каких обстоятельствах он затерялся.

Искали ли его? Кажется, такие попытки предпринимались. Однако спохватились лишь в апреле 1899 г., когда собирали экспонаты на юбилейную Пушкинскую выставку в Москве. Тогда ответственный секретарь Пушкинской комиссии Д. Д. Языков стал штурмовать письмами сына покойного Льва Ивановича Поливанова - Ивана Львовича - о розыске даже не экспонатов предыдущей выставки 1880 г., а только списка их с указанием владельцев и адресов. Еле-еле такой перечень, занесенный в альбом с синими корочками, ныне хранящийся в ЦГАЛИ, нашли в архиве Поливанова. Однако до открытия выставки оставалось столь мало времени, что о серьезном розыске карандашного пушкинского изображения, принадлежавшего Басистову, уже не могло быть и речи.

Теперь этот рисунок, так нечаянно промелькнувший на небосклоне пушкинской иконографии, упоминают в литературе подчас как «преданья старины глубокой», как апокриф, не стоящий внимания. Не слишком ли поспешно? Ведь еще в 1929 г. крупный знаток пушкинских портретов Михаил Дмитриевич Беляев писал: «…Вполне вероятным являлось и утверждение Басистова о том, что принадлежавший ему портрет Пушкина послужил если не оригиналом, то прообразом гравюры Гейтмана». Беляева сильно интриговал пропавший рисунок, чувствовал он за ним какое-то громкое открытие…

И вдруг ему сообщают - было это, кажется, в 1928 г., - что столь желанный для него портрет отыскан в Москве и прислан в Пушкинский Дом, где Михаил Дмитриевич тогда работал. Обрадовался он, кинулся его осматривать. Какое огорчение! Портрет оказался не карандашным - а значит не Басистова, а неведомой доселе акварелью. Правда, есть сходство с предполагаемым оригиналом гравюры Гейтмана и, вероятно, с рисунком Басистова. Уже поэтому акварель достойна внимательного изучения.

Тогда же акварель исследовали специалисты, в том числе такие именитые искусствоведы, как С. П. Яремич, Н. П. Сычев, В. В. Воинов, П. И. Нерадовский. Они пришли к заключению, что портрет, безусловно, подлинный, самый ранний из тогдашних пушкинских изображений. Вполне вероятно, что сделан он с натуры художником-любителем, не обладавшим профессиональными навыками, но, по их мнению, не Чириковым. (В. В. Вересаев, опубликовавший портрет в своей книге «Пушкин в жизни», осторожно, но все же отнес его к авторству Чири-кова.) Акварель могла послужить оригиналом для создания гравюры Гейтмана. Быть может, даже для брюл-ловского рисунка.

Об истории же акварельного портрета Пушкина знали крайне мало. Обычно указывают, что он приобретен в одной частной московской коллекции. Ее владелец купил акварель в годы революции на московской толкучке у какой-то старухи, которая ничего не могла сказать об ее происхождении.

В чьей же коллекции оказался портрет? Быть может, оттуда потянется ниточка поиска, которая приведет… Ну, не будем загадывать, к чему она приведет! Но прошлого обладателя акварели почему-то не упоминали. Наконец, в одной публикации Беляева отыскалась его фамилия, как бы мимоходом оброиенная, - В. В. Руслов.

Руслов так Руслов! Наверное, я тем удовлетворился бы. Но вспомнил, что где-то встречал эту фамилию. Где же? Да, какой-то Руслов мелькнул на страницах журнала «Золотое руно». Но он ли? Пересмотрел достаточно справочной литературы - никаких о нем упоминаний. Лишь в Центральном государственном архиве литературы и искусства отыскал скудные биографические о нем сведения. Владимир Владимирович Руслов в литературе, в частности в пушкинской, человек не сторонний. Поэт, переводчик с итальянского. Сотрудничал действительно в «Золотом руне», других изданиях. Собрал богатую библиотеку, в которой находились редкие книги о Пушкине. Вынужден был распродать ее в середине 1920-х годов в Москве и Тбилиси.

Но самой удачной моей находкой в ЦГАЛИ были письма Руслова, направленные в 1925 г. известному пушкинисту М. А. Цявловскому. Из них-то я узнал, что Владимир Владимирович хорошо был знаком с пушкинской литературой и пушкинскими раритетами. Отыскивал он стародавние издания и последние новинки, посвященные поэту. Да и сам публиковал комментарии к вновь найденным документам Пушкина. «Войдут ли две мои заметки в книгу, которую Вы готовите?» - спрашивал он Цявловского.

Не случайным собирателем оказался Руслов, не просто так достался ему акварельный пушкинский портрет. Ему мы обязаны розыском и сохранением, по-видимому, нового прижизненного изображения поэта. И он, конечно, постарался выведать у той старушки все о нем возможное. Как видно, безуспешно. До сего времени не имеется никаких, самых приблизительных намеков на прошлую биографию произведения.

Предложу, очевидно, небесспорную гипотезу. Чем больше я раздумывал над появлением акварели, сравнивал ее с гравюрой, тем тверже убеждался в том, что судьбы карандашного рисунка, принадлежавшего Ба-систову, и акварели взаимосвязаны. Такое же ощущение, по-моему, возникло и у Беляева. «Ясно и то, что трудно допустить, - отмечал он, - существование одновременно двух почти идентичных современных портретов». Однако он не пошел дальше в своих рассуждениях. И почему-то отрицал без особых на то оснований, как мне кажется, возможность выполнения акварели с карандашного рисунка из собрания Басистова.

Она вполне могла быть скопирована с рисунка. Более того, это самый вероятный вариант. Как же тогда объяснить «существование одновременно двух почти идентичных современных портретов»? «Одновременно» - я понимаю как допустимый промежуток меж их появлением в 10, а то и 30 лет. А еще - и акварель и рисунок, с которого, предположим, она исполнена, хранились у Басистова. К нему они поступили вместе, возможно, среди чьих-то фамильных бумаг. Гнедича? Чирикова? Кого-то, нам не известного, связанного с изданием «Кавказского пленника»?… Поскольку акварель сделана гораздо слабее карандашного рисунка, то Басистое не предлагал ее на Пушкинскую выставку 1880 г., на которую отдал рисунок.

Маловероятно, чтобы подлинный портрет Пушкина, хранившийся не у Басистова, а в иных руках, притом в Москве, где память великого поэта-земляка почиталась особенно восторженно, особенно душевно и трепетно, не был известен до революции. Маловероятно, чтобы он не экспонировался на какой-либо московской выставке, не упоминался в печати, никак не был выявлен литературоведами или же всезнающими московскими коллекционерами. Среди них я прежде всего имею в виду Петра Александровича Ефремова, который собирал портреты Пушкина, редактировал собрания его сочинений, принимал самое деятельное участие в организации пушкинских выставок. Об этом замечательном человеке я позже расскажу подробнее.

Повторяю, маловероятно, чтобы об акварельном портрете никто ничего не знал в Москве. Ведь за последние 60 - 70 лет обнаружено всего два новых прижизненных изображения Пушкина, ранее неизвестных. Это детская его миниатюра, поступившая в московский музей поэта и названная акварелью. Немного, как видите.

Мои предположения не подтверждены бесспорными доказательствами. Длительные поиски архива Басистова, который, несомненно, оставил плодовитый писатель, критик, публицист, педагог, не увенчались успехом. Полностью куда-то исчез его архив. Потомков Павла Ефимовича также не удалось сыскать. Узнал лишь, что в 1917 г. в Москве, на Зубовском бульваре, в доме № 10, жила его вдова Елизавета Александровна Басистова. Женщина простая, немудрящая, о высоких материях не размышляющая, судя по ее письмам к Петру Ивановичу Бартеневу, которые я отыскал в ЦГАЛИ. Она добивалась через него пенсии, беспокоилась о будущем своих детей, и, похоже, пушкинский портрет ее не интересовал.

Там же, на Зубовском бульваре, вместе с матерью жил ее сын, Алексей Павлович, директор одного из московских училищ. Значит, по стопам отца пошел. Другой сын - Сергей Павлович - скончался в 1905 г.

Архивные бумаги Беляева, Руслова, в которых можно было бы обнаружить какие-либо подробности об акварели, также потеряны.

Конечно, можно верить в чудо, т. е. в находку легендарного подлинника, с которого гравировался Гейтма-ном портрет Пушкина, однако нужно признать, что все же более реальным является розыск бесспорных документальных сведений об его хотя бы отдаленной судьбе.

Естественно, такой поиск чрезвычайно трудоемок и длителен, на него можно потратить всю жизнь. Начать его следует с изучения архивных материалов и переписки Гнедича, Брюллова, Кукольника, Уткина - людей, несомненно, осведомленных об истории создания первого прижизненного изображения поэта.

Вы скажете: «А в личном архиве Гейтмана?!» Такового не существует, как не существует мало-мальского жизнеописания гравера. Гейтман остается личностью загадочной, непознанной и забытой. Даже «девятый вал» споров, обсуждений, мнений вокруг его славного произведения не вызвал должного внимания к личности его создателя. Сведения о жизни и трудах Гейтмана крайне скудны, они изобилуют ошибками и неточностями. Так, общепринятым считается год его смерти - 1862. Почему же тогда последние его работы датированы 1829 г.? Позже - ни одной гравюры, ни единого о художнике упоминания. Долго я рылся в справочниках и каталогах, никакого объяснения не нашел. Такая явная неувязка в биографии Гейтмана долго не интересовала исследователей.

Лишь недавно искусствовед Галина Александровна Принцева, изучая материалы об Уткине, обнаружила в Центральном государственном историческом архиве СССР документы, в которых встретились неожиданные данные и о Гейтмане. Ей удалось в какой-то степени воссоздать его биографию.

Егор (Иоганн) Гейтман родился в семье «каменного мастера» в городе Везенберг, Нарвского уезда, в 1800 г., а не в 1798, как доселе утверждалось. С 13 лет воспитывается в Академии художеств в Петербурге. В 1817 г. определен в гравировальный класс к Уткину. Уволен из академии в марте 1820 г. «по слабому состоянию здоровья». Что это означало бы, не знаю. Уткин рекомендует своего ученика в мастерскую английского художника и гравера Томаса Райта, обучившего Тейтмана технике гравирования пунктиром на меди, в которой тот исполнил пушкинский портрет. Гравировал ряд произведений другого англичанина - именитого живописца Джорджа Доу. Кстати, оба англичанина - люди известные в изобразительной Пушкиниане. Ну, об этом позже…

Главное открытие Приписной состояло в том, что она нашла документ, в котором говорилось о гибели Гейтмана - он утонул в Неве 7 июля 1829 г. Опровергалась тем самым, казалось бы, незыблемо установившаяся в литературе дата смерти гравера в 1862 г. Теперь трудно понять, откуда она взялась и почему непререкаемо вошла в научный обиход?!

Произведения Гейтмана, талантливого, трудолюбивого, упорно формирующего собственный почерк художника, достойны благожелательности сегодняшних искусствоведов, их доброго к ним отношения и справедливой оценки. Его работы хранятся во многих музеях страны, в том числе в московских. В экспозиции Музея А. С. Пушкина выставлена исполненная им в 1827 г. редкая литография, на которой изображена Аграфена Федоровна Закревская, светская знакомая поэта. Он посвятил ей в 1828 г. стихотворения «Портрет», «Наперсник», «Счастлив, кто избран своенравно…»

Почти одновременно поэт и художник обратились к личности этой красивой, умной, яркой женщины, открыто пренебрегавшей светскими условностями. Не будет большой натяжкой, если я скажу, что Гейтман в гравюре сумел создать поистине «пушкинский» ее портрет, своим резцом словно проиллюстрировал будущие поэтические строки:

С своей пылающей душой,

С своими бурными страстями,

О жены Севера, меж вами

Она является порой,

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил

Как беззаконная комета

В кругу расчисленном светил.

Не исключено, что Гейтман был и автором рисунка, с которого литографировал портрет Закревской. Местонахождение оригинала неизвестно.

В фондах пушкинского музея мне показали другие его работы: портрет дипломата, члена-корреспондента Российской академии наук, организатора первой в нашей стране литографической мастерской П. Л. Шиллинга; портрет генерала, участника Отечественной войны 1812 г., члена «Союза благоденствия» П. X. Граббе.

Большая коллекция листов Гейтмана находится в гравюрном кабинете Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. В ее составе портреты генералов Л. Л. Беннингсена, А. В. Иловайского (с оригинала Доу), Д. А. Гурьева, И. С. Леонтьева, Н. И. Сенявина, П. М. Кдпцевича, В. И. Геннипа, художника А. Г. Варнека, Е. А. Телешевой, любопытное изображение «короля О-Таити Помари», исполненное с рисунка П. Михайлова, и, конечно, пушкинские оттиски. Гравюры и литографии Гейтмана хранятся также в Государственной Третьяковской галерее, в Литературном музее.

Уж, конечно, многим знаком такой знаменитый лист, как «Пушкин стоит с Онегиным на набережной Невы, против Петропавловской крепости». Он гравирован Гейт-маном по собственноручному наброску поэта с рисунка А. Нотбека. Александр Сергеевич предназначал его для первой главы «Евгения Онегина». Писал в ноябре 1824 г. Льву Сергеевичу: «Брат, вот тебе картинка для Онеги-па - найди искусный и быстрый карандаш. Если и будет другая, так чтоб все в том же местоположении. Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно».

Однако «картинка» не появилась в тогдашнем издании романа. Его издатель П. А. Плетнев не очень любил иллюстрации. А еще, наверное, «искусного и быстрого карандаша» не нашлось. Каким-то образом она увидела свет в «Невском альманахе» за 1829 г.

Александр Сергеевич откликнулся на это шуточным стихотворением:

Вот перешед чрез мост Кокушкни,

Опершись… о гранит,

Сам Александр-Сергеевич Пушкин

С мосье Онегиным стоит.

Не удостоивая взглядом

Твердыню власти роковой,

Он к крепости стал гордо задом:

Не плюй в колодезь, милый мой!

По роковому совпадению последняя значительная работа Егора Гейтмана, как и первая, посвящена Пушкину.

Дивный карандаш Доу

Известно, что живопись знаменитого английского художника Джорджа Доу (Дау), автора галереи героев Отечественной войны 1812 г. в Зимнем дворце, производила сильное впечатление на Пушкина. Портрет М. Б. Барклая де Толли, исполненный его «кистию свободной и широкой», вдохновил поэта на прекрасное стихотворение «Полководец». Известно также, что Доу рисовал и самого Александра Сергеевича. Единственное указание об этом мы находим в стихотворении Пушкина «То Dowe Esg» («К господину Доу»). Написано оно 9 мая 1828 г. на пароходе, совершающем рейс между Петербургом и Кронштадтом, на котором поэт, как утверждали, провожал своего знакомого, отъезжающего за границу. Помните:

Зачем твой дивный карандаш

Рисует мой арапский профиль,

Хоть ты векам его предашь,

Его освищет Мефистофель.

Рисуй Олениной черты

В жару сердечных вдохновений,

Лишь юности и красоты

Поклонником быть должен гений.

Доу был человеком сугубо деловым. Просто так, для собственного удовольствия, вряд ли он стал бы рисовать «арапский профиль» поэта. Вероятнее всего, предполагал создать на основе рисованного наброска большой живописный портрет. Знал, конечно, что покупатели на него непременно найдутся: Пушкин был в зените славы, пользовался огромной популярностью, самые именитые в России художники считали за честь воссоздать его образ.

Но случилось непредвиденное - Доу скоропостижно скончался 15 октября 1829 г. в возрасте 48 лет близ Лондона, в доме своей дочери, жены художника и гравера Томаса Райта. А рисунок с профилем поэта? Что же случилось с ним?…

Никто никогда не видел этого загадочного портрета. Не упоминается он ни в чьих мемуарах, ни в каталогах выставок. Сам Доу не оставил ни единой строчки не только о рисунке, но и вообще о стране, в которой много лет работал и которая его столь высоко вознесла.

…Вдруг в 1870 г. А. Э. Мюнстер в «Портретной галерее русских деятелей» под номером 76 издает литографированный портрет Пушкина с привлекшим всеобщее внимание примечанием, что П. Ф. Борель сделал его «с гравюры Доу» - наверное, автогравюры Доу, сделанной, в свою очередь, с его же рисунка, того самого таинственного рисунка?…

Литография быстро вошла в литературный обиход. Это было естественно, ибо портрет, о рождении которого объявил сам Пушкин в очаровательном стихотворении своем, ждали, и поэтому он обязательно должен был появиться. Его встретили восторженно, с чувством удовлетворения и попятного облегчения: наконец-то отыскан вполне ощутимый след рисунка Доу, которому суждено «векам предать» облик поэта, и, слава богу, никаких больше загадок! Есть широко знакомые пушкинские строки - появилась и работа, коей они посвящались. Просто и ясно. Скептиков вначале не слушали. Лишь позже наступило разочарование, которое завершилось огорченным признанием, что литографированный портрет Пушкина, изданный Мюнстером, не оригинален, что его никак нельзя отнести к прижизненной иконографии поэта. К работе Доу он также никакого отношения не имеет.

В отделе изобразительных материалов Государственного Исторического музея с помощью научного сотрудника Светланы Владимировны Морозовой в папке, помеченной «Пушкин», нахожу легендарный, вызвавший столь бурные обсуждения оттиск. Да, действительно, указано, что он литографирован «с гравюры Доу». Так и написано на листе. Сочная, сильная работа, сделанная с добротного оригинала. Неудивительно, что поначалу все увидели в нем руку маститого англичанина.

Держу в руках литографию и соглашаюсь с тем, что она, конечно, не оригинальна. Чей же подлинник напоминает? Пушкинский портрет Кипренского? Но более всего - гравюру Томаса Райта, рождение которой также таинственно, и поэтому о ней позже будет сказано. Именно она и послужила основой для литографированного изображения Пушкина. От Кипренского взяты плащ да положение рук. И все это приписано Доу.

Однако еще до 1930 г. теплилась надежда увидеть в этой работе какие-нибудь следы «дивного карандаша» английского живописца. Так не хотелось отказываться от милой сказки и вновь оказываться перед зияющей пропастью неизвестности. Московский пушкинист и литературовед Михаил Дмитриевич Беляев, человек трезвый и даже ироничный, в интересной статье «Заметки на полях книги С. Либровича «Пушкин в портретах», опубликованной в 1934 г. в «Литературном наследстве», попытался в литографии Мюнстера «указать на некоторый след портрета Доу». И сам же с видимым сожалением отказался от этого предположения: «Но всего вероятнее, что это просто ошибка литографа и что Доу был ни при чем в создании гравюры, послужившей образцом для литографии…»

Не кажется ли вам, дорогие читатели, что Михаил Дмитриевич как будто чего-то недоговаривает, словно окончательно не убежден в сомнительности своего робкого предположения, им же самим отклоненного? Как-то вынужденно звучит его «автоопровержение»? Мои сомнения еще больше укрепились, когда я в Центральном государственном архиве литературы и искусства отыскал в одном письме Беляева И. С. Зильберштейну, написанном в 1933 г., строки о том, что он «готовит «Прижизненную иконографию Пушкина», имея в виду, вероятнее всего, какой-то основательный труд. Однако он не увидел свет, не считая упомянутой статьи в «Литературном наследстве». Быть может, как раз в тех страницах, которые не были напечатаны, и развивались его более обоснованные размышления о следах пушкинского портрета, созданного Доу?…

Совершенно определенную точку зрения занял такой московский знаток русской гравюры, как Владимир Яковлевич Адарюков. Он, указывая на ошибки, неточности, неразбериху и путаницу в изданиях о пушкинской иконографии, скажет четко: «Здесь ошибочно указан Доу вместо Райта».

Да, произведения художников часто путали. Тем более что они были близкими и добрыми родственниками - Томас Райт был женат на дочери (по другим сведениям, на сестре) своего учителя и друга Джорджа Доу. Их связывали и многие годы совместного труда. Томас Райт, блистательный гравер, акварелист и рисовальщик, обычно гравировал и живописные работы Доу. Да и в Петербург он приехал в 1822 г. по приглашению своего тестя. Пробыл здесь до 1826 г. Затем вновь жил в России в 1830 - 1845 гг.

Вероятно, существовали глубинные, нам теперь неведомые, творческие взаимоотношения художников, которые уже не относятся к области примитивной путаницы, а являют собой тончайший, абсолютно неисследованный процесс взаимопроникновения и взаимообогащения, процесс естественного влияния искусства учителя, коим был Доу, на ученика Райта, восприятия им чего-то «дословно», а чего-то еле уловимо в принципах и характера мастерства уважаемого мэтра. Поэтому не исключено, что в последнем прижизненном портрете Пушкина, исполненном Райтом в 1836 г. и отнесенном Мюнстером к Доу, отозвалось далекое, нам ныне неприметное, но вполне вероятное эхо «дивного карандаша», запечатлевшего поэта 9 мая 1828 г.

Тем более что Райт, уверен, видел «арайский профиль» Пушкина. Когда Доу в мае 1828 г. возвратился па родину, то его, очевидно, встречал Райт, приехавший из России двумя годами раньше. Да и жил Доу в доме своей дочери и зятя. Естественно, живописец рассказал близкому родственнику и единомышленнику о встрече на пароходе с Пушкиным, о котором Райт достаточно слышал (и которого, как я скажу позже, Пушкин, оказывается, знал неплохо). Доу показал набросок. Рисунок остался в памяти Райта (может, не только в памяти) и в дальнейшем вызвал в нем не только острое желание запечатлеть знаменитого русского поэта, но послужил каким-то изначальным материалом в работе. Сразу оговорюсь: ни в коем случае я не утверждаю, что Райт свой портрет Пушкина всего-навсего сделал с рисунка Доу. Нет, конечно. Все гораздо сложнее.

А быть может, сам Доу привез автогравюру со своего рисунка или же лист, гравированный с него Райтом, в Петербург? Невероятно? Нисколько! Ведь английский живописец еще раз побывал в России - в феврале 1829 г. Приезжал, чтобы закончить несколько заказных портретов. Правда, Доу в Петербурге слыл нелюдимым: он ни с кем близко не общался, никого не посещал, если это не было связано с сеансами для очередного оплачиваемого портрета; всячески сторонился близких отношений даже со своими русскими помощниками, кроме сугубо служебных. Сторонился русской жизни, русских обычаев, русских людей, даже из весьма, просвещенного сословия. И русских художников. В свою очередь русские художественные критики относились к Доу также сдержанно. Поэтому вряд ли он кому-либо в Петербурге показывал пушкинский рисунок или гравюру с него.

Томас Райт, который вновь приехал в Россию в 1830 г., уже после смерти Доу, был ему противоположностью. Имел в Петербурге и в Москве, которую любил и в которой прожил несколько лет, близких людей. Прежде всего следует назвать Николая Ивановича Уткина, с которым он дружил более 20 лет. Не мог ли Райт показать молодому, в то время начинающему литографу Александру Эрнестовичу Мюнстеру собственную автогравюру с рисунка, исполненного им же с натуры, и, рассказывая о своем замысле, упомянуть имя Доу? А Петр Федорович Борель, очень интересовавшийся иконографией поэта, выполнивший ряд литографий, посвященных русскому гению, в том числе по собственным рисункам, охотно схватился за возможность литографировать редкий портрет Пушкина, притом с такого отменного оригинала?…

Словом, есть повод для размышлений. Поэтому вряд ли стоит отбрасывать литографию Бореля как совсем ошибочную.

Что ж приключилось с самим рисунком Доу? Вероятнее всего, он затерялся среди бесчисленных работ и бумаг плодовитого художника. Или же был куплен кем-то при распродаже имущества его мастерской в 1831 г. Странно, что его ближайший родственник Томас Райт не присутствовал при этом - он в это время находился в России…

Эскизы знаменитого живописца, его альбомы и записные книжки разошлись по всей Европе. Какова была радость библиофила и замечательного собирателя русских гравюр Павла Яковлевича Дашкова, когда он, будучи в Лондоне в 1878 г., случайно купил записную книжку Доу, в которой были наброски лиц русских знаменитостей. Он привез уникум в Россию, гордился им, как, впрочем, и каждым ценным заграничным приобретением, которое он возвращал на родину.

Где же теперь находится записная книжка Доу? Нет, не потому я ею заинтересовался, что надеялся встретить в ней профиль поэта - просто хотел увидеть, подержать в руках рабочую записную книжку художника. Ведь в такой же, вероятно, находился и набросок лица Пушкина! Узнаю, что редкие исторические и литературные документы, в том числе личный архив Дашкова, хранятся в Пушкинском Доме в Ленинграде. Богатейшее же графическое собрание его - единственное в своем роде! - в 1924 г. было передано братом Павла Яковлевича Д. Я. Дашковым в Государственный Исторический музей с условием сохранить его в первозданном целостном состоянии. Тогда в Исторический музей поступило около 40 тысяч гравюр, литографий, рисунков, акварелей, других графических листов.

Почему-то позже это условие было нарушено, и часть дашковской коллекции, в частности работы, относящиеся к Пушкину и его окружению, разошлась по другим музеям.

Просматриваю описание оставшейся в Историческом музее коллекции Дашкова. Не нахожу там записной книжки Доу. Быть может, ее передали в какое-нибудь иное хранилище? Выясняю, что ее местонахождение неизвестно. Она пропала в период от 1910 г., когда умер Павел Яковлевич Дашков, по 1924 г. Почему исчезла именно записная книжка Доу, тогда как остались более ценные графические листы?…

Какие-то записные книжки Доу продавались, по отрывочным слухам, на европейских аукционах, а затем оседали в частных коллекциях. Не исключено, что в одну из них попал и портрет Пушкина. Но может ли знать какой-нибудь богатый американский или швейцарский собиратель художественной старины, что этот невесть чей «арапский профиль» является бесценным изображением русского гения?!

Любопытные изыскания по поводу исчезнувшего рисунка Доу провела в 1930-х годах ленинградский искусствовед Александра Ефимовна Кроль. Она считает, что стихотворение Пушкина не только адресовано живописцу, но и было передано ему как подпись к рисунку - Доу знал русский язык. Очевидно, автограф поэта он увез с собой в Англию. Но где же сам рисунок? Не нашла ли Кроль его следов?

Звоню в ленинградский Эрмитаж, где она работала. Мне говорят, что Александра Ефимовна умерла несколько лет назад. Посоветовали обратиться к ее сыну, который всегда интересовался трудами матери.

- Да, мама говорила мне о розыске пушкинского портрета, рисованного Доу, - ответил Юрий Львович Кроль. - Однако нового, пожалуй, она ничего не обнаружила. Хотя, вспоминаю я, как-то заметила она, что свой поиск «довела до склада…» Что она имела в виду? Наверное, тот склад, куда после распродажи имущества мастерской Доу попал и альбом с его рисунком Пушкина. Большего, к сожалению, сказать не могу…

Был ли Пушкин единственным, кто видел, как Доу рисовал его? Надо полагать, что очевидцем работы являлся и тот, кого поэт сопровождал. Кто был этим пушкинским приятелем? Кроль изучила номера «Санкт-Петербургских ведомостей», в которых в то время обязательно публиковались сообщения о всех отъезжающих за границу. Остановилась па М. А. Полторацком и жене пушкинского приятеля Михаила Юрьевича Виельгорского - Луизе Карловне. Подсказала, что, возможно, в их архивах могут встретиться хотя бы косвенные упоминания о рисунке Доу…

И такое упоминание отыскалось! Но совсем в другом архиве. А главное - оно совершенно по-иному представило поездку на пароходе. Татьяна Григорьевна Цявлов-ская изучила дневник Анны Алексеевны Олениной, которой Пушкин был сильно увлечен в 1828 - 1829 гг. и которой посвятил несколько очаровательных стихотворений. И нашла сведения о том, что 9 мая 1828 г. Пушкин никого не провожал за границу, а совершал увеселительную прогулку по морю вместе с… Олениной (или Олениными) и художником Доу. «Об этом, - как пишет Цявловская, - говорит помета, сделанная па следующем месте тетради Пушкина, под вторым стихотворением («Увы! Язык любви болтливый…» - Е. К.), обращенным к Олениной: «9 мая 1828. Море. Ол. (енина). Доу».

Становится понятным, почему Пушкин советует художнику рисовать «Олениной черты».

Вначале был «автопортрет»…

Общепризнанный пушкинский «автопортрет»! Рисованный им, как утверждали в солидных книгах, во время пребывания в Крыму в 1820 г. Александр Сергеевич изобразил себя под развесистым деревом, подле фонтана. Правда, рисунок исполнен в несколько непривычной манере. Ну и что ж! Какие могут быть сомнения? Ведь портрет хранился у старшего сына поэта Александра Александровича Пушкина. В 1886 г. он преподносит семейную реликвию в дар московскому Румянцевскому музею, куда еще раньше передал рабочие тетради отца и письма его к жене. «Автопортрет» прилагается к седьмому изданию сочинений поэта. Более того - экспонируется на Пушкинской юбилейной выставке в 1899 г. в Румянцевском музее.

Вдруг в 1929 г. легенда о пушкинском «автопортрете» рухнула. Ниспроверг, казалось бы, хрестоматийное произведение не кто иной, как мною упоминавшийся Михаил Дмитриевич Беляев. Он всегда скептически относился к странному, на его взгляд, в изобразительном творчестве Пушкина рисунку. Но свое к нему недоверие ничем не мог обосновать. Наконец, после долгих хлопот получил разрешение хранителя рукописного отдела Библиотеки имени В. И. Ленина Григория Петровича Георгиевского осмотреть рисунок.

Не без волнения он снял рамку, в которой «автопортрет» поступил в музей от А. А. Пушкина, - она, эта рамка, плотно закрывала его заднюю сторону. И увидел на скрытом доселе обороте листа набросок какой-то женщины, выполненный в манере, совершенно чуждой Пушкину. Здесь же, что и было совсем уж непредвиденным открытием, обнаружил подпись автора рисунка. Нет - не Пушкина! Создателем портрета оказался никому неведомый Ванькович.

Итак, появлением в пушкинской иконографии нового художника, рисовавшего поэта при его жизни и, наверное, с натуры, наука обязана Михаилу Дмитриевичу Беляеву, одному из серьезных, на мой взгляд, исследователей изобразительной Пушкинианы, открывшего в пей много нового, неожиданного. Перечитывая его труды, я восхищался глубиной, широтой и остротой суждений автора. Он не проходил мимо того, что порою другие бездумно отбрасывали прочь, и делал если не открытия, то нечто любопытное и ранее неизвестное. Он умел по-иному осмысливать привычное. Беляев был придирчив, недоверчив и настойчив. Он сомневался и в общепринятом и в общеотвергнутом. А главное, что я в конце концов понял, Михаил Дмитриевич занимался пушкинскими исследованиями не только по роду служебных обязанностей - это было сердечным пристрастием, его призванием, смыслом всей жизни. Невольно я увлекся этим неординарным человеком.

Это мое, казалось бы, отступление от повествования о пушкинском портрете, рисованном Ваньковичем, необходимо. Не только потому, что оно «к месту» здесь, но это - мой долг перед незаурядным ученым, незаслуженно и поспешно забытом. А ведь Михаил Дмитриевич являлся одним из видных знатоков пушкинской иконографии, автором многих трудов, известных каждому, кто в какой-то мере интересовался изучением пушкинских портретов.

Ах, человеческая память, человеческая память! До чего же ты бываешь короткой! И несправедливой! А без этой памятной преемственности трудов и судеб человеческих не может быть твердого, крепкого, с глубоко и широко разветвленными корнями, нашего настоящего!

И я был обязан, хотя бы кратко, рассказать о Беляеве.

Но, к удивлению, столкнулся почти с полным Отсутствием в литературе каких-либо сведений о нем, кроме солидного перечня его трудов.

Обратился к видному искусствоведу и литературоведу, основателю и редактору «Литературного наследства» Илье Самойловичу Зильберштейну:

- По-моему, вы были знакомы с Беляевым?

- Да. Но это было так давно, многое уже позабылось. Что я могу сказать о нем? Он был несколько не от мира сего… Был человеком большой общей культуры, основательных знаний. Кто мог бы его знать хорошо? Да, пожалуй, никого уж нет. Несколько лет назад скончалась его жена Маргарита Ильинична Беляева. Детей у них не было. Сохранился ли его архив? Не уверен. Посмотрите в ЦГАЛИ, там обязательно что-нибудь отыщете о нем…

Действительно, в Центральном государственном архиве литературы и искусства, а позже и в отделе рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина мне удалось найти его письма и письма к нему. Из них-то, а также из некоторых других источников и восстановил я, конечно, схематично, со значительными пропусками жизненный путь Михаила Дмитриевича Беляева.

В первые годы Советской власти он работал в Петрограде, в Пушкинском Доме. В недавно вышедшем сборнике «Пушкинский Дом» о нем сказано следующее: «…Один из старейших сотрудников Пушкинского Дома, брат писателя и драматурга Юрия Дмитриевича Беляева. Был энтузиастом своего дела и имел широкие связи в литературно-общественной среде. Среди его знакомых были Горький и Луначарский. Начав свою научную деятельность как искусствовед, Михаил Дмитриевич в Пушкинском Доме был занят прежде всего организацией музея, во второй половине 1920-х годов он входил в состав комитета Пушкинского Дома… И заведовал музеем… Михаил Дмитриевич переписывался с Горьким, встречался с ним, обращался к нему с различными просьбами, касающимися Пушкинского Дома и пополнения его рукописных и музейных собраний. И просьбы эти не оставались без ответа…» Так, с помощью Горького Беляеву удалось получить для Пушкинского Дома из Симбирска библиотеку известного литературного критика и мемуариста П. В. Анненкова, ряд ценных произведений изобразительного искусства, среди них барельеф няни А. С. Пушкина Арины Родионовны работы Л. А. Серякова.

В начале 1930 г. Беляев переселяется в Ростов-Ярославский. Жалуется на «хроническое безденежье», которое преследует его всю жизнь. Легко деньги ему не давались. Правда, замечал он их отсутствие тогда, когда их не было вообще. Запросы его были скромнейшие; кроме работы, кажется, ничто не заслуживало его внимания.

В Ростове-Ярославском находит его в 1933 г. Зильберштейн, привлекает к сотрудничеству в «Литературном наследстве». Беляев публикует в одном из его томов уже называвшуюся мною статью об иконографии Пушкина. В конце 1934 г. директор Литературного музея Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич приглашает Михаила Дмитриевича к себе заведовать иконографическим отделом. Беляев навсегда переселяется в Москву. Он принимает большое участие в пополнении музея картинами, рисунками, скульптурами, в поисках которых ездит в Ленинград, в другие города. Об этой его деятельности рассказывает переписка с Бонч-Бруевичем, которая хранится в отделе рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина.

Пришла война, она вновь перевернула всю его жизнь. В сентябре 1941 г. Михаил Дмитриевич эвакуируется в Ульяновск. Он уезжает так спешно, что не успевает предупредить жену, которой в это время не было в Москве, сестру, оставшуюся в блокадном Ленинграде. Беляев никогда не умел удобно и выгодно устраиваться в жизни/ Не отличался податливостью характера, умением маневрировать, промолчать, где надо, а что-то сказать к нужному случаю, поэтому часто попадал в неприятные житейские ситуации. Был порою тяжел и неприятен в общении с людьми, упрям и своенравен. Не ладил иногда и с Бонч-Бруевичем, которого искренне любил и глубоко уважал. Кстати, взаимно. Но таков уж он был!

Особенно мучительно переживает Михаил Дмитриевич тяготы эвакуации. В Ульяновске перебивается временными заработками. Страдает от вынужденного отсутствия любимой работы. Пишет своему другу Алексею Федоровичу Коростину в Москву весной 1942 г.: «Очень скучаю по Москве и моим московским трудам… Здесь же сидеть совершенно бессмысленно. По обыкновению, надеюсь только на Пушкина…» В самых неприспособленных для нормальной жизни условиях он продолжает заниматься Пушкиным - единственным своим утешением, единственным смыслом существования.

С помощью Бонч-Бруевича ему удается в конце 1942 г. возвратиться в столицу. Он энергично берется за прерванный труд - редактирование и комментирование 17 тома Полного академического собрания сочинений Пушкина. В это же время в осажденном Ленинграде выходит его книга «Маскарад» Лермонтова в постановке А. Головина» (совместно с Е. М. Берман и Т. Э. Груберт). Она иллюстрирована рисунками Е. Е. Лансере.

Беляев оставил большое творческое наследие, которое не изучено, не систематизировано, по большей части забыто. Его книги издавались в столь незначительном количестве экземпляров, что теперь являются библиографической редкостью. Научные интересы Беляева были обширны и разнообразны. Им опубликованы исследования о декабристе В. П. Ивашеве, о «Нови» И. С. Тургенева, о творчестве А. Н. Островского, А. П. Чехова, Ф. И. Тютчева, Н. В. Гоголя, Аполлона Григорьева, Ф. М. Достоевского и, конечно, М. Ю. Лермонтова. Многочисленны созданные Беляевым комментарии к изданиям писем А. С. Пушкина, А. П. Чехова, Л. Н. Толстого. Написал он интереснейшую книгу «Н. Н. Пушкина в портретах и воспоминаниях современников», ныне редчайшую, которую не встретишь в иной центральной библиотеке.

В ЦГАЛИ, в фонде Коростина, обнаружил я главу из незащищенной кандидатской диссертации Беляева «Автоиллюстрации Пушкина», а также черновой вариант его воспоминаний о Горьком и его окружении, написанных в 1942 г. в Ульяновске. Существуют литературные и архивные сведения о том, что Беляев в 1928 - 1930 гг. написал книгу о прижизненной иконографии Пушкина. Но она не увидела свет. Лишь небольшая глава из нее была напечатана в журнале «Красная панорама» в номере 22 за 1929 г. А рукопись, очевидно, интересного, столь необходимого даже теперь исследования затерялась. Умер Михаил Дмитриевич в 1955 г. в возрасте 71 года.

…А теперь вернемся к пушкинскому портрету, нарисованному Ваньковичем и обнаруженному Беляевым. Михаил Дмитриевич предположил, что он является, по всей видимости, наброском к живописному произведению художника - к неизвестному, нигде не упоминавшемуся портрету Пушкина. Ои назвал даже примерное время его создания - 1827 - 1828 гг. Его догадка подтвердилась, чему способствовало опять-таки непредвиденное открытие.

В 1924 г. в Познани вышли на польском языке записки доктора Станислава Моравского «В Петербурге. 1827 - 1838 годы». Они были частично переведены в Советском Союзе на русский язык и сразу же вызвали большое оживление среди пушкинистов. Первую главу своей книги Моравский посвятил Пушкину, с которым он, оказывается, неоднократно встречался. В частности, он пишет о посещении в конце 1827 - начале 1828 г. петербургской мастерской Ваньковича. Здесь он увидел, что «…рядом (с большим портретом Мицкевича, им очень высоко оцененного. - Е. К.) стоял другой портрет совершенно одинакового размера. Он изображал мужчину, закутанного в широкий плащ-накидку, с клетчатой подкладкой, стоявшего в созерцании и раздумье под тенистым деревом…»

Это и был портрет Пушкина. Судя по описанию Моравского, картина была схожа с изображением на эскизе, считавшемся «автопортретом» поэта. Моравскому портрет не понравился, быть может, потому, что был он незаконченным, в подмалевке. А еще потому, что он невзлюбил почему-то русского поэта.

Позже были разысканы учеными и другие свидетельства работы Ваньковича над пушкинским портретом. В архиве друга поэта П. А. Вяземского найдено его письмо, отправленное 7 марта 1828 г. в Москву жене Вере Федоровне и опубликованное в 1952 г. в «Литературном наследстве». «Вчера утром мы ездили с Шимановскими, с Пушкиным и Малевским, - сообщается в нем, - к польскому живописцу, написавшему портреты Жуковского и Пушкина. Первым я доволен, но во втором глаза так вытаращены, что ни за что не похож…» А вот дочь польской пианистки и композитора Марианны-Агаты Шимановской Хелена отметила в дневнике 18 марта 1828 г., что «портреты Мицкевича и Пушкина, который он сделал для выставки в Варшаве, очень похожие».

Кто же он такой, художник Ванькович, который вошел в близкое окружение Пушкина и о работе которого над портретом поэта сейчас известно гораздо больше, чем о создании пушкинских широко популярных изображений, выполненных русскими живописцами Тропинииым и Кипренским? Валентин Мельхиорович Ванькович. Годы жизни - 1799 - 1842. Студентом Виленского университета направляется в Петербургскую академию художеств «для приобретения совершенства в живописном искусстве». В Россию приехал в конце 1824 г. Скоро освоился в польской колонии в Петербурге, которую возглавляли поэт Адам Мицкевич, высланный сюда из Варшавы, художники А. О. Орловский и Ю. И. Олешкевич. Ванькович много и плодотворно работает. Отмечается наградами академии, его хвалят профессора. Русскую столицу покинул, очевидно, летом 1829 г.

Художника с Пушкиным познакомил, вероятно, Адам Мицкевич. По словам биографа Ваньковича Вицентня Смаковского (эти сведения стали известны в 1928 г.), он становится «близок со знаменитым Пушкиным и по просьбе его почитателей начал писать его портрет», как уже отмечалось, парный к такому же портрету Мицкевича. Тем самым это как бы олицетворяло дружбу двух великих славянских поэтов.

Портрет Адама Мицкевича - самое выдающееся произведение Ваньковича по словам современников, «его блистательный шедевр». Он многократно репродуцировался, копировался, литографировался, стал знаменитым и широко прославленным далеко за пределами Польши. Судьба же пушкинского изображения сложилась совершенно по-иному, она была драматичной. Портрет русского поэта не экспонировался ни на одной выставке, ни разу не репродуцировался, не копировался кем-либо. Если имеется достаточно авторитетных свидетельств о работе Ваньковича над ним, то нет ни единого сообщения, даже косвенного, даже самого отдаленного, о его дальнейшей участи. Произведение, при рождении которого присутствовали столь выдающиеся представители русской и польской культуры, бесследно исчезло, ныне его местонахождение неизвестно.

Странно и непонятно еще и то, что те же самые люди, которые приветствовали появление парных портретов Пушкина и Мицкевича как добрый знак взаимопонимания и дружеских отношений меж просвещенными представителями двух славянских народов, люди, кстати, превосходно понимающие в настоящей живописи, ни разу потом не вспоминали о портрете русского гения. Это, конечно, невероятно. Уверен, что вспоминали. Мы об этом просто не знаем…

Нельзя сказать, что пушкинский портрет не искали. Нет, искали. И достаточно упорно. Опять-таки московские исследователи, любознательные и предприимчивые. Искусствовед Павел Давыдович Эттнгер проделал в 1929 - 1930 гг. огромную работу по розыску картины. Пришел к выводу, что, очевидно, художник увез портрет Пушкина, как, впрочем, и портрет Мицкевича, в свое имение Слепянка, расположенное близ Минска. Прожил здесь лет десять. Умер в Париже. После его смерти портрет польского поэта перешел в собрание графа Чапско-го. Пушкинское же изображение исчезло навсегда.

Уж не случилось ли что трагическое с портретом в самой Слепянке? По крайней мере, похоже на то, что художник, вероятно, в силу разных политических причин, не афишировал свое произведение.

Эттингеру удалось разыскать правнучку живописца Янину Цехановскую, жившую в Кракове. Она сообщила ему, что у потомков Ваньковича имеются только фамильные портреты его кисти. Однако она слышала о том, что художник действительно писал знаменитого русского поэта. Но его портрет всегда считался пропавшим. Когда? При каких обстоятельствах? Ответить на эти вопросы Цехановская не могла.

Молчат о портрете Пушкина и польские искусствоведы того времени. Так, в Варшаве в 1857 г. издается третий том капитального «Словаря польских живописцев» Эдварда Растовецкого, хорошо осведомленного коллекционера и знатока польского изобразительного искусства. Во внушительном списке произведений Ваньковича, приведенном в «Словаре», портрет Пушкина не значится.

Казалось бы, тупик! Но недавно московский историк Инесса Ильинична Свирида выдвинула неожиданную версию. Она нашла новые архивные материалы, связалась с потомками художника, проживающими в Советском Союзе, Польше, Англии, и выяснила, что картину после смерти живописца унаследовал его сын Адам Ванькович. Он активно участвовал в польском восстании 1863 г. против русского царизма. После поражения народноосвободительного движения Адам Ванькович был сослан в Тобольск.

А пушкинский портрет? Его конфисковали со всем имуществом Ваньковича. Не исключено, что привезли в Россию, и затерялся холст в подвалах полицейского ведомства…

Таинственный альбом графа Виельгорского

Прежде чем рассказать об этом удивительном альбоме, хочу привлечь ваше внимание, дорогие читатели, к очень редкой литографии, которая имеет прямое отношение к теме повествования. Ее листы дошли до нас в единичных экземплярах. Один из них я увидел в фондах московского Музея А. С. Пушкина.

Литография, изображающая поэта, выполнена в конце 1827 - начале 1828 г. первоклассным рисовальщиком и гравером Густавом Фомичом Гиппиусом и вошла в предпринятое им издание литографированных портретов «Современники». Всего было отпечатано 45 портретов. Пять из них изображали писателей - Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского, И. И. Дмитриева, И. А. Крылова и А. С. Пушкина.

Издание было встречено одобрительно. Так, в апреле 1824 г. П. Л. Яковлев, приятель Пушкина, отметил: «По возвращению в Россию г. Гиппиус, один из отличнейших петербургских живописцев, решился издать собрание портретов известнейших людей нашего времени. Это важное патриотическое предприятие увенчалось счастливым успехом… О превосходной рисовке г. Гиппиуса нечего говорить: талант его известен - сходство портретов поразительное».

Поэтому в музее были обрадованы, когда литографированный Гиппиусом портрет Пушкина поступил сюда в составе коллекции Я. Г. Зака. С какого же рисунка делалась литография? Его выполнил, как считают, с натуры сам художник. Очевидно, запечатлел поэта живее и человечнее, чем это получилось на литографии - здесь портрет какой-то холодный, суховатый, слишком, как мне кажется, приземленный. Правда, некоторые специалисты полагают, что Гиппиус нанес изображение прямо на камень. Думаю, что это маловероятно. В Литературном музее в Москве нашел я литографию П. Ф. Гельмерсена, изображающую Пушкина и выполненную в 1827 - 1828 гг., как указано, «по рисунку Г. Гиппиуса». Если это не очередная ошибка литографа, то, значит, такой рисунок существовал?!

…Но вот Лада Ивановна Вуич принесла мне произведение, ради которого я н пришел вновь в Музей А. С. Пушкина. С волнением беру в руки гравюру Томаса Райта, последнее прижизненное изображение поэта, созданное за два месяца до его гибели. Об этом портрете я уже упоминал, когда рассказывал о работе Доу.

- Чрезвычайно редкий лист, - комментирует Лада Ивановна. - Один из первых оттисков. Обратите внимание - с тисненной печатью самого гравера. Посмотрите в лупу, видите в левом нижнем углу листа…

Гравюра исполнена с рисунка сепией, созданного Томасом Райтом с натуры в декабре 1836 г. И бесценный рисунок исчез, притом до обидного недавно - каких-то 60 - 65 лет назад!

Знаем мы его лишь по автогравюре Райта, подготовленной для задуманного Пушкиным Собрания сочинений, которое, однако, увидело свет только в 1859 г. Тогда уже не было в живых ни поэта, ни художника, умершего в 1849 г. Конечно, Райт не мог и предполагать, что его произведение, которое, возможно, он и не считал значительным в своем творчестве, будет иметь огромный успех. Свои почтенные работы он обычно подписывал весьма пышно: «Рисовал и гравировал профессор Флорентийской академии и член Петербургской и Стокгольмской академий художеств Томас Райт». Прочие же - довольно просто: «Рис. и грав. Т. Райт». Пушкинский портрет - в прочих. История распорядилась по-иному, и очень справедливо, - она увековечила имя мастера в русской культуре именно «прочим» портретом Пушкина. Еще в 1837 г. оттиски его гравюры продавались по пять рублей за штуку - цена по тем временам немалая. Ныне это редчайшие экземпляры!

Любопытное совпадение! Ровно через сто лет после появления первых отпечатков автогравюры Райта, в 1937 г., именно она была репродуцирована на трех советских марках, выпущенных к 100-летию со дня смерти поэта. Вспомнил я это потому, что в моем детском альбоме они были самыми дорогими мне образцами…

Один из первых отпечатков, который ныне хранится в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, был приложен к первому тому восьмого издания сочинений поэта, выпущенному в Москве Ф. И. Анским в 1882 г. Предисловие написал П. А. Ефремов. «Из них (художественных пушкинских изображений. - Е. К.) прежде всего надо указать на портрет поэта, - оговаривает он, - отличающийся, по отзыву современников, полнейшим сходством, не говоря уже о прекрасном его исполнении в гравюре Райтом, одним из лучших художников двадцатых и тридцатых годов. Этот портрет предназначался Пушкиным для предполагающегося издания его сочинений и был награвирован в последний год жизни поэта, но за его смертью остался неизданным, и немногие сделанные тогда оттиски составили чрезвычайную редкость…» Последующие строки меня особенно заинтриговали: «…Счастливый случай помог найти подлинную доску, превосходно сохранившуюся, с которой и сделаны оттиски для нынешнего издания» (подчеркнуто мною. - Е. К.).

Петр Александрович не объяснил, однако, какой это был «счастливый случай». А наверное, это была преинтересная история, притом, заметьте, приключившаяся в Москве! Создается впечатление, что понемногу пушкинские реликвии из Петербурга собираются в Москве…

Как это ни парадоксально, но гравюра Райта, исполненная в Петербурге, славою своей обязана именно Москве. Здесь ее почитали, любили, коллекционировали оттиски и, конечно, много раз репродуцировали. Упомянутый мною критик журнала «Русская старина» Я. Уш-кин, которому так не понравился альбом Пушкинской выставки 1880 г., даже решился на такое смелое обобщение. «Положительно, без всякого преувеличения можно сказать, - заключает он свою статью, - что они (репродукции портретов Пушкина, помещенные в альбоме. - Е. К.) не стоят, например, одной превосходной гравюры Райта…»

Не правда ли, сильно сказано! Быть может, верно?

Добавлю, кстати, что и теперь одно из самых значительных собраний гравюр Томаса Райта, а прежде всего, конечно, портретов Пушкина, находится именно в Москве - в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Итак, с авторской доски Райта, невесть как отысканной и сохраненной Ефремовым, печатались оттиски пушкинского портрета в дни его юбилея в 1899 г.

Интерес же Ефремова к работе Райта, как и вообще к иконографии Пушкина, не был эпизодическим. Ну, об этом позже…

Где же оригинал, с которого резалась гравюра? Тот первоначальный рисунок Райта, сделанный с самого Пушкина? Он каким-то образом оказывается в альбоме хорошего знакомого поэта графа Матвея Юрьевича Виельгорского, выдающегося музыкального деятеля, блистательного виолончелиста, одного из основателей Русского музыкального общества. Альбомом, ценнейшей семейной реликвией, чрезвычайно дорожили, тщательно его хранили, и посторонним, кто не был вхож в число постоянных посетителей литературно-музыкального салона Виельгорских, доступ к нему был закрыт.

После смерти Матвея Юрьевича в 1866 г. альбом перешел к Михаилу Алексеевичу Веневитинову, родному Племяннику друга и четвероюродного брата Пушкина, замечательного поэта Д. В. Веневитинова. Да и отец Михаила Алексеевича, Алексей Владимирович, женатый на Аполлинарии Михайловне, урожденной графине Виельгорской, дочери Михаила Юрьевича, брата Матвея, был также хорошо знаком с Пушкиным.

Михаил Алексеевич Веневитинов оберегал фамильное наследство. Лишь в начале 1889 г. показал альбом липу стороннему - своему хорошему знакомому и коллеге, редактору журнала «Русская старина» Михаилу Ивановичу Семевскому. Тот с удовольствием посетил «изящную московскую квартиру Веневитинова, которая имеет обширные коллекции художественных и книжных редкостей. К нему перешли от графов Виельгорских разные альбомы, портреты, акварели, редкие литографии и проч. и проч. Целое утро я провел у моего уважаемого коллеги, любуясь его замечательным собранием…» Особенно его привлек и поразил альбом, в котором находилось, по его словам, «собрание замечательно художественных оригиналов, которое послужит надолго» предметом изучения специалистами и исследователями. Этого не случилось, иная и, быть может, драматическая выпал а ему доля…

Именно Семевскому мы обязаны подробным - и единственным! - описанием этого истинного памятника на-дио нальной культуры. В фамильном альбоме находились Живописные и акварельные работы прекрасного художник а П. Ф. Соколова. Среди них портреты знаменитых его современников и знакомых: В. А. Жуковского, К. П. Брюллова, И. А. Крылова, братьев Антона и Николая Рубинштейнов, писанных в их юности - в 1844 г.; ком позитора скрипача А. Ф. Львова, виолончелистов Ж. Серве и Б. Ромберга. Еще множество гравированных изображений европейских и русских светил с их собственноручными автографами: Л. Бетховена, Ф. Листа,

Полины Впардо, А. Вьетана, Д. Марио, Д. Рубипи… Еще редкое литографированное изображение М. II. Глинки, выполненное в 1845 г. Еще…

Однако жемчужиной альбома, драгоценнейшим его произведением был, конечно, подлинный рисунок Томаса Райта, изображающий Пушкина.

- Очень, очень похож! - восклицал Семевский. - И какой чрезвычайной мягкостью и тонкостью отличается работа!…

Так и напишет он в апрельском номере своего журнала, рассказывая о посещении квартиры Веневитинова.

Много-много позже Илья Ефимович Репин, хорошо знакомый с иконографией поэта, скажет о гравюре Райта пушкинисту Николаю Осиповичу Лернеру:

- Обратите внимание… что в наружности Пушкина отметил англичанин! Голова общественного деятеля, лоб мыслителя. Виден государственный ум…

Это - о гравюре. А ведь оригинальный рисунок, с которого она делается, как правило, естественнее и глубже передает живые человеческие черты.

Рисунок Райта был показан один-единственный раз на московской Пушкинской выставке, состоявшейся в Историческом музее с 27 мая по 9 июня 1899 г. Один-единственный раз! Веневитинов не дал портрет даже на петербургскую Пушкинскую выставку. Исключение сделал только для Москвы.

Как московская печать отозвалась о выставке? Интересуюсь этим с робкой надеждой - вдруг найду какие-нибудь подробности и о работе Райта? В газетном зале Исторической библиотеки мне выдали специальную папку с газетами и журналами, посвященными празднованию юбилея Пушкина в 1899 г. Просматриваю пожелтевшие газетные полосы, журнальные страницы. Вот объявление о том, что «Пушкинская выставка в залах Исторического музея открыта ежедневно с 10 до 5 часов дня. Вход 30 копеек». Однако развернутой информации о выставке, похоже, нет. Газеты и журналы лишь публиковали ее экспонаты, в основном пушкинские портреты. В «Московском листке» № 163 за 13 июня 1899 г. напечатаны фотографии М. Грибова залов Пушкинской выставки в Историческом музее. Внимательно их рассматриваю. По-моему, на одной из них вижу рисунок Райта…

Был издан каталог выставки. В нем под номером 14 указан портрет Пушкина работы Томаса Райта с указанием: «От М. А. Веневитинова». Тогда же он был опубликован в альбоме выставки. Даже если судить по старому снимку, то вполне можно согласиться с мнением Семевского: действительно, портрет привлекает мастерством незаурядным, изысканным, легкостью, мягкостью и свободой письма. И, несомненно, доброжелательным, умным и восхищенным вниманием к Пушкину!

Прекрасная работа! Вспоминаются известные стихи:

Свою ли точно мысль художник обнажил, Когда он таковым его изобразил, Или невольное то было вдохновенье…

Портрет создавался в год сложный, тяжкий для Пушкина. Не особенно хотелось ему позировать кому-либо. Не до того было. Но просьбу Райта поэт уважил, а быть может, сам указал на него, ибо знал художника, симпатизировал ему, ценил его искусство. Не о нем ли думал Александр Сергеевич в памятную болдинскую осень, когда па одном из своих черновиков рядом с профилем Натальи Николаевны написал «Wright»? He хотел ли он заказать художнику портрет своей жены? Райт исполнил ее портрет, но много позже - в 1844 г. Один из поэтических, очаровательных образов Натальи Николаевны! Тогда же Райт написал акварельные портреты и детей Пушкина.

Портрет Пушкина вернулся с московской Пушкинской выставки и - исчез! Искали его упорно, усердно. Ищут до сего времени как пушкинский портрет, так и альбом, в котором он находился. В розыск включился и ваш покорный слуга. Заинтересовала меня, натолкнула на этот трудный, мучительный и вместе с тем радостный путь Тамара Владимировна Буевская, видный специалист русского портретного искусства середины прошлого века, в частности творчества Петра Федоровича Соколова.

- Да, альбом-то знаменитый! - со вздохом, как мне показалось, сказала она. - Сколько лет я потратила на то, чтобы хотя бы выяснить его судьбу. Не удалось…

- Не разобран ли альбом по отдельным листам и его как такового уже не существует? - поделился я с ней своими сомнениями. - Ведь имеются в некоторых музеях, к примеру, в московском Литературном, портреты Брюллова, Жуковского, Львова… Не о них ли говорил Семев-ский, когда описывал содержание фамильного альбома графов Виельгорских?

Сугробы на мраморной лестнице

Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве

Наталья Николаевна Бритова

Вера Николаевна Вольская

Вера Николаевна Крылова

Ксения Михайловна Малицкая

Нина Михайловна Лосева

Анна Николаевна Замятина

Виктор Никитич Лазарев

Всеволод Владимирович Павлов

Надежда Николаевна Погребова

Николай Ильич Романов.

Рисунок Г. С. Верейского. 1943 г.

Вера Михайловна Невежина. 1940 г.

Лев Петрович Харко. 1940-е годы

Сотрудники музея упаковывают античные вазы для отправки в эвакуацию

Фотография 1941 г.

Ящики с музейными экспонатами, прибывшие в Новосибирск

В одном из музейных залов

«Давид» в военной упаковке.

Фотография 1942 г.

Павел Дмитриевич и Прасковья Тихоновна Корины в реставрационной мастерской

Потоки весенней воды хлынули в залы. Фотография военных лет

Так сохраняли музейную скульптуру в годы войны

Зал французской живописи середины XIX века

Наталья Николаевна Бритова и Нина Михайловна Лосева убирают снег.

Фотография 1942 г.

У Белого зала

Тайники Воскресенского монастыря

Воскресенский собор Новоиерусалимского монастыря, взорванный фашистами

Сотрудники Московского областного краеведческого музея.

Вторая слева - Вера Григорьевна Головина, третья слева - Анна Васильевна Данилова

Сергей Иванович Кожухов.

Фотография 1950-х годов

Портрет патриарха Никона в Новом Иерусалиме.

Неизвестный мастер середины XVII века. Портрет был поврежден немецко-фашистскими оккупантами

Затерянные портреты Пушкина

Пушкин в возрасте 15 - 17 лет.

Гравировал Е. И. Гейтман. 1822 г.

Пушкин в юношеском возрасте.

Акварель неизвестного художника

Карл Павлович Брюллов. Автопортрет. 1824 г.

Сергей Гаврилович Чириков.

Акварель неизвестного художника

Аграфена Федоровна Закревская.

Гравировал Е. И. Гейтман.

1827 г. Очень редкий лист

Пушкин и Онегин стоят на набережной Невы.

Рисунок А. С. Пушкина. 1824 г.

Пушкин стоит с Онегиным на набережной Невы, против Петропавловской крепости.

Гравировал Е. И. Гейтман с рисунка А. Нотбека. 1829 г.

Джордж Доу. Автопортрет

Портрет А. С. Пушкина.

Рисунок Томаса Райта.

Сепия. Конец 1836 г.

А. С. Пушкин.

Литография П. Ф. Бореля с «гравюры Доу». 1870 г.

А. С. Пушкин.

Литографированный портрет.

Выполнен Г. Ф. Гиппиусом в 1827 - 1828 гг.

A. С. Пушкин. Карандашный рисунок B. М. Ваньковича. 1827 - 1828 гг.

Петр Александрович Ефремов

Михаил Алексеевич Веневитинов

Братья Антон и Николай Рубинштейны. Художник П. Ф. Соколов. 1844 г.

К. П. Брюллов.

Портрет М. Ю. Виельгорского. 1828 г.

Где она, легендарная скрипка Маджини?

А. Ф. Львов.

Портрет работы Ю. Олешкевича. 1823 г.

Этикетки на скрипках работы Паоло Маджини и Амати

Квартет Львова.

Литография работы Р. Рорбаха.

1840-е годы

Эта странная, затейливая судьба!…

Ксавье де Местр. Литография Крозоля с портрета Штейбена

А. В. Суворов.

Миниатюра Ксавье де Местра. 1799 г. (?)

Ксавье де Местр.

Автопортрет, подаренный Д. И. Долгорукову. 1838 г.

Платон Петрович Бекетов.

Гравюра А. А. Осипова

Ксавье де Местр.

Портрет H. О. Пушкиной - матери мозга. 1810-е гг.

Ксавье де Местр. Рисунок Н. П. Ланского. 1851 г.

Местонахождение было неизвестным…

Д. Г. Левицкий.

Портрет Екатерины Романовны Дашковой. 1784 г.

Находится в собрании Е. М. Уокер в Оксфорде

Портрет Екатерины Романовны Дашковой в ссылке.

Гравирован в Москве А. А. Осиповым с оригинала Сальвадора Тончи. 1796 г. (?)

- Не думаю. Мне кажется, что работы Соколова, редчайшие гравюры, другие художественные ценности остались в нем. Как и пушкинский портрет прежде всего. Где же альбом может быть? Не знаю. Ищите! Вдруг в,ям повезет. Если нужна моя помощь, окажу с удовольствием!…

Я как-то быстро согласился - искать! Для начала Тамара Владимировна подсказала мне кое-что нужное и полезное. А затем побежали, помчались наперегонки месяцы, месяцы, месяцы… Они стремительно неслись мимо, а мой поиск продвигался медленно, трудно и неповоротливо или же топтался на месте. Нет, я что-то делал. Даже тратил на это уйму времени. Сидел утрами, вечерами, выходными днями и днями праздничными в любимой, уютной Исторической библиотеке, читателем которой являюсь два десятка лет; еще и еще раз просматривал архив Виельгорских и Веневитиновых в отделе рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина; внимательно изучал описи некоторых фондов Центрального государственного архива литературы и искусства. Сколько послал запросов и писем в разные организации. Сколько сделал телефонных звонков, провел «околоальбомных» разговоров с надеждой найти какую-нибудь ниточку! В конце концов кое-какие его следы удалось нащупать. О них-то и хочу рассказать.

Убежден, что розыск подобных национальных памятников - удел не только энтузиастов-одиночек, какой бы высокой искусствоведческой или музейной квалификацией они ни обладали. Такой розыск - дело широкой общественности. Всех, кто любит и чтит Пушкина, кто понимает исключительную важность пушкинских уникумов, кто не может смириться с тем, что их «местонахождение неизвестно».

В истории не существует неизвестности. Только се факты подчас так скрыты от людей, что от невозможности их отыскать и возникает эта досадная бессильная, удручающая формулировка - «местонахождение неизвестно».

С чего я начал розыск? Естественно, с личности Михаила Алексеевича Веневитинова, последнего известного нам владельца альбома. Кто он? Ученый-археограф, историк, писатель. Член комитета по устройству в Москве Музея изящных искусств, почетный член Российской Академии наук, член Общества любителей российской словесности. Наконец, автор археографических трудов, популяризатор биографии своего знаменитого дяди - поэта Дмитрия Владимировича Веневитинова. Он написал «О чтениях Пушкиным «Бориса Годунова» в 1826 г. в Москве». Но в его трудах об альбоме и о пушкинском рисунке Райта я не нашел ни слова, ни намека. Казалось бы, Михаил Алексеевич, как никто другой, отлично понимал огромное значение для культуры России этого национального памятника…

Более того, Веневитинов с 1896 по 1901 г. был директором московского Румянцевского музея и, как справедливо сказано, «вписал блестящую страницу в его историю». Он много сделал для улучшения работы и пополнения сокровищницы русской культуры, собрания которой позже послужили основой для Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, а также значительно пополнили другие московские библиотеки и музеи. Веневитинов добился того, что не могли сделать предыдущие директора, а именно - необходимых ассигнований на капитальный ремонт и расширение музея, на покупку близлежащих домов, на увеличение штатов. Он установил в музее атмосферу доброжелательности, внимания друг к другу, поистине деловую обстановку; большое внимание уделял развитию научной работы, наконец, организовал своеобразный музей в музее - «Комнату людей 40-х годов», в которой экспонировались книги, рукописи, другие печатные материалы, вещи, картины, гравюры, посвященные декабристам, А. И. Герцену, Н. П. Огареву, другим представителям русского освободительного движения, упоминать которых запрещалось царской цензурой. Сам писал о декабристах, в частности о В. П. Ивашеве, был хорошо знаком с его дочерью М. В. Трубниковой. Работал над биографическим словарем декабристов.

Михаил Алексеевич активно содействовал собиранию книжных богатств, художественных произведений, коллекций графики, этнографии. Вкладывал свои личные - и немалые! - средства в покупку для музея частных библиотек, картин, гравюр, иных редкостей. Так, он приобрел и передал музею ценнейшую библиотеку профессора Московского университета А. А. Дювернуа по славянской филологии, библиотеку профессора Н. А. Попова, этнографическое собрание Ф. Зайера (одежда, ткани, кружева). Передал несколько рукописей А. С. Пушкина, часть фамильного архива Виельгорских и Веневитиновых.

Передал и портрет Пушкина! Когда я прочитал сообщение об этом в отчете московского Румянцевского музея за 1899 г., не поверил своим глазам. Неужели тот самый портрет? Быть того не может! Ведь так просто я его нашел! Поэтому и не поверил. Правильно сделал… Оказывается, Михаил Алексеевич отдал музею портрет поэта, как было написано, «поясный, сильно попорченный и одетый в военный мундир». Когда же реставратор Д. Н. Арцыбушев вычистил холст и снял позднейшие поновления, то увидел под военным мундиром гражданское платье 1820 - 1830-х годов. Где этот портрет находится сейчас? Не знаю. Да и это тема другого поиска…

А вот альбом из рук своих Веневитинов не выпускал. Лишь в первый и последний раз - в 1899 г. - предоставил его на выставку. Отыскал я в таком редком издании, как каталог выставки, организованной в Румянцевском музее и посвященной юбилею К. П. Брюллова, упоминание об экспонировании на ней «фамильного альбома директора музея М. А. Веневитинова, с рисунками разных художников». В том числе - портретом К. П. Брюллова. С тем самым, который написал П. Ф. Соколов!

Тогда же, напоминаю, из альбома был вынут лист с портретом Пушкина и, как мы знаем, показан в Историческом музее - на московской Пушкинской выставке.

В Румянцевском музее на выставке произведений и вещей Брюллова всеобщее внимание привлекла еще одна фамильная реликвия, также собственность М. А. Веневитинова. Это «Портрет М. Ю. Виельгорского», написанный Карлом Брюлловым в 1828 г. Он и стал позже чем-то вроде путеводной нити моего поиска.

В апреле 1900 г. Михаил Алексеевич тяжело заболел. Он лишился речи и возможности писать. Не мог передвигаться. Его доставляли в кресле в Румянцевский музей, возили по залам. Со слезами на глазах Михаил Алексеевич расставался с делом, в которое вложил столько сил, энергии, ума и знаний. Затем его отправили в воронежское имение Ново-Животинное. Здесь он и умер 14 сентября 1901 г. Похоронен на территории московского Донского монастыря в склепе князей Щербатовых.

Профессор А. И. Кирпичников, его близкий друг и коллега, в прощальном слове справедливо назвал Веневитинова «одним из благороднейших людей, широко и разносторонне образованных, с тонким и глубоким умом, добрым и отзывчивым сердцем… принадлежавших к одному из лучших русских семейств XIX века, служивших украшением Москвы и Петербурга».

Михаил Алексеевич пережил свою жену Ольгу Александровну, урожденную Щербатову, - она умерла в 1896 г., заразившись черной оспой во время посещения воронежской больницы для бедных. Пережил двух братьев и сестру. Детей у него не было.

Сведения о Веневитинове мне пришлось долго разыскивать в различных книгах, научных трудах, статьях, отчетах. По абзацам, по строчкам. Отдельной, посвященной ему книги, которой он достоин, к сожалению, не существует. Вклад Михаила Алексеевича в культурную жизнь России второй половины прошлого века, особенно Москвы, значителен.

Но однажды я встретил чуть ли не специальное досье о Веневитинове. Оно было составлено из газетных вырезок, которые по какой-то, вначале мне непонятной, странности сообщали лишь о кончине Михаила Алексеевича, его родственных связях и фамильных богатствах. Знаете, где я отыскал такое досье? В фонде П. А. Ефремова в ЦГАЛИ! В фонде того самого Ефремова, который редактировал сочинения Пушкина, усиленно интересовался пушкинским портретом Райта и даже нам неведомым «счастливым случаем» получил его гравировальную доску. Совершенно определенный подбор материалов о Веневитинове невольно заставлял задуматься о том, не интересовался ли Петр Александрович рисунком Райта, хранившимся у Веневитинова? Не дознавался ли он, как и я сейчас, к кому он перешел после смерти Михаила Алексеевича?

Ответ напрашивался сам собой: да, интересовался! Я вполне убедился в этом, когда разузнал, кем был Петр Александрович Ефремов. Московская знаменитость, литературовед, выпустил несколько изданий русских писателей, библиограф и… страстный коллекционер пушкинских уникумов! Особенно - пушкинских портретов! Вот почему его интересовал рисунок Райта. Тем более что гравюры с него уже были в собрании Ефремова.

Его желание обуславливалось, конечно, не только упрямством истинного коллекционера, но прежде всего огромной, самозабвенной любовью к Пушкину, его творчеству, которое он, как никто другой, в это время превосходно знал. По нынешней квалификации был бы он высокопрофессиональным и высокоэрудированным пушкинистом. Ведь под его редакцией, с его обширными комментариями, предисловиями, со справочными данными вышло несколько многотомных Собраний сочинений поэта, изданных Ф. И. Анским, Я. А. Исаковым, Л. С. Сувориным… Петр Александрович написал подробную биографию поэта, которая печаталась в журнале «Русская старина», в других изданиях. Подобрал и выпустил со своими разъяснениями несколько подборок пушкинских писем.

Ефремов был членом Пушкинской комиссии Общества любителей российской словесности, принимал деятельное участие в организации Пушкинских выставок в Москве в 1880 и 1899 гг. Благодаря его энергии и под его редакцией вышел роскошный альбом юбилейной Пушкинской выставки. Недаром фотограф К. А. Шифер запечатлел его с этим альбомом в руках, а известный художник и гравер М. В. Рундальцов отпечатал гравированные портреты Пушкина с оригиналов Кипренского и Тропинина с репликой на них - небольшим портретом Ефремова.

Поэтому все экспонаты юбилейной Пушкинской выставки 1899 г., в том числе, конечно, и рисунок Райта, были ему отлично знакомы, им разысканы. Поэтому Петр Александрович знал Михаила Алексеевича Веневитинова и его пушкинскую реликвию. Не исключено, что именно благодаря энергичному содействию Ефремова, его обширным знакомствам, его непререкаемому авторитету, пушкинский портрет, рисованный Райтом, попал в юбилейную экспозицию.

Ефремов - потомственный москвич, влюбленный в свой город. Он славился хлебосольством, доброжелательством, открытым и добродушным характером, был по-московски словоохотлив и общителен. Всегда радовался гостям в своем доме в Савеловском переулке, на Остоженке. А приходило к нему множество людей, желающих побеседовать с самим хозяином, посмотреть великолепную его, единственную в своем роде библиотеку, составленную из редчайших книг, богатейшее собрание гравюр и литографий - как посвященных Отечественной войне 1812 г., так и русским писателям, многих из которых он хорошо знал, а со многими, к примеру с Некрасовым, дружил.

О Пушкине же Ефремов собрал целый домашний музей. Были в нем гипсовая маска поэта, скульптура работы А. И. Теребенева, попавшая к нему довольно-таки необычным путем, но главное - пушкинские портреты, гравированные и литографированные Гейтманом, Уткиным, Гиппиусом, Борелем и, конечно, Райтом - словом, все имеющиеся к тому времени пушкинские листы.

Жаль, что Ефремов за три года до своей смерти в 1907 г. продал почему-то уникальную графическую коллекцию издателю Ф. И. Фельтену. Позже она разошлась по музеям и частным собраниям (кстати, кое-что попало и к Я. Г. Заку).

Смерть Ефремова оплакивалась в Москве всеми, кто его знал, кто слышал о плодотворной его деятельности во славу столицы и русской культуры.

Рисунок Райта Ефремову не достался. Тогда к кому же он перешел? Очевидно, к наследникам Михаила Алексеевича Веневитинова. Кто они? Не сразу я узнал о них. Пришлось еще и еще раз просматривать архив Виельгорских и Веневитиновых, переданный Михаилом Алексеевичем в Румянцевский музей и теперь, повторяю, находящийся в Отделе рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленина, фамильную переписку, ежегодные отчеты Румянцевского музея. Наконец в одном из этих отчетов отыскал столь необходимые мне сведения. К сожалению, всего несколько строк: «Наследники М. А. Веневитинова - А. В. и Ю. В. Веневитиновы, согласно завещанию, пожертвовали музею богатую его библиотеку - свыше трех тысяч томов, а также большую часть рукописного семейного архива». Об альбоме и портрете М. Ю. Виельгорского не упоминалось.

Кто же такие А. В. и Ю. В. Веневитиновы? Из фамильных бумаг выясняю, что они - племянники Михаила Алексеевича, сыновья его брата Владимира Алексеевича, умершего в 1885 г. Как сложилась их дальнейшая жизнь, а главное - какова участь их фамильных ценностей?

Биографию портрета М. Ю. Виельгорского брюлловской кисти как-то удалось восстановить. Правда, со значительными «белыми пятнами». В 1905 г. он экспонировался на Таврической выставке русских портретов в Петербурге с указанием, что «является собственностью Алексея Владимировича Веневитинова из С.-Петербурга». Затем последовали двадцатилетние приключения картины, неведомые ныне специалистам. В 1930-х годах портрет приобрела популярная певица Лидия Русланова. У кого и при каких обстоятельствах - теперь этого не узнать. В 1960 г. она продала картину в Государственный художественный музей БССР. Здесь она экспонируется по сей день. Таким образом, странствия портрета закончились благополучно.

Почему я рассказываю о судьбе «Портрета М. Ю. Виельгорского»? Потому что уверен, где-то рядом с ним, очевидно, первоначально в одних и тех же руках находился и альбом с пушкинским портретом - основная цель нашего розыска. Не исключено, что вместе с картиной участвовал он в одних и тех же приключениях. К прискорбию, без удачного их завершения.

Меня настораживает то, что именно об альбоме узнать ничего не удалось - ни самых крохотных вестей, ни косвенных намеков, ни туманных легенд или глухих преданий. Ничего! Не странно ли это? После юбилейных торжеств 1899 г. интерес к портретам Пушкина значительно возрос, ими стали заниматься серьезно. Тем не менее рисунок Райта, широко известный по гравюре с него, ни разу больше не выставлялся, никому не показывался, о нем я не встречал упоминаний в печати. Как будто бы кто-то нарочно старался скрыть его местопребывание и поэтому как можно меньше афишировал его. Мое подозрение подтверждается и таким фактом. Сергею Павловичу Дягилеву, предприимчивому и много знающему организатору Таврической выставки, раздобывшему для нее у А. В. Веневитинова «Портрет М. Ю. Виельгорского» и наверняка помнящему о фамильном альбоме со столь великолепными изображениями русских людей, а прежде всего пушкинским, не удалось получить его для своей экспозиции. Почему? Возможно, альбом находился в недоступном даже для энергичного Дягилева месте. Положим, за границей. Или же семейную достопамятность ему не отдали, что более вероятно. Словом, гадать можно предостаточно…

Как указано в каталоге Таврической выставки, Алексей Владимирович Веневитинов, владелец «Портрета М. Ю. Виельгорского» и возможный обладатель фамильного альбома, жил в Петербурге. Поэтому я стал просматривать в Исторической библиотеке пухлые тома фундаментального ежегодника «Весь Петербург». За 1902 г. нашел Веневитинова по адресу Мойка, 77. Отмечалось также, что он камер-юнкер (значит, вхож в высшие дворцовые сферы). Работает чиновником особых поручений в Министерстве иностранных дел. Часто бывает за границей. Живет там подолгу. Так, в 1902 - 1903 гг. находился по делам службы в Риме.

Такая прелюбопытная деталь. Как сообщила мне сотрудница Ленинской библиотеки Галина Ивановна Довгалло - ее сведения основаны на документальных материалах, - Алексей Владимирович сразу же после смерти своего дяди очень внимательно просмотрел фамильный архив, оставшийся в Ново-Животинном. Был весьма разочарован тем, что многие по каким-то причинам «очень нужные ему» бумаги были уже переданы Михаилом Алексеевичем в Румянцевский музей. Он пишет из Рима и просит срочно прислать в Италию опись находящегося в музее архива Виельгорских и Веневитиновых. Почему такая непонятная спешка? Более того, требует, чтобы семейные документы не выдавались посетителям. Словом, Веневитинов очень взволнован тем, что большая часть фамильного архива оказалась в Румянцевском музее. Наверное, с радостью бы кое-что забрал оттуда, да нельзя уже… Ну а что попало в его руки из художественных ценностей (и альбом?), он отдавать никому не собирался.

К 1917 г. Алексей Владимирович дослужился до помощника секретаря Государственного совета. Жил на Пантелеймоновской улице, 8. Имел телефон: 13996. Карьеру, как видим, сделал отменную.

Его брата Юрия Владимировича, также вероятного владельца альбома, я не нахожу «Во всем Петербурге». Не осел ли он в Москве? Просматриваю подобный же справочник «Вся Москва». Вот и он - в 1902 г. жил в Мансуровском переулке, в доме Глинского. Ни место работы, ни должность не указаны. В следующем году его уже нет среди жителей старой столицы. Опять-таки Галина Ивановна Довгалло подсказывает мне: он переехал в… Воронеж. По крайней мере, письма в Румянцевский музей он присылал из этого города - письма как владельца имения своего дяди в Ново-Животинном, по различным хозяйственным вопросам. Фамильный архив, похоже, его не интересовал.

Кто же из Веневитиновых жил в Москве? Антонина Николаевна. Вспоминаю, что встречал ее фамилию в справочнике жителей Воронежа на 1900 г. Кажется, она имела отношение к фамильному имению в Ново-Животинном. В Москве - лишь с 1905 г. Наверное, ее переселение сюда связано со смертью Михаила Алексеевича Веневитинова. Да, даты как будто бы сходятся. Через шесть лет Антонина Николаевна оказывается уже в Петербурге - на Рождественской улице, 9.

В Москве жил еще Николай Иванович Веневитинов, довольно долго - до конца 1930-х годов. После революции заведовал библиотекой Наркомвнешторга. Жил на Бахметьевской улице, в доме 15, квартира 12. Но имел ли он отношение к братьям Веневитиновым?…

Загадки, загадки, загадки!

Нельзя ли отыскать кого-либо из сегодняшних Веневитиновых? Вдруг они окажутся потомками Алексея или Юрия Владимировичей и, конечно, могут знать - хотя бы по семейным преданиям - о фамильном альбоме с пушкинским портретом?! Что ж, дело за немногим - найти их. Веневитиновы - фамилия редкая. Это хорошо и… плохо. Плохо потому, что в Москве мне удалось обнаружить лишь одну семью с такой фамилией. Но не те это оказались Веневитиновы! Ничего они мне не могли сказать. Лишь подсказали весьма приблизительные адреса других однофамильцев, проживающих в Ленинграде, Воронеже, даже в далеком сибирском селе Есауловка. Шансы сыскать их, похоже, слабые. Опять-таки отправил письма, запросы, подчас чуть ли не «на деревню дедушке». Ответов - почти никаких. Понял, что поиск мой может растянуться на многие-многие годы, на всю жизнь…

Тогда решил опубликовать в газете «Советская культура», где я работаю корреспондентом, небольшую статью об альбоме Матвея Виельгорского, его непонятной судьбе. Естественно, без подробного изложения своих поисковых мытарств. Просил помочь в розыске национального памятника. И читатели откликнулись. Буквально на второй день после выхода газеты позвонил старый московский журналист Владимир Александрович Светлов и порекомендовал обратиться к своим ленинградским друзьям, сведущим в художественной жизни прошлого, дал их адреса и телефоны. Ощутимых результатов я не получил, но в данном случае хотел бы показать заинтересованность многих людей в моем, казалось бы, личном розыске. Притом если даже старожилы Ленинграда, действительно много знающие о старинных реликвиях прошедших лет, о коллекциях и коллекционерах, удрученно пожимали плечами, то это тоже многое значило для меня.

Еще звонили. Писали. Так, из Кронштадта обратилась ко мне Лидия Токарева и сообщила, что в воспоминаниях П. И. Нерадовского, художника и главного хранителя Русского музея, говорится о каком-то альбоме - семейной реликвии Д. В. Веневитинова. Естественно, я сразу же познакомился с его воспоминаниями. Нет, не тот альбом.

Произошел однажды и такой загадочный случай. Позвонила женщина, отрекомендовалась Еленой Павловной. Поведала любопытную историю. Постараюсь подробно воспроизвести ее путаный и, как я почувствовал, взволнованный рассказ.

- У моей родственницы Натальи Александровны Гейнц, жившей в Ленинграде, хранился фамильный альбом, - говорила она. - Достался ей от бабушки. Мне кажется, похож на тот, о котором вы написали в газете. В нем были, насколько я знаю, стихотворения, автографы знаменитых людей. И… пушкинский портрет! И даже пушкинские стихи, им собственноручно написанные в альбом. В начале 1950-х годов Наталья Александровна позвонила в какой-то ленинградский музей (в какой - не знаю!) и предложила его приобрести. Через несколько часов к ней явился молодой человек, отрекомендовался сотрудником этого музея и попросил показать альбом. Осмотрел его, сказал, что его, вероятно, нужно показать экспертам. Написал расписку и унес альбом с собой. Когда через несколько дней Наталья Александровна обратилась в музей, то с ужасом узнала, что к ней оттуда никто не приезжал… Так бесследно исчез драгоценный альбом. А Гейнц вскоре. умерла…

Неужели был похищен альбом Матвея Виельгорского? Отнюдь не легче, если такая участь постигла иной и, несомненно, уникальный памятник нашей культуры.

Естественно, на мою телефонную собеседницу я хотел бы обрушить множество вопросов и об альбоме, и о том, были ли предприняты попытки отыскать его. Елена Павловна торопилась, поспешно простилась - тем более что по телефону это так просто сделать! Ни телефона, ни адреса не оставила, но твердо пообещала вновь позвонить через несколько дней и сообщить подробности этой таинственной истории.

Не позвонила…

Вполне вероятную версию подсказал Илья Самойлович Зильберштейн.

- Не исключено, что альбом оказался за границей, - предположил он. - В составе той части архива Виельгорских, которая невесть какими путями была туда вывезена. Вы посмотрите мою публикацию из серии «Парижские находки», которую я напечатал в 1969 г. в журнале «Огонек»…

Речь в этой статье шла о письме Н. В. Гоголя, отправленном в 1847 г. Матвею Юрьевичу Виельгорскому, которое появилось на аукционе знаменитой фирмы Штаргардт в немецком городе Марбурге. Письмо принадлежало некоему Карлу Гейги Хагенбаху, швейцарскому гражданину из Базеля, и в каталоге распродажи было помечено, как «очень большая редкость». Письмо было продано и попало в частное собрание в Париже.

Как письмо Гоголя попало за границу? «Какая-то часть архива графов Виельгорских, как теперь выясняется, очутилась за границей, - писал Зильберштейн. - Это становится очевидным при ознакомлении с каталогами распродажи фирмы Штаргардт. Кроме этого письма там же было продано еще несколько писем, адресованных братьям Виельгорским. В том числе письмо Россини к старшему из них, отправленное из Флоренции 29 августа 1851 года (оно указано в каталоге № 588 - распродажа состоялась 18 и 19 февраля 1969 года в Марбурге). А вот еще одно подтверждение того, что за рубежом обретается часть бумаг Виельгорских. В последние годы на одной из распродаж автографов в парижском отеле Друо было приобретено письмо М. Й. Глинки к Михаилу Юрьевичу Виельгорскому, датированное 21 ноября 1840 года. Теперь оно находится в частном собрании в Париже».

Быть может, альбом Виельгорских или же его отдельные листы со временем также всплывут на европейских аукционах, если уже в прошлом не были проданы в частные коллекции Соединенных Штатов Америки или Франции.

Но, повторяю, это одна из версий.

Поэтому поиск продолжается. Даже если он окажется на первый взгляд безрезультатным, то все равно наши усилия не будут напрасными, они, несомненно, приблизят нас или будущих исследователей к разгадке тайны исчезнувшего альбома графов Виельгорских.

Где она, легендарная скрипка Маджини?

Кто бы мог подумать, что все начнется с картины?! С грязной, неухоженной картины, с потемневшим старым лаком на пожухлой живописи, к которой, похоже, не прикасался реставратор, и с первого взгляда не представляющей большого интереса! Однако московский коллекционер, «главный хранитель Музея В. А. Тро-пинина Феликс Евгеньевич Вишневский, ныне покойный, купил холст, «по случаю», как он любил говорить, у наследников артиста Театра оперетты Григория Марковича Ярона.

А. Ф. Львов. Фрагмент портрета работы Ю. Олешкевича

Действительно, «по случаю». Пришел к ним приобрести «голландца» и вдруг увидел этот холст. Тонкий вкус Вишневского, его огромная эрудиция и необыкновенная интуиция не раз позволяли ему распознавать в таких вот ветхих и заброшенных полотнах истинные шедевры. И на сей раз почувствовал он - картина имеет несомненную художественную значимость. Создана, бесспорно, одаренным опытным живописцем, представителем добротной классической школы первой половины прошлого века.

Словом, купил он картину, принес в музей и внимательно осмотрел ее. На полотне - неизвестный молодой офицер в форме инженера путей сообщений. Beроятно, он имел отношение к строительству - об этом говорили изображенные на картине часть колонны, циркуль и чертеж на столе. Но скрипка?! При чем тут скрипка, которую бережно держал в руке офицер? Она прежде всего бросалась в глаза и, несомненно, по намерению художника была главным смысловым содержанием произведения. Как будто молодой человек говорил: «Смотрите! Вот самая дорогая мне вещь, ради которой и писалась картина!…»

В то время даже Феликс Евгеньевич не подозревал, что отысканный им портрет окажется удивительным открытием не только и не столько в области изобразительного искусства.

Но это случится потом, а поначалу портрет молодого офицера представлял полную загадку. Единственное, что Феликсу Евгеньевичу удалось выяснить - холст был приобретен Яроном в начале 30-х годов в семье неких Львовых. Львовых? Фамилия как будто ни о чем не говорила, такая распространенная фамилия. Лишь много позже она приобрела решающее значение. Но то будет много позже…

Еще Вишневского не покидало смутное ощущение того, что он уже где-то встречал этот портрет. Где и когда? Показал картину директору Музея В. А. Тропинина Галине Давыдовне Кропивницкой. Ей портрет также показался знакомым. Множество предположений они перебрали, пока не подумали о «Русских портретах». Не там ли он репродуцирован? Стали просматривать это фундаментальное пятитомное издание, вышедшее в 1905 - 1909 гг., и нашли портрет! В пятом томе под номером 179. Тот самый портрет!

Из краткого к нему пояснения узнали, что художник Юзеф (Иосиф) Иванович Олешкевич изобразил в 1823 г. композитора, дирижера, выдающегося скрипача Алексея Федоровича Львова. Тогда-то вспомнили, что именно у Львовых и была приобретена картина Яроном. Портрет никогда не экспонировался на дореволюционных выставках и, очевидно, не выходил из семьи Львовых. В 1907 - 1910 гг. он хранился у Е. А. Львовой (очевидно, дочери Алексея Федоровича?).

Правда, после публикации в «Русских портретах» репродукция была помещена в ряде музыкальных изданий. Но оригинал не был известен и считался затерянным. До тех пор, пока Вишневский не отыскал его.

Когда живопись очистили от грязи, промыли ее, а затем исследовали, то обнаружили и подпись художника, и дату создания произведения. Действительно, был изображен Львов, и написал его Олешкевич.

Интересная, оригинальная личность Иосиф Иванович Олешкевич, как я понял из весьма немногочисленных, но восторженных о нем упоминаний в литературе. Поляк по национальности. Исторический живописец, портретист, о котором современники говорили, что «его портреты отличались совершенным сходством, и он имел всегда множество заказов». Учился в Вильно, Париже и Риме. Завоевал всеевропейскую известность. Приехал в Петербург в 1810 г. и прожил здесь 20 лет, до своей смерти. Первый из польских художников, удостоенный звания академика Петербургской академии художеств. Пользовался завидной популярностью, перед его талантом, благородством, добротой, порядочностью преклонялись, ему прощали некоторые эксцентрические выходки. Он имел обширные знакомства, был принят в лучших домах русской столицы.

Особенно чтили его соотечественники. Если поляк, побывавший в Петербурге, не познакомился с Олешке-вичем, то о нем отзывались так: «Был в Риме и не видел папы». Его другом был Адам Мицкевич. Он посвятил художнику замечательное стихотворение, в котором, между прочим, говорил, что Олешкевич, будто бы обладавший некой сверхъестественной силой, предсказал наводнение на Неве 7 ноября 1824 г.

Именно это стихотворение упоминает Пушкин в примечаниях к «Медному всаднику». Он пишет: «Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествующий Петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений - Oleszkiewicz. Жаль только, что описание это не точно: снегу не было - Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта».

Пушкин, вероятнее всего, знал Олешкевича.

Художник был в зените славы, когда писал портрет двадцатичетырехлетнего Львова, подающего большие надежды инженера путей сообщений, служившего под началом грозного Аракчеева. Олешкевич хорошо знал, что молодой офицер - сын директора придворной певческой капеллы Федора Петровича Львова, «известного просвещенной публике своим талантом и любовью к музыке и пению». Федор Петрович являлся двоюродным братом известного в России архитектора Н. А.Львова, притом был женат вторым браком на его дочери Елизавете Николаевне, любимой племяннице Гаврилы Романовича Державина.

Знал, конечно, художник и о том, что молодой Львов - весьма одаренный музыкант. Однако был несколько удивлен, когда Алексей Федорович просил изобразить его непременно со своей любимой скрипкой, с необыкновенной, уникальной скрипкой. Естественно, Олешкевич не предполагал тогда, что именно скрипка принесет Львову международное признание и станет смыслом всей его жизни.

Львов сделал стремительную карьеру, но отнюдь не инженерную, хотя проявил себя талантливым строителем-путейцем. И не придворную, хотя пребывал в самых высших сферах: генерал свиты императора, флигель-адъютант, тайный советник и гофмейстер, кавалер высших орденов Русского государства. Прославился Львов - тем и остался в истории русской культуры - как талантливый дирижер, композитор (автор оперы «Ундина», ряда других сочинений, в основном скрипичных), как видный музыкальный деятель, основатель в 1850 г. Симфонического общества, создатель скрипичного квартета, «превосходящего, по словам современников, лучшие западноевропейские квартетные ансамбли».

После смерти отца в 1837 г. он стал директором певческой капеллы, поднявшей до высокого художественного уровня русское хоровое искусство. «Сравнивать хоровое исполнение Сикстинской капеллы в Риме с этими дивными певцами, - восклицал Г. Берлиоз, - то же, что сравнивать несчастную маленькую труппу пилил третьестепенного итальянского театра с оркестром Парижской консерватории». Алексей Федорович организовал при капелле инструментальные классы, и это его педагогическое начинание сыграло заметную роль в истории развития русской музыкальной культуры и музыкального образования.

Но более всего был знаменит Львов как выдающийся скрипач. «Если в столице России есть еще такие дилетанты (Львов скромно таковым представлялся. - Е. К), писал Р. Шуман, - то иному артисту приходится там скорее учиться, нежели учить… Львов - редкий, исключительный артист. Несомненно, его исполнение может выдержать сравнение с исполнением первых выдающихся артистов. Его музыка так оригинальна, глубока, искренна, своеобразна, свежа, исходит как бы из иных сфер…»

Не было выдающегося иностранного артиста, который, будучи в Петербурге, не стремился бы услышать игру Львова, побывать в его музыкальном салоне. Ради его концертов приезжали из-за границы прославленные исполнители, авторитетные музыканты.

Ф. Мендельсон-Бартольди в письме к И. Мошелесу от 17 июня 1840 г. восторгался Львовым: «Это один из превосходнейших и одухотвореннейших скрипачей, которых мне когда-либо приходилось слышать. Он нас поистине восхитил своим прекрасным исполнением, музыкальными знаниями и образованием». Известный французский композитор А. Адан в своих письмах из Петербурга называет Львова первоклассным скрипачом.

М. И. Глинка, друживший с Алексеем Федоровичем, вспоминал: «Мы с Львовым видались часто; в течение зимы 1837 года иногда приглашал к себе Нестора Кукольника и Брюллова… Он иногда превосходно играл Моцарта и Гайдна… С любовью исполнял, и притом отлично, скрипичные сонаты и квартеты Бетховена…» И еще отмечал, что «нежные звуки милой скрипки Львова врезались в моей памяти». «Выразительность, доходящую до огненной увлекательности» любил в его исполнении А. Н. Серов.

Европейская пресса очень высоко оценивала выступления Львова за границей. Одна немецкая газета писала о нем как о «новом виде пропаганды русских, которые, утвердившись в нашей цивилизации, начали превосходить нас в виртуозности. Львов… разъезжающий по Европе и приводящий в восхищение блеском своей игры на скрипке, принадлежит к перворазрядным художникам. Что касается его сочинения, то оно такое же национальное явление, как и он сам».

В мае 1833 г. Львов исполнил одно из сочинений Бетховена в присутствии прославленного скрипача Верно, которого он весьма чтил. После игры тот кинулся обнимать Алексея Федоровича с возгласами: «Никогда не поверил бы, что любитель, занятый, подобно вам, сколькими делами, мог возвысить свое дарование до такой степени. Вы - настоящий художник! Вы играете на скрипке удивительно, и инструмент у вас великолепный…» (подчеркнуто мною. - Е. К.).

А вот еще несколько суждений современников:

«Львов парит на своей скрипке, как гений звуков в произведениях Моцарта, Гайдна и Бетховена», - сообщали из Москвы, где Львов любил выступать.

«Молодой Львов играет с такой приязненностью, с таким чувством, что кажется водит смычком по сердцу».

«Тон полный, красивый, смычок благородный, мягкий, чистота игры большая…»

«Львов поистине должен считаться одним из лучших художников старой, солидной скрипичной школы по мощности, чистоте и теплоте звуков, которые он вызывает из своей скрипки» (подчеркнуто мною. - Е. К.)-

Словом, почти каждый, слушавший игру Львова, будь то знаменитый скрипач или просто любитель музыки, непременно с восхищением, а то и с трепетным удивлением говорил о его поистине волшебной скрипке. О ней сказки сочинялись, мистическими вымыслами она была окружена. Верили даже, что сверхъестественные ангельские, а быть может, и нечистые силы причастны к ее сотворению: «Дескать, в скрипке заключена душа девушки, некогда любимой Львовым и рано умершей. Да и умерла она, чтоб отдать свое чувство, свое сердце львовской скрипке…» Опоэтизировал легенду поэт И. П. Мятлев в нашумевшем стихотворении «Скрипка». Вот фрагменты его:

Только начал он играть,

Скрипка стала оживать;

То раскатисто зальется

Русской песней, то несется,

Как молитва, в облака,

То как будто бы тоска,

Жалоба унылой девы,

То как ангелов напевы,

Торжество святых духов!…

Весь торжественный, без слов,

Без дыханья, без движенья

Скрипки чудное он пенье

Слушает - и вдруг узнал!

И к груди своей прижал…

Их согласье всех задачит!

Он уныл - и скрипка плачет!

Он восторжен - и она

Вдохновения полна.

Радует, мутит, страдает,

Двери неба отверзает. Что?

Вы скрипки не узнали? Нет!

Так Львова не слыхали!

«Что? Вы скрипки не узнали?» - ту самую, изображенную на картине Олешкевича?! Еще раз запечатленную на литографии Р. Рорбаха «Квартет Львова», сделанной по заказу Алексея Федоровича в 1840 г., но в столь незначительном числе отпечатков, что ныне они - уникальны.

Неспроста Львов желал видеть на полотне скрипку в своих руках. Ведь скрипка эта редчайшая, единственная в своем роде, ибо создана прославленным итальянским мастером брешианской школы Джованни Паоло Маджи-ни. 1580 - 1632 - годы его жизни. Подлинные его произведения, обычно крупного размера и обладающие сильным, несколько суровым звучанием, встречаются чрезвычайно редко. Так, в 1858 г., согласно каталогу Фетиса, во всем мире насчитывалось 20 (!!) скрипок Маджини. Из них семь - в России. Одна из них принадлежала «генералу Львову в С.-Петербурге».

Как драгоценная скрипка оказалась в семье Львовых? Об этом рассказывает Алексей Федорович в своих записках, опубликованных в журнале «Русский архив» за 1884 г. Инструментом владел знаменитый итальянский скрипач Джорновики (Львов пишет его фамилию, как Жарновики. - Е. К.). Он умер в Петербурге в 1804 г. «Некто г-н Байков, которому поручено было продать с публичного торга имущество Джорновики, будучи приятелем отцу моему, продал ему скрипку за 3 тысячи рублей ассигнациями. Скрипка пришла к нам в ящике с вензелем великого артиста…

Когда батюшка купил ее, то на ней была прикреплена весьма дурная головка ничтожного мастера. Лет через десять один из артистов Иван Семенович Мильговер сообщил ему, что отыскал головку Маджини, посаженную на какую-то дурную скрипку.

Это и была головка от скрипки Джорновики. И хозяин дурной скрипки, какой-то немец, рассказал нам прелюбопытную историю. Джорновики, проезжая через город Митенвальд и намереваясь дать концерт, делал утром репетицию. Но оркестр играл дурно, и Джорновики стал бить такт головкой скрипки по пульту и, наконец, ударив весьма серьезно, отломал ее. Какой-то мастер приделал ему другую головку. А своя головка осталась у мастера. И немец купил ее за 100 гульденов. И сохранил, как память о великом артисте.

Не было сомнения, что головка принадлежит нашей скрипке. Немец согласился продать головку, но просил показать ему скрипку. Это было сделано. II головка была куплена. Так после десяти лет собралась у нас скрипка Маджини в своем первобытном составе. II теперь видна трещина на головке…» Своеобразная примета - «трещина на головке»! - хотя многие старые скрипки имеют трещинки и другие отметины.

Алексей Федорович играл на скрипке более 50 лет и с гордостью отмечал, что «нежнейший мой инструмент сохранил всю силу своего голоса». Очень любил ее. Берег со всем тщанием. Даже канифоль сам изготовлял из какой-то особенной смолы, которую выписывал из-за границы. При любом случае ею восторгался, словно лучшим другом. Играл на ней до конца жизни, даже будучи совсем глухим. Тогда не столько слышал, сколько чувствовал ее звуки. Мечтал передать самую дорогую для себя вещь достойному русскому исполнителю. Сокрушался: «Что-то будет с моей скрипкой?!… И меня не забывайте. Помните отечественного артиста!…»

Скрипку свою Львов связывал с известностью своей именно как русского музыканта, с верной службой искусству отечества! Широко образованный, признанный в Европе, он был страстным патриотом.

В конце своей жизни Львов составил интересные «Советы начинающему играть на скрипке» - первую подобную книгу, написанную и изданную русским скрипачом. А. Н. Серов посвятил ей статью, в которой говорил: «Каждый русский скрипач должен иметь под рукой эти золотые «Советы»…» Ныне эта небольшая, к сожалению, забытая книжка - библиографическая редкость. Она настолько замечательна, что не могу не привести несколько высказываний ее автора. «Уже более пятидесяти лет я играю на скрипке, - писал Алексей Федорович, - как бы ни были ограничены мои способности, но столь продолжительное занятие этим инструментом не могло не привести меня к некоторым наблюдениям, которые, полагаю, могут пригодиться подобным мне любителям музыки и облегчить им возможность к достижению желаемой цели… Мною руководила и другая мысль: кому не известна наклонность и природная способность нас, Русских, к музыке более, нежели к другим исскуст-вам? Кому не известна древность существования и повсюдное распространение в Славянском племени смычковых инструментов, или у нас же изобретенных, или перешедших к нам с незапамятных времен?… Столь замечательное явление в нашем природном бытие не налагает ли на каждого из нас занимающегося музыкой, и в особенности скрипичною, нам почти врожденную обязанность содействовать по мере сил развитию и усовершенствованию музыкального искусства…» Львов ратует за всестороннее образование музыканта, за чтение им «хороших книг», за эстетическое его воспитание, «иначе игра и произведения художника будут всегда ограничены, од-носторонни и отзываться подражанием».

Он повторяет мысль отца о народности в музыке. Ведь Федор Петрович Львов в своей книге «О пении в России», изданной в 1834 г., страстно отстаивал простоту и доходчивость музыки, указывал на ее большое эстетическое значение. «Никакая мысль, никакое чувство, - писал он, - не выражается кудряво. Всякая чистая мысль проста и поэтому убедительна…»

Вновь в своих «Советах» Алексей Федорович рассказывает о своей скрипке, об истории ее приобретения, ее волшебной игре. Грустит, что скоро ее покинет, беспокоится о том, кому она достанется. Но Алексей Федорович так никому и не передал скрипку. Мне удалось отыскать свидетельство редактора журнала «Русский архив» Петра Ивановича Бартенева, близко знавшего семью Львовых. Он еще в 1884 г. утверждал, что «эта драгоценность сохраняется у сына А. Ф. Львова - Федора Алексеевича».

Как же сложилась дальнейшая судьба национальной нашей реликвии? А главное - где сейчас она?

«Тропку» поиска подсказал мне выдающийся скрипичный мастер и педагог Евгений Францевич Витачек в своей книге «Очерки по истории изготовления смычковых инструментов». Он подчеркивает, что история скрипки, принадлежавшей Львову, «очень любопытна». Сообщает далее, что она принадлежала директору бывшего синодального училища Смоленскому, потом некоему Попову и, наконец, москвичу Крейну. Таким образом, как и портрет Львова, славный инструмент его также оказался в Москве.

Правда, Витачек несколько скептически относился к утверждению, что скрипку изготовил Маджини. Похоже, что он ее не видел. А такой великий скрипач, как Берио, знавший львовскую скрипку, подтвердил, что она - истинное произведение итальянского мастера. Ему ли, игравшему также на скрипке Маджини, не знать это?1

Заканчивает Витачек «любопытную историю» Львовского инструмента многозначительным замечанием: «Характерно, что у скрипки была действительно настоящая головка Маджини, вероятно, поставленная туда позже». Вспомним рассказ Алексея Федоровича об этой головке!…

К слову сказать, Львов был не только блистательным исполнителем, но и великолепным знатоком скрипок. Поэтому именно ему было доверено заказать выдающемуся французскому мастеру Жану-Баптисту Вильому для придворной капеллы несколько комплектов инструментов, входящих в состав струнного квартета. Поэтому на их этикетках и было напечатано: «Сделано для Львова». Ныне они - большая ценность. Как утверждают специалисты, в 1920-х годах в Ленинграде хранилась в одном частном собрании скрипка, на нижней деке которой был нарисован герб Львова и помещена цитата из его музыкального произведения. По преданию, скрипка была подарена Алексею Федоровичу самим Вильомом в благодарность за заказ, а также в знак восхищения его обширными познаниями в скрипичном деле.

…Таким образом, последний подсказанный Витачеком владелец львовской скрипки - концертмейстер Большого театра СССР, профессор Московской консерватории Давид Сергеевич Крейн. Он умер в Москве в 1926 г. Что стало с его инструментом? Нахожу его родственников, учеников, близких ему людей, которые хорошо Крейна знали и поэтому должны помнить его скрипку. «Да, была у Давида Сергеевича прекрасная итальянская скрипка, - отвечают мне, - но, кажется, он считал ее произведением Амати. Где ныне она находится? Мы не знаем».

Вряд ли они, музыканты, могли перепутать. Не ошибся ли Витачек? Ведь каких-либо документальных свидетельств своего утверждения о том, что львовская скрипка попала к Крейну, он не приводит. Конечно, заявление Евгения Францевича - очень авторитетно, но все же взято на веру…

Быть может, мне помогут в Государственной коллекции редких музыкальных инструментов, которая расположилась в здании Московской консерватории на улице Герцена? В один из жарких летних дней, предварительно созвонившись, приехал туда и выяснил, что о судьбе львовской скрипки здесь ничего не знают. Подтвердили только, что подлинные произведения Маджини - величайшая редкость. В нашей стране, быть может в каких-нибудь частных собраниях, найдется всего два-три достоверных его инструмента. И, пожалуй, все! Сама Государственная коллекция имеет лишь одну скрипку брешианской школы. Правда, с этикеткой Джованни Паоло Маджини, но, вероятнее всего, она изготовлена не самим мастером, а его учеником. Инструмент дошел до наших дней в плохой сохранности, с чужой головкой. До революции принадлежал Юсуповым. Был найден в тайнике их дома в 1924 г. и передан в Государственную коллекцию.

Директора Государственной коллекции, вначале Владимир Михайлович Быстражинский, а затем Владимир Михайлович Куликов, заинтересовавшись моим исследованием, не раз любезно помогали советами и консультациями по специальным вопросам скрипичного дела. Наши разговоры иногда заканчивались шутливым напутствием:

- Когда найдете скрипку Львова, то непременно покажите. Хотя единожды в жизни подержать в руках подлинник Маджини…

Посоветовали прежде всего поговорить со старейшим скрипичным мастером Николаем Михайловичем Фроловым, «уж он-то все скрипки видел на своем долгом веку». Когда тот услышал о моей затее найти инструмент Львова, помолчал - вероятно, от удивления, - а затем ответил:

- Откровенно, не встречал я подлинного Маджини в нашей стране. Не встречал! Не верю, что такие скрипки у нас есть. Все те, которые якобы принадлежат его творчеству, под большим-большим сомнением. О львовской скрипке я ничего не могу сказать. А в общем - ищите…

Начало, как видите, не было вдохновляющим. Но ведь я не льстил себя неразумной и самоуверенной надеждой: раз-два! - и скрипка, которую, думаю, искали многие специалисты, в моих руках! Это было бы чудом. Хотя в такие чудеса, зависящие от человеческого упрямства и труда, я верю, но в данном случае цель моя гораздо скромнее и поэтому реальнее. Я хотел бы проследить, насколько позволит собранный мною материал, судьбу легендарного инструмента, предсказать его вероятную участь.

Не мне, так это удастся кому-либо другому, кого, быть может, я привлеку своим рассказом к поиску, заставлю порыться в бабушкиных сундуках, пересмотреть старые, кажущиеся никчемными вещи на семейных чердаках, припомнить о стародавних бумагах и письмах, порасспросить близких о фамильных достопамятностях… Словом, кого могу заинтересовать отечественной нашей стариной, ее памятниками, еще забытыми, заброшенными, затерянными; того, кто душою и сердцем захочет понять их огромную непреходящую важность, их значение для русской истории и русской культуры. Я призываю, я ратую за Любопытство! За Любопытство - к делам, к заслугам отцов и дедов наших, к славному прошлому отечества! За Любопытство, которое поможет преодолеть подчас леность нашу, леность к памяти дней давнишних.

Ведь, наверное, немногие знают, что в России в 1858 г., согласно каталогу Фетиса, как я уже упоминал, насчитывалось семь скрипок Маджини. Вот имена их владельцев и адреса: 1. Альфераки - Санкт-Петербург. 2. Безекирский - Москва (поступила от Вьетана). 3. Буцкий - Ливны. 4. Винокуров - Москва (поступила от Лопухина). 5. Герберг - Москва. 6. Кириевский - Орел. 7. Генерал Львов из Санкт-Петербурга (генерал Львов - это Алексей Федорович Львов).

Для сравнения приведу такие, на мой взгляд, любопытные цифры. В это же время в России было известно 11 скрипок Амати и его школы, 29 - Страдивариуса!

Сколько же теперь насчитывается в нашей стране скрипок Маджини, Амати, Страдивариуса, Гварнери, Гваданини, Вильома, Штайнера, Батова и других старинных иноземных и русских мастеров? К сожалению, никто не может назвать такие цифры. Ни Министерство культуры, ни Государственная коллекция редких музыкальных инструментов, ни Музей музыкальной культуры - никто не ведет такого учета, необходимейшего государственного учета национальных памятников! Хотя, казалось бы, и новый закон СССР «Об охране и использовании памятников истории и культуры» совершенно недвусмысленно призывает к этому. Статья 12 гласит: «Предметы старины, произведения изобразительного и декоративно-прикладного искусства, строения, рукописи, коллекции, редкие печатные издания, другие предметы и документы, находящиеся в личной собственности граждан и представляющие значительную историческую, научную, художественную или иную культурную ценность, признаются памятниками истории и культуры и подлежат государственному учету в целях наиболее полного выявления памятников и оказания содействия в обеспечении их сохранности…»

Естественно, учет личных коллекций - дело сложное и, я бы сказал, деликатное. Здесь нельзя рубить сплеча, действовать какими-то административными мерами. Думаю, со временем такой учет будет осуществлен. Поиск львовской реликвии, очевидно, выявит и другие редкие музыкальные инструменты. Быть может, и те семь скрипок Маджини, что указаны в каталоге Фетиса и местонахождение которых ныне неизвестно. Или же обнаружатся совсем незнакомые произведения, что, очевидно, также будет важным открытием.

Правда, следует помнить, что специалисты должны тщательно исследовать каждую вновь обретенную скрипку Маджини и вполне убедиться в ее подлинности. Это сделать не просто, ибо известны великолепные подделки «под Маджини». Притом инструменты эти сами по себе превосходны, и мастера, их изготовившие, отменные, по тем не менее они не имеют никакого отношения к Маджини. «Существует значительное число инструментов, приписываемых Маджини, - предупреждал Евгений Францевич Витачек. - Однако надо полагать, что большинство этих скрипок не только Брешии, но даже Италии никогда не видели. Особенно много инструментов такого типа делалось голландскими и английскими мастерами XVII века (искусно подделывал скрипки «под Маджини» англичанин Барак Норман. 1688 - 1740 - годы жизни. - Е. К.). Вероятно, эти мастера снабжали их этикетками со своей фамилией, не имея в виду кого бы то ни было обманывать. Но с тех пор как в начале XIX века такой прославленный скрипач, как Берио, с огромным успехом играл в концертах на скрипке Маджини, на инструменты этого мастера поднялся спрос, который услужливые торговцы постарались удовлетворить. И вот почти во всякую старую скрипку с двойным усом они вклеивали этикетку Маджини». И далее замечал: «Да, этикетка - это карточка мастера - с течением времени все более и более становится средством, дающим возможность приписывать инструмент работы малоизвестных, часто весьма хороших мастеров - мастерам широко прославленным».

Не нужно забывать и о том, что у великого художника был сын, также Паоло и также весьма одаренный скрипичный мастер. Жил он с 1630 по 1680 г. Их работы часто путают.

Когда в газете «Советская культура» и в журнале «Техника - молодежи» были опубликованы фрагменты очерка о львовской скрипке, меня обрадовал тот интерес, который читатели проявили к этой истории. Из Москвы, Ленинграда, Минска, Таллина, Ташкента, других городов стали приходить письма, в которых содержались советы, предположения, а главное - сведения об имеющихся у их авторов старинных скрипках.

Первое и весьма интригующее письмо было получено от Ольги Александровны Образцовой. «Львовская скрипка принадлежала мне, - утверждает она. - Мой дядя, музыкант и обладатель замечательной коллекции редких музыкальных инструментов Федор Антонович Эрландер, завещал мне эту драгоценность. Тогда мне было мало лет. Помнится, ходила в четвертый класс. Моя мама хотела, чтобы я училась играть на скрипке. Конечно, неправильно было давать ребенку упражняться на скрипке Маджини, да и мой учитель должен был бы на это указать. В общем, я занималась до той поры, когда у меня уже стал появляться довольно приличный слух. И тут произошло непоправимое: мы остались без папы… Скрипку пришлось продать. Она перешла к скрипачу Большого театра Сибору. Дальнейшая ее судьба мне неизвестна…»

О львовской ли скрипке идет речь в письме? Биография инструмента, изложенная Ольгой Александровной, не похожа на рассказанную Витачеком. Напомню, по его словам, последним ее обладателем являлся Крейн. По сообщению же Образцовой - Эрландер, затем - Сибор. Кто же из них прав? Я не торопился бы с ответом. Откровенно, письмо Образцовой заставило меня задуматься и даже… усомниться в правоте Витачека. Вдруг, действительно, именно у нее побывала львовская скрипка?!

Так или иначе, она назвала инструмент Маджини, что само по себе интересно. Поэтому разыскиваю вдову Бориса Осиповича Сибора.

- Да, такая скрипка была у нас, но ее… продали. Нет, нет, не помню кому! - обескуражила она меня.

Следы и этой «львовской» скрипки, казавшиеся такими явными, тоже затерялись.

После бесчисленных запросов, расспросов, телефонных звонков к музыкантам, знатокам скрипичного искусства узнаю, что у бывшей скрипачки Большого театра СССР Татьяны Борисовны Левиной «есть несомненный Маджини».

Звоню ей:

- Да, подлинный Маджини! Ее прежние владельцы? Она принадлежала известному польскому музыканту Генрику Венявскому, затем - знаменитому Анри Вьетану… В середине прошлого века перешла к Василию Васильевичу Безекирскому, московскому скрипачу, дирижеру и композитору…

Безекирскому?! Так эта скрипка значится в каталоге Фетиса под номером 2! Не львовская она, нет, но знаменитая, ее славную родословную подтвердили многие старые авторитеты. Первая находка инструмента, записанного Фетисом! Большая моя удача!

Итак, местонахождение одной скрипки из семи, указанных в каталоге Фетиса, мне известно. Ну а остальные? Те, которые хранились в 1858 г. в Москве у Винокурова, у Герберга? А столь искомая «семерка» - львовская скрипка?…

Быть может, она у заслуженного артиста РСФСР Григория Ароновича Ротницкого? Посоветовали обратиться к нему, поскольку у него «тоже Маджини».

- Скрипку я купил у артиста и концертмейстера Кирилла Владимировича Смирнова, - ответил он мне. - Правда, он-то не знал, что продает инструмент Маджини, думал, что это старинный, очень хороший инструмент неизвестного мастера. Когда же я показал скрипку известному французскому эксперту Ватло, тот сразу определил ее как несомненное и отличное произведение Маджини. Более того, будучи на гастролях в Англии, я попросил осмотреть скрипку знаменитого знатока Хилла, который также подтвердил работу великого итальянца.

Как скрипка пришла к Смирнову? Его дочь сказала мне, что отец приобрел ее у какой-то старушки. А уж что было с инструментом до старушки, сказать не могу, - закончил Григорий Аронович.

Что ж, и эта скрипка вполне могла быть львовской! Если бы узнать, кто была та самая старушка…

Неожиданное сообщение пришло из Минска. Декан оркестрового факультета Белорусской государственной консерватории, председатель комиссии Министерства культуры БССР по выявлению, учету и оценке музыкальных смычковых инструментов Н. Д. Братенников сообщил, что «в Белорусской государственной коллекции уникальных смычковых инструментов имеется скрипка, всеми своими чертами и качествами отвечающая имеющимся сведениям об инструментах, созданных гениальным Маджини…» Далее он рассказал, что скрипка приобретена в 1975 г. у бывшей преподавательницы Гомельского музыкального училища Л. Н. Шендеровой. А куплена была ее ныне покойным мужем в Ленинграде в 1929 г., когда он учился в Ленинградской консерватории. У кого? У некоего врача Левина, притом по рекомендации видного скрипичного мастера В. И. Зедника, который безоговорочно признал работу Маджини. Но как и от кого скрипка досталась Левину - вряд ли теперь можно узнать.

«Наш «Маджини» очень стар, - продолжает Братенников. - Поскольку подбор дерева, стиль работы, формы, размеры, характер деталей, грунт, лак, наконец, само звучание инструмента соответствуют известным характеристикам произведений Маджини, поскольку, судя по всему, скрипка с незапамятных времен «жила» в Ленинграде… вполне допустима мысль и о том, что наш «Маджини» мог принадлежать Львову».

Опять-таки биография этого инструмента отличается от той, что рассказана Витачеком.

Все новые и новые данные получал я о скрипках Маджини, находящихся в нашей стране. Из таллинского Музея театра и музыки известили о том, что у них экспонируется скрипка Маджини, которая принадлежала замечательному эстонскому музыканту Юлиусу-Эдуарду Сырмусу. Ее передала в музей в 1958 г. его вдова. Из биографии инструмента она упомянула лишь о том, что Сырмус владел им еще до революции…

А из Ростова-на-Дону прислали любопытное объявление, напечатанное в «Ростовской неделе». В нем говорилось: «Продаю скрипку, изготовленную Паоло Маджини. Обратиться по адресу…» Естественно, по этому адресу незамедлительно отправляю письмо. Последовал звонок из Ростова:

- Говорит Владимир Петрович Кучерявый, инженер. Скрипка принадлежит моей теще Маргарите Ивановне

Немовой. Досталась ей от деда, который приобрел инструмент в 1890 г. У кого? Этого мы не знаем. Продали ли скрипку? Нет, нет! После вашей статьи в газете мы раздумали ее продавать. Хотели бы показать специалистам…

Вот еще письмо. Из Тулы. «В 1933 г., - сообщает музыкант-любитель Виктор Автономович Григорьев, - мои родители купили старинную скрипку. Было это в городе Днепропетровске. Я запомнил: владелец инструмента пожилой, нам незнакомый человек сказал, что скрипка его деда, игравшего в оркестре какого-то оперного театра… Скрипка, которая и поныне у меня, крупного размера, с сильным звучанием и с двойным усом. Внутри на нижней деке имеется этикетка с надписью на итальянском языке: «Джованни Паоло Маджини, Брешиа».

Донецкий скрипач Валерий Кудрявцев известил о том, что у него имеется скрипка Маджини, но ее биографию он совершенно не знает, ибо нашел ее случайно на… чердаке старого дома своего родственника. В городе Бучач Тсрнопольской области в семье директора районной библиотеки нашлась скрипка с этикеткой Маджини.

На несколько месяцев мне пришлось отложить свои дела и с головой уйти в незнакомую доселе мне, увлекательную скрипичную сферу интересов. Мне писали, и я писал, звонили, и сам я каждодневно кому-то звонил, со мной советовались, спорили, недоумевали, спрашивали, я рад был нежданным своим хлопотам. А главное вниманию, естественно, не к своей особе, но к поиску, к выявлению, к сохранению редчайших памятников музыкальной культуры.

…Но цель-то поиска, скажете вы, - легендарная скрипка Алексея Федоровича Львова?! Ведь о розыске этого выдающегося памятника национальной культуры - наш очерк?! Да, конечно, вы правы, мой уважаемый читатель. Каков же конечный результат этого розыска? Не будем пока подводить окончательные итоги. Думаю, это преждевременно. Скажу лишь о предварительных итогах - об итогах нашего исследования. Не будете ли вы разочарованы, если я признаюсь в том, что мне хотелось показать прежде всего процесс самого поиска, с некоторыми его ответвлениями и соответствующими случаю, но отнюдь не лишними рассуждениями? А затем те скрипки, которые были разысканы в частных владениях и названы? Это ли не результат розыска?…

«А львовская скрипка?» - слышу я голос наиболее упрямых моих читателей. Постараюсь ответить им. Будет ли невероятным, если я скажу, что она, неузнанная и не названная пока определенно, быть может, хранится у… Ротниц-кого! Или же находится в Белорусской государственной коллекции? Предположения совсем не фантастические! Любая из этих версий перспективна для последующего поиска.Привлекает меня и рассказ Ольги Александровны Образцовой. Не исключено, что именно у нее побывала эта знаменитая, таинственная, неуловимая и столь желанная для исследователей скрипка…

Дальнейший же поиск и окончательное суждение предоставим государственным органам и специалистам, которые займутся выполнением названной мною статьи нового закона СССР «Об охране и использовании памятников истории и культуры». Находка отечественной реликвии либо документальных свидетельств об ее судьбе, бесспорно, явится большим открытием нашего времени.

Эта странная, затейливая судьба!…

Любил я приходить в уютную, несколько сумрачную даже летом небольшую комнатку, где разместился отдел хранения Музея-панорамы «Бородинская битва» и где новые поступления начинают свою музейную жизнь. Из шкафов глядят тяжелые золоченые корешки старинных томов, на столах, а впрочем, везде, где можно что-либо положить или поставить, - книги, папки с документами, рисунки, скульптура, еще бог знает что. На стенах - старые и вполне современные картины. Смотрятся здесь эти вещи совершенно по-иному, чем, скажем, в экспозиции, когда они уже для всех открыты, изучены, занесены в разные инвентарные книги и карточки. Тогда они, как мне кажется, теряют некую загадочную привлекательность, исчезает в них что-то непознанно-интригующее, что, откровенно, в первую очередь и привлекает меня в истинном произведении.

Фрагмент гравюры А. А. Осипова с портретом А. В. Суворова

Здесь, в отделе хранения, судьба картины, рисунка, иного предмета, часто пришедшего сюда путями неисповедимыми, начинает раскрываться, а тайны превращаются понемногу в научные факты. И об этом удивительном процессе знают пока только сотрудники отдела, участники этого ни с чем не сравнимого пути в далекое прошлое, через, казалось, непреодолимые временные и другие препятствия. Немного завидую им. Мне даже кажется, что эти веселые, жизнерадостные, молодые женщины не совсем представляют интригующую притягательность своей работы. Наверное, я не прав, и это мне только кажется. И сотрудники отдела хранения хорошо понимают, как с их помощью начинается возрождение биографии вот этого только что принесенного сюда почерневшего холста анонимной судьбы и анонимного автора, вот этого старого-старого пожелтевшего листка бумаги, на которой, возможно, рукою Кутузова… От тебя и тобой начинается она, эта биография. Сколько открытий, подчас удивительных, и находок необыкновенных ждет тебя…

А пока что горжусь тем, что иной раз одним из первых непосвященных узнаю и путь познания истины, и результаты его.

В тот жаркий летний день главный хранитель музея Ирина Андреевна Езерская рассказывала мне:

- Вас интересуют наши новинки? Небольшой холст Франца Рубо мы отыскали случайно в одном из старых домов - им прикрывали оконце. С картинами и такое бывает! В этой папке находится 23 рисунка художника. Откуда они? Папку получил от сестер Ляпуновых, потомков участника Отечественной войны 1812 г. генерала Н. Н. Хованского, друг нашего музея, коллекционер, бухгалтер по профессии Владимир Алексеевич Казачков. С удовольствием принес ее нам. Эти прекрасные рисунки Рубо - смотрите, как остро, с каким тонким юмором исполнены они! - получены от дочери друга художника, генерала А. М. Зайончковского - Ольги Андреевны. Да, найти ее удалось не без труда… «Портрет М. И. Кутузова», написанный Романом Волковым, прислан нам из Аргентины…

Обратите внимание на эту живописную миниатюру, - Ирина Андреевна достает небольшую восьмиугольную пластинку. - Прекрасная работа! Да, да, она изображает Суворова. О, эта миниатюра весьма необычна!…

Тогда, конечно, я не предполагал, что этот небольшой портрет несколько позже надолго приведет меня в Историческую библиотеку, заставит перерыть горы книг и старых журналов, что биография произведения и связанные с ним события так меня увлекут, что станут очередным моим длительным поиском. Тем более что с историей миниатюры, как часто случается, связаны были незаурядные человеческие судьбы москвичей, что она сопричастна была с многими интереснейшими эпизодами пашен страны.

Очень помогла мне Ирина Андреевна Езерская. Она подчас направляла пути моего поиска, подсказывала нужную литературу, консультировала по специальным вопросам. Деловито, доброжелательно поддерживала меня. Я многим ей обязан.

…Итак, живописная миниатюра, изображающая Суворова, поступила в музей-панораму «Бородинская битва». Ее передала народная артистка РСФСР Дарья Васильевна Зеркалова. Но ни она, ни принявшие с благодарностью дар ее не подозревали, что миниатюра явится ключом к разгадке давнишней и, казалось бы, навсегда скрытой временем и запутанными обстоятельствами. В свою очередь, познание биографии миниатюры послужит поводом к появлению новых загадок, предположений и гипотез, которые… Впрочем, о них будет рассказано позже.

Портрет осмотрели. Записали, что его автор - художник Ксавье де Местр. Имя какое странное, незнакомое, но именно оно значилось на живописи. Миниатюра создана в 1799 г., что также указано на ней. По всей видимо-сти, с натуры. Быть может, является последним прижизненным изображением великого полководца. Суворов изображен в простой полотняной рубашке, без парика, с черным шейным платком, с аннинским и мальтийским крестами. Его свободная поза, сильный поворот головы, острый, пристальный взгляд привлекают своей естественностью и непринужденностью. Все говорит за то, что художник хорошо знал Суворова, обладал наблюдательностью и, я бы сказал, трезвым, но добрым, искренним отношением к людям. Перед прославленным генералом не трепетал, не пытался сделать его портрет красивым и благопристойным. Миниатюра поэтому выгодно отличалась от многих парадных, приглаженных его изображении, поэтому столь важна она в иконографии военачальника. Она ведь предназначалась не для светских залов и чиновных кабинетов, а сугубо для душевного, интимного восприятия очень близким Суворову людям, быть может, родственникам. И, наконец, выполнен портрет рукою умелой и профессиональной.

Необходимо еще отметить, что суворовская рубашка, в которой он изображен на миниатюре, была не только одним из его дерзких чудачеств, но и своеобразным вызовом закостенелой чопорности царского двора. В ней Суворов любил выступать перед солдатами, подчеркивая тем свою простоту, доступность и пренебрежение не только к общепринятой форме одежды, но и к сословной ограниченности русского генералитета.

Дальнейшее изучение биографии произведения неожиданно открыло, что судьба его сложилась странно и весьма затейливо. Но самым интригующим было то, что оно считалось… пропавшим! Миниатюра исчезла сразу же после своего создания, но была очень популярна по гравюрным воспроизведениям. Они были сделаны в 1811 (для журнала «Русский вестник») и в 1814 гг. московским гравером Алексеем Агапиевичем Осиповым.

Где же находился живописный оригинал? Его никто из специалистов не видел, в печати или иных документах он не упоминался. Как же Осипов получил портрет на репродукцию? Главное - от кого?

- Посмотрите «Русские портреты», - посоветовала мне Ирина Андреевна. - Вдруг что-нибудь найдете о портрете Суворова…

В Исторической библиотеке взял я эти роскошные, толстенные и тяжеленные, каждый по нескольку килограммов тома, в которых в 1904 - 1908 гг. публиковалось собрание портретов выдающихся русских деятелей. Стал их перелистывать подряд, том за томом, - и нашел! В третьем томе за 1907 г. под номером 184 была помещена репродукция именно «моего» портрета Суворова. Но, пожалуй, наиболее интересным было примечание к нему. Один из его авторов - кто он, я не знаю, - отметил со значением, что «этот портрет любопытен как по типу лица, так и по тому, что имеет свою историю» (подчеркнуто мною. - П. К.). Да, уж историю он имеет необыкновенную! И продолжает далее: «Изображение Суворова… мы считаем наиболее достоверным» (также подчеркнуто мною. - Е. К.).

Этот неведомый автор примечания каким-то образом докопался - ведь прошло сто лет (!) со времени исчезновения миниатюры и неожиданного появления ее в «Русских портретах» - до некоторых загадок произведения, открыл кое-какие «белые пятна» его предшествующей биографии. К сожалению, ссылки на источники отсутствовали. Из кратких комментариев можно было понять, что портрет отдавал Осипову, вероятнее всего, первый известный нам его владелец Платон Петрович Бекетов (1761 - 1836). Я подчеркиваю - первый известный нам. Для него ли сделал свою миниатюру де Местр, что не исключено, или же Бекетов получил ее от кого-либо другого - теперь узнать трудно. Платон Петрович дорожил своим приобретением, не выпускал его из рук даже при чрезвычайных обстоятельствах.

Кстати, Бекетов, сведения о жизни и деятельности которого скудны и отрывочны, был личностью колоритной в Москве первой четверти прошлого века. Поселился здесь в 1798 г., навсегда расставшись с казенной службой, с холодным, чиновным Санкт-Петербургом. Переводчик, литератор, библиограф, историк, археолог. Обладатель богатого дома на Кузнецком мосту, купленного у графа И. И. Воронцова. В его флигеле он завел в 1801 г. типографию и словолитню, а также книжную лавку, которая стала сборным пунктом московских писателей, всех, кто интересовался отечественной литературой и историей. Издания бекетовской типографии по своему качеству намного превзошли продукцию других московских типографий. Задавшись целью выпустить труды русских писателей, Бекетов издал собрания сочинений И. Ф. Богдановича, Н. И. Гнедича, В. А. Жуковского, И. И. Дмитриева, других литераторов. Несмотря на строжайший запрет, он печатает в 1801 и в 1811 гг. полное собрание сочинений А. Н. Радищева, тем самым продолжая в книгоиздательской деятельности демократическую линию Н. И. Новикова.

Бекетов был истинным патриотом Москвы, которую любил, способствовал ее славе и процветанию. С 1811 по 1823 г. он избирается председателем Московского общества истории и древностей российских, был его «душою и двигателем».

Был еще Платон Петрович страстным собирателем живописных и гравированных портретов русских деятелей. Собрал значительную, в несколько сот экземпляров, портретную галерею - одну из замечательных художественных коллекций своего времени. Задумал издать альбомы с изображениями знаменитых россиян. Но увидел свет один, состоящий из 50 портретов.

Бекетов покровительствовал граверному искусству. Вокруг его типографии образовалась как бы школа русских мастеров, состоящих из его одаренных крепостных, из художников, выкупленных у других помещиков. Во главе школы стоял Осипов, также бывший крепостной. Замечательная, колоритная личность Алексей Агапиевич! Коренной москвич. Родился в 1770 г., умер после 1848 г. Гравировал портреты многих именитых москвичей, других знаменитостей, в том числе портрет А. Н. Радищева. Правда, мне не удалось выяснить, с какого оригинала. Да это уж иная тема…

Становится понятным, почему именно Осипову Платон Петрович поручил гравировать портрет Суворова с живописной миниатюры Ксавье де Местра. Только ему Бекетов мог доверить столь важную работу, ибо преклонялся перед памятью великого полководца. Собирал все его изображения. Даже собственный гравированный портрет Платон Петрович велел сделать Осипову с большим суворовским оттиском в руках.

Теперь о событиях чрезвычайных, трагических. В 1812 г. во время пожара Москвы погибли в огне и дом Бекетова на Кузнецком мосту, и типография, и почти вся портретная галерея. Он каким-то образом спас немногие, самые дорогие экспонаты. В их числе - миниатюра де Местра. Но гибель всего того, что он имел, чем он жил, что являлось целью и смыслом его бытия, и прежде всего с таким трудом и тщанием собранного художественного богатства, надломила его здоровье и нравственные силы. Он уединился на своей даче близ Симонова монастыря. Потерял интерес к собирательству. Остатки своих знаменитых художественных сокровищ роздал родственникам. Однако миниатюру, вероятнее всего, оставил себе.

Только после его смерти наследники - Бибиковы или Кушинковы - продали семейную реликвию. По одним сведениям - графу В. И. Кассини, по другим - московскому коллекционеру П. Ф. Карабанову. И далее следы портрета теряются. Обнаруживаются они в коллекции великого князя Николая Михайловича… чтобы вновь исчезнуть! Настолько уж безнадежно, что портрет даже не упоминается в суворовской иконографии. Иногда обмолвятся специалисты в сносках, что местонахождение произведения неизвестно.

И вдруг неожиданная находка!

- Как портрет попал ко мне? - задумывается Дарья Васильевна Зеркалова. - Его приобрел мой покойный муж, писатель и драматург Николай Дмитриевич Волков.

Кажется, в 20-е годы. Но где, при каких обстоятельствах - этого я не могу сказать…

Портрет Суворова после долгих, частью нам неведомых странствий попал все-таки в музей, вошел в «научный обиход» и поэтому, можно считать, его «одиссея» завершилась благополучно. Но тем не менее биография его таит еще немало загадочного, непознанного. Например, как Ксавье де Местр познакомился с Суворовым? Где и когда позировал ему великий россиянин? И вообще - кто он, Ксавье де Местр?

В «Историчке» прежде всего натолкнулся на неутешительную реплику одного литератора, который отметил, что «биография Ксавье де Местра сравнительно мало изучена». Он оказался прав. О художнике я нашел скудные упоминания. Однако немногие собранные мною материалы все же позволили увидеть личность незаурядную, человека широко образованного, разносторонне одаренного, сложной, яркой и романтической судьбы. Он пользовался завидным вниманием современников, но оставался человеком загадочным. Таким же, как и его творение, о котором идет речь. И самая интересная тайна его жизни и творчества связана с… Пушкиным!

Прежде - о самом Ксавье де Местре. Родился в 1762 г. в Савойе. Его отец был президентом местного сената. После вторжения наполеоновских войск эмигрировал в Пьемонт. Вступил в русскую армию и принимал участие в войне против захватчиков своей родины. В чине капитана находился в штабе главнокомандующего русской армией в Северной Италии Суворова. Был представлен ему как местный уроженец, хорошо знающий театр военных действий. Суворов берет понравившегося ему умного н толкового офицера с собой в Петербург, но попадает в царскую немилость за нарушение «высочайшего устава». А де Местр, лишенный высокой протекции, вынужден был уйти из армии и остался без средств к существованию. Поэтому он уезжает в Москву, где ему легче и удобнее живется, где он встречает ласковый и доброжелательный прием.

Но перед отъездом, по всей видимости, Суворов и де Местр встречаются. Ведь именно 1799 г. помечен портрет опального генералиссимуса.

В 1805 - 1810 гг. Ксавье де Местр - первый директор Морского музея и библиотеки Адмиралтейства. Жил бедно, постоянно нуждался, ибо каких-либо капиталов, имений и крепостных не имел. Вновь служит в армии. В 1812 г. полковник Ксавье де Местр сражается с захватчиками, вторгшимися на русскую землю. Проявляет незаурядную храбрость и во время Кавказской войны. Был ранен. В отставку уходит в чине генерал-майора. Вновь поселяется в Москве.

Сохранилось несколько портретов де Местра, написанных Штейбеном, Н. П. Ланским, а также два автопортрета. Мы видим умного, внимательного и проницательного человека, с открытым взглядом, тонкими ироническими губами, большим лбом мыслителя, обладающего характером сложным и сильным. Лицо одухотворенное, живое, как бы освещенное внутренним душевным огнем больших страстей. Вспоминаются суждения людей, близко его знавших. Поэт и литератор Петр Александрович Плетнев замечает: «…один из лучших в Европе живописцев, химиков, физиков. Словом, изумительный старик! Теперь ему 80, и он не лишен ни одного из пяти чувств». Вот что пишет Петр Андреевич Вяземский: «…до самой кончины своей сохранил блеск, живость и свежесть тонкой и добродушной общежительности».

Какая точная характеристика!

Да, был он и живописцем, и химиком, и физиком, и геологом - проводил полевые изыскания на юге России. А еще переводил басни Крылова на французский язык. Признание получил как плодовитый поэт, писатель, автор повестей «Путешествие вокруг моей комнаты», «Параша-сибирячка», «Пленники Кавказа», изданных во Франции и России и весьма читаемых еще в начале нашего века. В. Г. Белинский дважды высоко оценивал в печати повесть де Местра «Параша-сибирячка», изданную в 1815 г. «Мы рекомендуем эту книжку всякому, - писал он в одной из рецензий, - потому что всякий прочтет ее с величайшим участием. Советуем давать ее в руки детям, а также грамотным простолюдинам: эта прекрасная повесть для простого народа».

Неожиданная находка в середине 1930-х годов открыла еще одну сторону дарования де Местра и его московской деятельности. В Томской библиотеке обнаружили архив Строгановых. В их числе - бумаги Зинаиды Волконской, блестяще образованной женщины, певицы, поэтессы, композитора, «царицы муз и красоты», по словам Пушкина. В ее московском доме на Тверской (сейчас улица Горького, 14) был литературный салон, который в 1820-х годах собирал цвет московской интеллигенции и был выразителем передовых взглядов русского просвещенного общества. Вспомним хотя бы демонстративные проводы здесь 26 декабря 1826 г. Марии Николаевны Волконской, уезжавшей к мужу-декабристу в Сибирь! В своих «Записках» Мария Николаевна рассказывает: «В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей невестки, которая приняла меня с такой нежностью и добротой, которых я никогда не забуду: она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и несколько талантливых певиц… Я говорила им: «Еще, еще! Подумайте только, ведь я никогда больше не услышу музыки!» Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь… Я его давно знала… Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения; он хотел передать мне свое «Послание к узникам» («Во глубине сибирских руд…») для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александрине Муравьевой».

Так вот среди бумаг Зинаиды Волконской оказались и такие, которые показывали, что Ксавье де Местр был своим человеком в семье Строгановых и одной из центральных фигур1 в салоне Волконской. Он вполне мог быть здесь в тот декабрьский вечер 1826 г. вместе с Пушкиным, если б не уехал незадолго до этого в Италию.

С Зинаидой Волконской он обменивался поэтическими стансами, которые также отыскались в ее архиве. Вот некоторые из них:

Потока времени упрямое стремление

Смывает с щек моих роз первый вешний цвет,

И лета моего короткое мгновение

Уж скоро сменится зимой увядших лет…

«Я любил, люблю и буду всегда любить! Всегда! - даже за гранью жизни: дыхание лет покрыло морщинами чело мое, но возраста мое сердце не знает!» Жизнелюбивый был человек, Ксавье де Местр!

Более всего Ксавье де Местр прославился как талантливый живописец, создатель прелестных миниатюр. Самое поразительное то, что взялся он за кисть, даже организовал в Москве что-то вроде живописной мини-мастерской, чтобы заработать на жизнь. И естественно, никак не помышлял о том, что именно это его, казалось бы, побочное занятие, к которому он относился не очень серьезно, обессмертит имя его в русской культуре.

Подписных живописных произведений Ксавье де Местра сохранилось мало. В Русском музее - «Портрет княгини Шаховской»; рисунок «Спящие солдаты» принадлежит Государственному музею изобразительных ис-кусств имени А. С. Пушкина; в Литературном музее в Москве находится «Портрет Д. И. Долгорукова»; в Институте мировой литературы имени М. Горького - прекрасный карандашный «Автопортрет» в профиль, кстати, с весьма любопытной дарственной надписью на обороте: «У меня был один (друг); смерть отняла его у меня. Она унесла его в самом начале его жизненного пути, в ту минуту, когда его дружба стала настоятельной потребностью моей души. 1786 г.

С той поры я испытал другие потери: четыре брата, пять сестер, все товарищи моей юности, все мои дети. Но уже небольшой промежуток времени отделяет меня от них; я не ропщу, - 1838 год.

Счастья, здоровья и долгой жизни моему превосходному другу Дмитрию Долгорукову.

Кс. М».

Дмитрий Иванович Долгоруков служил в московском губернском правлении. Позже перешел на дипломатическую стезю. Полномочный министр в Персии. Меценат. Литератор, писал стихи…

Но закончим очень небольшой перечень работ де Местра, которые мне удалось отыскать в наших музеях. В Ленинграде, во Всесоюзном музее А. С. Пушкина хранятся еще один «Автопортрет», «Портрет Л. С. Пушкина», младшего брата поэта, созданный до 1824 г., и, наконец, самая знаменитая его миниатюра на слоновой кости - «Портрет Надежды Осиповны Пушкиной», матери поэта, написанная в 1810-х годах. Единственный ее портрет, дошедший до нас и теперь широко известный.

Предполагают даже, что де Местр рисовал и будущего поэта в младенческом возрасте. Существует гипотеза, что именно с его нам неизвестного рисунка гравер Егор Гейтман в 1822 г. сделал гравированный портрет Пушкина для первого издания «Кавказского пленника», выпущенного Н, И. Гнедичем. Такое предположение не исключено. Ведь Ксавье де Местр часто бывал в московском доме Пушкиных в 1802 - 1805 гг. То, что он мог сделать набросок неповоротливого молчаливого мальчика, косвенно подтверждает Ольга Сергеевна Павлищева, сестра Александра Сергеевича. «Между тем в доме родителей собиралось общество образованное, к которому принадлежало и множество французских эмигрантов, - писала она. - Между этими эмигрантами замечательнее был граф Местр, занимавшийся тогда портретной живописью (подчеркнуто мною. - Е. К.) и уже готовивший в свет свой («Путешествие вокруг моей комнаты»), он, бывая почти ежедневно, читывал разные свои стихотворения… Все это действовало на живое воображение девятилетнего мальчика и пробудило в нем бессознательный дух подражания и авторства».

Более того, литературовед А. И. Некрасов полагает, что сюжет «Кавказского пленника» навеян Пушкину произведением де Местра «Пленники Кавказа», изданным в 1815 г. Он замечает: «Поскольку популярность Ксавье де Местра в русском обществе была очень велика, не знать его произведения Пушкин положительно не мог! Необходимо указать и тот факт, что Ксавье де Местр был знаком с Пушкиным…» (подчеркнуто мною. - Е. К.). Наверное, Некрасов несколько преувеличил влияние прозы де Местра на пушкинскую повесть, да и столь категорическое утверждение об их знакомстве также требует доказательств.

В год выхода своих «Пленников Кавказа» Ксавье де Местр женится на Софье Ивановне Загряжской, родной сестре Натальи Ивановны Гончаровой, матери жены Пушкина Натальи Николаевны. Он таким образом становится родственником поэта. С семейством Гончаровых Местр тесно связан и по другой линии. Его приемная (по другим сведениям, внебрачная) дочь Наталья Ивановна, которую он очень любил, была первой женой чиновника австро-венгерского посольства в Петербурге Густава Фогеля фон Фризенгофа. И была близкой подругой Александры Николаевны Гончаровой, сестры пушкинской Натали и любимой свояченицы поэта. После смерти Натальи Ивановны Александра Николаевна выходит замуж за овдовевшего барона и уезжает с ним за границу.

Я обращаюсь к этим семейным подробностям еще и потому, что именно у потомков Фризенгоф-Гончаровой будут неожиданно обнаружены сенсационные находки, касающиеся ближайшего семейного окружения Пушкина и… Ксавье де Местра! Ну, об этом несколько позже…

Добавлю, что художник - свой человек в доме Ланских (на их даче в Стрельне он и скончался в 1852 г.). Поэтому знаком с генералом Петром Петровичем, вторым мужем Натальи Николаевны Пушкиной, знал ее детей.

Естественно, скажете вы, Ксавье де Местр виделся и с самим Александром Сергеевичем. Весьма непростой это вопрос, и ответить определенно на него трудно. Много лет спорят по этому поводу ученые, высказывая взаимоисключающие точки зрения. Одни утверждают, что они непременно были знакомы, как, например, упомянутый мною литературовед А. И. Некрасов. Другие факт такого знакомства отрицают. Даже знаток пушкинского окружения Л. А. Черейский лишь осторожно предполагает «встречи Пушкина с де Местром в после-лицейский период жизни поэта в Петербурге», так как с 1825 по 1839 г. он жил в Италии. Документальных же свидетельств их личных отношений нет. Пока нет…

Правда, поэт неоднократно упоминал фамилию де Местра. Но… не Ксавье, а его родного брата Жозефа, реакционного философа, видного публициста, влиятельного при русском дворе посланника Сардинского королевства, друга Александра I. Жозеф своей могучей фигурой затмил «неудачника» Ксавье. И какой парадокс! В наше время мало кто слышал о Жозефе, к младшему же его брату интерес растет (и добавим - заслуженно) все больше и больше. Словом, «пушкинская» загадка Ксавье де Местра остается!

Теперь об открытиях в семье Фрнзенгоф Тончаровой. Их сделал Николай Алексеевич Раевский, автор популярных книг «Если заговорят портреты» и «Портреты заговорили». Он побывал в 1938 г. в их родовом имении Бродяны, в Словакии. И неожиданно встретил, по его словам, «никому неведомые сокровища» - вещи, документы и портреты членов семей Пушкина и Ланских. А также «в замке меня ждала неожиданность - никак нельзя было предполагать, что там окажется множество рисунков французского писателя и художника графа Ксавье де Местра» (точнее - русского писателя и художника!).

Николаю Алексеевичу в Бродянах показали том стихотворений В. А. Жуковского с дарственной надписью: «Графу Местру от Жуковского. В знак душевного уважения». А главное - восемь отлично сохранившихся альбомов с его рисунками, «изящными и немного холодноватыми», акварелями, карикатурами, набросками, семейными сценами. Среди них особое внимание Раевского привлек небольшой, тщательно отделанный карандашный рисунок, изображающий молодого человека лет 18 - 20; голова в профиль, верхняя часть туловища, густые волнистые волосы, чуть одутловатые губы. Александр Сергеевич Пушкин?! Так он и подумал вначале. Даже как-то воспроизвел в одном из научных изданий. Но этим молодым человеком оказался Лев Сергеевич, младший брат поэта. Ошибиться было немудрено, ибо братья похожи друг на друга. Рисунок помечен 24 мая. Год не указан. Вероятно, Ксавье де Местр сделал его около 1824 г.

Кроме того, в бродянских альбомах он нашел набросок женского лица, очень похожего на лицо Надежды Осиповны Пушкиной, рисунок спящего кота с французской надписью «Василий Иванович. 1810», изображение одного из братьев Тургеневых, вероятнее всего, декабриста Александра Ивановича; княгини Г. Гагариной, госпо-1 жи Пашковой и некоторые другие. Находились в Бродянах и большой «Автопортрет» де Местра в пожилом возрасте, его живописный портрет неизвестного автора. Позже он исчез, местонахождение его неизвестно, воспроизводится он лишь по литографии. Прекрасен карандашный рисунок де Местра, сделанный в 1851 г. «грамотным любителем» Николаем Павловичем Ланским, племянником Петра Петровича Ланского. Наконец, живописный портрет работы неизвестного художника, изображающий Наталью Ивановну Фризенгоф, первую жену барона и дочь Ксавье де Местра, а также ее акварельный портрет, исполненный в 1844 г.

Надо сказать, что Наталья Ивановна была одаренной художницей. Ее рисунками заполнен альбом Натальи Николаевны Пушкиной, сделаны они в августе 1841 г.

Конечно, изучение специалистами этих сокровищ могло бы дать не одно открытие, прежде всего в изобразительной Пушкиниане. Могло бы… После второй мировой войны большая часть этих работ исчезла. Кое-что поступило в Словацкий национальный музей в Братиславе. Некоторые оригиналы, а также фотокопии документов, в частности ряда рисунков де Местра, были переданы словацкими коллегами Пушкинскому Дому и Всесоюзному музею А. С. Пушкина. Но, как удрученно замечает Раевский, «за малым исключением, эти материалы второстепенного значения. Куда девалось остальное, пока неизвестно».

Раевский настойчиво призывает отыскать также архив Ксавье де Местра, который «может оказаться весьма интересным для биографов Пушкина». Не только Пушкина! Так, недавно за границей обнаружено письмо Н. В. Гоголя, адресованное В. О. Балабиной и датированное 1842 г., в котором он «благодарит графа и графиню Местр за их участие…» Письмо - неожиданный сюрприз для литературоведов, раньше даже не подозревавших о каких-либо отношениях между де Местром и великим русским писателем.

Эти архивные документы могли бы помочь составить биографию этого замечательного человека. До сего времени жизнь Ксавье де Местра остается, повторяю, загадочной, изобилующей легендами, домыслами и ошибками.

Остается неизвестной и судьба большинства его картин, акварелей, пейзажей и рисунков. Их было, по словам современников немало. Так, Петр Александрович Плетнев упоминает в своем письме о том, что де Местр, будучи уже в преклонном возрасте, «написал несколько картин масляными красками» (заметьте, картин, но не миниатюр!), а также «сделал из этого (кавказского наброска) прелестную картину масляными красками, поместив п пейзаже, между прочим, стадо коров…»

Где теперь эти картины? Мы не знаем.

Ксавье де Местр часто не подписывал свои работы, считая их несовершенными, а возможно, по каким-либо иным причинам. Обычно же он ставил в нижнем левом углу холста или рисунка две буквы «X. М.» - Xavier Master. Но попробуй догадайся, кому они принадлежат. Подчас это неизвестно даже специалистам по живописи. Поэтому, полагаю, что хранятся его произведения в музейных запасниках, в основном в московских. Напомню, что живописью де Местр занимался по большей части в Москве. Либо находятся в частных коллекциях как анонимные, приписываемые другим авторам. Словом, творческое наследие де Местра ждет своего исследователя.

Да что творческое наследие! Его жизнь и деятельность нуждаются во внимании ученых. Ведь де Местром никто не занимался. По крайней мере, я не встречал ему посвященных трудов, газетных и журнальных статей. Все известные нам сведения о нем отысканы, так сказать, попутно. Это неожиданные находки. Исследовали историю русской литературы и изобразительного искусства первой половины прошлого века, историю отечественной миниатюры, иконографию Суворова, архив Строгановых, литературный салоп Зинаиды Волконской, а главное - жизнь, творчество Пушкина, людей его ближайшего окружения - и встречали имя графа Ксавье де Местра. Вот так, между прочим, собрался кое-какой о нем материал, кое-какие литературные его и живописные работы. И вдруг выяснилось, что он сам по себе фигура незаурядная, колоритная, значительная в русской культуре того времени. И, наверное, достойная, чтобы им заинтересовались персонально. Поэтому, возможно, эта моя статья - первая «специальная» о де Местре - станет как бы предварительным наброском к дальнейшему изучению его яркой жизни и многих его дарований.

Местонахождение было неизвестным…

Старинный живописный портрет, созданный большим мастером, обладает, по-моему, некими гипнотическими свойствами. Вы не замечали этого? Конечно, в соответствующей обстановке. Когда рядом не теснятся люди, никто тебя не толкает, не отвлекает разговорами и репликами, не мешает сосредоточиться. Когда ты находишься как бы наедине с изображенным человеком. Нечто подобное я испытал, когда смотрел на умное, красивое (почему-то современники считали ее «вовсе не хорошей»…), привлекательное (и характер у нее, говорят, был «не сахар»!) лицо Екатерины Романовны Дашковой, писанный великим Д. Г. Левицким; вглядываюсь в ее живые, проницательные глаза; и они отвечают мне чуть насмешливо, но вполне доброжелательно. Мысленно задаю ей множество вопросов. Жду ответа…

Екатерина Романовна Дашкова в ссылке.

Фрагмент гравюры А. А. Оснпова с оригинала С. Тончи

Портрет безмолвствует. И надо самому - из литературы, архивов, суждений специалистов - словом, из немногих, прямо скажем, прямых и косвенных сведений - искать эти ответы. О портрете, на котором изображена эта замечательная, необыкновенная женщина, о ней взволнованно отозвался Л. И. Герцен: «Какая женщина! Какое сильное и богатое существование!»

Активная участница дворцового переворота 1762 г., в результате которого трон Российской империи перешел к Екатерине II. Руководила в течение 11 лет - с 1783 по 1794 г. - Петербургской академией наук и Российской академией наук. Человек завидно одаренный, широко образованный, обладающий многими познаниями и многими способностями. «Я не только не видывала никогда такого существа, но и не слыхивала о таком, - пишет своим родным в Ирландию гостья Дашковой Кэтрин Уильмот (причастная, кстати, к странствиям портрета. Ну, об этом позже…). - Она учит каменщиков класть стены, помогает делать дорожки, ходит кормить коров, сочиняет музыку, пишет статьи для печати, знает до конца церковный чин и поправляет священника, если он не так молится, знает до конца театр и поправляет своих домашних актеров, когда они сбиваются с роли; она доктор, аптекарь, фельдшер, кузнец, судья, законник…»

И писатель - с полным правом добавим мы. И знаток искусств, педагог, филолог, натуралист, музыкант, художник… Она умна, характер ее деятелен и решителен, суждения независимы и подчас резки. Вольтер и Дидро становятся ее друзьями и собеседниками а Бенджамин Франклин рекомендует ее членом Филадельфийского философского общества. Заслуги Дашковой в истории отечественной культуры значительны и недостаточно оценены.

Дмитрий Григорьевич Левицкий написал портрет Дашковой в 1783 - 1784 гг., когда она назначается директором Академии наук в Петербурге. И биография картины как бы повторит крутые повороты ее жизни - со славными взлетами и страшными падениями, всеевропейской популярностью и неблагодарной забывчивостью потомков. Вероятнее всего, портрет предназначался для парадных залов академии и находился там до 1796 г., когда Дашкова была Павлом I лишена всех должностей и подвергнута злобной опале. Княгиня ссылается под присмотр полицейских агентов в глухую захолустную деревеньку Коротово близ городка Череповец (нынешняя Вологодская область). Поселяется в простой крестьянской избе.

…Но, дорогие читатели, отвлечемся на некоторое время от картины Левицкого и обратимся к другому живописному произведению, которое настолько интересно и необычно, что вполне достойно отдельного рассказа.

Портрет также изображает Дашкову, и его судьба также загадочна до сих пор. Рождение картины связано с Москвой, с творчеством яркого, некогда знаменитого, а сейчас забытого московского художника. Поэтому это «отступление», на мой взгляд, совершенно естественно вплетается в повествование.

Портрет запечатлел Дашкову в ссылке - сюжет, весьма непривычный для портретной живописи того времени. II уже этим представляет большой исторический и художественный интерес. Екатерина Романовна сидит за грубым деревянным столом в крестьянской избе, в ее руках - книга, на столе лежат только что полученные письма, чернильница с пером. Одета опальная княгина в простое, наглухо застегнутое черное платье, на шее - старый цветной платок, подаренный ей англичанкой Гамильтон, на голове - колпак. Об ее бывшем высоком положении говорит лишь большая серебряная звезда на левой стороне груди.

Портрет мы знаем только по прекрасной гравюре, на которой написано: «Гравировал в Москве А. Осипов. Писал в 1796 году Тончи». Итальянец по происхождению, Сальвадор Тончи, или, на русский лад, Николай Иванович Тончи, жил в России с 1796 г. до своей смерти в 1844 г. Жил в основном в Москве. Здесь в 1805 г. женился на княжне Наталье Ивановне Гагариной и «стал светилом всех московских клубов и другом московского губернатора Федора Васильевича Ростопчина». Был тесно связан с литературными и художественными кругами старой столицы. В течение 25 лет состоял инспектором рисовальных классов в Московской архитектурной школе. Человек разносторонних талантов, большой образованности, высокого ума, обладал блестящим красноречием, великолепно пел, сочинял стихи. Современники говорили о нем как об «удивительной личности, знаменитом художнике, таланте первого разряда». Ему посвятил большое стихотворение Державин, портрет которого, писанный Тончи, хранится ныне в Государственной Третьяковской галерее. Там же находятся им созданные портреты М Д. Цициапова, Матвея Гагарина, Е. П. Ростопчиной, В. П. Щербатовой и великолепный «Автопортрет», донесший до нас его вдохновенный облик.

«Писал в 1796 году Тончи». Мы не знаем, откуда московский гравер А. А. Осипов взял эти сведения. Тем не менее его утверждение твердо установилось в литературе до сего времени. Однако, по моему глубокому убеждению, он не мог тогда создать портрет Дашковой. Попробую изложить свои аргументы. Екатерина Романовна выехала в свой горестный путь в Коротово 26 декабря 1796 г. Ехала дней десять. Погода была суровой: метели, снегопад, сильные морозы. С разными приключениями добралась до места, назначенного волею царя. Лишь в конце марта 1797 г. Павел милостиво разрешил Дашковой вернуться в подмосковное Троицкое.

Во время пребывания княгини в Коротове Тончи только что прибыл в Петербург вместе с бывшим своим покровителем польским королем Станиславом Августом Поиятовским, отрекшимся от престола. Чужеземец без связей, известности, влиятельных знакомств в России, без знания русского языка и вообще русской жизни, он, конечно, никак не мог попасть в столь отдаленную деревеньку, куда царские курьеры, наделенные чрезвычайными полномочиями, добирались с огромнейшим трудом. Да и кто мог бы послать «го туда? Ближайшие родственники княгини? Они боялись с ней даже переписываться, не желая навлечь на себя гнев мстительного властелина. Но главное, как утверждает сама Екатерина Романовна в своих знаменитых «Записках», ей было строжайше запрещено «переписываться и сноситься с кем бы то ни было, за исключением только тех лиц, которые жили вместе со мной».

Я внимательно прочитал ее «Записки», в которых Дашкова подробно описывает свою жизнь в ссылке. Упоминает всех людей, даже слуг, которые в эти дни находились вместе с ней. О Тончи - ни слова! Это естественно, ибо его там не было и не могло быть! Таким образом, совершенно исключено, что художник писал Дашкову в Коротове.

Николай Иванович Тончи конечно же запечатлел княгиню позже, вероятнее всего, в 1805 - 1807 гг. Познакомился с ней через своего тестя Ивана Сергеевича Гагарина: Дашкова князя Ивана чтила, даже в завещании назначила исполнителем своей воли. И писал Тончи Дашкову в ее любимом Троицком. По воспоминаниям Мэри Унльмот, приехавшей к Дашковой в 1805 г., она встретила ее в том черном платье, колпаке, старом шейном платке и со звездою, что и были изображены художником. Весьма не уверен я, что именно так была Дашкова одета во время своего пребывания в ссылке. Ну а деревенскую избу найти в Троицком не составляло никакого труда. Тончи был не только портретистом, сочинял он исторические и религиозные композиции, поэтому обладал даром воображения. Конечно, мог перенести свою героиню в не столь уж отдаленное прошлое.

Картина показывалась лишь единожды - в 1902 г. - на выставке русской портретной живописи и вызвала разноречивые толки. Такие ведущие искусствоведы, как А. Н. Бенуа и Н. Н. Врангель, высказали мнение, что она написана после 1800 г. «Голова княгини напоминает письмо Тончи, - рассуждали они, - но в других деталях поражает своей неумелостью. Во всяком случае, посадка и рисунок фигуры исполнены настоящим мастером, остальное же приписано потом, каким-нибудь доморощенным, вероятно, крепостным художником».

Складывается впечатление, что портрет не подписан автором, и, возможно, им не закончен. По крайней мере, составители каталога ссылаются лишь на старинный текст на обороте холста: «Портрет княгини Екатерины Романовны Дашковой, рожденной графини Воронцовой. Сей портрет, принадлежащий Анне Петровне Исленть-евой, подарен ей в 1807 году». Подарен, надо полагать, самой Дашковой.

Тремя годами позже, на знаменитой Таврической выставке, где творчество Тончи было широко представлено восемью картинами, даже копиями с его оригиналов, портрет Дашковой не экспонировался. Почему? Не то посчитали его слишком сомнительным для такого торжественного парада, не то его владелица Татьяна Васильевна Олсуфьева портрет не отдала. Хотя неплохо была знакома с организатором выставки Сергеем Павловичем Дягилевым, услугами которого она иногда пользовалась.

Дальнейшая судьба произведения неизвестна. А жаль. Портрет отменный, несмотря на разные мнения о его живописи. Да и сюжет картины своеобразен. Быть может, еще и поэтому видный советский искусствовед Алексей Федорович Коростин почти 20 лет собирал всевозможные сведения о жизни и деятельности Тончи. Накопил солидное «досье», в котором было множество выписок из иностранных книг и журналов. Эти материалы я обнаружил в его фонде, который хранится в Центральном государственном архиве литературы и искусства. И приметил, что особенно усердно он искал сведения об истории и судьбе портрета Дашковой - и почти ничего не нашел!

…Предоставь Олсуфьева это произведение на Таврическую выставку, он встретился бы, судя по ее каталогу, с портретом княгини, писанным… Левицким! Нет, не с тем, что находился в Академии наук, а с каким-то совсем иным, мною до сего времени не разгаданным. А тот, с которого начался наш рассказ, как только опальная Дашкова отправилась в ссылку, незамедлительно убирается из академии. И… исчезает! Настолько бесследно исчезает, что считается уничтоженным по воле раздраженного Павла или же в страхе перед его необузданным нравом. Даже искушенные знатоки изящного, имеющие доступ в самые аристократические фамильные собрания, не могут выяснить его судьбу в течение более чем 150 лет!

Тем не менее произведение Левицкого отменно знали по гравюрам И. С. Майера, неоднократно публиковавшимся, притом с непременным почтительным указанием: «С Левицкого». Когда гравер видел оригинал, с которого делал свою работу? В чьем владении портрет тогда находился? Узнать это было важно еще потому, что именно от даты изготовления гравюры можно было бы отчислять дальнейшую и неведомую нам биографию картины-изгнанницы.

Прежде всего я обратился к «Подробному словарю русских гравированных и литографированных портретов», выпущенному в нескольких томах в 1880 - 1890 гг. Дмитрием Александровичем Ровинским, автором серьезным, скрупулезно отбирающим факты для своего издания. Его труд и теперь - один из авторитетных в искусствоведении. Ссылки на него существенны, солидны. Однако Ровинский, отметив, конечно, листы Майера, не назвал год их изготовления. Вероятнее всего, не смог узнать его. В примечании сказал фразу печальную, в дальнейшем ставшую привычной: «Местонахождение живописного портрета Левицкого неизвестно».

Повторил это безнадежное сообщение в 1902 г. и автор первой монографии о творчестве Левицкого Сергей Павлович Дягилев. Тоже прекрасный знаток живописи, хорошо информированный о частных и государственных коллекциях! Похоже было, что портрет пропал навсегда, если такие признанные искусствоведы не могли обнаружить его следы и оповестили о своей неудаче просвещенную публику. Никаких откликов не последовало. Вероятнее всего потому, что портрет действительно погиб. Поэтому все, интересующиеся творчеством великого Левицкого и славной памятью княгини Дашковой, поверили в его печальную и безнадежную участь.

Никому не было ведомо, что именно книга Дягилева вызвала первую и совершенно неожиданную весточку о совсем, казалось бы, затерянной картине. Она, эта весточка, осталась незамеченной, поскольку содержалась в сугубо личном письме. Историк и архивист, секретарь Русского исторического общества Александр Александрович Голомбиевский, кстати, принимавший активное участие в составлении «Русского биографического словаря» и знаменитых «Русских портретов», сообщил 29 октября 1910 г. искусствоведу Николаю Николаевичу Врангелю о том, что портрет Дашковой, написанный Левицким и упоминавшийся Дягилевым… сохранился! Даже указал его нахождение: заброшен он, дескать, на чердаке дома некоего Ильина, проживавшего в селе Быкове близ Москвы.

Уж как узнал вездесущий Голомбиевский о картине? Вспоминаю, что он часто «откапывал» невесть как и откуда прелюбопытные сведения о тайнах художественных произведений. Был у него острый интерес ко всему непознанному, интригующему в истории изобразительного искусства. Считался, по авторитетному суждению, «большим знатоком портретов, и указания его в этой области особенно ценны».

Почему же Голомбиевский не написал о своей находке самому заинтересованному лицу - непосредственно Сергею Павловичу Дягилеву, которого неплохо знал? То ли не решился по каким-то нам неизвестным причинам, то ли отношения у них не способствовали переписке.

Вскоре, в августе 1913 г., скоропостижно, в поезде скончался Голомбиевский в возрасте 56 лет. Тремя годами позже не стало и Врангеля. Не успел он использовать в какой-либо из своих многочисленных публикаций сведения о портрете Дашковой. Проживи он немного - непременно бы обнародовал факт его местопребывания, и загадки картины не существовало бы…

Врангель пристально интересовался творчеством Левицкого. Еще в 1914 г. в Париже вышел большой альбом «Сто русских деятелей искусства», в котором Врангель написал о художнике: «В истории русской живописи Левицкий одно из самых замечательных явлений. Крайне индивидуальный и самостоятельный талант, он один из немногих наших живописцев XVIII века может стать в ряду с лучшими портретистами Франции и Англии. Левицкий, как все большие мастера того времени, умел не только передать черты лица и характер изображенного па портрете, но и всю ту окружающую их обстановку, которая неразрывно связана с духом его эпохи».

Как высоко, как справедливо оценивал Врангель творчество своего соотечественника, которого, несомненно, любил, творчество которого превосходно знал!

Он договорился с издательством И. Н. Кнебеля об издании шести больших монографий о русских художниках. Одна из них посвящалась Левицкому. Уж в нее вошли бы сведения о портрете Дашковой, которые он получил от Голомбиевского! Но Врангель ушел из жизни и унес то, что узнал о картине…

Поэтому в 1923 г. академик Игорь Эммануиловнч Грабарь в каталоге юбилейной выставки произведений Левицкого, состоявшейся в Москве, в залах Государственной Третьяковской галереи, опять-таки повторил, что «местонахождение портрета Дашковой неизвестно». Он напишет: «Портрет известен только по гравюре И. Майе-ра, воспроизведенной в монографии Дягилева «Левицкий». А в своей блестящей статье о выставке, опубликованной в журнале «Русское искусство» № 2 - 3 за 1923 г., добавит, что «счастливая мысль отметить знаменательную годовщину устройством большой выставки произведений Левицкого возникла в московских музейных кругах…» (подчеркнуто мною. - В. К.). «…Мы, московские музейные деятели, устроили ее просто сами для себя, и была она чудесным, самым драгоценным подарком нашей музейной елки 1922 - 23 года… Мы знали, что для нас, немногих «одержимых», эта выставка нужнее всего другого, ибо давно уже назрела потребность разобраться, наконец, в том обильном и разнообразном материале, который так или иначе связан с именем Левицкого.

Это имя, подобно многим другим славным именам, давно уже обросло легендой, исказившей его первоначальный смысл. До сих пор еще не произведена работа по окончательному определению подлинных и неподлинных Веласкесов, Рембрандтов, Ван-Дейков, - что же говорить о старых русских мастерах, к изучению которых мы приступили только со вчерашнего дня. Здесь все смутно, все еще впереди, здесь ожидают нас самые невероятные сюрпризы, и наш долг перед Левицким принять все меры к новому, очередному пересмотру как его несомненных произведений, так и тех, которые ему с большими или меньшими основаниями приписываются старыми преданиями и литературными источниками. Речь идет о новом пересмотре потому, что он дважды уже был сделан, в обоих случаях С. П. Дягилевым: в первый раз в 1903 году, когда он выпустил в свет классическую книгу о Левицком, во второй раз в 1905 году, когда организовал знаменитую портретную выставку в Таврическом дворце, на которой ему удалось собрать 75 портретов мастера…»

Во всех этих пересмотрах творчества Левицкого портрет Дашковой, однако, оставался вне поля зрения специалистов и общественности, хотя комитет по устройству выставки произведений Левицкого ставил перед собой задачу «собрать портреты мастера, рассеянные по государственным и частным собраниям Москвы и ее окрестностей». Такое удивительное совпадение: портрет в тот, 1923 г., находился совсем неподалеку от Третьяковской галереи, директором которой был Игорь Эммануилович Грабарь, - в часе езды на трамвае. В московской квартире Ильиных, тех самых, о которых писал в 1910 г. Го-ломбиевский Врангелю.

Вдруг в 1939 г. портрет Дашковой оказывается в коллекции переводчика и литератора Сергея Васильевича Шервинского (и до сего времени там). Но и это событие прошло в то время незамеченным. О местонахождении картины стало известно искусствоведам только в 1950-х годах, когда Наталия Михайловна Гершензон-Чегодаева собирала материал для своей монографии о Левицком и заинтересовалась частными коллекциями.

Еще одно неожиданное открытие сделала она. В отделе рукописей Русского музея обнаружила… письмо Голомбиевского! Да, слишком поздно оно сыскалось. Ныне оно интересно лишь в том отношении, что показывает, какими непредвиденными зигзагами идет поиск, какие сюрпризы и досадные неожиданности его подчас ожидают, как часто необходимые сведения находятся не там, где их усердно разыскивают.

Наталия Михайловна сообщила в своем фундаментальном труде лишь факт о пребывании портрета Дашковой в коллекции Шервинского. Но как и при каких обстоятельствах он туда попадает, - то, что меня больше всего интересует, - она не написала. Да и не входило это в ее задачу, Поскольку Наталии Михайловны нет в живых, вероятно, придется обратиться к самому Сергею Васильевичу. Узнаю его телефон, звоню. Отвечает отнюдь не старческий голос. Вначале даже не поверил, что к телефону подошел именно он. Ведь Шервинскому должно было быть, по моим скромным подсчетам, около 90 лет. Со мной же говорил человек с бодрым голосом, хорошей памятью, а главное - живым отношением к действительности, любезностью потомственного москвича и доброжелательным вниманием к моим хлопотам.

- Да, мне действительно исполняется 90 лет… Что вы хотели бы узнать о картине Левицкого? Купил я портрет в 1939 г. при содействии старого москвича Льва Владимировича Гарнунга… Кстати, все подробности покупки вы можете узнать непосредственно от него. Запишите номер его телефона…

От Гарнунга я и услышал историю любопытную, уходящую в седую отдаленность. Притом разговор наш проходил своеобразно. Я звонил Льву Владимировичу и задавал ему свои вопросы. Он молчал некоторое время, потом медленно говорил:

- Переговорю кое с кем. Позвоните мне вечером…

Звонил вечером. Получал любезную и вполне добротную справку. Но почему-то всегда возникали какие-то новые недоумения, которые разрешать надо было опять-таки с ним. Снова Лев Владимирович охотно брался что-то выяснить у своих многочисленных и таинственных знакомых. В ответ на мои извинения о беспокойстве, которые я приношу ему, он признался:

- А это, знаете ли, мне и самому интересно.

…В двух километрах от нынешней железнодорожной станции Быково, по Рязанскому шоссе, располагалась усадьба Марьино. Во второй половине XVIII века она принадлежала видному деятелю екатерининского времени М. Измайлову. Затем перешла к Воронцовым-Дашковым. Последним ее владельцем являлся Илларион Илларионович Воронцов-Дашков, ротмистр лейб-гвардии гусарского полка, адъютант кого-то из великих князей. Он разорился и вынужден был в начале нашего века продать имение. Притом со всем его содержимым - обстановкой, утварью, библиотекой и даже фамильными портретами.

Купил Марьино земский служащий Андрей Николаевич Ильин, живший в Быкове. Тот самый Ильин, упоминавшийся в письме Голомбиевского. Когда новый обладатель имения стал разбираться с приобретенным имуществом, то обнаружил среди разной рухляди и две картины - портрет Екатерины II, как позже установили, рокотовской кисти, и… портрет Дашковой, созданный Левицким. Вероятнее всего, это и был тот самый портрет, который украшал парадную залу Академии наук в Петербурге и затем по велению Павла I был оттуда убран. Его передали кому-то из Воронцовых и отправили в захолустное Марьино, подальше от людских глаз. Быть может, о нем вообще забыли хозяева усадьбы, в которую они не столь часто наезжали. Похоже, потомки легендарной княгини не очень-то почитали ее память. Поэтому портрет оказался более чем на сто лет фактически упрятанным от специалистов и любителей живописи.

Хуже того - Ильину он достался в таком плачевном состоянии, что ему пришлось незамедлительно отдать полотно на реставрацию опытному мастеру. Естественно, после сложной и дорогостоящей операции Андрей Николаевич никак уж не мог забросить картину на чердак, как сообщал Голомбиевский. В этом отношении его сведения не отличаются достоверностью. Очевидно, они исходили от Иллариона Илларионовича или же от кругов, ему близких, и сказаны были в явном раздражении на удачливого покупателя из простолюдинов. Ну, словом, один бывший богатый человек, а нынче несколько обнищавший, продал другому человеку, некогда неимущему, а сейчас разбогатевшему. Обычная и ничем не примечательная повседневность. Поэтому вначале Ильин не вызвал у меня никакого интереса. Тогда для меня было важно то, что цепочка странствий картины Левицкого, конечно, с какими-то пробелами, как будто бы замкнулась: Левицкий - Академия паук в Петербурге - имение Марьино Воронцовых-Дашковых - Ильин - Шервинский. Кажется, все сходится. Можно было бы и точку ставить…

Но однажды в Центральном государственном архиве литературы и искусства я наткнулся на указание о переписке Андрея Николаевича Ильина с Владимиром Ивановичем Саитовым. Не тот ли это Ильин, владелец Марьина? И что может быть общего у него с почтенным литературоведом? На всякий случай выписал эти материалы. Когда же их просмотрел, то открыл для себя интересного и весьма привлекательного человека, совсем не того, кого несколько снисходительно себе представлял и который позже станет чуть ли не темой моего поиска…

Ильин просил Саитова сообщить ему данные о некоторых прошлых владельцах старинных усадеб в Верейском уезде Московской губернии. А вот такие любопытные строки я читаю в письме от 22 июля 1912 г.: «Я собираю материал по старине Верейского и особенно Бронницкого уездов, - пишет Андрей Николаевич, - где нам сейчас принадлежит имение Быково, бывшее Воронцовых-Дашковых. Но никогда не собирался что-либо печатать, занимался этим только в собственное удовольствие. Зимой же, по просьбе своего приятеля, составил краткое описание села Виноградова в Московском уезде, которое в ограниченном числе экземпляров должно скоро выйти из печати. Вот так я заразился бациллой печати и теперь, вероятно, понемногу буду публиковать собранное в Верейском уезде. К сожалению, только трудно попасть опять в такой случай, как в Виноградове. Там на чердаке нашлись остатки архива Бенкендорфа, с несколькими бумагами, принадлежавшими генерал-прокурору Глебову, со сведениями о пребывании в этом имении французов в 1812 г.

Простите меня за болтовню, но у кого что болит, тот о том и говорит…»

А «болит-то» у него дело изучения памятников истории и старины Подмосковья! Андрей Николаевич, судя по письму, настолько основательно увлекся этим занятием, что «его собственное удовольствие» привлекло внимание специалистов и серьезной печати. Вот даже выпустил краеведческую книжку! Да и покупка Марьина, кажется, не была блажью преуспевающего дельца.

Дальше - больше. Узнаю, что Ильин тратил все свободное время, незаурядную энергию на исследование забытых старинных имений, памятников архитектуры, истории, археографии. Много путешествует по Подмосковью. Так, обошел вдоль и поперек свой Бронницкий уезд. Знал его отменно. В живописи разбирался. Имена Рокотова и Левицкого не были для него пустым звуком. Прекрасно понимал истинную их художественную значимость. Не в пример Иллариону Илларионовичу Воронцову-Дашкову. Теперь можно с уверенностью утверждать, что сохранностью и сегодняшним существованием портрета Дашковой мы обязаны только Ильину. Вряд ли дошел бы он до наших дней, попади в другие, деляческие, руки либо останься в прежних, столь равнодушных…

Андрей Николаевич в хождения по Подмосковью часто брал с собой сына. Когда тому нужно было выбирать свой путь в жизни, то он твердо сказал матери (отца уже не было в живых - он умер в 1927 г.): «Хочу, как папа». И Михаил Андреевич Ильин стал видным советским историком искусства, доктором искусствоведения, профессором Московского университета, своеобразным исследователем, прекрасным знатоком старой архитектуры Москвы и Подмосковья. Он написал ряд книг, которые для меня являются повседневными справочниками и помогают в работе.

Вот они, книги Ильина, и сейчас передо мною на книжной полке. Беру одну из них - «Подмосковье», изданную в 1965 г. На ней посвящение автора: «Памяти моего отца Андрея Николаевича Ильина - одного из зачинателей изучения Подмосковья». Каюсь, раньше как-то не обращал внимания на эти слова. Хотя этот небольшой томик не раз странствовал со мной то в Звенигород, то в Верею, то в Волоколамск… И со многими закладками месяцами лежал на моем письменном столе.

Рядом с «Подмосковьем» стоит на полке еще одна его книга - «Исследования и очерки», выпущенная издательством «Советский художник» в 1976 г. В нее включены избранные работы о древнерусском и декоративно-прикладном искусстве, народных промыслах, современном градостроительстве и архитектурном наследии XVI - XX вв. Имеется и небольшое автобиографическое послесловие. Вспоминает Михаил Андреевич и об отце, который «по роду своей службы задался целью увидеть своими собственными глазами весь «свой» уезд - в данном случае Бронницкий, входивший в состав тогдашней Московской губернии. Территория уезда оказалась богатейшим образом насыщена порой первоклассными памятниками архитектуры, как древними - XVI - XVII веков, так и «новыми» - XVIII - начала XIX столетия. По возможности, все это фиксировалось фотографиями, пометками в записных книжках, изложением занятных, бытовых «историй». Когда я подрос, то меня отец стал брать с собой. Я помогал таскать громадную тогда фотоаппаратуру со стеклянными пластинками 13x18, которые составляли порядочный груз.

Так стал я невольным участником «экспедиций» моего отца, интерес к которым все рос и рос, так как к фотосъемке прибавлялись бесконечные интереснейшие рассказы, новеллы, целые исторические повести о тех или иных местах, людях, некогда здесь живших, о зданиях, поразивших своей простотой, оригинальностью, своеобразием замысла. Все это закладывало основу любви к русским древностям.

Мальчишкой же я сделался в какой-то мере участником издания книги отца, посвященной усадьбе Виноградове, «что на Долгом пруду» на Дмитровском шоссе (книга, о которой Ильин с гордостью сообщал Саитову. - Е. К…). Мое участие вылилось в печатание фотоотпечатков. Отец стал подготавливать новые издания, но начавшаяся в 1914»году мировая война навсегда прервала эту работу, которую он так любил и которой отдавал весь свой досуг…»

С Михаилом Андреевичем я был знаком лишь по телефону, как это ныне часто бывает. Время от времени звонил ему по редакционным делам: то статью заказывал для газеты, то проверял какие-то факты и цифры, то консультировался по тем или иным вопросам искусства. В частности, по работам Андрея Рублева в Успенском соборе, «что на Городке» близ Звенигорода. Меня тогда увлекли, поразили новизной, остроумной аргументацией совершенно неожиданные и, я бы сказал, «крамольные» его предположения, связанные с трудами великого древнерусского художника. Даже как-то я написал об этом. Но, естественно, не думал, что вновь, и по такому необычному поводу, сойдутся наши интересы… Достал было записную книжку, чтоб найти телефон Михаила Андреевича, да вспомнил, что недавно встретил в одном из журналов его некролог…

Отыскал журнал - «Декоративное искусство», номер 11 за 1981 г. Прочитал, что Ильин «в искусстве и в науке об искусстве ценил смелость и независимость решений. Его собственные мнения всегда отличались новизной, оригинальностью, нередко дискуссионностью. Он любил спорить и не боялся оказываться в споре неправым. Доведенные порою до предельной степени полемической остроты, его высказывания и гипотезы никого не оставляли равнодушными, будоражили мысль, заставляли более углубленно разбираться в творческих и научных проблемах».

Все верно! Именно за смелость и страстность любили его, особенно студенты. Нередко доставалось от коллег-искусствоведов, не принимавших, а подчас не желавших понимать новизну его гипотез, блистательность фантазии, без которых, уверен, не может существовать наука об искусстве.

Сейчас ругаю себя, почему ограничивался телефонными разговорами, почему не познакомился ближе с этим своеобразным человеком? Ведь столько конкретных поводов было для личных встреч! Можно, конечно, ссылаться на текучку, на суматошную газетную жизнь, суету сует. Это будет верно и понятно. Но в душе-то остаются сожаления и досада на самого себя - прошел, а точнее пробежал, мимо удивительной личности, и вернуться уж невозможно. Быть может, уж тогда «из первоисточника» узнал бы и о портрете Дашковой, и, конечно, об Андрее Николаевиче Ильине, одном из первых московских краеведов.

Его вдове Любови Дмитриевне жилось временами тяжко. В один из таких моментов она и решила продать картину. Попросила о содействии Льва Владимировича Гарнунга. Тот сообщил Шервинскому о возможности приобрести отличное произведение Левицкого, и вскоре полотно перешло в его коллекцию.

- Портрет достался мне в хорошем состоянии, - отмечает Сергей Васильевич. - Несомненно, предыдущий его владелец реставрировал полотно, бережно его хранил. До сего времени оно не нуждается в поновлении.

Наконец-то можно ставить завершающую точку в очерке. Если б не очередное «но»… Дело в том, что стало известно еще об одном портрете Дашковой, и тоже написанном Левицким. Находится он в… Англии! Притом - это очень важно! - в отличие от «московского» портрета подписан автором и даже имеет дату: 1784 г. Вероятнее всего, обнаружен оригинал произведения, с которого Левицкий тогда же сделал авторское повторение. То самое, что и находится ныне у Шервинского.

Картина отыскалась следующим образом. В 1935 г. в Лондоне состоялась выставка произведений русского искусства. Был издан ее каталог с репродукциями экспонировавшихся произведений, в том числе и портрета Дашковой. Уж не знаю, как и когда каталог попал в Москву, но пока является единственным свидетельством того, что «английский» и «московский» портреты Дашковой почти одинаковы. Только первый снизу и сверху несколько укорочен. «Московский» экземпляр имеет форму правильного овала, тогда как «английский» - прямоугольника с закругленными углами. Такой формы холст больше не встречается среди работ Левицкого. Конечно, делать какие-либо основательные выводы о живописи «английской» картины, ее фактуре, светотеневых особенностях, характере подписи крайне затруднительно по старой каталожной фотографии. Живого же оригинала никто из советских искусствоведов, похоже, не видел.

В подписи под портретом указано, что он принадлежит (это в 1935 г.) Е. М. Уокер из Оксфорда. Но раньше им владела семья Уильмот. Говорилось также, что представительнице этой фамилии Мэри Уильмот портрет подарила сама Дашкова.

Из литературы, прежде всего из «Записок» Дашковой, узнаю, что действительно она в последнее десятилетие своей жизни была хорошо знакома с сестрами Мэри и Кэтрин Уильмот. Они, возвратившись на родину, написали воспоминания о легендарной княгине, небольшой отрывок из которых я привел в начале очерка. Особенно интересны записки Мэри Уильмот. Она поехала в Россию на год или два, а прожила в Москве у Дашковой пять лет. Стала ее близкой подругой, последней привязанностью княгини. «Моя русская мать» - так называла Мэри Екатерину Романовну.

Она подробно описывает московский дом княгини на Никитской, в «приходе Малого Вознесения» (на этом месте - здание консерватории на улице Герцена), который был построен по ее собственному плану. Комнаты, как свидетельствует Мэри, были «изящно убраны и теплы», что, надо сказать, особенно обрадовало сестер, непривычных к русским морозам. В доме было много картин, книг и цветов. Для своей любимицы и ее сестры Кэтрин, приезжавшей погостить к «Северной Медведице», как прозвала себя Дашкова, она затевает бесконечные развлечения: катанье с гор, спектакли домашнего театра, частые поездки по Москве - на балы, народные свадьбы и гулянья, к цыганам, к раскольникам, в Троице-Сергиеву лавру. Дашкова в те годы считалась первой московской знаменитостью - ее всюду встречали с большим почтением.

Мэри Уильмот уезжала из России в октябре 1807 г. Она увозила многочисленные подарки, среди них - вещи, весьма дорогие для Екатерины Романовны. Прежде всего рукопись ее знаменитых «Записок», судьба которых сложилась таинственно, сложно и запутанно, до сего времени они вызывают споры ученых. Увозила Мэри опал шведской королевы Христины, выменянный Н. И. Паниным для дашковской коллекции минералов у сына одного из министров королевы на бриллиант равной величины; веер, тот самый, который Екатерина Алексеевна, еще не «самодержица всея Руси», а лишь великая княгиня, жена Петра III, уронила в доме канцлера М. И. Воронцова и подарила девушке, поднявшей его с пола, на память об их знакомстве. Екатерина Романовна очень дорожила веером, наказывала, чтоб его положили с ней в гроб. Однако потом раздумала и отдала Мэри. И, наконец, вручила собственный живописный портрет, написанный Левицким.

О возвращении Мэри в Англию можно написать приключенческий роман. Ее долго не выпускали из Петербурга, ибо Россия находилась в состоянии войны с Англией. За девушкой следили, так как знали, что она увозит некие «опасные» бумаги - имелись в виду «Записки» Дашковой и письма Екатерины II. Затем были и погони, и кораблекрушение, и высадка на какие-то неведомые острова… Она добиралась из Петербурга до Лондона почти год! Во всех этих ее опасных приключениях участвовал и портрет Дашковой. Чудом холст уцелел - не погиб, не затерялся, не был поврежден.

Все же жаль, что такая русская художественная реликвия, как портрет Дашковой, созданный великим нашим художником, оказался за рубежами России.

Еще об одном портрете Дашковой кисти Левицкого сообщает Игорь Эммануилович Грабарь в упомянутом юбилейной каталоге. Он находился до революции в собрании князя Н. Н. Оболенского в Москве и показывался на выставке художественных произведений и старины в 1901 г., которая состоялась в Строгановском училище. Вспомним еще о портрете Дашковой, который экспонировался на Таврической выставке в 1905 г. - тогда он принадлежал П. М. Романову. Оригиналы ли это Левицкого, его авторские повторения, либо копии с его работ других художников - никаких сведений мы не имеем. Местонахождение этих портретов неизвестно.

…Много позже, когда этот очерк был уже написан, позвонил мне искусствовед и мой хороший знакомый Никита Касьянович Голейзовский и весьма меня озадачил:

- Насколько я помню, в одном из помещений Дома ученых на Кропоткинской улице висел какой-то портрет Дашковой. Посмотри-ка, быть может, его ты ищешь?…

Вдруг действительно эта картина из собрания Оболенского или Романова? Или же исчезнувший портрет, написанный Тончи?

Словом, поехал я в Дом ученых. Прошелся по его залам - никакого портрета не увидел. Спросил у администратора, и тот ответил: «Да, был портрет княгини во весь рост, с книгою в руках, но его передали Академии наук СССР».

Помчался я на Ленинский проспект, в старинный особняк, который занимает президиум Академии наук. И нашел! Нашел портрет Дашковой! Но не Левицкого, не Тончи, а… А. П. Антропова! Точнее, не совсем Антропова - он приписывается художнику с большим вопросом. Вероятнее всего, это работа одного из учеников Левицкого. Когда же порасспросил специалистов, то выяснил, что картина - копия с портрета, который хранится в Государственном Историческом музее. На нем существует сомнительная подпись художника и дата - 1784 г. Еще одна копия находится в Государственном Эрмитаже.

Ну, «антроповские» портреты Дашковой - тема совершенно иная и не менее сложная, чем ее портреты кисти Левицкого…

СОДЕРЖАНИЕ

Сугробы на мраморной лестнице

Тайники Воскресенского монастыря

Затерянные портреты Пушкина

Где она, легендарная скрипка Маджини?

Эта странная, затейливая судьба!…

Местонахождение было неизвестным…

ИБ № 2678

Евграф Васильевич Кончин

БЫЛОГО ИЩУ СЛЕДЫ…

Заведующий редакцией Ю. Александров

Редактор Л. Крекшина

Художник А. Кулагин

Художественный редактор А. Яцкевич

Технический редактор Г. Бессонова

Корректоры М. Лобанова, И. Попкова

Сдано в набор 30.09.83. Подписано к печати 29.02.84. Л80719. Формат 84Х108 1/32. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Усл. псч. л. 10.03. Усл. кр.-отт. 11,97. Уч.-нзд. л. 9,84. Тираж 75 000 экз. Заказ 3S37. Цена 60 коп. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Московский рабочий», 101851, I СП, Москва, Центр. Чистопрудный бульвар. 8. Ордена Ленина типография «Красный пролетарий», 103473, Москва, П-473, Краснопролетарская, 16.

Поиски… Находки… Загадки… Гипотезы… Размышления… Эти слова не зря вынесены в подзаголовок книги. Они определяют направленность очерков, собранных в книге. Автор ее, Евграф Васильевич Кончин, увлечен «московским поиском» и в каждой своей новой работе открывает перед читателем судьбы музейных экспонатов или какие-либо неизвестные дотоле страницы в их истории, связанные со значительными событиями в жизни Москвы и всей страны.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

05.03.2023

Content

Евграф Васильевич Кончин
Былого ищу следы…

Сугробы на мраморной лестнице

Тайника Воскресенского монастыря

Затерянные портреты Пушкина

Где она, легендарная скрипка Маджини?

Эта странная, затейливая судьба!…

Местонахождение было неизвестным…