Поволяев Валерий Дмитриевич

Прощай, Южный Крест!

«Военные приключения»® является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательский дом „Вече“.

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

Составитель серии В. И. Пищенко

© Поволяев В.Д., 2022

© ООО „Издательство „Вече“, 2022

1

История, происшедшая с героем этого повествования, в прошлом — военным моряком, а в последующие годы капитаном дальнего плавания Геннадием Москалевым, удивительная, о ней много лет ходили легенды, заставляющие дальневосточников целыми городами, такими как Владивосток и Находка, задуматься о смысле жизни, о том, какое место занимаем в обществе мы, простые люди, что означает наше присутствие в нынешнем предательски меняющемся мире…

Много лет назад, в самый расцвет ельцинской поры, на Дальнем Востоке, под патронажем приморского губернатора была создана совместная российско-чилийская компания по добыче так называемых морисков — омаров, лангустов, гребешков, океанских раков и прочих деликатесов, до которых очень охочи богатые люди, которых немало появилось ныне в России…

Деньги у богачей имелись, — карманы лопались от купюр, а вот деликатесов не было. Деликатесы следовало добыть, морисков этих у берегов Южной Америки, в частности у морской кромки Чили, горного государства, узкой лентой растянувшегося вдоль длинного океанского берега, было необычайно много.

Ну все равно, что в России картошки… Море есть море.

К берегам Чили была отправлена экспедиция в составе пяти промысловых судов. По контракту ее возглавил Геннадий Москалев, хорошо знавший водные просторы планеты и вообще немало похлебавший в своей жизни соленой воды.

В Чили отбывали в радужном состоянии — наконец-то появится работа, которой не было ни во Владивостоке, ни в Находке, а с нею должны были появиться и деньги, о которых здесь уже стали забывать, — Дальний Восток сидел на голодном пайке, недоедали даже детишки…

Но надеждам не дано было сбыться — появление новой флотилии в Чили было встречено враждебно, Россию там дружественной страной не считали (скорее противником), суда блокировали у берегов, а экипажи посадили на голодный крючок. В общем, здесь было еще хуже, чем во Владивостоке.

Очень скоро Москалев пришел к выводу, что народ, приплывший с ним, надо просто-напросто выручать, выдергивать из беды, он продал два небольших спасательных плота, каждый на шесть мест, на вырученные деньги купил авиабилеты и отправил людей домой, в Россию.

Сам остался в Чили. Один. Без денег, без продуктов, без связей, — остался, поскольку был ответственным за имущество, доверенное его экспедиции и доставленное им к здешним берегам. Чилийцы же, в свою очередь, довольно быстро определились с этим имуществом, стали считать русские промысловые суда собственностью своей, чилийской — вроде бы на них свалилось несколько мешков манной каши, безвозмездно, без всякой оплаты, и это устраивало их очень, скоро они упекли оставшегося в единственном числе капитана дальнего плавания в тюрьму: так было проще завладеть чужим добром… Ведь за судами уже не будет присмотра, а это — то самое, что надо.

Но законы в Чили все-таки работали, в том числе и международные, и местный суд, повинуясь этим законам, провел свое заседание и выпустил русского моряка на свободу. В результате человек, имевший славную биографию, геройское прошлое, прошедший военную школу, одолевший науку оставаться в живых и умевший это делать на практике, начал в поисках работы слоняться по чилийским портам. Подрабатывал там, где только мог.

В одном месте ему, например, заказывали починку ланчи — деревянного рыболовецкого судна и обещали хорошо заплатить, на деле же показали жирную фигу, и он ничего не смог с этим поделать, в другом попросили перебрать судовой двигатель, в третьем — починить паруса на краболове, в четвертом — вообще войти в состав рыболовецкой бригады и отправиться на работу в капризный океан… Платили жалкие гроши либо вообще ничего не платили, — он считался человеком бесправным.

Океан здешний был очень капризным, мог взбелениться в любую минуту и на ровном месте родить волны высотой с девятиэтажный дом. Бороться с такими волнами деревянные рыболовецкие ланчи были бессильны, они вообще оказывались беспомощными, словно бумажные кораблики, волны сминали их, растаскивали по доскам, дробили, опускали на далекое океанское дно.

Москалев опрометчиво вышел на ланче добывать альбакору — дорогую и очень вкусную рыбу. В нашей литературе альбакора более известна, как рыба-меч, любой выход в океан за мечами бывает известен американским рестораторам и заранее оплачен. Вот только ловить альбакору очень непросто, с этим промыслом вообще связаны многие несчастья…

Команде ланчи не повезло, океан взбесился совершенно внезапно, прямо во время лова, действовал в режиме землетрясения или взрыва, ланча была разбита и держалась на плаву лишь потому, что была сколочена из дерева. Трюм у нее был пустой, — судно болталось в океане, как щепка; перетрусивший капитан, не предпринявший совершенно ничего, чтобы спасти ланчу, стал слать в эфир один за другим сигналы SOS.

Москалев, за которым было закреплено машинное отделение (в этом плавании он был механиком), в одиночку пытался спасти машину и откачать воду из судна, но был покалечен и, чтобы спастись, привязал себя к мачте… Провел в таком положении, страдая от боли, голода и жажды, более суток.

…Военные спасатели с трудом нашли гибнущую ланчу в океане, сняли с нее рыбаков, в том числе и Москалева, и взяли курс в порт Вальпараисо, там покалеченного русского моряка предстояло положить в госпиталь.

Оставшуюся без экипажа ланчу бросили в океане, взять ее на буксир не было возможности; вместе с ланчей была брошена и километровая сеть, набитая рыбой… Эта добыча теперь принадлежала океану.

Так распорядилась рыбацкая судьба, иного не было дано. Что станется с ним, Геннадий Москалев не знал, он был чужим в этой стране, лиха хватил уже под самую завязку и мечтал лишь об одном — вернуться в Россию.

Но пока он плыл на военном корабле-спасателе, под чилийским флагом, в Вальпараисо…[1]

2

Путь в порт Вальпараисо проходил в красном тумане, иногда Геннадий отключался, нырял в какое-то глубокое подземелье, наполненное тем же студенисто трясущимся красным туманом, плотным, — все звуки в нем делались глухими, далекими, но не пропадали.

Раз звуки не пропадали — значит, он не был в полной отключке; когда человек отключается, то он уже ничего не слышит, — может быть, только какие-нибудь райские шорохи и птичьи трели, да и то не всегда.

Но потом звуки приближались, наезжали на него, словно некий таинственный поезд, грохотавший за поворотом, а затем вышедший на открытое пространство, на прямую линию, и Геннадий открывал глаза.

За иллюминатором спасателя вздымались литые железные валы, в стекла летели охапки желтой пены, муть с мусором, хотя мусора не должно быть в океане, раздавался вязкий, почти орудийный грохот.

Он думал, что кто-нибудь из чилийцев, товарищей по несчастью, подойдет к нему, спросит, не нужно ли воды, либо просто предложит сигарету, — ведь половина их без умения Геннадия выживать в океане точно оказалась бы в воде, но этого не произошло: чилийское землячество жило своей жизнью, Москалев — своей…

В Вальпараисо спасатели вызвали в порт "скорую помощь", прикатила она быстро, словно бы специально дежурила за воротами, Геннадия немедленно опрокинули на носилки и сунули в пахнущее лекарствами нутро машины. Капитан ланчи Пабло дернулся было, чтобы подойти к Москалеву, сказать ему что-то, но врач повысил голос, протестующе тряхнул аккуратной напомаженной головой, и Пабло отлетел в сторону, будто сучок, сорвавшийся с дерева.

В больнице Геннадия осматривали сразу два врача, старый и молодой. Видно было: старый натаскивает молодого, учит профессиональному уму-разуму, — он кропотал, как тетерев, голос у него был ровный, усыпляющий, а молодой в ответ кудахтал по-куриному удивленно, иногда даже подпрыгивал, стремился что-нибудь сделать, но старый позволял ему лишь малое: вскрывать коробочки с лекарствами, да мазать зеленкой прыщи у пациентов. В последнем молодой преуспевал: половина больницы ходила в зеленых пятнах.

— У вас перекошены плечи, — заявил Геннадию старик, — одно плечо выше, другое ниже. Как это произошло?

Геннадий, тщательно подбирая слова, — тщательно вызубренный испанский язык начал куда-то исчезать, проваливаться, словно бы он и не владел им, — рассказал, старик удрученно покачал головой и несколько раз произнес одно и то же слово: "Рентген!"

Результат рентгеновской съемки оказался неутешительным, это хорошо было видно на пленке: левое плечо у Москалева оказалось на два сантиметра ниже правого, — так его изуродовала в океане кувалда, поднятая железной волной с пола машинного отделения; в плече были порваны связки.

— Надо делать операцию, — сказал старый врач.

Операцию делать надо, это любому попутаю, сидящему в кустах за больничными окнами, видно, но где взять на нее деньги?

Старый врач крякнул в кулак — он все понял, но помочь пациенту ничем не мог, посмотрел Геннадию в глаза, словно бы проверял его на правдивость, и махнул рукой:

— Все, парень… Иди куда хочешь.

Молодой помощник перестал кудахтать, выпрямился с надменным видом: он находился на другой социальной ступени, в верхнем слое общества, а усталый, небритый мужик в неопрятной одежде, сказавший, что он — русский, — внизу… И не просто внизу, а на самом дне — дальше уже некуда…

На этом визит Москалева в больницу закончился, с увечьями и бедой надо было бороться самому, в одиночку, без лекарств и всякой медицинской помощи. Он не мог ни спать, ни ходить толком, ни сидеть даже — обязательно доставала боль. Повязка, которую ему наложил на грудь старый эскулап, скоро съехала вниз, едва ли не на живот, боли от этого усилились.

Иногда Геннадий по часу сидел где-нибудь в кустах, либо на старой пустой скамейке, раскачивался из стороны в сторону, стараясь утихомирить, уговорить боль, сжимал зубы. Были случаи, когда боль подчинялась ему, но чаще, много чаще, не слушалась. Совсем не слушалась.

Ох, как хотелось ему домой, в Россию, там ведь и стены, и земля родная, и воздух помогли бы ему подняться на ноги, выздороветь, а тут… Тут ничего этого не было. Только боль, да жгучая, способная заглушить все на свете, в том числе и приступы боли, тоска…

3

Есть люди, которые не могут терпеть боли, от простого нытья где-нибудь под мышкой или в животе раскисают, как дети, готовы хныкать, а то и вообще реветь в три ручья, чуть ли не в обморок хлопаются, но Москалев не относился к этой категории служивого народа. Относился к другой…

Служба в армии (точнее, на флоте, родном Тихоокеанском) научила его терпеть боль. Носить погоны — это не баловство и не обязанность по чьей-то частной воле, это в первую очередь веление собственной души, земли отчей, отклик на зов предков, отца с матерью, воспитавших будущего воина, ратника и уж потом, во вторую очередь, — личная подчиненность строкам Конституции, обязывающим каждого гражданина защищать свое Отечество.

Если бы Геннадия спросили на высоком суде, чему его научила служба флотская, он бы ответил совершенно искренне, хотя и казенно, словами лектора из политотдела, привыкшего ездить по кораблям и выступать перед моряками:

— Преодолению себя и своих слабостей.

Если бы этого не было, вряд ли бы он сумел пробыть в Чили даже две недели — не получилось бы. Он сошел бы с ума или наложил на себя руки, другого пути у человека, оказавшегося тут изгоем, нет.

Изгой — это самое худое, униженное, ниже дна состояние, в котором может находиться человек, — где-нибудь на уровне скотного двора или загона, где перед забоем откармливают поросят… Но свиньям хоть еду дают, не заставляют голодать.

Чтобы хотя б немного забыться, не видеть того, что он видел, что бросалось в глаза, Москалев вспоминал свое прошлое, Находку, Владивосток, плавания по тамошним морям, прогулки по берегу, вообще по дальневосточной земле, и у него обязательно стихала боль, делалось легче, на лице появлялась обрадованная улыбка, и ничто не могло стереть ее, даже если на подавленную боль накладывалась боль новая, сильная, способная остановить сердце… Москалев все равно улыбался.

Однажды он здесь, в Чили, на замусоренной набережной, услышал историю, которую хорошо знал, хотя это и было давно, как немного знал и участников ее — моряков, унесенных на барже в открытый океан. Они вместе служили на Шикотане. Унесенные ребята без еды, без воды, без горючего, лишенные тепла, целых две недели болтались среди волн и уплыли едва ли не на другой край земли… Хорошо, что на одном из океанских перекрестков их случайно повстречал американский военный корабль и снял с железной ржавой коробки, именуемой самоходной баржей.

Если бы этого не произошло, то старший на барже по фамилии Зиганшин вместе со своей командой попал бы под трибунал. А так сработал закон политического чудачества или, говоря иначе, соперничества, и сюжет стал развиваться в благоприятную для зиганшинцев сторону.

В результате власти наши наградили мокропутных солдатиков — они действительно были мокропутными бойцами, солдатами, а не моряками, и носили обычную пехотную форму, только на погонах у них по трафарету были выведены маслом две большие буквы ТФ, что означало "Тихоокеанский флот".

Плавали пехотинцы на самоходной десантной барже (сокращенно СДБ), которую военный люд называл танковозом, и команда Зиганшина действительно перебрасывала танки по курильским островам, поскольку обстановка на пограничной земле Курил была такая, что у солдат на ногах дымились голенища сапог.

В тот штормовой день команда танковоза отдыхала — море было серым, неприветливым, по небу ползли грязные, по самую пробку наполненные холодной моросью облака, такая погода ничего хорошего не предвещала, и мокропутные пехотинцы решили отдохнуть: сварили картошечки, открыли пару банок говяжьей тушенки, разделали три селедки собственного соления, нажарили большую сковороду здешней камбалы-палтусовки, тающей во рту, — вкусная была рыба, особенно, когда свежей попадала на сковороду, и ловить ее было легко, клевала она на все, даже на пуговицы от штанов… Главное, чтобы к леске был привязан острый крючок.

Из местной лавчонки принесли мягкого, белого, как сметана, так называемого формового хлеба и сели за стол. Пара чекушек, которая была у них припасена к обеду, растаяла так быстро, что они не заметили этого, у служивых — ни в одном глазу, даже намека на это не было, — поэтому самого молодого из команды отрядили в магазин.

В суете той, что сложилась как праздничная, Зиганшин прозевал штормовое предупреждение, переданное по радио, и шквал, налетевший на старенький причал, где стоял танковоз, оказался неожиданным.

Примитивная тумба, на которую была накинута петля причального каната, — уже дряхлая, ржавая, в дырках, неожиданно рассыпалась, не выдержав налета, и самоходку поволокло в открытое море.

Команда зиганшинцев не сразу засекла беду — лакомилась палтусовкой, вкусно чмокала губами и ни о чем плохом не думала. Подумаешь, шторм! Мало ли штормов они пережили здесь, на Курилах, — не сосчитать! А когда все-таки почуяли неладное, очухались и выскочили из кубрика — даже земли не увидели, так далеко их унесло. Всего за несколько минут. Только волны, волны, волны…

Надо возвращаться. Тем более что четвертый член команды, ушедший в магазин, уже, наверное, на берегу топчется, ладонь ко лбу прикладывает в выжидательном жесте: не понимаю, дескать, шутки, которую учудили вы, ребята — взяли и провалились куда-то вместе с танковозом. Не-ет, такие шутки непонятны, совсем непонятны.

Зиганшин сунулся к двигателю, чтобы запустить его, а в баках вместо горючего — воздух, нет горючего, кататься только на собственных коленках можно. Либо на своей заднице, предварительно обернув ее чем-нибудь резиновым, чтобы пятая точка не промокла.

Впоследствии газеты писали, что на барже, мол, даже кулька запыленных, твердых, как окаменевшие старые каблуки, сухарей не нашлось, не то чтобы нормальной еды, но это, мягко говоря, не соответствовало истине. Продуктовые заначки у запасливого Зиганшина имелись, были на всякий случай размещены в потайных углах — ведь мало ли что здесь, под боком у империалистической Японии может случиться?

Поэтому запасы свои Зиганшин распределил примерно на три дня, а дальше… дальше их найдут, возьмут на буксир и доставят на остров, полный нежных девичьих голосов… Этого, к сожалению, не произошло: слишком лютым, затяжным оказался шторм, очень скоро мокропутные мореходы оказались в открытом океане.

Волны в океане — что высотные дома в Москве — грузные, огромные, днище у баржи могут проломить с легкостью необыкновенной, будто у намокшего бумажного кораблика, и тогда тяжелый танковоз вместе с людьми уйдет на очень приличную глубину, где этот плавучий островок не найдут никогда. И глубоко, и такой аппаратуры поиска нет.

Конструкция у барж, на которых перевозили танки, была, как у плашкоутов — широкое плоское дно, двойное, без киля, обеспечивающее в море роскошную болтанку, так что все, что ребята съели во время своего невольного плавания (если еда все-таки находилась), желудок вытряхнул обратно… Волны вышибали непереваренную пищу буквально с кровью, выворачивая нутро наизнанку почти целиком.

Москалев служил тогда рядом с Зиганшиным, был командиром отряда и занимался тем же делом, что и команда Зиганшина, но в такие передряги не попадал, да и вел себя по-другому.

Под началом у него была не одна баржа, а целый отряд, начальство в отряде бывало чаще, чем у Зиганшина, и самоходки у Геннадия были помощнее, чем у соседей, — на каждой стояло по два трехсотсильных двигателя, и за запасом горючего в топливных баках Москалев следил очень тщательно. Чтобы остаться без солярки, ни капли чтоб — такого не бывало никогда. И продовольствия у него было побольше, чем у кого бы то ни было, — ребята в отряде подобрались хозяйственные, всё несли, как говорят в таких случаях, в дом, приумножали то, что имелось, ничего не разбазаривали.

Единственное, что куры не несли им по утрам яйца, чтобы для чистоты голоса выпивать по паре штук перед завтраком. А жаль — очень неплохая штука для здоровья.

Молодым тогда был Москалев, подвижным, оборотистым, сегодня он завидовал самому себе той поры. Но что ушло, то ушло.

Здесь, в Чили, он часто вспоминал Амур, Зею, командира своего тогдашнего, капитан-лейтенанта Студеникина, жену Капитолину, которая никак не могла понять мужа и противилась его службе на флоте, считала, что было бы лучше, если б он работал прорабом на стройке или мастером на заводе автокранов — существовал такой заводик в городе Свободном, очень неплохой был, да непутевая горбачевская перестройка отправила его в никуда. Нет сейчас этого славного завода.

По островам зейским, по земляным лепешкам, украшавшим реку, по берегам высоким он развозил кунги — крытые брезентом автомобили, напичканные аппаратурой, предназначенные для наблюдения за противником… Чтобы события, происшедшие на Да-манском, печально известном дальневосточном острове, где погибли наши пограничники, не повторились… И они, надо отдать должное нашей армии, флоту, пограничникам, больше не повторились.

Москалев попытался уже здесь, в Чили, вспомнить, как же переводится на русский лад, либо расшифровывается слово "кунг", но так и не вспомнил. Может, "контрольная установка по наблюдению за границей"? Годится, нет? Или расшифровывается как-то еще?

Нет, он так и не вспомнил. Но словечко "кунг", очень похожее на заморское, почти китайское, в голове сидело прочно…

Что же касается Зиганшина и его ребят, то команде повезло очень. Команда под суд не попала, обрела газетную славу, и не только ее, ордена Красной Звезды получила, вот так — знай, в общем, наших! Для истории военно-морской песню о себе оставила — в духе рок-эн-ролла:

Зиганшин-буги, Зиганшин-рок,

Зиганшин ест второй сапог…

Особенно популярна была эта песня среди самого безалаберного, самого веселого народа — студентов. Правда, эти веселые люди не задумывались о том, что такое голод, не знали они о голоде почти ничего, как не знали и о войне, о том, что пришлось пережить русским людям, поскольку большая часть студентов родилась в то время, когда пламя фронтовое уже не полоскалось на нашей земле, не сжигало ее.

Позднее Москалев часто встречал одного парня из команды Зиганшина, фамилия его была, кажется, Федотов; парень учился в техникуме, ходил в роскошной куртке из хорошо выделанного хрома, к которой был привинчен орден Красной Звезды, зиганшинец не пожалел дорогую куртку, проткнул её шилом, сделал дырку для награды.

Выпивал он крепко, как помнил Москалев, потом, после техникума, парень этот куда-то исчез — наверное, уехал по распределению работать в каком-нибудь сибирском городке и растворился в нем. Обычная история.

Но все равно эпопею сержанта Зиганшина люди помнили долго, нет-нет, а в разговорах тема эта возникала вновь и вновь, — особенно в Приморье, в среде военных моряков (гражданские моряки, надо отдать должное, говорили тоже), люди гордились ребятами, тем, что те получили боевые ордена.

Хотя чего гордиться-то? Просто мужикам повезло, очень повезло, а вот повезет ли их коллеге Москалеву, томящемуся в чужой стране, кто знает? Кто ответит на этот вопрос?

4

Шло время. Боль потихоньку начала отпускать — что-то в его организме заживало, — само по себе заживало, без лекарств, криво, косо, как-то еще, красная пелена перестала появляться перед глазами, уже можно было потихоньку работать, держать в руках гаечный ключ и пассатижи.

Он не пропал, — охочему до работы, рукастому человеку всегда найдется дело, Геннадий отремонтировал ланчу Луису — вальяжному, рано поседевшему чилийцу, под жгучими лучами здешнего солнца седина его не то, чтобы выгорала, а превращалась в солому — яркую желтую солому, и Луис походил на европейца, какого-нибудь скандинава или вепса.

Лицо его всегда украшала добродушная улыбка, он, наверное, даже спал с улыбкой, и по нужде ходил с широкой, от уха до уха улыбкой, словно бы заранее поздравлял себя с тем, что успешно опорожнился.

Пока шел ремонт ланчи, Москалев на ней и жил. Капитанскую каюту он обшил деревом — тонкими, пахнущими смолой рейками, запах от них стоял какой-то северный, российский, рождающий тепло в груди, — ну будто бы он находился дома, у себя в Приморье, где много хвойных лесов.

Когда ланча была отремонтирована и наступила пора съезжать с нее, перемещаться на другую шхуну, он застрял на Луисовой "Ритте" — решил дня три-четыре отдохнуть, помассировать себе плечо, поразминать немного левую руку. Все-таки она действовала не так четко и покорно, как рука правая. Скорее всего, сросшиеся связки огрубели, ткань одеревенела.

Хорошо, что он задержался на ланче Луиса, это спасло судно.

Через две ночи на третью с океана пришел коварный тягун. "Ритта" была привязана к огромному сухогрузу, — таким небольшим судам, как шестнадцатиметровая ланча, места у причальных тумб почти нет, они привязываются к крупным судам, — и где-то часа в три ночи под днищем "Ритты" начало раздаваться глухое шуршание, словно бы шхуна дном своим терлась о песок или гальку.

Но проснулся Москалев не от этого звука, а от острого ощущения тревоги, чего-то очень болезненного. На такие ощущения он всегда обращал внимание, особенно в море — считал, что на ровном месте они не возникают.

Он поспешно сбросил с себя плед, выглянул из каюты. Ночь была светлая, совсем неюжная — слишком много звезд, висели они низко, до некоторых, казалось, можно было дотянуться рукой. Но это было обманчивое ощущение — до звезд так далеко, что жизни не хватит, чтобы достать их.

Он вгляделся в светлую темноту эту и неожиданно обнаружил, что порт вместе с причалами и пакгаузами отъехал в сторону. Чертовщина какая-то! Это было необычно. В следующую минуту он понял: в бухту пришел тягун.

На побережье Чили не было, кажется, человека, который бы не боялся тягуна или по меньшей мере не слышал о нем. Колдовская напасть эта могла у кого угодно вызвать страх. Что такое тягун? Это коварное блуждающее течение, которое внезапно, совершенно незримо и почти неслышимо заползает из морского пространства в обжитые гавани и бухты, здесь, как спрут, замыкает в мертвый обжим какую-нибудь симпатичную плавающую коробку (возможно, заранее присмотренную) и уволакивает её в открытый океан. На расправу. Либо наоборот — выбрасывает на берег. Если у коробки нет хорошего двигателя, способного сопротивляться тягуну, судьба судна предрешена — ничто его не сможет спасти.

Москалев кинулся вниз, в моторный отсек, и запустил двигатель, машина словно бы тоже чего-то ощущала, предчувствовала, завелась быстро, в полторы секунды. Ножом пересек веревку, связывавшую ланчу с сухогрузом и тут же дал машине нагрузку. Засек, как совсем рядом, невысоко над головой проплывает кубинский флаг, жесткой простынью свесившийся с кормы огромного судна.

Кубинцы тоже проснулись, — встревоженно бегали по палубе и пытались запустить главный двигатель своей громадины, работающая машина была для них сейчас единственным спасением, ничего другого не было, все другое — бесполезно: слишком сильно берег тянул к себе судно.

Геннадий перегнал ланчу на внутренний рейд, зашел под прикрытие волнолома — неряшливо встающей из воды каменной гряды, которую портовым властям не мешало бы привести в порядок, срезать с нее лишние напластования, чтобы уродство не бросалось в глаза, — и бросил якорь. Огляделся.

Собственно, ничего особо разглядеть было нельзя, все пропадало в светлой мути, да еще стало больше грохота, — можно было оглохнуть: это бились друг о друга коробки судов, которые тягун пытался выволочь на берег либо разбить о камни.

Волокло и большую гулкую громадину кубинского сухогруза, которую даже в мути нельзя было не различить, — очень уж крупная была постройка, — на кубинце закапризничала машина, механики не могли запустить ее, еще немного — и сухогруз будет обречен… Тягун вцепился в него мертво, по-волчьи, если бы Геннадий не обрезал веревку, то погибал бы сейчас вместе с кубинцем.

Неужели кубинцы не запустят машину? Геннадий ощутил, как в глотке у него возник комок, — твердый, зар-раза, будто сработан из камня, соленый; что-то начало давить на грудь. Он помял пальцами горло.

О коробку сухогруза стукнулось какое-то пассажирское суденышко, также сорванное с якоря, закрутилось, словно щепка, в тягуне, вновь всадилось со всего маху в гиганта. Надо отдать должное: суденышко очухалось довольно быстро — хватило двух ударов и разбитых иллюминаторов, в следующий миг оно застреляло, надорванно закашляло двигателем, — Москалев представил себе, как из трубы вылетают кольца черного дыма, так всегда бывает у застоявшихся судовых машин, они обязательно обиженно плюются, дымят и стреляют в воздух…

Через несколько мгновений суденышко уже развернулось и проворно потопало на внутренний рейд, где тягун этого пассажира уже не достанет.

А кубинца продолжало волочь на камни… Неужели механики не успеют запустить капризную машину?

Не успели — в следующую минуту раздался громкий жесткий удар, — спекся кубинец, Геннадий даже зажмурился: вот и все, теперь пока тягун не разломает его на несколько частей и не наделает в корпусе дыр, не свернет набок мачты, не разрушит по винтикам и приборам рубку и не вытряхнет в воду все, чем набиты трюмы кубинца, — коварный океанский колдун не успокоится.

Подвела людей капризная машина. Скатываясь в очередной раз с берега, тягун подхватил сухогруз, отволок метров на тридцать от кромки прибоя и недобро вспухших шапок пены и вновь с утроенной силой потащил на камни.

Пароход громко застонал от боли. Стало окончательно понятно — отбить его не удастся, сухогруз обречен.

Волок воды на берег был такой сильный, что это ощущала даже ланча Геннадия, стоявшая около волнолома, якорь, прочно впившийся в дно бухты, в грунт, потащился в глубине за цепью, беспомощно цепляясь лапами за камни и утрамбованное водой дно, заскрипел слезно, словно бы понимая, что и ланча, находящаяся вроде бы в безопасности, тоже может последовать за кубинцем. Тягун в считанные пять минут может превратить деревянное суденышко в щепки и выбросить на берег. Там они, высохнув, станут достоянием какого-нибудь не самого путевого костра.

Тем временем ночь неожиданно посветлела, — да и рассвет был уже не за горами, — пространство раздвинулось еще немного, Геннадий выбрал якорь и отогнал ланчу метров на двести в сторону, в тихий ковш, до которого, как он прикинул, тягун не достанет, и снова бросил якорь.

В сырой, неохотно раздвинувшейся темноте стали видны тяжелые, оглаженные водой камни берега, на которые тягун сейчас волок кубинца, один вид их рождал в теле дрожь, хотя Москалеву показалось, что возник шанс спастись, оторваться от тягуна, даже если у кубинца уже пробито днище… Он все равно сумеет спастись и с пробоиной, лишь бы очнулся двигатель… Но капризная машина никак не хотела оживать.

Хоть и встал Геннадий на якорь, а мотор ланчи не глушил и ходовую рубку не покидал, — характер у тягуна непредсказуемый, мало ли чего еще он вздумает выкинуть… Было прохладно, ветром хотя и не пахло и не замышлялся он, а сырой воздух пробирал до костей, рождал внутри какой-то странный холод, будто Геннадия начинили кусками сухого льда, который летом обычно используют мороженщики.

Говорят, что тягун приходит в портовую бухту, когда в океане устанавливается зыбь. Зыбь — штука хоть и не гибельная, но также очень неприятная, плыть по зыби — все равно, что ехать по горам — вначале надо с пыхтением карабкаться вверх, на крайнюю отметку огромного водяного вала, потом с таким же натуженным пыхтеньем, едва ли не на заднице, "тормозя лаптями", съезжать вниз, чтобы через полторы минуты снова начать движение вверх. Голову от такого катания по водяным горам можно потерять быстро.

А кубинца тягун тем временем продолжал трепать о камни. Людей с сухогруза уже сняли, их было немного, человек пятнадцать, может быть, семнадцать (потом выяснилось — восемнадцать человек, по количеству водоизмещения в тысячах тонн), оставлять народ на судне было нельзя — погибнут все, поэтому криков уже не было слышно, только сильные, очень громкие удары железа о каменную твердь, удар за ударом, один за другим, вызывающие боль в затылке, в сердце, в висках, в горле…

Слышал Москалев о том, как тягун расправляется с судами, несколько раз общался со свидетелями, которые не могли рассказывать об этом без слез, и это было — иных трясло, как обиженных детей, даже дыхание перехватывало, люди спотыкались на собственных словах, умолкали, речь их превращалась в мычание, — но видеть, как тягун уничтожает судно, ранее не видел, — столкнулся впервые. Страшнее этого может быть, наверное, только смерть другого парохода… Либо смерть своя собственная.

Подоспело утро — блеклое, заморенное, какое-то нездешнее, лишенное ярких красок. Портовые чайки сбились в несколько куч, словно бы собрались куда-то улететь, кричали так пронзительно и заполошно, что хотелось исчезнуть отсюда, — ну будто бы беда задела и этих птиц.

Тягун продолжал трепать кубинца, в воздух летели какие-то железки, рейки, куски пластмассовой мебели, деревяшки, даже тряпки, и те откуда-то взялись, словно бы на бедствующем судне размещался вещевой рынок. Аварийные огни, горевшие на мачте, сдали, стали совсем тусклыми, а потом и вовсе погасли.

Судно умерло, но тягун не унимался, он играючи двигал кубинца то в одну сторону, то в другую, совершал это легко, будто имел дело с пушинкой, — издали, кстати, так оно и казалось: пушинка, а не огромная громадина, умевшая покорять моря и океаны… Геннадий со вздохом покрутил головой.

Сделалось еще светлее, ощущалось, что солнце находится совсем рядом, за серыми лохмотьями облаков, неряшливо обметавших горизонт, ткни в эту наволочь чем-нибудь острым — и достанешь до светила, потечет тогда в дырку горячая золотистая жидкость, но настроение было совсем несозерцательным. Когда рядом находится беда — плакать хочется.

Якорная цепь ланчи показалась Геннадию в свете утра слабой, по крепости она может уступить канату, свитому из сизаля, — может, посоветовать Луису укрепить цепь сизалем?

Мелочь какая-то лезет в голову, мутит мозги. Левое плечо, утихнувшее было, снова начало ныть. Нытье это допекало Геннадия хуже зубной боли… А с зубной болью он был знаком не понаслышке.

Тягун тем временем изловчился, оттащил кубинца подальше от берега, а потом, примерившись потщательнее, зашипел злобно и со всего маху швырнул на камни. Судно хоть и умерло, но застонало от боли. Не просто застонало, а едва не развалилось пополам — на нем с гнилым вареным звуком лопнула палуба и в воздух полетели оторванные от внутренних конструкций куски железа. Геннадий невольно согнулся, будто одна из тяжелых железок собиралась приземлиться ему на спину.

Неплохо бы сейчас выпить стакан крепкого горячего чая, но ни гербы-мате, ни чая простого на ланче не было, хотя чайник имелся, висел в каюте на крюке и обязательно музыкально бренькал, стоило только завести мотор.

Голова была тяжелой, чужой — наполнена пронзительным сверчковым звоном, пространство перед глазами плыло — устал Геннадий. Но засыпать было нельзя. Пока не ослаб, не сошел на нет тягун — ни одной минуты сна. Тут даже очень малый сон может оказаться последним.

Тягун снова подцепил беспомощного кубинца, отволок его подальше, привычно примерился и, едва не перевернув в воде, набирая скорость и силу, опять поволок на камни. Грохот раздался такой, что задрожали облака.

Но Геннадий на этот раз даже не шевельнулся.

5

Момент, когда в порту появилась машина Луиса, Москалев не засек — был оглушен внезапной тишиной, наступившей в пространстве. Тягун наконец-то оторвался от жертвы, плюнул на нее и уволокся в океан, оставив разбитый кубинский сухогруз посреди береговых камней.

Стало так тихо, как не было здесь, наверное, со времен ухода отсюда испанских конкистадоров. И вдруг в этой неземной тиши Геннадий услышал далекое, словно бы стертое расстоянием, пение автомобильного клаксона.

Звук был знакомый. Такой визгливый сигнал был только на автомобиле Луиса, — значит, Луис приехал в порт. Приехал он не один — вместе со стариками-родителями, отцом и матерью. Втроем они стояли около машины и махали Геннадию руками.

— Понял, все понял, — пробормотал Москалев, и сам не услышал своего голоса: все глушила тяжелая вязкая тишина, оставшаяся после ушедшего тягуна.

Мотор ланчи завелся с полуоборота — не то, что на кубинце, где, похоже, вообще не было ни одного исправного механизма, — зафыркал мягко, звук этот был успокаивающим, Геннадий выбрал якорь и поплыл к причалу.

Луис был бледен, как бумага, хотя и улыбался, а вот родители его, бурые от внутреннего напряжения, неожиданно хлопнулись на колени перед Москалевым и начали целовать ему руки — поняли, что этот русский сделал для их семьи.

Для многих чилийцев рыболовные суда — единственная возможность прокормиться, других способов нет, поэтому в семьях проще было потерять ребенка, чем промысловую ланчу.

— Перестаньте, перестаньте, — стал растерянно бормотать Геннадий, отнимая свои руки, — перестаньте!

Старики поднялись с коленей, отерли платками глаза. Пробормотали вдвоем — в один голос:

— Спасибо вам!

Луис обнял Геннадия за плечи.

— Теперь ты будешь жить у нас в доме, — произнес он проникновенно, — ни в чем не будешь нуждаться. Поехали! — Он потянул Геннадия к машине. — Будет у тебя еда, одежда, домашнее тепло и герба-мате — сколько захочешь. Поехали! — И Геннадий, которому в этот момент сделалось жаль самого себя, покорно поддался нажиму Луиса. — У нас тебе будет лучше, чем на ланче.

Он был прав, благодушный доброжелательный Луис, еще не отошедший от прилива радости, от того, что уцелела, не погибла его шхуна, — дома действительно жить лучше, чем в крохотной каюте, где, если вытянешься в полный рост, ноги обязательно вылезут в иллюминатор. Впрочем, иллюминатор на ланче больше похож на окошко в деревенской баньке или в таежном зимовье — две ноги туда не влезают, только одна. Щель, а не окошко.

— Русо, быстрее садись в машину, нас ждет завтрак. — Луис вновь обнял Геннадия за плечи. — Лорена уже накрыла стол.

Кто такая Лорена? Как понял Геннадий — жена, скорее всего, или, может, домашняя повариха, которая заодно и чистоту в помещении наводит, поливает цветы, смотрит за двором и детишками? Все может быть.

Геннадий покорно опустился на сиденье машины.

Завтрак в доме Луиса был превосходный, Геннадий давно не ел так сытно и с таким аппетитом. На столе были и сыр, и ветчина, и яичница, пожаренная так, как Москалев жарил у себя в Находке, на Нахимовской улице, когда удавалось ночевать дома, — с колбасой, и рыба, запеченная в кляре, и салат… Королевский завтрак!

Не удержался Геннадий, навалился на еду. Луис смотрел на него, щурился по-доброму, только лапки морщин растекались у него по лицу, — кивал:

— Теперь ты — член нашей семьи, жить будешь у нас, — он гостеприимно обвел рукой пространство, — тебе здесь будет хорошо, обещаю.

Геннадий не выдержал, вздохнул: хотелось бы в это верить.

У Луиса с Лореной было двое детей, две девочки, почти неотличимые друг от дружки, хотя разница между ними была год — худенькие, глазастые, веселые. Геннадий смотрел на них и вспоминал Валерку, сынишку своего… И квартиру свою находкинскую, очень просторную, расположенную на девятом этаже высокого дома, тоже вспоминал… Квартира была такая большая, что из дальней комнаты в туалет лучше всего было ездить на велосипеде. Хорошо еще, что в доме светофоров не было — если по дороге неожиданно прихватит что-нибудь, о чем говорить неприлично, то до нужного места можно докатить без остановок.

Под домом его находкинским находился весь город, все дома, а если заглянуть за угол, то и синее море было видно, и причалы, припорошенные угольной пылью, и скалы — целая семья, купающаяся в заливе, и кипенно-белые теплоходы, наполненные любознательными пассажирами.

Впрочем, пассажиры остались в прошлом, в советском времени, сейчас на теплоходах раскатывают только богатые бездельники, умеющие лишь спать, да заглатывать пищу, переполненную калориями…

Комната, отведенная Москалеву Луисом, метраж имела незавидный, чуть пошире дупла у дятла, в нее вмещалась только кровать, тумбочка, да ботинки, больше ничего не втискивалось, даже книга. Если удавалось у земляка Рони достать книгу, то любитель чтения Москалев клал ее на ночь под подушку.

Вроде бы в доме было комфортнее, чем на шхуне, но на шхуне — вольготнее, дышалось лучше, хотя не это было главное, другое — жизнь на ланче при всей ее неустроенности была сытнее.

Вставал Геннадий рано, как было принято писать в старых романах, — с первыми лучами солнца, в четыре часа утра, максимум в половине пятого, и в первую очередь тянулся к сигарете, во вторую — заваривал себе чай, черный, как деготь, очень крепкий и уж потом начинал заниматься делами. Дел было много — Луис надумал строить вторую ланчу и пригласил мастера из Перу, Геннадия же попросил помочь заезжему корабелу.

Где-то в половине восьмого утра Лорена усаживала за стол дочерей-малышек, им скоро надо было отправляться в школу, Геннадия за стол не приглашала, но спрашивала обязательно:

— Геннадий, ты чай уже попил?

— Ну-у… попил, — мрачно отвечал Геннадий, вспомнив стакан чая, выпитый в четыре часа утра и прекрасно понимая, что он в очередной раз остается без завтрака, — Лорена его не пригласит, а Луис сделает вид, что ничего не замечает.

Дело дошло до того, что от голода он начал покачиваться — ноги не держали, левое плечо, будто простреленное крупнокалиберной пулей, ныло и изматывающее нытье это не прекращалось ни днем, ни ночью (ночи без сна здоровья также не добавляли), — в общем, плохо было Геннадию. Мастер, приехавший из Перу, — по прозвищу Маэстро, — однажды посмотрел на Москалева внимательно и покачал головой:

— Что-то бледно ты выглядишь, парень… Чего происходит?

Геннадий не стал таиться, рассказал, что происходит. Уже два с лишним месяца он не знает, существует ли какая-нибудь пища, кроме сигарет и чая и, как он полагает, дальше будет происходить то же самое… Говорил он недолго, неожиданно почувствовал себя неловко и замолчал.

— Ладно, — сказал Маэстро, — я все понял. — Развернул кулек, который принес с собою. В кульке этом, склеенном из плотной глянцевой бумаги, оказался пяток крупных куриных яиц, очищенная сладкая луковица размером с боксерскую перчатку, пластмассовая солонка, половинка серого ноздреватого батона и порезанная на дольки чесночная колбаса, граммов шестьсот. Маэстро отделил три яйца, располовинил батон, одну часть отдал Геннадию, вторую оставил себе, рассек луковицу вдоль, сверху вниз, придвинул вкусно пахнувшую горку колбасы. — Ешь, русо! Бледное лицо тебе не идет… Поправляйся!

Когда на стройке появился Луис, Маэстро отвел его в сторону и рассказал все, что происходит с Геннадием. Луис подергал носом и начал бледнеть — не думал, что это дойдет до Маэстро, и начал злиться. Сжал кулаки, как тот "горячий эстонский парень", и процедил сквозь зубы:

— Ну, сучка! А что, русо сам не мог сказать мне об этом? — по-ковбойски прищурил один глаз. — А? — Очень уж любят эти ребята щурить глаза, будто перед жестокой карточной схваткой, где они за полторы минуты оприходуют весь кон и опрокинут его себе в карман. — А?

— Раз не сказал — значит, не мог… Постеснялся.

— Без завтрака оставаться не стеснялся, а тут постеснялся… Пхих! — В следующее мгновение Луис перестал изображать из себя лихого стрелка и прищуривать один глаз, будто для оценки своего противника, — а раз повел себя так, значит, знал о проделках своей дорогой половины. Да и Чили — это не Россия, жены ведут себя здесь тихо и без разрешения мужей даже в туалет не ходят… Иначе можно быстро остаться без мужчины, а это в женские планы обычно не входит.

Геннадий дошел до ручки не только по части завтраков, но и обтрепался очень уж сильно, смотреть на себя в зеркало уже не мог. Трусы у него, например, состояли из одних дыр, новые купить было не на что.

Однажды он не выдержал, сказал насчет трусов Лорене. Та равнодушным движением руки поправила на себе прическу.

— У Луиса остались старые… Бери их! — И швырнула ему две пары старых трусов Луиса. Добавила смягчившимся голосом: — Примерь, должны подойти.

Трусы не подошли. И не потому, что не налезли на Москалева или он в них чуть не утонул, — дыр в трусах Луиса было больше, чем в старых обносках Геннадия. Лорена развела руки в стороны:

— Извини, русо. Жаль, что манатки оказались не те… — Затем добавила с плохо скрытой усмешкой: — А по размеру вроде бы нормальные. А?

У Геннадия от этих слов даже в глотке что-то задергалось, но отвечать Лорене он не стал, лишь помотал головой сокрушенно и вышел из дома. А Лорена, как ни в чем не бывало, бросила ему вдогонку традиционный вопрос:

— Геннадий, ты чай уже пил?

И тут Москалев тоже промолчал — не знал, что сказать в ответ. Придумать не смог, вот ведь как. Но ведь не духом единым жив человек, а и еще кое-чем… Неужели Лорена этого не знает?

Хотелось курить, очень хотелось, во рту собралась тягучая, какая-то сладковатая слюна, губы сделались сухими, потеряли способность что-либо ощущать…

Как-то, в одну из таких минут, он не выдержал и обратился к хозяину:

— Луис, у меня курева нет, — кончилось. Ни одной сигареты в заначке.

Тот вскинулся, будто горный орел, осматривавший с вершины свои владения.

— Иди к Мануэлю, скажи, что от меня.

Мануэль — седой сгорбленный старичок, застудивший себе спину в Андских горах и согнувшийся от этого по-верблюжьи, хотя верблюжьего горба не имел, это было впереди… Мануэль торговал сигаретами.

Сообщение о том, что русский пришел от Луиса, на владельца курительной лавки не произвело никакого впечатления, он пренебрежительно выпятил нижнюю губу, поросшую курчавым волосом, колюче глянул на гостя:

— Курить хотят все, — голос его украсил скрипучий стариковский смешок. — Бери шланг и помой мои машины.

Машин у Мануэля было три, все древние, большие, видавшие виды — собственно, как и сам Мануэль, он тоже видал виды, часто кряхтел, поскрипывал костями, но не сдавался.

За сорок пять минут Геннадий привел машины в состояние, когда на них можно было выезжать в город, Мануэль, придирчиво покашливая, походил вокруг, работой остался доволен и вытащил из кармана куртки, украшенной пиночетовским значком, две пачки недорогих сигарет:

— На! Заслужил!

Добывать курево работой — подметанием двора, сбором спелых ягод на десятиметровых кактусах или мытьем дырявых драндулетов — это было лучше, чем собирать на тротуарах чинарики, хотя доходил Геннадий уже окончательно: отсутствие табака ощущалось острее, чем отсутствие еды. Надо было спасаться, предпринимать что-то, но вот что именно… Ведь если бы все это происходило во Владивостоке или в Находке, он знал бы, что делать, но Чили — это не Приморье, изученное до мелких косточек, вытертостей и плешин. Смотрел Геннадий на себя со стороны, видел, будто в запыленном зеркале, измученную фигуру человека уже немолодого и грустно качал головой:

— М-да, Москалев, бывали у тебя времена и получше…

Вскоре и вторая ланча была срублена, осталось только поставить такелаж, на ней, как и на первой ланче, Луис понавесил множество замков, куда ни глянь — всюду замки, за сохранность шхун он побаивался и часто просил, задумчиво двигая нижней челюстью:

— Сходи, Геннадий, в порт, посмотри, как там наша армада? Жива или не жива?

В Чили любую группу судов, даже если в ней всего два вымпела, обязательно называют армадой — гордо и свободно.

— Нет проблем, — отвечал Геннадий, подтягивал свои старые, с залатанными дырами штаны и отправлялся в порт.

"Армада" была цела — и новая ланча, еще не обустроенная, находилась на месте, и старая, удачно спасенная Геннадием. На всех дверях — всех до единой, в рубку, в каюту, в машинный отсек, в боцманский чулан, ведущих в другие места, болтались хлипкие китайские замки. Геннадий двинул по одному из них, так этот дивный запор чуть не улетел в воду — его можно было сбить не ногой, а обычным, извините, слабеньким плевком.

Хотел Геннадий сковырнуть ловким голкиперским ударом еще один замок, но не стал, пожалел продукцию, прибывшую на край земли из Поднебесной. Обследовал ланчу — все на ней было вроде бы на месте, не тронуто.

Но жидкие китайские замки родили одну замечательную мысль…

Он вернулся в дом, и хозяин, увидев его лицо, обеспокоенно потеребил собственный подбородок, — была у него такая привычка: проверять свою физиономию, когда он нервничал.

— Ну чего там? — нервным голосом спросил Луис. — Все цело?

— Вроде бы все, — успокоил его Геннадий, — но…

— Чего "но"? — Луис сморщился заполошно. — Чего?

— Да замки китайские кто-то вскрыл. Они ведь из картона слеплены, слабенькие, ногтем откупоривать можно.

— О-о-о! — простонал Луис горестно. — Сторожа нанимать придется. О-о-о!

— Сторожа? Не надо сторожа, — твердым голосом произнес Геннадий, — я сам буду сторожить ланчи… Обе!

— Как сам, как это? — заскулил Луис. — Это же неудобно.

— Все удобно. Неудобно только на пароходе с верхней полки в резиновые сапоги прыгать. Можно промахнуться и хромым на всю жизнь остаться.

— Ох, русо, — немощно проскулил Луис, помотал рукой в воздухе, словно бы обжегся или хотел что-то с нее стряхнуть — он был не только испуган тем, что в боку ланчи неизвестные злодеи могут сделать дырку и запустить в трюм сверчков и тараканов, либо отпилить винт и сдать его в металлолом, — он в этот момент почувствовал себя обязанным русскому капитану, а раз обязан, то за удобство это душевное, за спокойствие надо платить. Платить Луису не хотелось — не любил он это дело…

Вечером Геннадий переселился на старую, скрипучую, насквозь провонявшую рыбным духом и ароматом гниющих снастей ланчу. Новая ланча, еще не достроенная, без мачты и такелажа, находилась рядом — рукой можно было дотянуться.

— А вы говорите, китайские замки плохие, — пробормотал Геннадий про себя, усмехнулся. — Хорошие это замки, очень хорошие, раз помогли мне сбежать из этого дома.

Стоянка, которую арендовал Луис, находилась в стороне от портовых причалов, где всегда было тесно, свободного куска берега, чтобы бросить чалку, не было, хотя "плавсредства" то приходили, то уходили и места должны были бы быть, но, увы, — занять свободное место здешнему народу удавалось нечасто.

От того, что переселение на ланчу получилось и он свободен, не надо прислушиваться к хрипловатому голосу Лорены или мчаться куда-нибудь по первому кивку Луиса, у Москалева поднялось настроение.

В тесной каютке ланчи он чувствовал себя в сотню раз лучше, чем в вылизанных хоромах Луиса. Тут и рыбу на ужин можно было поймать, высунув край удочки прямо в иллюминатор, и проблему курева решить способом, уже известным, и жизнь свою непутевую обдумать…

Конца и края дорожке, на которой он сейчас находился, не было видно, куда заведет она, непонятно. На память пришла песня из какого-то морского фильма — в Находке смотрел, ходил вместе с Ольгой:

Скрылись чайки, угасают зори,

Далеко родимая земля,

Не грусти, подруга, у причала,

Если нет, подруга…

Он споткнулся, слова напрочь выпали из головы. Как же будет дальше? Если нет, подруга… Кого нет? Меня, моряка? Так?

Он тряхнул головой и начал вспоминать второй куплет. Дело пошло чуть лучше, резвее.

Далеко за кормой, за седой пеленой,

Затерялся вдали огонь маяка.

Но и в этой дали свет родимой земли

Не угаснет в душе моряка.

У этой песни было и продолжение, такие же щемящие слова, но вспомнить их Геннадий не сумел. Вскинулся от того, что по щекам что-то ползло — то ли гусеницы шерстистые — сразу несколько штук, принесенных ветром, то ли еще что-то. Отер щеки ладонью, посмотрел на нее.

Ладонь была мокрая.

6

Честно говоря, он не думал, что надолго застрянет на ланче Луиса, скоро уйдет, но застрял. Основательно застрял — на целых три года.

Высох, почернел около воды, — жестокое солнце било не только со своей безжалостной выси, но и, отражаясь от глади океана, жарило снизу. Став темнокожим, Москалев уже ничем не отличался от местных аборигенов, сделался таким же чилийцем, как и они, — не отличить. Даже ростом стал ниже, телом — суше, говорил только по-испански.

Но русский язык старался не забывать, он вообще боялся упустить его, а упустить было просто, гораздо сложнее — сохранить его. Во сне часто приходила мать, разговаривала с ним. Обязательно по-русски, ведь испанский был для нее чужим языком.

Вытирала платком глаза и рассказывала что-нибудь из жизни в Свободном — городе на Зее, где родился Гена, в Сковородино — зоне вечной мерзлоты, куда Москалевым пришлось переехать, это было связано с работой Александра Кирилловича, отца, получившего назначение в железнодорожную милицию, на станции Сорокине под Красноярском, у деда Максима, имевшего свой дом и огород, врезающийся картофельными грядками прямо в дикую тайгу, старалась разговорить сына, не давала ему молчать.

Задавала вопросы, если же начинала новый рассказ, то обязательно произносила фразу "А помнишь, Гена?" — и Геннадий подчинялся матери, он многое помнил, очень многое и надеялся — в конце концов, он выберется из Чили, вновь увидит Россию.

В горле возникал комок, вызывал кашель, мешал дышать, но Геннадий с этими слезными комками научился справляться, пропихивал их в себя, проглатывал, как сухари, иногда даже запивал водой, и ему делалось легче.

Порою, просыпаясь рано утром, еще в темноте, перед первыми брызгами солнца, он вспоминал сон и с закрытыми глазами, шепотом рассказывал его себе. Хотя знал, что Клавдия Федоровна находится где-то рядом, за спиной и слушает его. Ни одного испанского слова в его пересказе не звучало — только русские слова. После таких тренировок ему казалось, что русский он стал знать немного лучше.

Но цель вообще-то была другая — русский он должен знать лучше испанского. По-испански он говорил бегло, очень даже сносно, будто родился в Чили, и язык вошел в него вместе с порой младенчества… Но он-то был русским человеком.

Всякий раз после такого общения с матерью он удивлялся чистому, очень молодому голосу ее, от которого исходило ощущение родного дома, тепла, добра, такой голос очень хорошо был памятен ему по детской поре.

Однажды сон, в котором он разговаривал с матерью, был прерван грузными неуклюжими шагами, раздающимися на палубе ланчи. Проснулся он мгновенно, прислушался — шаги эти прозвучали наяву, не во сне. Точно! Шаги были реальные, слышались хорошо.

"Кого это принесла нелегкая? — возник в голове вопрос. — Неужели полиция? Не должна вроде бы — с полицией я расплевался. Тогда кто?"

На всякий случай Геннадий держал при себе длинную сучковатую палку, вырезанную из прочного дерева, с которой он, как с посохом, мог пускаться в любое путешествие, отмахнуться от незваного супостата или, стоя в лодке, оттолкнуться от берега. Обычно палка лежала на полу около кровати, чтобы можно было мгновенно ухватить ее рукой.

Он беззвучно подцепил палку и также беззвучно, босиком, вышел на палубу. По палубе, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, приспустив одно крыло, — видать, покалеченное, — ходил пеликан.

Увидев Геннадия, он дружелюбно пощелкал клювом, потом издал звук, похожий на кошачье мурлыканье — надо полагать, просил чего-нибудь поесть.

Хорошо, Геннадий вчера перед закатом поймал несколько ставридок, сегодня утром он собирался их пожарить. От ставридок придется отказаться — они достанутся гостю, это — его доля.

Ланча, на которой находился Геннадий, была не единственной обитаемой шхуной, народ жил и на других судах, но пеликан выбрал именно его ланчу, нашел в себе силы вскарабкаться с воды на палубу — и с одним-то крылом, второе надо было лечить, — в общем, вскарабкался.

Надо заметить, что так бывало везде и всегда: разная увечная живность тянулась к нему, и Геннадий никогда не отказывал ей ни в помощи, ни в куске хлеба.

Кастрюля со ставридой стояла в боцманском рундуке, — даже если на судне нет боцмана, сундук со всяким нужным скарбом все равно существует; в рундуке можно и кисти найти, чтобы подкрасить какую-нибудь образовавшуюся лысину или заделанную течь, тряпку, насаженную на цевье, — для мытья палубы, пару банок растворителя, канистру с керосином, краску, иной материал, необходимый для ремонта; кастрюльку с уловом Геннадий тоже запрятал в боцманское хозяйство — никто там ставриду не достанет.

Пеликан рыбу, конечно, не достал, но чувствовал ее отчетливо, уже прилаживался к ней, уговаривал хозяина, чтобы тот угостил его, и Геннадий, качая головой укоризненно, полез в рундучок: ведь ему самому есть нечего, а тут целый пеликан нарисовался.

Когда он поднял крышку рундука, пеликан радостно защелкал клювом: понял, что будет дальше. Недаром он пыжился с одним раскуроченным крылом, лез на ланчу.

— Эх-ха-ха! — озабоченно произнес Геннадий. — Ну чего мне с тобою делать?

Пеликан съел всю рыбу, которую Москалев наловил вчера, довольно пощелкал клювом и уселся на палубу рядом с человеком. Затих.

— Это что же выходит, теперь ты вообще не отстанешь от меня? — Геннадий вздохнул. — А? И я не смогу сказать тебе: "Финита"?

Пеликан вновь пощелкал клювом, словно бы хотел заявить кормильцу, который поделился с ним едой: "Так оно и будет".

Надо было добывать рыбу на завтрак, причем неплохо бы ухватить за верхнюю губу мерлусу. Мерлуса будет все-таки жирнее, сочнее здешней ставриды, в горле, ежели что, не застрянет, а раз не застрянет, то окажется повкуснее пропахшей горюче-смазочными материалами ставридки.

Пару сигарет выкурил Геннадий, глядя, как небо начинает потихоньку светлеть, покосился на пеликана, решившего немного вздремнуть, и достал удочку…

Если вчера клевало так, что он не успевал вытаскивать добычу, то сегодня рыба не клевала вообще — ни мерлуса, ни ставрида… Ну хотя бы тряпка какая-нибудь, выброшенная иным коком за ненадобностью, клюнула, но увы — не было и этого.

Так за все утро Геннадий ни одной рыбешки и не поймал — царила мертвая пора. Пеликан, употребивший его завтрак, сидел на мягкой своей заднице, переваривал еду. Хорошо было пеликану. Человеку так хорошо не было. Надо было ломать голову, чем же позавтракать?

Что же имелось в наличии из съестного? Зачерствевшая краюшка хлеба и полпачки плохонького местного чая. Еще полкилограмма сахара-песка. Долго на этих продуктах, конечно, не продержишься, но позавтракать сладким чаем, размочив в нем горбушку хлеба, можно.

Размачивать хлеб придется обязательно, поскольку у Геннадия от всех зубов не осталось ничего, ни одного корешка — все, что торчало в глубине рта, он благополучно выдрал.

Рассвет взял свое быстро, и день наступил очень быстро, когда Геннадий намотал свою удочку на фанерку, солнце вскарабкалось едва ли не на середину неба и теперь жарило так, что перед глазами начали плавать синие бесформенные кольца.

Вскипятив чайник, Геннадий сунул в кастрюльку завязанную узлом марлю, в марлю была насыпана заварка, в кастрюлю налил кипятка, поболтал в нем узелком, придавил ткань ложкой.

Хоть и был чай жесткий, пересушенный, потому его, наверное, и уценили в торговой лавке, а все-таки отошел, вода в кастрюльке сделалась золотистокоричневой, чайной, и дух от нее исходил чайный. Геннадий добавил две столовых ложки сахара, перемешал и снова поставил посудину на огонь.

В результате получил, конечно, не гербамате — напиток, знаменитый на всю Латинскую Америку, но чай вполне пристойный, не нищенский. Геннадий отломил от горбушки кусок, сунул в кастрюльку.

Кипятка он не боялся, даже когда в него попадали пальцы — кожа у капитана дальнего плавания по истечении лет сделалась дубленой. Размочив горбушку, он высосал из нее сладкую влагу, потом тщательно размял деснами хлеб, проглотил.

Сунул в кастрюльку второй кусок хлеба, проделал с ним ту же операцию, что и с первым ссохшимся обломком.

Надо полагать, от такой еды желудок у него должен был сочиться болью, вообще вывернуться наизнанку, но желудок вел себя нормально, держался — видимо, привык…

Пеликан продолжал сидеть на палубе с закрытыми глазами — уснул, бедняга. Тяжелая голова его с гигантским, наполовину раскрывшимся клювом, свесилась на грудь, в крохотных костяных ноздрях что-то попискивало.

Позавтракав, — конечно, завтраком все это можно было назвать с большой натяжкой, при этом посмеяться над самим собой, и смех этот хриплый будет обильно перемешан руганью и слезами, — Геннадий уселся на палубе рядом с пеликаном.

Пеликан даже не проснулся, лишь устало шевельнул головой и с глухим стуком захлопнул клюв.

Пеликаны в Чили появляются на пляжах часто, пожалуй, чересчур часто, с независимым видом бродят среди греющихся на солнце людей, клянчат еду, слушают музыку. Есть научились всё, что дают, не только рыбу, — хлеб, шоколадки, леденцы-сосалки, печенье, помидоры, фрукты и огрызки их, если из какого-нибудь перезрелого авокадо надо вытащить огромную круглую костяшку, пеликаны делают это блестяще, картошку и колбасу — правда, кроме той, что слеплена из сои и вареной бумаги, сыр, галеты, котлеты из гороха, — словом, все, что им перепадет.

И люди подкармливают птиц, поскольку понимают, как непросто им живется.

Видя, как безмятежен пеликан, сопит умиротворенно, почти по-собачьи, Геннадий неожиданно понял, что этот рыбоед, подобно блудному коту, которому надоела свобода, решил пристроиться к человеку, уйти под его крышу. Иначе говоря — ищет себе хозяина. Только вот хозяин, — ежели иметь в виду Москалева, — не очень готов исполнять свои хозяйские обязанности. М-да-а, задача… Задачка!

Если пеликан будет все время находиться у его ног, то птице придется дать имя… Только вот какое? Как назвать?

Геннадий вспомнил, как в одной из деревень на Амуре, когда он перегонял катера в Комсомольск-на-Амуре, услышал, как две женщины скликали в одну кучу домашних гусей:

— Тега, тега, тега!

Может быть, пеликана назвать Тегой? Выразительно и, если хотите, точно. От того, что на несколько мгновений он вернулся в свое прошлое, ему сделалось тепло, даже чувствовать себя стал легче. — ну словно бы тяжесть какая свалилась с его плеч.

— Все, будешь Тегой! — сказал он пеликану.

Пеликан эти слова услышал, шевельнулся, хрюкнул и щелкнул клювом, потом издал звук, который Геннадий уже слышал, очень похожий на мурлыканье кошки. Затем, подтверждая правильность имени, данного ему, неожиданно что-то выкрикнул по-гусиному. Молодец, Тега!

Минут через сорок пеликан заворочался обеспокоенно, приподнялся на крепких жилистых лапах — опять захотел есть. Геннадий и сам не против был бы перекусить, вот только чем?

7

Звери поодиночке к человеку не приходят, обязательно кучно, и держатся кучно, и вопросы решают кучно, находят друг друга в разных щелях, норах, канавах, часто дерутся и часто мирятся, от одиночества страдают точно так же, как и люди.

Сегодня пришлось выбраться на табачный промысел — с куревом по-прежнему было плохо… В порту встретил Ширяева. Только что из Франции пришел круизный лайнер, белый и нарядный, как эмалированная кастрюля, исторгающий модную музыку, полный пожилых француженок с отдутловатыми лицами и манерной походкой, Ширяев возвышался над ними, как и над местными аборигенами, будто огромная скала. Не заметить его было нельзя, и Геннадий, который не обладал ростом Гулливера, двинулся наперерез через толпу щебечущих старушек к соотечественнику.

Через пару минут оказался около него.

— О! — обрадованно отозвался Ширяев, обнял Геннадия. — Вот это действительно приятный сюрприз среди картавой французской публики. Не ожидал!

— Как живешь, Толя?

— Разве это жизнь? Дурной сон. — Ширяев улыбнулся грустно, глаза у него тоже сделались грустными — видать, чилийская жена допекла его; Геннадий не сдержался, спросил:

— Жена?

— Жены, Гена, везде одинаковы — что на Таймыре, что в Сантьяго, что в городе Уссурийске. Если жена в чем-то провинилась перед тобой — сразу проси у нее прощения, иначе жизни не будет.

Геннадий мигом вспомнил свое прошлое. Женщин, которые его окружали, и понимающе склонил голову: что есть, то есть. В следующий миг засмеялся.

— Как-то у нас устроили новогодние игры… Под елкой, растущей во дворе. Женщины садились на совковую лопату, а мужчины возили их: кто быстрее?

— Естественно, выигрывала женщина, даже если мужчина показывал мировой рекорд… Засчитывали его женщине, да? — предположил Ширяев.

— Только так, Толя. Все дело в подсчете очков. Других результатов в семейных гонках вообще не бывает. Мужчина всегда кого-нибудь возит, роль у него расписана, как в пьесе.

— В результате женщина живет и хорошо, и весело, и три раза в день. Зашел бы как-нибудь ко мне, мы бы посидели от души, Россию бы вспомнили…

— Да особенно, Толя, не расходишься по гостям — у меня две ланчи на горбу, сторожу их.

— Тогда пойдем, по склянке пива опрокинем.

— Ланчи — это первое. А второе… второе — сижу в глубокой заднице, в кармане ни одного песо. Два кукиша ворочаются там, ссорятся друг с другом. Пиво для меня, Толя, роскошь.

— Перестань! Давай поступим по-суворовски: все пропьем, а пива купим.

Геннадий удивленно покачал головой:

— Ты, Толя, поэтом, можно сказать, стал. Говоришь почти в рифму.

— Ага. Опустился я, ты полагаешь, очень низко, да? — Ширяев не выдержал, засмеялся, тяжелое темное лицо его посветлело. — Тут станешь не только поэтом, но и… — Он недоговорил, ухватил Геннадия за плечо и потащил за собой.

Рядом с портовыми зданиями располагалось несколько забегаловок, где всегда можно было выпить кружку пива. Причем прокисшим пивом, как правило, не угощали, старались свежим, чтоб над кружкой обязательно высилась вспухшая шапка пены, — в общем, шалманы здешние держали марку, соревновались друг с другом.

Несмотря на дух соревнования "кто лучше", мордобои на улицах и световые рекламы, состряпанные в духе капитана пиратов Кидда, все портовые пивные были слеплены на одно лицо.

Таким был и небольшой дымный кабак, в который они зашли. Пивом кабачок пропах насквозь. Хотя тут и водку можно было найти — особую, морскую, специально сваренную для покорителей океанов, крепостью в шестьдесят градусов, и ром, украшенный изображением одноглазого разбойника с абордажным топором на плече, и джин — из того же разряда напитков, что крепостью своей очень близки к ста градусам (только алкоголь и ни капли воды), и мексиканскую текилу, вполне возможно, разлитую в бутылки в одном из местных пакгаузов.

— Водку будешь? — привычно поводив носом из стороны в сторону, спросил Ширяев.

Судя по тому, как он вел себя, по внешнему виду своему, был Толя человеком опытным, здешние шалманы прошерстил много раз, хорошо знал, что в них водится, а что не водится.

— Водку? Боюсь я ее, — Геннадий отрицательно покачал головой, — вдруг с голодухи упаду в обморок?

— Я тоже не буду. Водка здесь не то, что наша. У нас даже самая паршивая водка — это водка, а здесь… Здесь крепость есть, а всего остального нету, глаза у моряков на лоб лезут, как после стакана ацетона. Стакан хряпнешь и не знаешь, выживешь или нет.

Взяли по бокалу пива и уселись за столик, исчерканный надписями. Встречались в этой богатой экспозиции и русские фамилии. Хозяин заведения надписи соскабливать не стал, как и автографы, покрыл их корабельным лаком… Получилась интересная картина.

Ширяев стукнул краем своей кружки о кружку Геннадия.

— Живы будем — не помрем. Что там о Родине нашей слышно?

— Не думай, что я знаю больше тебя, Толя. В России происходит обычное — базарят.

— Чего же ты хочешь? Пришло время коров с длинными ногами. Раньше коров в России оценивали по удоям, сейчас по скорости их бега. — Ширяев не стерпел, выругался, потом махнул рукой: — Давай не будем о плохом.

Кружку он опустошил одним глотком, Геннадий только позавидовал — так он не умел, — произнес с неожиданной завистью:

— Большому кораблю — большой айсберг.

Ширяев захохотал, как герой в ковбойском фильме, звонко щелкнул пальцами.

— Не задерживай процесс, допивай. — Поднял правую руку с оттопыренным указательным пальцем: то ли пригрозил кому-то, то ли распоряжение выдал. — Настал торжественный момент выпить по второй.

— Хорошее дело. — Геннадий не стал "задерживать процесс", поспешно опорожнил свою кружку, крякнул довольно — давно он не пил так увлеченно пива, кажется, с поры своей молодости.

— Ты в Москве бывал, в пивной на Пушкинской улице, в подвале?

— Толя, я в Москве-то ни разу не был, все объезжал вокруг либо около — ни разу не получилось, хотя у меня там живет брат.

— Нет, паря, в Москве надо побывать обязательно… Хотя бы один разок в жизни — это р-раз, и пару раз в подвале на Пушкинской — это два. Н-незабываемая штука. — Ширяев развел руки, будто хотел обхватить ими весь белый свет. — На всю жизнь остается в организме. Мне посчастливилось, я, возвращаясь из своих отсидок, обязательно попадал в Первопрестольную — везло мне… Пиво там подают с креветочками — м-м-м… — Глаза Толины заблестели романтично, рот его как расплылся в улыбке, так больше и не принимал сомкнутого хмурого выражения.

— Есть чему позавидовать. — Москалев подумал, что чем черт не шутит — может, судьба распорядится так, что он попадет в Белокаменную. О плохом, о бедах своих, о безденежье он сейчас не думал, жизнь ведь — курица такая, что к человеку может повернуться и боком, и задницей, и раскрытым клювом.

— А раз есть, чему позавидовать, то и цель есть. Съезди к брату — не промахнешься. — Ширяев снова потыкал указательным пальцем вверх и пробормотал виновато: — Я как прошлое вспомнил, так и про пиво забыл… Не годится это.

Хотя в этой теплой забегаловке пиво приносить самим не было положено, это делал мальчишка, очень похожий на довольного жизнью, упитанного цыганенка, Ширяев метнулся к стойке, увенчанной блестящим пивным краном, и через полторы минуты вернулся с двумя полными кружками, украшенными высокими шапками пены.

— Пиво очень неплохое, — сказал он. — До чешского, правда, не дотягивает, но все равно очень недурное. Особенно для здешних попугайских вкусов. — Ширяев отхлебнул немного пива, почмокал губами. — Ну, чего нового случилось, пока я ходил к стойке?

— Абсолютно ничего.

— Про капитана кубинского, у которого тягун погубил сухогруз, слышал?

— Нет.

— Вчера нашли мертвым.

— Жалко мужика. — Геннадий отпил немного пива, поставил кружку на стол. — Жалко… Он боялся возвращаться домой, думал — перетерпит, а тут оказалось не лучше. Капитаном он был, говорят, неплохим.

— Да и мужик он был неплохой. Я с ним как-то рома набрался так, что из ноздрей капало — никогда не пил столько.

— Кубинский ром считается лучшим в мире. Чтобы капало из носа, песо надо иметь много, лопатник должен быть объемом в несколько кошельков.

— А! — Ширяев крякнул. — Мужик он был простой и сердечный, на русских похож… Жаль, не удалось отсидеться.

— Что там, что тут — все едино. — Геннадий вздохнул.

— Твои-то дела как?

— На шестерку.

На "шестерку" — значит, большим пальцем вниз, в пол, как стрелка на циферблате часов; иначе говоря — хуже не бывает. На щеке у Москалева суматошно задергалась какая-то незнакомая жилка, он придержал ее пальцем. Думал, что нерв этот — подкожный, чувствительный, уймется, но тот не унимался.

— Ты такой не один. У нас на улице пятеро ирландцев собачью конуру снимают — ни одного песо у них нет. По ночам вместо собак гавкают.

Геннадий усмехнулся — ситуация знакомая, жаль бывает любого человека, который оказывается в такой молотилке, не только ирландцев.

— Это не Америка, тут каждый чилиец, прежде чем дать взаймы один песо, в церковь к священнику идет, разрешение спрашивает.

— Мне от этого, Толя, ни горячо ни холодно.

— Понимаю тебя… и сочувствую.

— Анекдоты какие-нибудь новенькие есть? Давно не слышал русских анекдотов.

— Откуда? За анекдотами надо ехать в посольство.

А посольство, говорят, стало другим — может быть, есть смысл и съездить. Старый министр-демократ, которому вместо здания на Смоленской площади больше нравился расширенный аптечный склад с дыркой для продажи лекарств, ушел в нети. Пришел новый, в отличие от полуграмотного аптекаря знавший, что такое международная политика, поэтому обстановка в посольских комнатах на Авениде-Колон, что под Сантьяго, должна была измениться.

— Чем отличается склероз от маразма, знаешь?

— Нет. — Геннадий отрицательно качнул головой.

— Склероз — это когда не помнишь, кому ты должен, а маразм — не помнишь, кто должен тебе.

— Неплохо.

— А что такое лысина?

— Ну?

— Постепенное превращение головы в задницу вначале по форме, а потом и по содержанию.

— Тоже неплохо. Это уже не анекдот, а философия… А вот что такое мудрость, Толя?

— Говори!

— Тоже понятие философское. Это состояние, когда задница успокоилась и уже ничего не ищет.

— Гм. Вот анекдот чилийский. Встречаются два жителя Сантьяго, один у другого спрашивает: "Как дела?" — "Хреново, — отвечает тот. — Мои тараканы вчера устроили войну с соседскими…" — "Так это же хорошо. Перебьют друг друга — тараканов не будет". — "Не скажи. Вечером они полторы тысячи пленных привели", — рассказал анекдот Ширяев и, не выдержав, захохотал.

Господи, до чего же хорошо было Москалеву в эти минуты, как много давало общение с хорошим человеком Толей Ширяевым — ну будто вернулся в родную Россию, даже горло сдавило; и пивнушка эта чилийская, словно бы высушенная на солнце до полного остекленения, очень походила на владивостокские шалманы, где можно было встретить настоящего моряка — не поддельного, плавающего в старой бензиновой бочке, у которой потеряны все пробки и догнивает дно, а настоящего, наряженного в фуражку с золотым крабом и в нормальную, сотканную из хлопка, а не из синтетики, куртку…

— Ты заглядывал бы ко мне в гости, капитан, — Ширяев заученным движением ткнул своей кружкой в кружку Геннадия, — борща чилийского вместе поедим…

— А такой есть?

— Борщ чилийский? Есть. У нас, как в Греции, есть все. За жизнь поговорим, весеннюю рыбалку на льду вспомним… Ах, как хороша бывала рыбешка, пахнущая в марте свежими огурцами!

Ширяев был прав. В любом владивостокском доме, когда появлялась корюшка, обязательно возникал дух праздника… Как на Новый год или Пасху, и состояние это не проходило долго. Иногда несколько дней, вот ведь как.

— Ты прав, Толя, — Геннадий расслабленно покачал головой, — такое бывает только в России.

Внутри у него возникло что-то скорбное, жалобное, способное родить сочувствие к самому себе и к своей Родине, он сделал несколько мелких глотков, отпивая пиво из кружки. Пить пиво мелкими глотками так же приятно, как и крупными… А может быть, даже приятнее.

— Либо вместо чилийского борща уху по-приморски сгородим, — продолжил свои завлекушки Ширяев, — из ровалы, регвады, даже из мерлусы — из всего можно… С помидорчиками и с самодельной аджикой… А?

Толя был прав. Если не будешь общаться со своими людьми, с земляками и соотечественниками, помнящими вкус воды в родном краю и цвет неба, то и русский язык забудешь очень скоро. А это — последнее дело… Пахнущее концом жизни.

— Так что ты не забывай мой адрес, дорогой камрад, — произнес Ширяев как-то очень уж грамотно, в лагерях строгого режима этому его явно не учили, но он умудрился освоить и эту науку, — и вообще держи хвост пистолетом, и если кто-то попытается щелкнуть по задранному трубой хвосту, дуй немедленно ко мне. Вдвоем мы с кем угодно справимся, даже с Пиночетом. Понял?

— Понял, чем крокодил крокодила донял. — Геннадий глянул на соотечественника грустно, опустил голову.

— Допивай кружку, и я пошел за третьей, — подогнал его Ширяев. — Бог, как известно, троицу любит.

Мальчишка, разносчик пива, посмотрел на Ширяева с опасением — а вдруг этот человек-гора наступит ему на ногу? Что тогда будет?

Что будет, что будет… Мокрое пятно будет, вот что.

8

Недели через две Геннадий затосковал: то ли пора такая наступила — дома была весна, все расцветало, источало сладкие запахи, внимало птичьему пению; всякий человек, независимо от возраста, ловил внутри самого себя позывы жизни, тепла и любви, радовался тому, что видел вокруг, чувствовал себя моложе на несколько лет и тянулся к цветам, а здесь, в Южной Америке, наоборот, все краски угасали, облетающая листва обнажала ветки деревьев, — деревья вообще начинали походить на человеческие скелеты, — тоска с такой силой брала за горло, что делалось больно не только затылку и макушке, но и плечам.

Плохая пора наступала в Чили, наступала неотвратимо. Сильно — до стона, до крика тянуло домой. Такую тоску не перешибить ничем… Если только болью? Но что такое боль? Она всякая бывает. Что, например, может быть сильнее зубной боли? Только зубная боль. А Геннадий выдрал у себя все зубы, даже худого корешка, которым можно давить вареную картошку, не оставил. Он перекусил, перемог боль, от которой другие теряли сознание.

Когда они находились в пивном шалмане и Ширяев решил взять к третьей кружке пива по куску жаренного на решетке мяса, то Москалев, хотя и готов был при виде аппетитной телятины проглотить слюну, отказался.

У Ширяева от удивления чуть глаза не выкатились на кончик носа.

— Ты чего, капитан? — спросил он, с трудом выплыв из некого онемения, навалившегося на него. — С голодухи в голове что-то помутилось?

— Не помутилось. — Геннадий открыл рот, даже стесняться соотечественника не стал, провел пальцем по нижнему ряду челюсти; там, где должны быть зубы — ни одной костяшки, зацепиться не за что, не то, чтобы чем-то жевать; потом провел по верхнему ряду — также ни одного зуба. — Не помутилось, — повторил он тихо. — Давай сюда палец — проверь.

Ширяев проверил, с горьким изумлением покачал головой.

— Ну, ты даешь, капитан!

Тот усмехнулся.

— Да, даю! Мелкого угля…

Внимательно глядя на него, Ширяев вновь покачал головой. Наконец произнес с каким-то подавленным, неверящим вздохом:

— А на чилийский борщ или уху по-приморски ты ко мне все-таки приезжай! Да, в конце концов, моя Матрена… — Геннадий понял, что он так называет свою чилийскую жену, — Матрена моя сгородит чего-нибудь мякенькое, похожее на манную кашу, но — мясное! — Он привычно поднял указательный палец, пощекотал им воздух. — Мясное!

Все-таки хорошим человеком оказался бывший зэк Ширяев, — Геннадий, правда, встречал на своем пути зэков мало, в море они почти не попадались, но выходит, что и в этом социальном слое есть хороший и очень хороший народ, на который можно положиться…

С каждым днем деревья делались все более голыми, какими-то окостлявевшими, — это бросалось в глаза в тот год прежде всего, — на людей поглядывали враждебно, угрюмо — осень брала свое.

Вода, обычно радостно зеленевшая вдоль береговой кромки, стрелявшая яркими искрами, сделалась темной, это тоже был признак осени, который Геннадий засек и отложил на полку памяти еще несколько лет назад, — преображение океана происходило стремительно и также вызывало в душе тоскливые чувства, добавляло к тому, что было, сумеречных красок.

Вечером Геннадий усаживался на край борта, смотрел в воду, слушал ее плеск, сосредоточенно погружался в глубину самого себя, думал о чем-то своем — причем нетрудно было понять, о чем он думает, затем начинал тихонько напевать что-нибудь бессловесное.

К сожалению, слова многих песен, которые он знал раньше, забылись, время здешнее безжалостно вышибало из памяти не только слова, но и мотивы, и сам язык — особенно в пору, когда за полгода, случалось, он слышал не более пятнадцати — двадцати русских слов… А иногда и того не удавалось услышать.

Он с болью, с неверящей дрожью ощущал, что родной язык уходит от него, многие слова и тем более — выражения, присказки, пословицы, любимые словечки, высказывания просто-напросто выпариваются из него… Геннадий стискивал зубы, колотил кулаками по деревянной палубе ланчи, по перегородке в каюте, которую Луис на новой шхуне строил специально для себя — не хотел он дышать одним воздухом с экипажем, — потом на некоторое время затихал.

И все равно он не мог в одиночку удержать родной язык в себе. Спасибо матери — Федоровна всегда появлялась в минуту отчаяния, поддерживала сына; звучал ее чистый успокаивающий голос:

— Гена, все будет в порядке. Не тревожься, не убивайся… Держись! Все будет в порядке.

Часто моргая глазами — то ли слезы на них возникали, то ли соленый туман, непонятно было, — Геннадий согласно наклонял голову. Спасибо матери. Если бы не Клавдия Федоровна, не ее голос, не лицо ее, иногда возникавшее перед ним, — он бы не удержался, давно бы сошел на нет…

Осень все глубже и глубже въедалась в землю Чили, оголяла и иссушала деревья, траву делала ломкой, какой-то костяной, неприятно коричневой, очень жесткой…

То позднее апрельское утро было очень уж осенним, совершенно нечилийским, — угрюмым, с низкими тучами, которые обычно любят сбиваться в длинные, плотные, обледенелые покровы над огромными пространствами северных морей, и температура в Сан-Антонио была, как в ноябре в Находке или Уссурийске, на себя было охота натянуть побольше теплой одежды, закутаться в меховую капитанскую куртку или на крайний случай хотя бы в простой матросский бушлат.

Всякое утро Геннадий начинал традиционно — с курева. С вечера оставлял немного табака, вышелушенного из добытых в свободном поиске чинариков, — табак, конечно, был ущербный, пахнул костерным дымом, сыростью, асфальтом, он вообще был сборщиком всех запахов, которые только мог ухватить. Любой предмет, оказавшийся рядом с окурком, наделял его своим духом, — даже придорожные камни, которые, казалось, вообще не имеют запаха, но и они иногда оставляли в щепотке обгорелого табака такое, что самодельную цигарку хотелось зашвырнуть куда-нибудь в кусты.

Поэтому добытый из чинариков табачок обязательно надо было вентилировать — оставлять на ночь на легком продуве. Тогда все получалось тип-топ, было как надо. Такой табачок Геннадий даже любил.

Он соорудил себе внушительную самокрутку — прямую, похожую на еловый сук, хотя мог слепить и манерную "козью ногу", которую обычно скручивают с залихватским изломом в виде "паровозной трубы", в которую засыпают табак, но заниматься художествами не было настроения, — подпалил курево дешевой "биговской" зажигалкой…

Уселся на привычное место — чтобы видеть воду под бортом, — затянулся. Курил он долго, смаковал "вентилированный" табак. Иногда, как заядлый курильщик, причмокивал губами — вкусно было. Самокрутку сжег до конца, до самых пальцев, малость даже подпалился. Больно сделалось… Но это была сладкая боль, которую мало кто, наверное, понимает. А те, кто держит в пальцах сигарету редко, вообще не понимает.

Некоторое время он сидел молча, погруженный в невеселые мысли, будто в некий непрозрачный омут, вынырнуть из которого ему мешала тяжесть, сидевшая внутри, потом тихо запел. Слова, которые он еще вчера не мог вспомнить, вдруг обозначились сами по себе, возникли в мозгу и четко оконтурились, они легко соскакивали с языка, дробили тяжелую муть, сидевшую в нем…

Одно было скверно — ни одна песня не имела конца, а иногда и начала, это были обрывки, с которыми Геннадий мирился, они поддерживали в нем язык, без этих обрывков, как и без матери, возникавшей рядом, когда ему было трудно, он, похоже, совсем бы забыл русскую речь, куплеты эти были частью того, очень важного, что не давало ему сломаться и угаснуть.

А грань между жизнью и смертью пролегла где-то рядом, находилась под рукой, прямо под локтем, достаточно было сделать одно короткое движение, чтобы достать до нее — всего одно короткое движение… Но сдаваться было нельзя, даже если дыхание у него будет совсем перекрыто, а чужие жесткие пальцы сомкнутся на глотке.

Он пел, смотрел в неровно колышущуюся горькую воду океана, но океана не видел. С кормы, громко, по-мужицки шлепая лапами, притопал пеликан Тега, пощелкал клювом и уселся рядом с человеком. Затих. Раз затих — значит, слушает. В голове неожиданно возникла, выплыв буквально из ничего, песня его детства — про фронтовые дороги, пыль да туман, в горле возник комок, и Геннадий замолчал.

Вода недалеко от берега внезапно вспухла пузырчатым бугром, с шумом растеклась, образовав неровные круги, и Геннадий увидел морского льва. Зверь высунулся из океана, будто хозяин, издал хриплое рычание — песня человека ему понравилась, он требовал, чтобы тот продолжил ее. Геннадий помял горло пальцами, сглотнул комок и вновь начал петь.

Уж коли у него появился еще один слушатель, то почему бы не спеть? Морской лев послушал его несколько минут, потом неторопливо подплыл к берегу и выбрался на сушу. Отряхнулся. Расположился он, вальяжно растянувшись на мелких блестящих камнях у самого носа ланчи.

Когда Геннадий перестал петь, лев встревоженно вскинул голову, покрутил ею из стороны в сторону, словно бы ловил теплую струю воздуха, вольно фланирующую в пространстве, просяще зарычал: ему не нравилось, что человек перестал петь. Москалев понял льва и неожиданно ощутил, как у него болезненно задрожали губы… С непокорным, плохо слушающимся ртом много песен не напоешь.

Лев снова зарычал, на этот раз тише — похоже, понял, что с человеком не все в порядке, ощутил его тоску, из которой тот пытался выбраться, но не мог, не хватало сил и, что самое плохое, желания бороться становилось все меньше и меньше. Это надо было выковырнуть из себя, растоптать ногами.

Нужно было жить и только жить, не сдаваться, где бы он ни находился, где бы ни обитал…

— Эх, Лева, Лева, — пробормотал он негромко, глядя на морского льва сверху вниз, спрыгнул на берег.

Морские львы — звери непугливые, зубы у них такие, что человека могут перекусить пополам, а горло таких размеров, что в него свободно втиснется пеликан вместе с лапами и желудком, доверху набитым рыбой; может легко проглотить пару собак, одну за другой, и они проскочат у него в брюхо, как два пельменя — на хорошей скорости…

Около морских львов всегда держатся чайки, даже пеликаны и буревестники, — эти умные звери часто угощают их рыбой, и птицы знают: голодными не останутся.

Людей львы не боятся, быстро распознают чужие намерения и, если человек подходит к ним на берегу, посматривают на него дружелюбно, не клацают зубами.

Не побоялся морской лев и Геннадия, спрыгнувшего с ланчи на землю, переступил с одного ласта на другой, поразмышлял немного и положил тяжелую голову на камни. Тоска вроде бы стала понемногу отступать от Москалева, слова, которые неожиданно пропали из внезапно ослабшей памяти, начали возникать вновь.

— Ладно, Лева, — сказал он морской громадине. — Песни я пою потому, что боюсь: от меня может уйти мой родной язык, я начал забывать его. Если забуду, то значит, забуду и Россию. Это плохо. У моряков есть такая вот песня — и печалить может, и бодрить…

Он набрал в легкие побольше воздуха, выдохнул, снова набрал — прочистил, можно сказать дыхание, — и запел. "Похолодало, похолодало, только черемуха вдруг зацвела…" Слова, пропавшие было, теперь покорно возникали в памяти, лепились дружка к дружке, высвечивались перед ним, словно бы электрическим огнем были написаны в воздухе, Геннадий сейчас и самого себя слышал, и голос свой пропускал через какой-то особый фильтр, позволяющий убирать лишнюю простудную хрипоту, табачный кашель, способный возникать внезапно, боль, рожденную внутренним щемлением, блуждающее онемение, которое само по себе рождается во всяком измотанном, дошедшем до отчаяния человеке.

Лев слушал человека, и тому казалось, что неотесанный, необразованный зверь понимает его, разумеет речь и чувства, сопереживает, мается, не зная, как помочь больному, подмятому обстоятельствами собрату своему…

Геннадию тоже было жаль себя. Ведь это только наивному, ничего не знающему и ничего не понимающему человеку кажется, что капитан дальнего плавания — это красивая жизнь, вызывающая восторг, восхитительная музыка и голубые воды морей и океанов, которые легко разрезает белый нос лайнера, потрясающие женщины и шампанское на серебряном подносе, поднесенное услужливым официантом, наряженным в изящный узкий фрак, слаженный экипаж в форменках и туго бьющийся на ветру праздничный вымпел, расположенный рядом с государственным флагом на мачте корабля… Жизнь у капитана дальнего плавания совсем не такая. Особенно у Москалева.

Стараясь, чтобы голос звучал душевнее, Москалев запел и "Скрылись чайки, угасают зори — далеко родимая земля", — и эта песня, вроде бы угасшая, так же возникла в нем, продравшись сквозь очерствелые напластования памяти, и когда он сбросил с губ последние слова "Но и в этой дали свет родимой земли не угаснет в душе моряка", понял, что петь сегодня уже не сможет.

Ни себе самому петь, ни таким слушателям, как усатый морской здоровяк с большими, навыкате, влажными глазами, и сонный пеликан, который сейчас обязательно будет требовать от него чего-нибудь поесть.

— Все, — сипло, как-то дыряво произнес Геннадий, опустил руки, — выдохся.

Два буксира в эти минуты заводили в гавань Сан-Антонио большой, похожий на плавающую скалу, заставленную хозяйственными коробками, контейнеровоз. Контейнеровоз бы расцвечен длинными гирляндами флагов. В стране, к которой был приписан этот, выражаясь старинным языком, пароход, сегодня наверняка отмечали какой-то государственный праздник, иначе с чего бы судну раскрашиваться, как новогодняя елка. Буксиры заводили судно аккуратно, чтобы оно где-нибудь случайно не зацепило винтом грунт, переговаривались друг с другом гудками, будто радисты морзянкой, делали поправки, — в общем, работали слаженно, как единое целое… Красиво работали.

Непосвященным людям могло показаться, что ничего особенного в их работе нет, никакой красоты — только обычная слаженность, а тем, кто хотя бы немного смыслил в том, чем отличается океан от деревенского пруда, под завязку набитого карасями, было понятно, насколько непроста эта работа и каким трудом и умением достигается вся эта гармоничная слаженность.

Лев, поняв, что человек больше петь не будет, не может просто, прохоркал про себя что-то негромко, глянул в одну сторону, в другую, потом приподнялся, прочно оперся на ласты, и добродушное рычание его сделалось громким. Он подтащил свое тяжелое неповоротливое тело к урезу берега и, не отряхиваясь ни от прилипшей к шкуре гальки, ни от песка, быстро ушел в воду.

Через минуту вынырнул и, резко мотнув головой, швырнул на берег крупную рыбину, которую держал в зубах. Это была хорошая, "калиброванная", как говорили на флоте, мерлуса.

Кинул лев добычу точно, мастером спорта, наверное, считался в своем стаде, — мерлуса упала точно к ногам Геннадия, трепыхнулась пару раз и затихла. Геннадий удивленно ухватил ее за хвост, приподнял, — килограмма на три, наверное, потянет, поискал глазами голову льва, но того уже не было — снова ушел в глубину бухты.

Пеликан, поначалу равнодушно молчавший, ожил, зашевелился, защелкал своим двухковшовым клювом, требуя, чтобы человек отдал ему мерлусу, и Геннадий возражать не стал, хотя и сам был не против воспользоваться подарком морского льва — отдал рыбу пеликану.

Тот по-собачьи ловко ухватил ее, в нижнем ковше клюва развернул ее, чтобы добыча пошла в желудок не хвостом, а головой и нигде ни за что не зацепилась, маневр пеликану удался, все произошло так, как и было запланировано, — он благополучно оприходовал мерлусу.

А лев тем временем выплыл с новой добычей — так же с мерлусой внушительных размеров и издали, даже подплывать к берегу не стал, тряхнул головой, и рыба, словно выпущенная из пращи, понеслась на берег. Шлепнулась и сейчас прямо около ног Геннадия.

За пятнадцать минут добрый зверь обеспечил Москалева и завтраком, и обедом. Никогда в жизни он еще не получал таких щедрых гонораров за свое пение. Благодарно наклонил голову — спасибо, Лева!

Вообще портовые города удивить рыбой трудно: тут все дома по самые трубы покрыты рыбьей чешуей, пропахли ею, как и солью океанской, насквозь, но чтобы получать рыбу от морского льва — такого здешний народ еще не знал.

Да и профуры-чайки, которые могут сожрать что угодно, даже матросские штаны, вывешенные на просушку, тоже такого не видывали.

Обычно морских львов угощали сами люди — килограммами кидали им рыбу прямо в пасть, львы только довольно урчали… Более того, в Чили был принят закон, обязывающий рыбаков, приходящих с лова домой, семь-восемь килограммов рыбы выбрасывать в воду. Специально. Чтобы подкормить каждый голодный рот, обитающий в здешних водах.

А поскольку рыбаков в океане было много, то и рыбы, выброшенной на корм, набегало много.

9

И пеликан, и морской лев привязались к Геннадию. Когда он спрыгивал с ланчи на берег и шел куда-нибудь по делам, оба волоклись следом за ним по земле, лев тяжело дышал, отставал, сипел, прося подождать, — справляться со своим весом ему было трудно, — и Геннадий исполнял его просьбы; пеликан тоже не очень был ловок в пешей ходьбе, громко щелкая клювом, он поддерживал требования льва и также просил, чтобы человек почаще делал остановки.

Как бы там ни было, компания у них образовалась тесная. Главное — не было голодно. Пеликан откликался на имя, данное ему человеком — Тега, но звучало оно редко, имя надо было менять, а заодно подобрать достойное имя и для морского льва. Достойное — это важно.

Как знал Геннадий по своему прошлому, питомцы его к именам привыкнут довольно скоро и будут на них откликаться.

Ну, какое, например, имя — новое имя, — может быть у пеликана? По-разному ведь можно назвать, но нужно так, чтобы и звонкое было, и запоминалось легко, и чтобы увечная птица приняла его. Разные имена вертелись в голове у Геннадия: Косолапый, Кошель, Сластена, Пифагор, Хромой… Хотя хромым пеликан не был совсем — у него было повреждено крыло, а это не хромота. Может, назвать по-мопассановски Милый друг? А лев будет Дорогой друг? Нет, это сложно и совсем неинтересно. Льва можно назвать Поддубным, Пароходом, Меломаном, Слушателем, Неуклюжим, Любителем одиночного пения, Тяжелым, Шумом моря… А может, назвать просто — Лев Иванович?

В Находке, во Владивостоке животным очень часто давали отчества по именам хозяев; по этой схеме морской лев должен быть Львом Геннадьевичем… Геннадий был даже готов вспотеть от такого дела… А что, Лев Геннадьевич — это неплохо. По-русски звучит, что-то родное есть в этом.

А на какое имя заменить сельское прозвище Тега? Кошель — это точно, но обидно. Пифагор? Просто Пеля или Пиля? Слишком примитивно, наивно как-то. Почти по-детски. Клюва щелкающий звук? Очень похоже на обычную головную боль.

Может, все-таки Пифагор? Пеликан часто бывает задумчив, засыпает на ходу — наверное, старенький уже, по внешности ведь не определишь, паспорт свой он не показывает и правильно делает, может, вообще где-то потерял его; когда просыпается, глаза у него бывают чистыми и, как у человека, осмысленными. Мудрая птица… если с утра, конечно, позавтракает.

Ладно, пусть пеликан будет Пифагором… Итак, решено: Лев Геннадьевич и Пифагор…

Со стороны океана прилетал тугой, от ударов о камни превращающийся в брызги шум, забивал уши, рождал внутри настороженность и, — Геннадий обратил на это особое внимание, — заставлял настораживаться и тех, кого человек взял себе в друзья.

Из темного океанского простора принеслась ланча с добычей, будто сор, рассыпала вокруг себя белую, придавленную ячеей сетей рыбу, на которую тут же с криком падали чайки, в полминуты они подчистили все, ничего не осталось, только вода. Ни морской лев, ни пеликан не успели ухватить из рыбацкого подарка даже мятого плавника, не говоря уже о целом хвосте — чайки были быстрее.

Работали они стремительно, рыбу заглатывали целиком, не делили на куски, не рвали и вообще рисковали подавиться, поэтому в следующий раз Геннадий увидел штуку удивительную — лев нырнул поглубже, достал внушительную рыбину килограммов в пять весом, порвал ее на несколько долей и оставил плавать на воде.

Сам отплыл чуть в сторону, лёг на спину и сложил ласты у себя на животе… Посматривал довольно на кричащую, пищащую, скрипящую, стонущую, свистящую и сипящую мелюзгу — ну что были для большой морской горы Льва Геннадьевича какие-то невзрачные птахи, чайки разных пород, крячки, бакланчики, нырки и тому подобная мелочь? Мусор, который даже в поле зрения не задерживается.

Когда в воде не осталось ни одной чешуинки, — мелюзга смолотила все, лев вздохнул озабоченно и снова ушел в глубину бухты. Всплыл с добычей. Совершил с ней то же самое, что и с предыдущей рыбиной, — своими огромными клыками порвал на куски, разбросал по воде — ешьте, мол. И галдящие чайки вновь накинулись на размочаленную рыбу.

А Лев Геннадьевич опять степенно отплыл в сторону, чтобы эти крикуньи случайно не наградили его вонючей струей корма, пропущенного через желудок, улегся на спину и смиренно сложил ласты на пузе. Хорошо ему было, большие влажные глаза светились от удовольствия.

В бухту тем временем зашла еще одна ланча, обвешанная мокрыми сетями — снастей на ней было столько, что они не вмещались в ящики, для этого предназначенных; рулевой, стоявший за штурвалом, покрякал в старый автомобильный клаксон, установленный на стенке маленькой рубки, подавая знак Геннадию.

Наружу высунулся скуластый рыбак-индеец, прокричал горласто:

— Русо! Держи рыбу! Тебе, морскому льву и чайкам!

О! Значит, сегодня был четверг, эта шхуна кормила чаек, зверей и прочих голодающих, к которым был теперь приписан и Геннадий, по четвергам, и Москалев с удовольствием брал рыбу. Он теперь ее варил. Хотя любил жареную, любил, пожалуй, больше всего на свете, больше бифштексов с кровью.

Но, во-первых, чтобы есть жареную, с жесткой хрустящей корочкой рыбу, надо иметь зубы, а их у него не было, во-вторых, не на что было купить масло, даже дешевое, чтобы приготовить толковое блюдо.

Рыбу Москалев, когда было масло, жарил по-капитански: наливал в сковороду масло доводил до кипения и в кипящую сковородку бросал рыбу. Она мигом схватывалась, обжаривалась в полсекунды, корка хрустела, но корку можно было не есть, а вот то, что находилось внутри этого хрустящего кокона, вызывало восхищение едва ли не детское: это была царская еда.

Впрочем, масло до кипения Москалев и не доводил, у него был свой метод проверки — когда налитое в сковородку масло начинало шевелиться, будто живое, вначале приподнимало один свой край, потом другой, Геннадий совал в него спичку. Если спичка загоралась, то в сковороду можно было смело бросать рыбу, если не загоралась, с рыбой надо было погодить: масло еще не дозрело до нужной температуры…

Теперь жареную рыбу он попробует, лишь когда вставит себе новые зубы. Но когда это произойдет, не знает ни один человек на белом свете, это знают только наверху…

10

Он ощущал, что опускается. За одеждой уже не следит так, как следил раньше, и за внешностью своей не следит, иногда даже не умывается — он ловил себя на этом, но к умывальнику не подходил и в воду не залезал, ограничивался тем, что чистил мылом зубы, на бритву смотрел задумчиво, как на незнакомый предмет, и откладывал ее в сторону, что же касается обуви, то с ней вообще все было просто.

Туфли, в которых он приплыл сюда, давно уже расползлись на отдельные детали, остались только кроссовки, купленные в Сан-Антонио два года назад, они пока держались, еще имелись обычные шлепанцы — резиновая подошва, через которую продернута шлевка для пальцев, — шлепанцы и стали для Москалева выходной капитанской обувью.

Рано утром, еще в рассветном сумраке, он выходил на набережную собирать ночную добычу — окурки. На горизонте студенисто подрагивала горячая медная полоса, очень яркая, плоско перечеркнутая длинными линиями далеких облаков. Эти облака рождались в океанских просторах, над водой океана они и держались, словно были привязаны к нему невидимыми веревками, никуда не уходили.

Едва в небе разгоралась с приветливым сиянием первая медь, начинали петь птицы. Птиц было очень много, количество их счету не поддавалось.

Геннадий шел с пакетом по асфальтовой дорожке, останавливался около скамеек, изучал подробно площадки, примыкавшие к ним, — больше всего окурков находилось в кустах: бравые мареманы любили, обнимая одной рукой какую-нибудь красотку, другой пульнуть недокуренной сигаретой в черную листву, — получалось у них очень лихо… Иногда в листве можно было найти неиспользованную, почти нетронутую сигарету.

Такую сигарету можно было даже не размалывать, не выбирать из табака черную гарь, а выкуривать, не трогая, целиком.

Находил Геннадий во время такой тихой охоты и деньги, и женские цацки — разные бирюльки, которыми здешние глазастые и голосистые красавицы украшали себя.

Пеликан любил сопровождать Геннадия в таких походах, громко шлепал лапами следом, будто новыми ботинками, крякал, как непроспавшийся боцман, хлопал клювом, бормотал что-то… Геннадий, сдержанно посмеивался про себя:

— Охранник… Верный охранник!

На птицу обязательно обращали внимание припозднившиеся парочки, норовили погладить пеликана по голове, как собаку, но тот таких фамильярностей в обращении с собой не позволял, рычал, будто овчарка, и парочки мигом откатывались от него на безопасную дистанцию.

Это пеликана устраивало. Москалев хвалил его:

— Так держать, Пифагор Геннадьевич!

Шалманы, магазины, пивнушки, маркеты и мини-маркеты, бары, даже захудалые забегаловки не закрывались, пока на небе не появлялось утреннее солнце, в любом углу моряка мог встретить настороженный, как весенний грач, чилиец в красном фартуке или девушка в мятом платьице и что-нибудь предложить — пиво, кофе, чипсы, вяленые колбаски, девушка могла предложить также саму себя, пару шоколадок и даже теплое шампанское.

Холодное шампанское в этой стране не было в ходу — теплолюбивый народ боялся простуды. Впрочем, богатые пили без опаски — натренировались.

На сбор чинариков уходило минут сорок, затем товар надо было переработать, горелые частицы с бумажными клочками отбросить, отобранное перебрать еще раз, а уж потом отправить на вентиляцию, либо свернуть первую "козью ногу" и отвести малость душу…

Неожиданно на его глазах из популярной пивнушки "Р. Крузо" вывалилась группа рослых парней, похожих на морских пехотинцев, говорливых, как местные птицы, и что удивительно — беседовали они по-русски, перемежая речь ядреными матросскими матерками. Это вызвало у Геннадия на несколько мгновений онемение, а следом — восторг.

И ребята-то, похоже, были из родных краев — из Владивостока, что-то говорили о Русском острове. Геннадий чуть не задохнулся — сейчас он и душу отведет, и наговорится вдоволь, и выкурит сигарету, выпущенную где-нибудь на фабрике "Дукат".

Руки пробила радостная дрожь, словно бы он выпил стопку родимой водки под названием "Московская особая" или еще лучше — "Столичной", он будто бы взнялся над самим собою и взлетел в воздух.

— Мужики! — восторженно прокричал он. — А, мужики!

Похоже, ребята эти были не владивостокскими и не находкинскими, а теми самыми людьми, которые больше всего боялись встретить за рубежом бывших белогвардейцев.

— Вы откуда, земляки? — прокричал Геннадий. — А?

Пеликан своими тяжелыми лапами отбил на асфальте слаженную дробь, он словно бы подыграл хозяину на барабане.

Дальше произошло неожиданное — лучше бы Москалев не обращался к своим соотечественникам: морские пехотинцы, гвардейцы, которые только что бодрились и готовы были пойти в атаку куда угодно — и на двери публичного дома, и на трап родного корабля, вдруг поджали хвосты и что было силы рванули от Москалева прочь.

Причем рванули на хорошей скорости, разный мусор — обрывки бумаги, смятые сигаретные пачки, обертки мороженого за ними только столбом поднялись, — ну словно бы с океана подул сильный ветер, грозивший посшибать крыши у здешних зданий.

— Тьфу! — Геннадий лишь головой покачал, и смешно ему было, и грешно, и горестно — видно, прочно сидело в мужиках недавнее советское прошлое, когда наш бдительный народ, пребывая за границей, побаивался провокаций, — ведь разные эмигранты и перебежчики встречались — могли и в шпионы завербовать, и пистолет подсунуть, и ядовитым наркотиком угостить… Прошлое в моряках сидело очень прочно, иногда они опасались даже собственных теней, но пока ничего не могли с этим поделать, это надо было еще выкорчевывать из крови…

А с другой стороны, повести себя иначе ребята эти, наверное, и не могли: любой испугается, встретив на краю земли, недалеко от Антарктиды, бомжа в капитанских лохмотьях, которого сопровождает старый пеликан с преданными глазами, топающий ногами, будто перепивший мужик, — под ним разве что только асфальт не проламывается.

Одно крыло у пеликана висит косо, он никак не может его подобрать — видно, повредил в нетрезвой драке, в огромном клюве словно бы работает некий щелкающий механизм — эта птица любого съест и не поморщится — сожрет вместе с форменными ботинками; насчет подавиться даже не подумает… И добавки еще попросит. Еду запьет соленой водой из океана.

Страхи Божии и только, тут невольно и поджилки затрясутся, и коленки заскрипят, и в ушах возникнет тревожный звон… Вот и встретился капитан дальнего плавания со своими земляками, поговорил за жизнь, порадовался новостям дальневосточным. От расстройства душевного он даже не почувствовал, как в глотке у него сбился в галушку комок, неведомо из чего слепленный, вкусом горький, а может, и не очень — сразу не определить…

Он понял: организм табака требует — солнце вот-вот встанет, а он еще не курил… Наступало время серьезно подымить.

Днем Лев Геннадьевич снова кормил голодных чаек, — собственно, чайки всегда были голодными, в состоянии сытости они никогда не находились. Даже если птица эта проглотит целый пароход рыбы, желудок ее стремительно переработает весь пароход, обратит в белую клейкую налипь, похожую на протухшую известку, вредную, как яд змеи, и тут же чайка потребует, чтобы к ней подогнали второй пароход.

Пеликан голодно похлопал клювом — сегодня ни одна ланча не поделилась уловом, чайки возмущенно галдели, резали пространство пустыми громкими голосами, морской лев поглядел на Геннадия, вздохнул озадаченно и нырнул в зеленую воду бухты. Сидел в глуби долго, сверху было видно, как большое темное пятно металось из стороны в сторону, становясь то длинным, гибким, то собиралось в большую расплывчатую массу… Наконец он с шумом, как огромный поплавок, выскочил на поверхность воды. В пасти держал две крупные рыбины.

Поймать их одновременно он не мог, — значит, приспосабливался как-то, прикусывал зубами одну пойманную рыбу, чтобы погнаться за второй, и это у него получалось, — ловкий зверь был Лева Геннадьевич!

Всплыв на поверхность, он быстро раскромсал добычу и раскидал куски в разные стороны.

Чайки, увидев угощение, мигом утихли, занялись едой, а лев принял излюбленную позу — растянулся на воде и скрестил у себя на брюхе ласты.

Подрабатывал ныне Геннадий вот каким делом: на лодке доставлял припозднившихся моряков на борта родных судов. Легкие верткие лодки здешний люд называл "батерос"; грести на батеросе надо было не как у нас в России, спиной вперед по движению, навстречу ветру, а развернувшись на сто восемьдесят градусов, грудью вперед, так, чтобы ветер дул в лицо.

Вначале было очень непривычно, путались руки, путались весла, в конце концов, все смещалось в голове, но потом неожиданно наступил перелом, в организме словно бы что-то щелкнуло, мозги сделались ясными, и руки с веслами уже не путались. Геннадий научился управлять легким неустойчивым батеросом лучше чилийцев, носился по бухте быстрее катеров и при случае мог даже выйти в открытый океан. Как незабвенный Федор Конюхов.

Ловкое владение веслами и умение послать лодку в любую точку, где есть вода, даже в ванную комнату местного дома терпимости, в котором проститутки-пати ходили в морских фуражках с крабами и матросских шапочках, украшенных крупными махровыми помпонами (как шотландцы, собравшиеся в баню), начало давать Москалеву небольшой доход.

Словом, батерос для Геннадия был, как потрепанный таксомотор для таксиста, позволял и хлеба купить в лавке, и сгущенного молока, и немного колбасы, и масла растительного, и даже сигарет. Он стал чувствовать себя лучше. Вернее, не лучше, а — вольнее, скажем так.

Одно плохо было — от гребли на батеросе сильно распухали руки, болели суставы. Было, конечно, и второе "плохо" — платили за работу на батеросе все-таки очень мало, примерно три тысячи песо. Это — меньше, чем обычные копейки. Луис же месяцами не платил ему ничего — не водилось за ним такой привычки: платить (собственно, бесплатная работа вообще была здешней национальной особенностью), хотя улыбался доброжелательно, как и прежде.

Имелись и положительные моменты — Москалев стал чаще бывать на берегу.

Ни пеликан, ни морской лев не отходили от него, втроем они образовали неразлучную компанию. Крыло у пеликана зажило, малость подобралось, но все равно на свое место не улеглось, висело подбито, косо, а вот натура у Пифагора Геннадьевича была легкая, он не унывал, худыми воспоминаниями свою жизнь не отягощал и вообще считал, что человек будет беспокоиться о нем все оставшиеся годы.

Ночевал пеликан на ланче — на борт научился забираться по трапу, и это получалось у него ловко, как у обезьяны, спать ложился в одно время с Геннадием, и вставал вместе с ним… Сопровождал Москалева везде, как верный ординарец.

Бывает, идет Геннадий по берегу, глазами прочесывает кромку прибоя, рассчитывая найти какую-нибудь нужную вещь — например, оглаженную водой деревяшку для подставки, кусок проволоки или ведерко из-под краски, — пеликан неотрывно топает за ним… Геннадий сядет, чтобы немного перевести дыхание, Пифагор тут же оказывается рядом, довольно хлопает клювом: правильно, мол, делаешь, Геннадий Алек-саныч, когда устраиваешь перерыв в изматывающем беге…

В общем, пеликан от хозяина не отходил ни на шаг, и все действия его, даже по сбору бычков и препирательство с оборзевшим боцманом греческого сухогруза, случившиеся вчера, ободрял, кроме, наверное, сеансов курения по утрам на корме ланчи, когда Москалев окутывался табачным дымом от макушки до пяток, как дырявый паровоз, пеликан тогда старался отсесть от него в сторону…

После экзекуций, которые Геннадий по требованию Хуана Кореса устраивал над его обидчиками, в Сан-Антонио, например, стало хорошо известно, кто такой "крутой мачо", который умеет драться, как боевой инк, и никого не боится, слава эта дошла и до полицейских, в результате как-то вечером Геннадия остановил целый наряд полиции, в котором находился и старый знакомый — зубастый весельчак Джозеф.

Едва Джозеф улыбнулся, как Геннадию сделалось холодно — зубами, что гнездились у весельчака во рту, можно было не только человека перекусить, но и бегемота, и животное побольше, и вообще проесть дыру в борту любого парохода, даже железного.

Старший наряда, полунегр-полулатинос с сержантскими знаками отличия на рубашке сказал Геннадию:

— Ты, русо, на берегу появляйся пореже. Понял? Нам известны твои кулаки, понял? Но ситуация такова, что даже если ты будешь в какой-нибудь драке прав, окажешься пострадавшим и тебе пробьют голову, мы все равно сделаем тебя виноватым, понял? И посадим в тюрьму, понял?

Предупреждение было нешуточным, Геннадий встряхнулся, приложил к виску два пальца:

— Все понял, сержант. Буду стараться! И жить стану, как вы велите!

Пеликан стоял рядом с Геннадием и подтверждающе кивал, сержант не выдержал и гортанно, как-то показательно рассмеялся.

— Вот фокусники! Ты, русо, молодец! Научился рыбу превращать в овощи, есть авокадо с черным перцем, а пеликана переделал в лающую побрякушку, призванную за своим хозяином носить тапочки. Все, русо, я тебя предупредил! — В голосе сержанта возникли и тут же растворились рычащие нотки. Он повернулся к своим подчиненным: — Пошли дальше!

Джозеф, удаляясь, повернул голову к Геннадию, демонстративно похлопал по черной кобуре пистолета и хитро подмигнул. Коварный все-таки мужичонка работал в чилийской полиции, с таким лучше не связываться, — как червяк влезет в душу, вывернет ее и на подносе принесет к начальству. Сдаст с потрохами и получит за это денежку. Может быть, даже не чилийскую, а американскую.

— Поспешим домой, Пифагор Геннадьевич! — скомандовал Москалев пеликану, развернулся и вопреки команде поспешать неспешно зашагал к своей ланче, — точнее, к ланче Луиса.

А дом… Где он, дом этот? В каких голубых пространствах находится?

Море часто подкидывает человеку загадки, иногда такие, что тот бывает не в состоянии не то, чтобы разгадать их, а просто не понимает, что от него нужно, и одно путает с другим, воду с землей, пыль с зерном, куриные яйца с целлулоидными шариками. Это происходит с людьми в любой части света, не только в России и не только в Чили.

Москалеву невольно вспомнились шикотанские танковозы — его собственные танковозы, а не зиганшинские. Его танковозы — это тяжелые коробки весом в пятьдесят тонн, совсем непохожие на привычные военные корабли. Не потому непохожи, что танковоз не вооружен ничем, ни пушкой, ни пулеметом, он даже пластмассовым пугачом не вооружен, хотя и называется очень грозно, и к танкам имеет самое прямое отношение, — это обычное грузовое судно. Если точнее — большая железная коробка с откидывающейся аппарелью — стальным мостком, который можно на берег перекинуть прямо с воды, и мост этот не прогнется под гусеницами, выдержит даже вес двух танков, поставленных друг на друга.

Штука очень непростая — перевозить танки, особенно на Курилах. Ветер иногда дует такой, что может вывернуть ладонь, и даже сломать руку, — на Курилах много бешеных, словно бы в аду рожденных ветров, способных возникать внезапно, наваливаться на воду и землю, сдирать с домов крыши и переворачивать вверх дном рыбацкие суда (наверное, для того, чтобы лучше просушить киль), сшибать с ног и увечить людей.

Танковозы, как правило, далеко от берега не отходили, особенно, если на дне коробки находился перевозимый танк, в случае налета очередного адского ветра обычно старались завернуть за очередной мыс, найти более-менее спокойную бухту и отстояться в ней. Если же такая бухта не подворачивалась под руку, то втыкались в берег носом, стараясь поглубже въехать в песок, вгоняли в землю лом и зачаливались за него… Так и пережидали непогоду.

Лом всегда успешно замещал причальную тумбу, но бывали случаи, когда мощная длинная волна, — тот же тягун, только местного происхождения, — выворачивала лом и тогда верхом на крутых волнах приходилось искать новое место для временной стоянки.

Как-то налет адского ветра застал Геннадия вместе с грузом в пути. Большая, тяжелая, как бетонный причал, волна ударила его самоходку в корму, ударила так, что танковоз взлетел на высоту трехэтажного дома, потом пошел вниз и носом зарылся в воду так, что через стекло рубки стала видна зеленая шевелящаяся масса глубины с обросшими водорослями, далекими скалами. Самоходка углубилась в воду настолько, что чуть не оказалась на дне. Москалев врубил машину на "Полный вперед!" и выровнял корабль.

Минут через десять он уже заполз за мыс и очутился в небольшом заливчике, возникшем словно бы из иного мира — волн здесь не было, их будто бы обрезала рваная линия, — явно тут проходила граница локального течения.

Самоходка въехала телом в рыхлый влажный песок и затихла. Бухта была спокойной, ничего опасного в кудряшках мелких волн не виделось, и Москалев дал команду вырубить оба двигателя — пусть отдохнут.

Совсем рядом, за каменным мысом, бесновался ветер, рвал в клочья облака, выдирал с корнями кусты, росшие между округлыми, еще в древние времена обкатанными ледниковой водой валунами, гоготал пьяно, но потом что-то обрезало, — почувствовал себя плохо либо расшибся о камни. Сделалось тихо.

Все, шторм кончился. Москалев выскочил из рубки, огляделся неверяще. Действительно, ветра, который только что лютовал, смешивал воду пролива с серым небесным цветом, гремел камнями на отливных отмелях, не было… Исчез ветер… Ну будто бы растворился, нырнул в волны и захлебнулся в лихой пене прибоя. Тихо сделалось. Так тихо, что в висках невольно возникло птичье теньканье, словно совсем недалеко, в кустах, не выдранных ветром, приземлилась стая синиц и начала оживленно обсуждать последние метеорологические новости.

Можно было плыть дальше. Москалев вернулся в рубку и велел мотористу запускать машины, первую и вторую. Двигатели на самоходке стояли родные, свои же, хабаровского производства.

Едва запустили моторы, как под днищем баржи неожиданно раздался сильный удар, будто танковоз насадился на камни.

— Стоп машина! — прокричал Москалев. Глянул в воду за один борт — промерил взором глубину, потом перебежал к другому борту… Вроде бы все нормально, глубина приличная. Тогда в чем же дело?

Едва стронулись с места, как раздался второй удар, сильнее первого.

— Стоп машина! — вновь прокричал Москалев. Ситуация ему не нравилась. Какие-то странные наезды на камни… Их ведь не должно быть, никак не должно.

Поскольку дно у баржи было двойным, решили открыть люк, посмотреть, чего там, между двумя слоями металла? Днище и бока самоходки поделены на непроницаемые отсеки, если металл будет пробит в одном месте или даже в двух, вода дальше своего отсека все равно не пойдет, не проникнет, скажем, в отсек соседний.

Пока Москалев размышлял, что к чему, последовало еще два удара в дно самоходки. Это что же, баржу все-таки волочет течение, не отцепилось?

— Все, вскрываем люк! — принял он окончательное решение. — Посмотрим, чего там?

Отвернуть несколько гаек — штука плевая, — отвернули их, оттащили в сторону металлическую пластину, заглянули в "промежность". Сухо. Никаких следов… Даже намека на то, что днище у баржи проломлено, не было. Чертовщина какая-то!

— Закручиваем гайки! Вскрываем следующий отсек, — приказал Москалев, повертел головой озабоченно — действительно чертовщина, неужто нечистая сила заинтересовалась военными моряками? Надо бы обломать ей рога, сделать это хорошенько, качественно, чтобы больше не интересовалась…

Следующий отсек также оказался сухим.

За какие же такие подводные кряжи столь сильно задевает самоходка? Пока проверяли второй отсек, раздался еще один удар, сильный, способный оглушить, будто рядом с баржей в воду шлепнулся снаряд и всколыхнул бухту.

— Идем назад, домой! — распорядился Москалев. — Ситуация очень мутная, может быть, даже непредсказуемая… Не нравится мне все это.

Решение командира — закон для команды. Отправились в обратный путь. В Крабозаводске танковоз обследовали до гаек, до мелких шайбочек, изучили каждую помятость — ничего не нашли. Танковоз был в полном порядке. Тогда что же происходило? Где разгадка подводных ударов, способных вызвать оторопь даже у самого хладнокровного моряка? Каким образом подводные скалы внезапно приподнимались, всаживались в днище самоходки, а потом опускались вниз, не оставляя после себя никаких следов? Этого Москалев не ведал.

На всякий случай решил поговорить с опытными шикотанскими мореходами-старожилами, знающими всё и вся: и когда петух может снести золотое куриное яичко, и почему Луна весной бывает зеленой, и кто конкретно чешет морскому богу пятки перед сном, а утром распутывает ему длинную, сбитую в неряшливый моток проволоки бороду.

Он знал, где любили собираться битые-перебитые, мятые жизнью и всеми существующими на свете морями здешние старожилы и направился к ним; с собой на всякий случай прихватил пузырёк, по самую пробку наполненный медицинским спиртом.

Ответ на свой непростой вопрос он получил исчерпывающий.

— Это моретрясение, — сказал ему старый, похожий на седого ежа рыбак с жесткой щеткой волос, дыбом вставшей у него на голове, повторил по слогам: — Мо-ре-тря-се-ние. Понял, капитан?

— Никогда не слышал о таком… Что это?

— Землетрясение, только в море. Трясет землю на каком-нибудь из островов, либо вообще в море бьет в дно, рождает высокую волну, волна до нас не доходит, а вот звук резкими ударами отдается в днище корабля. С такой силой отдается и так громко, что мурашики по коже начинают бегать. Здесь, на Дальнем Востоке, есть много чего такого, брат, на что можно смотреть с большим удивлением.

Геннадий вытащил из бушлата пузырь со спиртом. Прокомментировал коротко:

— Девяносто шесть градусов.

— Солидная посудина, — похвалил старый рыбак, приподнял одну бровь; — Чистый фельдшерский?

— Чистый акушерский.

— Что я должен сделать, чтобы отведать чистого акушерского? — язык у рыбака был подвешен очень хорошо, — ну совсем, как у одного сахалинского актера, приезжавшего к южно-курильским морякам читать стихи Есенина, фамилию его Геннадий, к сожалению, не смог с ходу вспомнить.

Для пущей убедительности старый рыбак щелкнул по боку пузыря крепким, рыжим от курева ногтем.

— Что сделать? Рассказать мне подробнее о моретрясениях… Что это за блюдо и с чем его едят, чем запивают и как занюхивают. — Москалеву нужно было все знать о неприятном явлении, с которым он встретился первый раз в жизни, чтобы в будущем не попадать впросак и быть спокойным. — А я все намотаю на ус.

— Понял, не дурак, — самонадеянно заявил старый рыбак, рукавом расчистил место на столике. — Приземляйся, капитан.

Собственно, ничего нового и особенного старик не рассказал, поскольку сам толком не знал, что это такое, после нескольких необязательных фраз картинно приподнял плечи и потянулся к пузырю с заветным зельем.

Продажа всякой выпивки на Шикотане находилась под строгим контролем, — даже продажа одеколона, особенно "Тройного". Этот напиток был очень популярен как среди мужиков, так и среди женщин, поскольку был спиртовой, поэтому надо было видеть, как загорелись глаза у старого рыбака. Он снова пощелкал ногтем по боку пузыря.

— Распечатывай, братан!

Геннадий распечатал — спирта не жалко. В конце концов, хотя сведения насчет подводной долбежки и неполные, но они очень ясные, теперь понятно, что это такое. Ошкурил зубаря — крупную, истекающую жиром корюшку, вяленную на горячем здешнем солнце и сильном ветру, — на материке такой закуски нет даже в крупных городах, послушал рассказы о разных страстях и страхах океанских, об огромных осьминогах, способных обхватить щупальцами траулер среднего водоизмещения и без особой натуги уволочь его в океан, о ядовитой рыбе фугу и современных японских пиратах, которые еще два года назад заглядывали на Шикотан, а сейчас перестали — боятся погранцов, и так далее.

С любителями морских рассказов Москалев побыл недолго, выпил немного спирта, залил колючий огонь домашним рыбацким квасом и отправился к себе на базу.

База танковозов располагалась в тихой уютной бухте. За спиной у базы высилась неприступная отвесная скала высотой метров шестьсот, не меньше, перед лицом расстилалось сине-зеленое море — с воды не подойти. По берегу проходов тоже не было — военный объект есть военный объект…

От старого китового заводика им досталось производственное здание, сложенное из кирпича, несколько мелких подсобных помещений, оранжерея, ворота, еще кое-что… Геннадий со своей командой привел все объекты в жилой вид, в оранжерее начал выращивать огурцы с помидорами, под картошку вскопал внушительный огород, возвел небольшой коровник на две рогатых головы, хотя коров держать не решился, соорудил также поросячий загон. Жареную свининку, нежные пельмени, шашлыки и копченое сало экипажи танковозов ели каждый день.

Здешние пограничники, соседи по угодьям, подарили им двух поросят, с которых все и началось. Нужна была только сообразительность, которая у Геннадия имелась, и еще — предпринимательское желание, которое у него тоже было, так что жили они едва ли не лучше всех на острове. Вскоре поросят в загоне бегало не меньше шестидесяти.

Рыбы тоже было полно, — столько было, что никому из нынешних подопечных Москалева не снилось. Даже на Зее, где водится рыба-калуга, похожая на гигантского осетра, с осетровым белым мясом и стокилограммовыми пирогами черной икры, живым весом под две тонны, — даже там столько рыбы, как на Курильских островах, не было.

Когда на нерест в какую-нибудь речушку заходил лосось, достаточно было загнать в воду грузовик и за несколько минут лопатой наложить целый кузов рыбы. Икра и сочные вяленые балыки водились на обеденном столе базы почти круглый год.

Если же закидывали в воду сеть, то вытаскивать ее приходилось всем составом базы. И то не всегда хватало сил, вот ведь как. В общем, богатая жизнь была на Шикотане.

Но ветры шикотанские донимали народ очень сильно. Люди, передвигаясь по острову, иногда даже привязывались друг к другу, — не только по двое ходили, но и по трое, в одной связке, как альпинисты, чтобы кого-нибудь из них не уволокло.

Командиры танковозов изрядно нервничали, если по чьему-нибудь не очень продуманному приказу им приходилось перевозить людей. Командовали такими "плавединицами" в основном бывалые мичманы, ни океана, ни повелителя его Нептуна, ни чудищ подводных не боявшиеся, а вот за людей они переживали невероятно… Когда плыли по морю, держась береговой полосы, не выпуская ее из вида, то пассажиры боялись так же, как и капитаны, женщины даже кричали и плакали от страха.

Очень не любили плавания с пассажирами командиры самоходных барж, хватались за сердце, бледнели, потели, матерились, глотали лекарства, пока везли людей из пункта А в пункт Б, когда выгружали народ на берег — крестились: на этот раз пронесло, слава те, Господи, а могло не пронести… В общем, нескольких знакомых командиров танковозов, служивших на Курилах, — в основном мичманов, — не стало.

Виною этому были, — в чем Москалев был уверен стопроцентно, — перевозки людей вместо танков, и конечно же — пассажирки-бабы, блажившие в три горла во время плавания… От их громких воплей, слышных даже в Японии, разорваться может любое, даже очень крепкое сердце…

Расставшись со старым рыбаком, Москалев выбрался на улицу, присел в тени высокого островного дерева, которое здесь называли по-разному — и бархатным, и пробковым, и фетровым, по-разному, словом, — достал из кармана пачку сигарет. Сунул одну сигарету в губы, чиркнул зажигалкой, с удовольствием затянулся. Посмотрел на пачку — чей товар? На Шикотане всякие сигареты можно было найти — китайские и корейские, японские и филиппинские… Оказалось — корейские, с изображением солдата в парадной форме, украшенной красной звездой. Строгое монгольское лицо солдата было неприступным.

Над улицей на небольшой высоте барражировали несколько ворон — что-то высматривали. Ворон на Шикотане было едва ли не больше, чем чаек. Когда вороны всем своим несметным горластым стадом поднимались в высь, небо делалось черным и на острове наступал вечер.

Но потом вороны отступали и снова возвращался день.

За спиной у Москалева послышались шаги, он оглянулся. Это был старый рыбак. Рыбак подошел, присел рядом. Попросил:

— Дай сигаретку. Люблю корейские сигареты.

Какие конкретно сигареты курил командир группы танковозов, старик определил по запаху. Москалев молча протянул ему пачку, старик выбил из нее две сигареты. Одну приспособил за ухом — пусть будет заначка, вторую сунул в губы.

Острым взглядом прощупал пустынную улицу — ничего живого на ней вроде бы не было, даже куры не бегали из одного палисадника в другой, — затем неожиданно вывернул из бушлата банку местных рыбных консервов. Сайра. Когда консервы попадали на стол свежими, их можно было с языком проглотить, а вот просроченные… тут смотря какая банка попадется. Раз на раз не получалось. Старик затянулся сигаретой, густым клубом выбил дым из ноздрей и, с силой взмахнув рукой, пустил банку по ровной улице, напоминающей проселочную дорогу, до каменистой плотности укатанную колесами машин и телег.

Банка с глухим стуком покатилась по улице, и в ту же секунду к ней с высоты ринулась здоровая голенастая ворона, на ходу придавила банку одной лапой, погасила скорость. Сделала это умело, с профессиональной ловкостью. Остановив банку, ворона в следующий миг поставила ее на-попа.

Москалев, с большим удивлением смотревший на это представление, готов был под присягой подтвердить, что непростой финт этот ворона совершила сознательно, ловкость ее была отрепетирована, и, если птицу попросить, чтобы она повторила финт, ворона с не меньшим мастерством исполнит его и от внимания к ней даже будет довольна.

— Ну и ну, — с изумлением проговорил Москалев.

— Это еще не все, — сказал рыбак, загадочно похмыкал себе в кулак. — Смотри дальше.

Ворона тем временем примерилась к банке, отступила от нее на шаг и вдруг со всего маху всадила свой клюв (надо полагать, не уступающий по прочности металлу банки) в верхнее дно стоявшей на-попа железной посудины. С первого удара ничего не вышло, банка не поддалась, да и не должна была она поддаться…

Но ворона знала, что делала. Снова отступила от банки и деловито примерилась, резко откинула голову назад и решительно всадила клюв в металлическую оболочку. На этот раз банка не выдержала, прогнулась, лопнула и из нее выплеснулась вкусная струя жирного сайрового соуса.

Ворона с наслаждением, будто машина, которую давно не смазывали маслом, всосала в себя сразу половину варева, наполнявшего банку, прохрюкала что-то довольно и вновь включила насос — это было понятно по булькающему жидкому звуку, исходящему от нее.

Выходит, клюв у шикотанских ворон был прочнее многих металлов, раз они с такой легкостью могут проломить прочную консервную упаковку.

Ворона высосала из банки не только вкусную жидкость, но и мягкие, хорошо проваренные в цеху кусочки сайры, — в общем, расправилась с консервом очень скоро и улетела, удовлетворенная угощением, довольно раскорячив на лету сильные, с колючими когтями лапы.

— Интересно, интересно, — потрясенно проговорил Геннадий и пожал старому рыбаку руку, — как в сказках Пушкина.

В общем, много чего интересного подкидывала Геннадию жизнь морская, включавшая в себя и жизнь на суше, многое приходило сейчас на память и помогало ему выжить.

А выжить было очень трудно.

Помогало еще и то, что он был в молодости военным моряком, прошел ту школу, которую моряки торгового или, скажем, танкерного флота никогда не проходят, нет у них такой потребности и, соответственно, ни "научной", ни "практической" базы, варятся они в кастрюле, накрытой крышкой, в благоприятных условиях и почти всегда бывают довольны своей жизнью.

11

Вечернее солнце было тяжелым, неестественно красным, океан был расцвечен длинными дорожками, словно решеткой для поджаривания мяса. Решетка с полосками перекладин была гигантской, кусок мяса мог поместиться на эту телегу очень большой, размером с гору.

После предупреждения полиции Геннадий старался реже бывать на берегу, перестал даже заниматься "вольной охотой за чинариками", все время проводил на ланче — добивал для Луиса вторую шхуну, работал без перерывов и все мечтал: а вдруг удастся выйти на ней в океан на промысел? Все могло быть, в том числе и это.

В тот вечер его что-то потянуло на берег, раз потянуло — значит, была причина… С собою он взял клок газеты, зажигалку, на берегу отыскал несколько чина-рей, слепил вполне приличную самокрутку. Пеликан приковылял следом, покряхтел по-стариковски, уселся на землю рядом со скамейкой.

Хорошо было. На солнце закатное смотреть было хорошо, в этом крылось что-то таинственное — глаз не оторвать, можно было долго любоваться тихой вечерней водой, мокрыми, с зеленым мшистым подбоем камнями, пространством, заполненным бордовыми и карминными цветами.

Народа на берегу почти не было, время вечернее выдалось пустое, что случается здесь редко, — обычно берег бывает забит людьми.

По самому урезу берега, по краю океана шел парень, наряженный в дорогие, казавшиеся выглаженними утюгом джинсы, хотя джинсы, как известно, не гладят, — и в майку с изображением футболиста Пеле.

Не останавливаясь и даже не поворачивая головы в сторону Геннадия, парень спросил резким голосом, словно бы выстрелил:

— Кье оро пэс? — вопрос был простой: "Сколько времени?"

Москалев глянул на свою потрепанную "сейку", продолжавшую ему верно служить, ответил почти машинально, — он в эту минуту плыл, как самолет на автопилоте, им управляла неведомая биологическая электроника:

— Без пятнадцати минут девять вечера. — И, только ответив, поймал себя на том, что ответил этому справному чилийцу по-русски, — и тут же перевел ответ на испанский.

Модный парень остановился, словно бы лбом уткнулся во что-то твердое, ошеломившее его, растянул губы в неверящей улыбке:

— Ты русский?

На этот раз волна ошеломления накрыла Геннадия: слишком чисто, а главное — легко произнес эту русскую фразу чилиец — ведь в малых пропусках между буквами, в сопряжении двух простых слов было что-то очень русское: так мог говорить только русский человек, а не чилиец.

Чилиец схватился за голову обеими руками, как за арбуз, который хотел оторвать от сухой плети, покрутил ее из стороны в сторону и произнес громко, почти прокричал:

— Я пять лет учился в Советском Союзе, в Астрахани!

— Господи! — не удержался от восклицания Геннадий, умолк, онемело качая головой — больше он ничего не сумел сказать, что-то заколодило в нем — ни туда ни сюда.

— В Астрахани я получил профессию рыбовода, — сказал чилиец, — очень ценная для нашей страны специальность… Зовут меня Сантьяго Альмего. — В следующий миг он сделал неожиданно довольный, какой-то приподнимающий собственную персону жест, — любяще погладил себя ладонью по груди. — Я — реторнадо.

Реторнадо — это те чилийцы, которым Пиночет разрешил вернуться на родину, в основном это были молодые люди, обучавшиеся в Советском Союзе, Пиночет отрезал их от своих семей, подверг порицанию, заставил газеты плеваться в сторону "предателей", но потом подумал: а зачем отказываться от земляков, пригодятся ведь, и сменил гнев на милость…

Покорные газеты, уловив перемены в верхних слоях атмосферы, тоже сменили гнев на милость и начали говорить о возвращенцах-реторнадо хвалебные слова, стали приглашать: приезжайте, мол…

Каждому такому реторнадо Пиночет выдал на руки сорок тысяч долларов — для поддержки брюк, как говорили в Чили люди, немного знающие, что такое юмор, правда, при этом не уточняли, чьих именно брюк — возвращенцев или самого Пиночета.

— Жена моя Людмила также получила образование в Советском Союзе, — сказал Сантьяго, — училась в университете имени африканца… этого самого… Лулумбы.

— Лумумбы, — поправил Москалев.

— В общем, наша семья хорошо знает, что такое Россия. — Тон Сантьяго сделался довольным. — Хотя много людей, в первую очередь молодых, которые о России только слышали, но показать на карте, где она находится, не могут. А образование в России — это во! — Сантьяго вздернул руку с оттопыренным большим пальцем. Переключаться с одной темы на другую этот говорливый чилиец умел мгновенно — тоже, наверное, обучился этому в Астрахани, у тамошних цыган, облюбовавших места на вещевых рынках.

Сантьяго Альмего хоть и был латиносом, но больше походил на армянина, живущего где-нибудь в Ростове, — там обитает могучая армянская колония, — округлостью лица, плеч, покато сползающих вниз, большими влажными глазами. Улыбка у него была открытая, и Москалев отметил: "Такому человеку можно верить, это не эстефадор Хуан и не строитель рыболовных коробок Луис…"

— У меня две дочки, — похвастался Сантьяго, — краси-ивые… Вырастут — мисс Чили станут.

Сантьяго Альмего просидел с ним на берегу до самой темноты, много говорил, а в конце разговора предложил:

— У меня есть план серьезной добычи рыбы у берегов Чили. Я хочу восстановить железную шхуну, маневренную, сильную, с хорошим движком, — есть у меня такая на примете… Не деревянная ланча, а железная, которой никакие штормы не страшны, — настоящая рыболовецкая шхуна. Как в Европе.

— По-русски — сейнер, — подсказал Москалев.

— Да, сейнер.

— Или даже траулер.

— Или даже траулер, — согласился и с этим Сантьяго. — На восстановленном траулере будем ловить бакалаву.

Бакалава была рыбой, в Чили очень любимой, во рту таяла, как сливочное масло, экземпляры бакала-вы иногда попадались очень крупные. Будто рыба-калуга на Амуре.

— Я предлагаю тебе присоединиться к моему делу, будешь компаньоном, — неожиданно сказал Сантьяго. — Я тебе выделю долю… Соглашайся, Геннадий! Дело выгодное. Обмозгуй малость и соглашайся.

Дело действительно было выгодным, а главное — знакомым: Москалев знал, как ловить рыбу и умел ее ловить — это первое, и второе — уж коли Сантьяго предложил войти в долю, значит, у него будет постоянный заработок, значит, он сможет заработать на билет в Россию, сможет посылать деньги семье и в конце концов, увидит дом свой, Ольгу, Валерку, брата Володьку, сестер Галину и Наталью, всех, кто ему близок, кого он видит ныне только во сне и схлебывает слезы, собирающиеся в горле…

— Ну как тебе такое предложение, Геннадий?

Москалев не стал долго раздумывать, проговорил спокойно, стараясь скрыть дрожь, внезапно возникшую в голосе:

— Толковое предложение.

Луис ему все равно ничего не платит, а если что-то и выдает, то этих денег не хватает даже на пару батонов хлеба, не говоря уже о куреве; хорошо, что лодка-бандерос и припозднившиеся гуляки, которым надо обязательно попасть с берега на борт родной кастрюли, выручают его… Если бы не было этих гонораров, худо жилось бы капитану дальнего плавания.

"Эх, Луис, Луис… На твоем месте я не стал бы так лихо разбрасываться людьми, которые тебе верят… точнее — верили". С Луисом пришла пора попрощаться.

Хоть и сделал новый благодетель Геннадию лестное предложение, но оформлять его на бумаге почему-то не спешил.

— Вначале давай определимся с судном, которое будем восстанавливать… Как ты говоришь — траулер?

— Да, траулер.

— Восстановим его и после этого зарегистрируем нашу общую компанию. Согласен?

— А что, у меня есть другой вариант? — не удержался Геннадий от восклицания. Хотя Сантьяго он верил.

— На корабельной свалке я приглядел один вполне приличный корпус. Надо его посмотреть. Когда сможем?

— Да хоть сейчас.

— Нет, сейчас я не могу. Давай завтра. Встретимся здесь же.

На том и договорились. Сантьяго ушел, пеликан проводил его недовольным ворчанием — научился этому у Левы Геннадьевича.

— Ты чего, Пифагор? — удивился Москалев. — Тебе не нравится, что я наконец-то смогу зарабатывать деньги? Дурачина! — Он обнял пеликана. — Я тогда смогу купить тебе кроссовки, чтобы было небольно ходить по острым горячим камням, и бабочку на шею. По тебе тогда все чилийские пеликанши будут сохнуть… Не только пеликанши, но и пингвинши, — добавил он.

Пингвинов в Чили было много, особенно на юге. Пифагор перестал ворчать, шелкнул клювом; обещание купить кроссовки и галстук-бабочку благотворно подействовало на него.

12

Ржавую железную коробку, которую Сантьяго подобрал для будущей шхуны, Геннадий забраковал: металл был слабоват, испорчен ржавью, в некоторых местах был такой тонкий, что ткни пальцем — нарисуется дырка.

Корабельное кладбище было невелико, на нем в основном догнивали старые деревянные ланчи, металлические коробки тоже красовались, дразнили своей ржавью, но их насчитывалось много меньше, чем догнивающих раритетов, пропитанных солью и рыбным духом; но хоть и было железа немного, а на осмотр только подходящих коробок понадобилось три дня.

Облазив все, дотошно обстучав ржавь молотком, обследовав внутренности, Геннадий выбрал две более-менее подходящие коробки и сказал напарнику:

— Из этого, Сантьяго, может что-то получиться, хотя что именно, понятно будет только позже, — не сейчас.

— Что будет, то и будет. — Сантьяго вполне устраивало расплывчатое заключение. — Траулер будет, вот что.

— В лучшем случае — да, траулер, а в худшем…

— В худшем авианосец. С посадочной полосой для бомбардировщиков.

— Смеешься, Сантьяго? Правильно. Есть такая формула: кто смеется, тот всегда выигрывает.

Денег у Сантьяго не было. С каждым песо он прощался со скрипом, — похоже было, что кроме сорока тысяч долларов, которые он получил от Пиночета как реторнадо, не было у него ничего; поэтому каждую деталь, каждую железку приходилось добывать на разных свалках и доставлять на место на тележке; нанять в помощь кого-нибудь из рабочих тоже не очень получалось, — нечем было платить, а в одиночку ворочать тяжелый двигатель и громоздкие неувертливые мачты было невмоготу, Геннадий чувствовал, что вот-вот надорвется…

И помощник из Сантьяго был плохой, он не был приспособлен к корабельной работе совершенно и вообще не отличал корму от трюма, камбуз от машинного отсека, а якорь от лебедочного катка, использовать его, как примитивную рабочую силу тоже не получалось: тяжести более трех килограммов он не мог поднимать, — сипел, скрипел, стонал, вываливал изо рта сизый, вспухший, словно горячая лепешка, язык и в конце концов плюхался на задницу, начинал дышать так, будто у него лопнули легкие, и Геннадий тогда кидался на помощь.

Пеликан все понимал, садился где-нибудь неподалеку от Геннадия, начинал грозно щелкать клювом, словно хотел наказать того, кто с пренебрежением относился к его хозяину.

Каждый день Сантьяго появлялся на "верфи". Когда был готов корпус, сама коробка, прошпаклеванная, загрунтованная, покрашенная в три слоя, ее перегнали поближе к порту, там и работать было проще, и деталь какую-нибудь перехватить, даже умыкнуть ее у какого-нибудь ротозея — и такое было на боевом счету Сантьяго Альмего, да и сам он в портовой черте чувствовал себя свободнее. В одном из кубриков поселился бухгалтер будущей конторы, человек доброжелательный, насмешливый, часто подковыривавший самого себя, по имени Христиан.

Морской лев с разными перемещениями чуть не потерял Геннадия из виду. Если бы пеликан со своим сломанным крылом мог летать, он наверняка бы нашел Льва Геннадьевича и указал дорогу, но Пифагор только грустно поглядывал в сторону океана, находил своими острыми глазами что-то, но все это было не то. Он тоже скучал по своему приятелю Леве. Хотя голодным не был. Ланчи по-прежнему останавливались около Геннадия, и доброжелательные добытчики бакалавы кричали:

— Русо, получи провиант на три рта: пеликана, морского льва и лично твой, персональный!

Москалева рыбаки окончательно причислили к животному миру и поставили на обязательное довольствие.

Денег Сантьяго так и не достал, хотя и обещал, и это было не то, чтобы плохо, а очень плохо — на металлической шхуне слишком много тяжелых деталей, которые надо поднимать с берега на борт, устанавливать на конструкциях, регулировать, крепить… И все на ручной тяге.

Иногда Геннадию казалось, что внутри у него что-то трещит, рвется, лопается, ломается, — его пробивала боль, и тогда надо было немедленно делать передышку. Случалось, что Геннадий во весь рост растягивался на палубе и отключался. Добраться до своей каюты не было мочи.

Но иногда он все-таки добирался до нее. Каюта была крохотная: два с половиной метра на полтора, места хватало только для койки и обуви, все остальное надо было спускать в трюм, к будущей рыбе.

В одну из таких отключек он сквозь забытье услышал сердитое рычание и мигом пришел в себя, обрадованной пробкой выскочил на поверхность: Лев Геннадьевич нашелся! Это действительно рычал он. Пеликан восторженно, громко щелкал клювом: родной зверь появился!

Внизу, под каютой Москалева, находилось машинное отделение, — можно было услышать любой чих, любой малый скрип или стон двигателя, это устраивало Москалева.

Все время, что у него было, он отдавал работе. Поскольку вход в машинный отсек находился тут же, Геннадий часто, проснувшись ночью, спускался в него — не мог не работать, руки зудели, да и время выхода в море, на лов, делалось все ближе и ближе, а для него цель эта была единственным источником света…

Из маленькой каюты его можно было сразу перепрыгнуть и в рубку.

Доброжелательный бухгалтер родом происходил из Вальпараисо и поскольку в его городе с работой было туго, он перекочевал сюда. Сантьяго работой Христиана был доволен: толковый ему достался бухгалтер! Толковый ему достался и корабельный мастер, он действительно возведет настоящий траулер, а траулеры в Чили находятся только на вооружении государственного флота (хотя Сантьяго не знал, есть в стране рыболовецкий флот или нет) — вкалывает в поте лица, не жалея себя, — пот можно собирать ведрами.

Ночью Геннадию часто не спалось — думал о доме, мысли были тяжелыми, острыми, тревожными: как там, что там, все ли живы? Чтобы перебить мысли, задавить в себе тревогу, он снова, как и днем, спускался в машинный отсек, брался за инструменты. Христиан тоже иногда засиживался в своем кубрике, но не настолько, как Москалев, — выкладываться под корешок у него не хватало сил.

Как-то в поздний ночной час они столкнулись на палубе, полюбовались зеленой лунной дорожкой, рассекшей океан пополам, после чего Христиан неожиданно вздохнул затяжно и громко, будто позавидовал чему-то. Оказалось, нет, не позавидовал, скорее наоборот.

— Геннадий, я очень хочу понять, но никак не могу, почему ты себе не даешь ни минуты отдыха?

— Да как-то так получается, Христиан… Не от меня это зависит. В море ведь скоро выходим, поспеть к сроку надо.

— И море тебе тоже ничего не даст, ни одного грамма отдыха… Ты, Геннадий, будешь вкалывать, как проклятый, я тебя изучил досконально.

— А каким мне еще быть, Христиан? Я же, как мне было обещано, в компании — совладелец, так что вкалывать приходится до седьмого пота. Все пополам: Сантьяго вносит деньги, я — свой труд.

— Все пополам? Кто тебе сказал это, Геннадий?

— Как кто? Сантьяго. Лично. Собственной персоной.

— Здесь нет ничего твоего, все принадлежит Сантьяго. И кружка, из которой ты пьешь чай, и койка, на которой ты спишь, и газовая плита на камбузе, и судовая машина, на которой ты подорвал здоровье, пока устанавливал ее, — все-все-все, словом.

— Сантьяго говорил мне совсем другое.

— Мало ли чего говорил тебе Сантьяго… Компания уже зарегистрирована. Твоей фамилии в списке учредителей нет.

Геннадий почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось, он поежился — стало холодно, вместо ответа он пробормотал что-то жалобно и невнятно.

— Хочешь, я покажу тебе документы? — предложил Христиан.

В ответ не услышал ничего, даже задавленного сипения: у Геннадия язык онемел во рту, — онемел и прилип к нёбу.

— Хочешь? — вторично предложил Христиан, Геннадий в этот раз нашел в себе силы кивнуть.

Христиан показал ему учредительные документы. Там фигурировали имена Сантьяго, его жены Людмилы, его брата, которого Москалев никогда не видел и даже не слышал о нем, и еще какого-то человека, — может, отца реторнадо Альмего, может, кума или свата, или как там называются эти "должности" в семейных иерархиях Южной Америки, — в общем, были перечислены все, кроме Геннадия Москалева.

Приступ удушья, навалившийся на него, не проходил. Такого удара от выпускника Астраханского института рыбного хозяйства, которому доверился, Геннадий не ожидал.

— В общем, Геннадий, ты все понял? — спросил Христиан тихо и как-то жалостливо. — Делай выводы. Ничего, что есть на шхуне, тебе не принадлежит и принадлежать не будет. Это — имущество Сантьяго и его семьи.

Выводы Москалев уже сделал: никакого моря, к выходу в которое он с такой надеждой готовился, не будет. Более того — он был болен сам, сильно болен. Ворочая в одиночку тяжести, он — во имя Сантьяго Альмего, — порвал себе спину. А это — инвалидность, он покалечился.

Боль ударила его сзади, пробила обе лопатки сразу, прямо во время разговора. Он с шипением втянул в себя воздух и медленно, словно бы не веря тому, что происходит, лёг на палубу.

— Что с тобой? — встревожился Христиан.

Геннадий, сглатывая боль, как невкусную еду, попавшую в рот, обрезая в себе слова, потому что сил, чтобы говорить, не было совсем, рассказал о беде, в которую сам себя загнал. Христиан лишь головой покрутил озабоченно — не думал он, что Сантьяго так поступит со своим компаньоном, по сути — близким человеком.

— У меня друзья имеют в столице клинику, — сказал Христиан, — они хорошие врачи. Утром поедем к ним показываться. Это тебе никак не помешает…

Дорога до Сантьяго была прямая, асфальт укатанный, ехать по нему — одно удовольствие. Христиан купил билеты, и они забрались в автобус.

Пеликан не отходил от Геннадия, когда тот собирался в дорогу, ухватил клювом за рукав, крепко ухватил, не хотел отпускать. Все понимал умный пеликан, и на Геннадия и на самого себя посматривал с жалостью. Что будет дальше, он не знал.

— Я постараюсь вернуться, — сказал Геннадий пеликану по-испански, хотя вряд ли что понял пеликан из его слов, — отпусти ты меня с Богом!

Через два часа они с Христианом уже прибыли в Сантьяго. Друзья-медики Христиана были такие же благожелательные, как и он сам, ситуацию с Геннадием поняли мгновенно, сделали несколько рентгеновских снимков и расстелили крупные пленки на стеклянном столе, снизу подсветили большой матовой лампой.

Несколько минут, не произнося ни слова, они рассматривали снимки и, будто удивленные птицы, звонко цокали языками. Во время этого птичьего разговора то один из них, то другой обводили пальцами какое-нибудь расплывчатое место в четком рельефе позвоночника, отпечатавшегося на пленке… Пробовали найти еще мутные места, но потом решили: хватит того, что они уже нашли.

Переглянувшись, молодые врачи обступили Геннадия кругом.

— Ну что, дорогой русо, — начал разговор один из них, с узким умным лицом и ровным пробором, разделившим блестящие черные волосы пополам — старший в этой команде. — Дела твои оставляют желать лучшего.

— А чего такого произошло? — встрял в разговор Христиан.

— В двух местах сместились диски, наехали друг на друга. Образовалась межпозвонковая грыжа, штука очень болезненная…

— И что делать?

— Только лежать в постели и смотреть телевизор. И — никакой работы, любую тяжесть выше двухсот граммов поднимать запрещено.

— А кто будет меня кормить? — вырвался у Геннадия невольный вопрос.

Молодые люди смутились. Дружно, все сразу, в один слаженный хор, где и отдельные слова слышались, и восклицания, и ахи с охами, и еще что-то, не очень внятное, и целые успокаивающие фразы; но насчет того, как быть, никто из них не мог сказать ничего толкового. Старший приподнял одно плечо, отвел глаза в сторону, — в этих делах он не был помощником.

И совета никакого не мог дать. На прощание сказал:

— Сместившиеся позвонки у тебя, русо, давят на нервы, отсюда и боль… Я знаю — очень сильная. Сейчас тебе не о работе надо думать, нет. Тебе сейчас — только лежать и лежать, иначе — конец.

Что делать?

Когда вышли из клиники, Христиан вздохнул зажато, будто приговор касался не Геннадия, а его самого, спросил:

— Ну чего, возвращаемся к Сантьяго Альмего?

— Нет, — Геннадий покачал головой, — это и унизительно, и обидно.

— Тогда что делать?

— Не знаю, — искренне ответил Геннадий.

— Может, у Сантьяго попросить деньги на операцию?

— Не даст. Соврет, что гол, как сокол, да еще поиздевается над нами. К нему я не вернусь, это твердо.

— Что делать? Что делать? — Этот вопрос вновь возник у Христииана. — О! У меня в Консепсьоне есть друг, он итальянец. У него своя телевизионная компания, свое радио, даже есть свой ресторан. Все объединено под общим названием "Био Био".

Слово "Био Био", состоящее из двух разделенных половинок, в Чили известно широко, прежде всего это — название популярной реки, в которой водятся пираньи, в такой реке лучше не купаться.

— Надеюсь, "Био Био" расположено не в Сан-Антонио.

— Я же сказал — в Консепсьоне.

— Прости, не расслышал.

Из уличного автомата Христиан позвонил своему приятелю-итальянцу, мобильных телефонов тогда еще не было, не изобрели; приятель оказался на месте, это был добрый знак. Звал Христиан его довольно почтительно — дон Невальдо.

— Возьми к себе на работу одного хорошего русского, — попросил Христиан, — возьми — не пожалеешь.

— Места у меня есть, — сообщил дон Невальдо, — хорошие люди мне нужны. Пусть приезжает в Консепсьон.

Вот и все, — за поворотом начинался новый виток приключений Москалева. Поскольку ехать больше некуда, — если только на Луну, которая светит по ночам ярче, чем солнце днем и манит лунатиков погулять по голубым полуночным лучам, — то Геннадий поехал прямо в "Био Био" — хозяйство очень компактное, толково сколоченное, довольно горластое и, судя по всему, дружное до икоты. Это было хорошо.

Консепсьон считался одним из самых крупных городов Чили, вторым после Сантьяго, океан здесь можно было увидеть даже не со всех городских точек, некоторые любители посидеть дома либо заниматься капустой на огороде, вообще месяцами не видели синей глади воды.

Геннадия поселили в комнате вместе с лакуторами, как в Чили называют модных дикторов, — ребятами молодыми и звонкоголосыми, ему, как капитану дальнего плавания, кровать поставили у окна, чтобы был виден простор, и в честь новоселья подарили глиняную кружку, украшенную древним толтекским узором.

13

Морской лев без человека, к которому привык, сдал, он сильно скучал, плавал вдоль береговой кромки, вглядывался в лица людей, встречавшихся ему, Геннадия не находил и коротко, глухо, с тоскливыми нотками в голосе взревывал.

Он не понимал, что произошло, почему человек, к которому привыкли и он и пеликан, куда-то исчез, уехал, либо с ним что-то произошло… но что?

Лев, тяжело опираясь на ласты, разбрызгивая гальку и оставляя после себя широкую мокрую полосу, выползал на берег, находил удобное для обзора место и замирал в ожидании. Он продолжал искать Геннадия.

Что-то произошло в смычке живых душ, — двух душ, а может быть, даже и трех: пеликан исчез с берега Сан-Антонио очень быстро и незаметно. Не может быть, чтобы его умудрились пустить себе на обед местные собаки или заклевали чайки, хотя эти могли заклевать кого угодно, даже антарктического кита: сгребаются в кучу в пропорции один к шести тысячам, — шесть тысяч злобных горластых птиц и нападают на одну приговоренную душу, заклевывают легко, — как бы там ни было, но пеликан исчез.

Лев высматривал и пеликана, и также не находил его; что произошло, не было понятно, вызывало у зверя приступы боли, и лев, высоко приподнимаясь на ластах, задирал голову, издавал недоуменный горький рев.

Несколько раз на дню он подплывал к металлической ланче — редкому металлическому сооружению, которое возводилось на здешнем берегу, — в Чили из двухсот пятидесяти действующих рыболовецких шхун только одна была сварена из железа, все остальное — дерево, — замирал в воде неподвижной глыбой, но никакой жизни ни на строящейся шхуне, ни на берегу около нее не наблюдал. С исчезновением Геннадия недостроенная коробка не только обезлюдела, но и сделалась мертвой.

Нужен был очень мастеровитый, рукастый человек, который мог бы довести до конца дело, начатое прежним строителем, но такого человека Сантьяго Альмего найти не мог. Ни в Сан-Антонио, ни в Вальпараисо, ни в Консепсьоне, ни в Винья-дель-Маре, — тем более для работы задаром. Бесплатно.

Подежурив на берегу часа два, а иногда и больше, лев вновь тяжело, угрюмо забирался в море, фыркал недовольно и медленно, будто поплавок, потянутый крупной рыбой, исчезал в глубокой пузырящейся воде.

На следующий день появлялся вновь. Это заметили люди. Жалея льва, иной из них иногда качал головой:

— Это он по русскому тоскует… Русо залез ему в душу.

— Если бы лев сам не захотел, человек вряд ли бы туда залез.

Лев, словно бы понимая человеческую речь, взметывал круглую грозную голову и угрожающе хрипел — не принимал замечаний в адрес человека, с которым подружился, был готов защищать его, только где он, человек этот, кого защищать?

В километре от порта находилось кладбище судов, которое в поисках какой-нибудь детали или нужного куска металла чтобы его использовать на своей "верфи", Геннадий облазил вдоль и поперек, за кладбищем начинался скалистый кусок берега, где выгоревшая каменная плоть отвесно падала в океан, около прямых и опасных клыков этих хорошо ловилась песка-до — океанская рыба, — поэтому в любое время дня, и ранним утром и поздним вечером, здесь толпились люди со спиннингами.

На крючок часто попадалась ренгвада, очень похожая на дальневосточную камбалу, только вкуснее камбалы, она просто таяла во рту, в Чили не было людей, которые не любили бы ренгваду и отказались отведать ее.

Морской лев иногда тоже приплывал сюда полакомиться сочной мясистой ренгвадой. Но пескадоры не любили, когда он приплывал на место лова: клев прекращался немедленно и океан делался мертвым.

В тот день неожиданно выпала пасмурная погода, — как во Владивостоке в ноябре, — редкое для здешних мест явление; с гор приплыли облака, сумеречные, низкие, странно сухие, казалось, что они вот-вот прыснут, прольются мелкой водяной пысью, обмокрят сами себя, но не тут-то было: облака как приплыли сюда сухими, так сухими и остались.

Похоже, глобальные изменения климата добрались и до Чили.

Впрочем, пескадоров такая погода устраивала, они считали, что в пасмурную пору ренгвада клюет лучше.

Океан имел сонный вид. На берег наползали мелкие, усталые, словно бы после длинного пути, откуда-нибудь с острова Пасхи волны, скреблись тихонько по тверди и угасали безжизненно.

В иные дни они пытались атаковать и каменные отвесы, украшенные зелеными бородами, сшибались с шумом и злостью, заставляя дрожать здешний гранит, но в тот день ничего похожего не было, словно бы в природе что-то надломилось.

Ренгвада действительно клевала лучше, чем в солнечные дни, и каждая вытащенная на берег рыбеха вызывала у пескадоров вал восторга, — но клевала где-то до полудня… А потом словно бы обрезало, — ни одной поклевки.

Прошло минут пятнадцать, темпераментные голосистые чилийцы начали рвать себе нервы, костерить неведомого рыбьего бога за то, что повернулся к ним задницей, швырять в воду камни, но напрасно они это делали.

Рыба ушла из-под отвесных камней по другой причине: недалеко появился морской лев, который мог в одиночку взять столько ренгвады, сколько не берет ланча с уловистой полуторакилометровой сетью.

Это был наш герой, добродушный здоровяк, которого Москалев звал Львом Геннадьевичем и который не ленился лишний раз нырнуть на дно бухты и достать для чаек пару-тройку хороших рыбин.

Лев, не останавливаясь, направился к отвесным камням, которые, будто живые, мгновенно сделались настороженными, начали источать угрюмую силу, словно бы хотели защититься от чьего-то нападения… Но что мог сделать морской лев вечным камням, которые жили здесь пятьдесят тысяч лет и еще столько же намеревались прожить?

Плавал лев ловко, мог развить хорошую скорость, мог опуститься на глубину и, пройдя расстояние до берега под водой, вынырнуть перед самыми камнями, мог вообще лечь на дно и стать невидимым… Шел лев быстро, следом за ним, как за кормой военного корабля, оставался белесый вспененный хвост, украшенный воронками и бурунами.

Несколько ловцов, застывших на берегу раскоряченными кляксами, ругавших почем зря рыбьего бога, опасливо распрямились: что это за катер несется к ним? Уж не диверсант ли? Время ныне такое, что подрывником-диверсантом может стать кто угодно, даже обитательница мутных портовых вод рыба-мерлуса, вонючий баклан, совсем не знающий, что такое гигиена, и нечистая сила, живущая в океанской темноте. В общем, надо оберегаться…

Некоторые пескадоры натянули на глаза козырьки бейсболок: остановится этот диверсант-скоростник или нет? Ведь наверняка в шкуре морского льва сидит какой-нибудь иностранный гражданин, пробравшийся в Чили из Антарктиды — вон как ловко работает он ластами! Всю рыбу распугал, пингвин антарктический!

Но плывет, гад, умело, и вот ведь как — совершенно беззвучно, хотя буруны, вскипающие в центре пенного следа, должны были взрывать воду со стеклянным скрежетом, со свистом и шумом… Но шума не было совершенно никакого, даже малого, только в воздухе что-то напрягалось, натягивалась некая невидимая нить и раздавался тихий звон, способный удивить человека.

Под этот звон, как под музыку, морской лев, потерявший друга, понявший, что его уже никогда не найти, врезался в камни, — молча, без единого звука, без стона и вскриков, всадился в облепленную мокрой зеленью каменную твердь и тут же ушел на дно, под скалу, в глубокую яму, чтобы стать кормом для ренгвады и прочих рыб, неведомых в других краях, в том числе и в России. Зеленая вода в несколько мгновений покраснела… Потрясенные рыбаки молчали подавленно.

То, что они увидели, не видели никогда ранее и вряд ли увидят в будущем, не понимали совершенно, зачем и почему морской лев расстался с жизнью и вообще что произошло? Тишина стояла такая, что даже не было слышно размеренного, почти музыкального плеска океана, воплей чаек и призывных гудков контейнеровоза, входящего в недалекую гавань.

Небо над скалами потемнело, сделалось оливковым, словно бы его пережарило солнце и полог небесный подгорел, может быть, даже вообще подкоптился и сделался дырявым…

Уходя в сторону от печального сюжета, связанного с жизнью моего брата Геннадия Москалева, замечу, что до меня дошла другая история о морском льве, подружившимся с братом и потерявшим его, — Геннадий в ту пору находился почти без памяти.

Недалеко от порта Сан-Антонио в тихую гавань, спасаясь от надвигающегося шторма, завернула канадская шхуна, отправлявшаяся в Антарктиду. Как я понял, у шхуны были свои интересы, и не только научные, но и охотничьи; часть людей, находившихся на ней, собирались зимовать в Антарктиде. А зимовка — дело затяжное почти всегда, голодное, холодное, опасное, народ, готовящийся к ней, обязательно собирает три короба разных запасов и припасов — с верхом, чтобы и в трещину не провалиться, и под снегом не уснуть, и с голоду не загнуться, и не быть съеденным пингвинами, — в общем, много от чего зимовщикам надо было оберегаться.

Едва шхуна с канадцами встала на якорь, как недалеко от судна появился старый крупный лев с посеченными от времени ластами и выжидательно-ищущим, словно у человека, потерявшего что-то очень дорогое, взглядом.

Один из канадцев — в прошлом китобой, отправивший на тот свет не одну сотню китовых душ, отменный стрелок не только из гарпунной пушки, но и из обычного охотничьего ружья, заложил в рот указательный палец и издал резкий свист (он умел свистеть одним пальцем так, как другие не умели свистеть в два и даже в четыре пальца) — подал знак своему напарнику. Тот на свист немедленно нарисовался у борта.

— Ты глянь, Дженикс, кто к нам приплыл?

— Ну?

— Это ведь целый магазин мяса. Полтора месяца можно будет кормить собак в Антарктиде. В этом звере килограммов четыреста веса. А?

— Ну?

— Не ну, а бери винтовку с глушителем и пару разрывных патронов — сейчас мы этого гостя из незнакомой оперной арии переведем на постоянное место жительства в трюм.

— Он же утонет после выстрела. Надо бросать линь…

— Ты бери винтовку, а я займусь линем. — Предприимчивый канадец пошуровал пальцами в своей роскошной рыжей бороде, словно бы это простое мужицкое действие помогало ему лучше соображать, разворошил кольца волос, постреливающие золотистыми искрами, прикинул расстояние, отделяющее шхуну от морского льва.

Расстояние было небольшим, канадец мог кидать линь смело, он вообще умел лихо бросать гарпуны с привязанными к ним линями и прочными, наполненными воздухом шарами, которые китобои называли "пых-пых", сейчас он мог одним броском покрыть расстояние, которое будет в два с половиной раза больше пространства, отделяющего шхуну от зверя, на которого обратил внимание.

Морской лев находился совсем недалеко, лежал на воде и, напряженно вытянув голову, оглядывал людей, совершавших мелкие суетливые движения у борта шхуны. Несмотря на то, что он много пожил на свете и многое видел, лев никогда не встречался с убойными крупнокалиберными винтовками, часто беззвучными, с глушителями, всех хитростей охотников, как и особенностей современного оружия, зверь не знал.

Вообще можно было обойтись без линя, — существовали заряды, которые, поразив жертву, могли вогнать в ее кровь вещество, способное наполнить любое тяжелое тело воздухом и тогда оно не утонет, будет держаться на плаву долгое время… Впрочем, такого оружия у канадцев не было.

Свидетелями отмечено было, что на глазах у морского льва неожиданно появились слезы, канадцы переглянулись озадаченно, но рыжий быстро пришел в себя и толкнул напарника кулаком в бок:

— Вперед, Дженикс!

Дженикс медлить не стал, — раздался сухой выстрел, который нельзя было засечь даже в десяти шагах от людей. Пуля попала точно в голову морского льва.

Прошло совсем немного времени — всего двенадцать с половиной минут, — и тело убитого зверя уже лежало в морозильной камере шхуны… Жертвой двух канадцев, я полагаю, мог оказаться морской лев по прозвищу Лев Геннадьевич, который дружил с моим братом.

В общем, всякое могло быть…

14

Новое место Геннадию не просто приглянулось, а легло на душу, здесь было хорошо, и в отличие от Сан-Антонио, во всем, всюду присутствовал город. Воздух тут был другой, на стенах домов висели плакаты, призывающие посетить Мачу-Пикчу — одну из столиц великих инков — и совершить увлекательное путешествие в поисках сокровищ Атауальпу и прежде всего — золотого сада, где все деревья, растения, птицы и животные отлиты из дорогого металла в натуральную величину, а сам сад обнесен золотой цепью длиною в четверть километра, весящей несколько тонн…

Другая серия плакатов предлагала посетить страну серебра Аргентину, по мнению зазывал, именно там, а не в Африке, находились копи царя Соломона, третья серия броских изображений заманивала в леса Бразилии, четвертая приглашала в библейский Офир…

Были бы у Москалева деньги — обязательно поехал бы… во все места поехал: в Перу искать золотой сад инков, в Аргентину — копи царя Соломона, хотя знающие люди считают, что они расположены не здесь, а в современном Зимбабве, в Офир, еще куда-нибудь, но денег у него не было даже на автобусный билет и хлеб с сигаретами.

Все это время, выходит, он вкалывал, ломался ни за что — за табачный дым и запах вареного мяса. Всего-то? Чужая страна есть чужая страна, здесь Москалев — Никто и зовут его Никак… Грустный итог.

Позвоночник со сдвинутыми звеньями болел так, что хотелось вырыть себе могилу, лечь в нее и забыться, плечо, покалеченное в плавании с Пабло Рендесом, ныло, стреляло болью, заставляло стискивать зубы, чтобы не завыть, и все же это была другая боль, не та, что полгода назад.

Полгода назад боль в покалеченном плече могла в одну секунду свалить Геннадия на землю, и бороться с нею он бы не смог, а сейчас — держался.

Дон Невальдо сам жил в Чили на правах чужестранца и на собственной шкуре испытал, что такое чужбина, поэтому хорошо понимал Москалева и отнесся к нему лучше, чем многие другие, кто жил в Чили.

Работая у него, Геннадий немного перевел дыхание, ему сделалось легче. Вспоминал преданных друзей своих — Пифагора и Льва Геннадьевича — как они там, живы ли? И всякий раз при воспоминаниях на лице его возникала улыбка, сдержать ее он не мог, улыбка растекалась вольно, преображала лик: была бы воля чья-то, готовая ему помочь, он забрал бы и пеликана, и морского льва к себе, но воли такой не было.

Мир зверей не менее жесток, чем мир людей. На Галапагосских островах живут гигантские черепахи, там же, в расщелинах каменистых выступов, обитают и орлы-гурманы, которые любят лакомиться глазами черепах и выклевывают их прямо у живых, и черепахи делаются незрячими, беспомощными, обреченными на голодную жизнь, а через некоторое время — и на голодную смерть… И все это — милостивая природа.

Природа к живым существам безжалостна, одна ветвь обязательно изживает другую. Невольно вспомнился старый анекдот. "Мам, когда Ленин умер, ты плакала?" — "Очень. А когда динозавры вымерли, вообще обрыдалась". В случае с гигантскими черепахами обрыдаешься невольно — жалко, что из жизни на виду у всех уходит целый пласт природы, уйдет — будет дыра. Большая дыра…

У дона Невальдо Геннадий и чувствовать себя стал лучше, иначе вряд ли к нему в голову полезли старые анекдоты и изречения типа: "Одним всё, другим — всё остальное".

Работы в "Био Био" было много, но к морю, к капитанским делам, даже к каботажному плаванию или, скажем, к промысловому лову, к танковозам и военным крейсерам, к которым Москалев был причастен профессионально, она не имела никакого отношения. Это была работа управляющего, завхоза, охранника, организатора благотворительной деятельности, — все обязанности были свалены в одну кучу, и Геннадий иногда даже не имел времени выспаться, поскольку надо было делать все сразу, скопом и практически одновременно.

Хотя главное было другое — не надо было ломаться, рвать спину и мышцы, в одиночку передвигать и ставить на место тяжелые топовые мачты, сработанные из нержавеющей стали, и двигатели по триста пятьдесят килограммов весом… К слову, на ланче Сантьяго Альмего он практически в одиночку, с помощью двух ручных талей, установил двигатель "камин" мощностью двести пятьдесят лошадок, вместе с редуктором, — досталось это ему так, что из ноздрей даже кровь закапала.

Так что можно было считать, что ветер дует не только потому, что деревья гнутся и иметь по этому поводу собственное мнение.

— Как дела? — спросил его дон Невальдо. Это было в среду, цепочка посетителей растаяла, удовлетворенная щедростью владельца станции "Био Био", делать было нечего и уходить было нельзя: благотворительная акция проходила по средам с одиннадцати часов до двух, все это время дон Невальдо должен был находиться на месте, иначе ведь отсутствие засекут газетные писаки и поднимут с земли пыль: их хлебом не корми, дай только грязи побольше раскидать вокруг.

Геннадий в ответ только рассмеялся:

— Работа в офисных помещениях для меня не прошла даром — я научился ремонтировать носки степлером.

Дон Невальдо тоже рассмеялся.

— Остроумно.

— Такова жизнь, дон Невальдо. Умные люди, кстати, говорят: если работаешь, то жить некогда, если не работаешь — жить не на что.

— Тоже остроумно.

— Горькое остроумие, дон Невальдо.

Потянулись дни, один за одним, очень похожие друг на друга…

15

Самыми неспокойными соседями у Геннадия были лакуторы, они работали посменно, днем и ночью, были людьми веселыми, горластыми, умели выпить и закусить, но к микрофону никогда не подходили во хмелю: вмиг можно было потерять свою работу. Девушки, находившиеся в их бригаде, были построже и посуровее других девушек, хотя нравственные устои в Чили суровыми не были.

Утро того дня было светлым и очень шумным — много веселых криков доносилось с улицы. А Геннадию хотелось спать — ночью начали неожиданно болеть зубы, которых у него уже не было, он настороженно провел пальцем по нижней челюсти — а вдруг выросли новые? Нет, нижняя челюсть была вышелушена полностью, ни одной запятушки.

Он провел по краю верхней челюсти — также пусто, не за что зацепиться, зубы ему заменяли твердые, как старые окаменевшие пеньки, десны. Точнее, мозоли, возникшие на месте десен.

Тогда что же болит, какой невидимый зуб подтачивает жаркое пламя? Убедившись, что рот чист, он вновь попытался заснуть, но попытка не удалась — сон не шел к нему.

Бесполезно проворочавшись часа полтора, он решил подниматься, — дело всегда найдется: и поздней ночью, и ранним утром, и днем в самый жаркий час.

В умывальной комнате, примыкавшей к туалету, он расположился около большого старого зеркала, помнившего, наверное, еще испанцев, подивился темным разводам под глазами. Выглядел он что-то не очень — то ли усталость навалилась, то ли возраст начал брать свое, то ли еще что-то происходило…

Намылил себе ладони, соскреб пену с них себе на щеки, достал бритву-скребок, украшенную фирменной надписью "жилетт". Хороший станок, Геннадию нравился — щетину резал под корешок, ничего не оставлял.

Он только дотронулся "жилеттом" до щеки, как вдруг краем глаза засек, что зеркало, прочно прикрученное к стене, неожиданно дрогнуло, на мгновение замерло, потом шевельнулось снова… Геннадий почувствовал, как по темени у него, под волосами, побежали мелкие неприятные мурашки.

Происходило что-то непонятное, но что именно, он даже предположить не мог. Колдовство какое-то. Или, напротив, имело место явление природы, с которым он еще не сталкивался. Землетрясение? Моретрясение, как около японских берегов? В Чили очень многие города пострадали от судорог земной коры и многие еще пострадают (кстати, приглянувшийся Москалеву Консепсьон через несколько лет будет разрушен дотла, в некоторых местах даже печных труб не останется).

Он не успел даже положить скребок на полку и что-то предпринять, как зеркало плашмя стало падать на него, в падении развернулось боком — видать, одна сторона у этого громоздкого старого сооружения была тяжелее другой, — углом врезалось в кафельную плитку, постеленную под умывальником, и с грохотом распласталось на полу.

В разные стороны полетели серебряные брызги. Геннадий лишь в последний миг успел отскочить в сторону.

На грохот разбитого зеркала из своей комнаты выбежали два лакутора, собиравшиеся на смену, — они сидели у себя в комнате и пили чай с печеньем.

— Что случилось, русо? — прокричали они в один голос. — Едва печеньем не подавились.

Геннадий ошалело глянул на них — похоже, он даже не услышал крика, и тогда один из лакуторов, с картинным именем Хоакин, прокричал изо всей силы, чтобы русский, оглохший от взрыва стекла, наконец чего-то услышал:

— Что стряслось?

Геннадий медленно покачал головой, с трудом разлепил побелевшие губы:

— Не знаю.

Через несколько минут он достал из каптерки черный полиэтиленовый пакет, способный вместить полгрузовика мусора, прочный, как брезентовый мешок, сгреб в него осколки, подмел пол, чтобы никто из лакуторов не загнал себе в ногу острую стеклянную занозу, не повредил чего-нибудь, — перекрутил горловину мешка бечевкой и выставил внизу у входной двери, чтобы вывезти, как только придет мусорная машина…

Смахнул со щек остатки засохшего мыла, в расщелину, имевшуюся под зеркалом, вставил свое походное зеркальце, квадратное, размером в две записных книжки, и вновь намылил себе лицо.

И опять не сумел, а точнее, не успел побриться, словно бы над ним витала некая нечистая сила: квадратное зеркальце, купленное полтора года назад в чилийском магазине, неожиданно так же, как и большое зеркало, шевельнулось нервно, словно бы кто-то подтолкнул его изнутри, вылезло из стены и через мгновение полетело вниз, на твердый, как железо кафель… Серебристое сеево широко рассыпалось по полу. На стук из своей комнаты вновь вынеслись встревоженные лакуторы, вскричали горласто:

— Ну, русо! Что происходит?

А он и сам не знал, что происходит — какое-то аномальное явление, достойное колдовской яви. Что-то неземное… О таком Москалев только слышал, но в жизни никогда не сталкивался. В этот день он так и не побрился — решил не рисковать, исходя из расчета: как бы чего не вышло? — и к вечеру оброс жесткой темной щетиной, как кавказский абрек. Детишек можно было пугать.

К вечеру его позвала к себе секретарша дона Невальдо Клариса, самого дона не было — он со вчерашнего дня находился в Сантьяго и еще собирался пробыть там пару суток. В прихожей кроме секретарши находились "пишбарышня" — девушка, набиравшая на компьютере тексты для лакуторов, и рассыльный — шустрый, как веник, арапчонок.

Увидев Геннадия, Клариса указала на кресло, приставленное к столу — садись, мол, — сама поднялась со своего места, открыла металлический шкафчик, расположенный за ее спиной, достала бутылку хорошего напитка — виски двенадцатилетней выдержки, резной фужер, из которого пьют шампанское, наполнила его на три четверти и протянула Геннадию:

— Выпей, русо!

У Геннадия чуть глаза не вывалились из глазниц, еле удержал их, но тем не менее от удивления они заслезились, сильно заслезились, — слезы чуть не пролились на пол.

— Клариса, я никогда не пил столько виски. Это вредно!

— Если мало — вредно, много — полезно. Пей, Геннадий!

Когда угощают от души, отказываться грех. Знать бы только повод, послуживший причиной для такого угощения. Он ощутил горечь, внезапно возникшую во рту, в теле, словно бы он очутился на краю какого-нибудь глубокого горного каньона, на дне которого горит лава… Москалев отрицательно покачал головой.

— Нет, Клариса. Скажи лучше — случилось что-то?

— Выпей все-таки, Геннадий…

Москалев отер ладонью лицо — показалось, что к щекам прилипла принесенная ветром паутина, — и вновь покачал головой:

— Нет!

Клариса махнула рукой, разрезая ребром ладони воздух, будто саперной лопаткой.

— Ну и мужики нынче пошли, полстакана виски не могут выпить, — в голосе ее прозвучали сварливые нотки, — точно такие же нотки возникают в подобных ситуациях и у русских баб где-нибудь в Находке или в шахтерском городе Артеме. — Ну что, мне это виски назад в бутылку выливать? Половину пролью. — Она подхватила фужер с золотистым напитком и лихо, по-гусарски, опрокинула его в себя.

Да-а, женщины есть не только в русских селениях… здесь — тоже. Клариса отерла ладонью рот.

— У тебя умер отец, Геннадий.

Странная прозрачная тень промелькнула перед глазами Москалева, он, сопротивляясь тому, что услышал, отрицательно помотал головой, сглотнул комок горечи, образовавшийся во рту.

Клариса взяла бутылку виски за горлышко.

— Может, все-таки налить?

Геннадий, оглушенный новостью, нашел в себе силы отрицательно покачать головой. А вообще он плохо соображал в эту минуту, очень плохо. Как говорили в свое время в России, у него шарики за ролики зашли.

— Как знаешь, русо, — сказала Клариса. — Час назад позвонили из Сан-Антонио и сообщили новость, от которой у меня дрожь поползла по коже.

Вновь отрицательно качнул головой Геннадий, сглотнул горький и одновременно соленый — уже успел пропитаться солью — комок, скатавшийся у него во рту, покрутил головой неверяще: не может быть, чтобы отца не стало… Это кого-то другого не стало, не отца. Кириллыч… Александр Кириллович жив, жив, жив!

Он согнулся, будто получил удар кулаком в живот.

— Я очень соболезную тебе, Геннадий, — негромко произнесла Клариса, — тысяча сочувствий тебе. — Глаза секретарши сделались темными, влажными, она вторично открыла бутылку с виски. — Может, налить все-таки? Выпьешь? Легче станет!

В ответ Геннадий хотел что-то сказать, но не смог — перехватило горло…

Несколько дней имели для него один цвет — черный, он ходил, как во сне, раздвигал воздух руками, иногда слышал частый, громкий стук своего сердца, слышал, как оно останавливается, совсем перестает биться, думал, что сейчас он рухнет себе под ноги, простится с жизнью, но он не падал, не отключался, продолжал жить.

Только воздух вокруг был черным, горьким, как смола, он то густел, то, наоборот, становился жидким…

Беда обычно не приходит одна. Срок действия морского паспорта — единственного документа, который у него был, кончился, виза, которая у него имелась, тоже выскочила за пределы своего действия, прошло немного времени, и Москалева вызвали в департамент по делам иностранцев.

— У вас, господин хороший, кончилась виза, — сообщили ему в самых вежливых и изысканных тонах, сообщили, собственно, то, что Геннадий уже знал. — Надо делать перманцию де финитива.

Чиновник в черной форме пристально глядел на Геннадия — ему была интересна его реакция. Геннадий взгляда не отвел.

"Перманция де финитива" — это вид на жительство. Человек, получивший такую "перманцию", на пятьдесят процентов становится иностранцем на своей собственной родине. Это Москалева не устраивало.

— Где работаешь? — все поняв, спросил у него чиновник.

— На "Био Био", у дона Невальдо.

— Это что же, дон Невальдо, не может выхлопотать тебе визу?

— Не знаю, сегодня же вечером поговорю с ним.

Дон Невальдо отнесся к просьбе с пониманием, сказал:

— Нет проблем! — но сделать ничего не успел — через два часа отбыл в очередную срочную командировку. Далеко, едва ли не в Италию, в родные пенаты. И Москалев "завис".

С одной стороны, его теребил департамент по делам иностранцев — Москалев находился в горячем списке, и чиновник в черной форме готов был вымести его за пределы Чили, только не знал, куда: до России было так далеко, что голова могла закружиться, а билет авиакомпаний "Эр Франс" и "Люфтганза", чьи самолеты ходили в Чили, стоил столько, что люди хлопались в обморок, в странах же, находившихся рядом, в Перу и Аргентине, Москалева не ждали… Геннадий попал в неприятную вилку, он ощущал, что под ним вот-вот затлеет земля…

16

За спиной у Геннадия раздался звонкий, какой-то ликующий возглас:

— Ба-ба-ба, кого я вижу! — прокричал кто-то по-русски, от неожиданности Москалев даже вздрогнул, стремительно развернулся, будто собирался ринуться в драку. И — не удержался от обрадованной улыбки: перед ним стоял Лаурье — соотечественник, считавший себя гражданином Вселенной, Юрий Лурье.

— Действительно, ба-ба-ба! — растроганно проговорил Геннадий.

Лурье раскинул в сторону руки, обнялся с Москалевым и так его грохнул по спине, что Геннадий чуть не вскрикнул от боли… Хотя чего взять с гражданина Вселенной — он же не знал, что у Москалева произошло со спиной.

— Есть идея, — сказал ему Лурье, — надо ее перетереть. Пойдем, выпьем по чашке кофе.

— А где Стас твой, сын?

— Да здесь же, в городе. Через час подойдет.

Они уселись под полосатый зонт маленькой уличной кофейни, Лурье устало вытянул ноги в модных лакированных туфлях. Обувь его блестела так, что, глядя в нее, можно было бриться.

В стороне от столиков стояла простенькая, древняя, как мир, железная жаровня с раскаленным песком, в которой старик с белой клочковатой бородой варил кофе.

Готовил он кофе в небольших, закопченных до черноты турках, варил мастерски: аппетитный кофейный дух распространялся на ближайшие четыре квартала, как минимум.

— Я этого старика заприметил два года назад, кофе он готовит, как никто в Южной Америке, по-королевски. Причем для всех варит одинаково качественно, королей из общей массы не выделяет — что докеру, что боцману, что Пиночету, всем делает одинаково.

Издали Лурье показал старику два пальца — заказал две чашки, кофейный шеф-повар весело усмехнулся в бороду — понял, мол. Лурье подмигнул Геннадию — старик словно бы вселил в него заряд бодрости, подбил на новые свершения и вообще на новую жизнь, — поинтересовался оживленно, будто бы только что проснулся и теперь был готов на небывалые подвиги:

— На рыбалку поехать хочешь?

— Ну какой же рыбак не хочет поехать на рыбалку? — Геннадий укоризненно покосился на Лурье: похоже, тот совсем не знает, из каких желаний устроена душа человека с удочкой?

— Есть маза, — сказал Лурье. Геннадий вспомнил, что на специфическом языке городских жителей "маза" — это "дело", от некоторых своих матросов он иногда слышал это словечко. — Маза половить в заливе Анкут крабов.

Как всякий рыбак, Москалев знал, что в этом заливе водятся самые крупные в мире крабы, одной клешней можно полкорабля накормить или семью, в которой голодных ртов больше, чем пионеров в летнем лагере.

— Хорошенькое дельце! — наливаясь от такой перспективы зарядом бодрости, воскликнул Геннадий.

— Для этого нужно забрать на острове Пасхи, в бухте Анкорова две ловцовых шхуны и привезти в Вальпараисо.

— Это не проблема. — Геннадий неожиданно поморщился, внутри возникло сосущее ощущение: а как он будет объясняться с доном Невальдо, что скажет ему? Ведь остров Пасхи находится не за ближайшим поворотом, около угла следующего дома, до него плыть и плыть, там шхуны надо поставить на воду, а это займет несколько недель, как пить дать.

По лицу Геннадия поползла сомневающаяся тень — стоит ли ввязываться в эту историю и оставлять спокойное место у дона Невальдо? Это с одной стороны. Но с другой — чиновник, занимающийся иностранцами, может легко поджарить его на обычной свечке и будет прав, у Геннадия совсем нет шансов выйти из этой истории сухим. В голове вообще сидела мысль, что его могут скрутить в любой миг и без лишних разговоров выдворить куда-нибудь за пределы Чили, на свалку, в государство, властям которого совершенно безразлично, суетятся у них под боком иностранцы или ими даже не пахнет…

Словом, в ситуации этой очень неплохо было бы исчезнуть с глаз чиновника в черном мундире хотя бы на короткое время. А дальше… Дальше видно будет, как быть и куда идти.

— Ты чего? — присмотревшись к Москалеву, спросил Лурье. — Засомневался, что ли?

Этим вопросом он разрушил все сомнения, сидевшие в Геннадии, верх взяли соображения, заквашенные на дрожжах романтики, желании увидеть и попробовать на зуб новое дело, поучаствовать в интересном приключении. Ну будто на его долю этих приключений выпало еще недостаточно — до полной котомки, под завязку, не хватило!

Как бы там ни было, самых крупных крабов Геннадий Александрович еще не ловил и этот пробел надо было ликвидировать, поэтому он, пресекая все сомнения и в себе самом, и в Лурье, резко махнул рукой, опуская за собой шлагбаум и отрезая все пути для отступления.

Единственное что — в голове нарисовался вопрос, встал озабоченной кривулиной: как же быть: ведь и документы надо оформлять, вид на жительство или чего там еще? — строгий чиновник в черном фирменном зипуне ждет этого, нетерпеливо шевелит губами, чтобы выругаться (в каждом движении Москалева он засекал нарушение, это было видно невооруженным глазом), и у него полно работы у дона Невальдо, и дела кое-какие — свои, незавершенные есть…

Как быть?

Через два дня он уже плыл на чумазом, совсем неокеанского вида пароходе на остров Пасхи искать оставленные без присмотра рыбацкие шхуны, совсем не рассчитывая на успех, — он уже был втянут в круговорот, нарисованный вращающимся колесом приключений.

17

Остров Пасхи оказался землей далекой, расположенной много дальше, чем предполагал Москалев, — видать, каменные истуканы, которые охраняли этот кусок суши и были хорошо известны просвещенному миру, действовали, как опытные шаманы, колдовством своим могли влиять на время и расстояния, иногда даже злоупотребляли своим могуществом.

По размерам своим остров Пасхи — огромный; где стоят рыбацкие шхуны — неведомо, в бумагах, которые Лурье дал Геннадию, имелись только их номера, а под охраной какого истукана содержатся суда, в каком конкретно месте, кому именно нужно было позолотить ручку за то, что они целы и не имеют дырок в бортах, было неведомо.

Едва он высадился на центральной пристани острова Пасхи, как к нему тут же подскочил индеец в одеянии народа рапануи, с тяжелым копьем в руках и белозубой улыбкой — он играл здесь роль декорации, с которой охотно фотографировались туристы, поправил диковинную прическу, украшенную орлиными перьями, и поинтересовался напористо:

— Ты кто?

— Русский, — не стал скрывать Геннадий. А чего, собственно, скрывать-то?

— О-о-о, русских мы любим. Американцев тоже… Американцев за деньги, русских за силу.

Поняв, что русский моряк фотографироваться с ним не будет, — ни за песо, ни за рубли, ни "за так", индеец отошел.

Отыскал Геннадий рыбацкие шхуны лишь на третий день, они стояли на стапелях в порту Ангорова, в бухте, куда было очень трудно проникнуть, — слишком тяжело было заходить в порт с моря, а еще тяжелее — выходить на открытое пространство.

Шхуны были целы, поблескивали лаком, даже царапин не было, стояли они на виду у портового начальства, — высокие, изящные, нацеленные не на плавание, а на полет.

Сработаны красавицы были из пластика, киль у каждой был специально утяжелен и отлит из бронзы. Не шхуны, а видение из сказочного сна.

Все прибывающие в Ангорову суда самостоятельно в бухту не заходили, — не могли, и права лоцманского не имели, в гавань их заводили два американских баркаса (слово "баркас" чилийцы произносили на свой лад — "барказ") с могучими подвесными двигателями, по шестьсот "кобыл" в каждом, заводили не без приключений, отчего барказы имели мятый, но очень боевой вид.

Проход в морских скалах был длинный — более двух километров, и узкий — метров десять — двенадцать… Впаяться в камень и самому стать камнем было очень просто, поэтому на барказах работали отчаянные, по-настоящему храбрые люди.

Геннадий не знал, кто они и откуда они, хотя были они похожи на индейцев. Но все жители Южной Америки похожи на индейцев… Или — перуанцев, уругвайцев, чилийцев, кубинцев… Все похожи друг на друга, как родные братья, у всех лица одинаковые и улыбки одинаковые.

Чтобы проскочить в порт Ангорова, надо было обязательно поймать в океане попутную волну, желательно покрупнее, покруче, и когда она с треском врезалась в каменную горловину, без всякого страха садиться на нее верхом. Что капитаны барказов и делали. В подавляющем большинстве случаев — успешно.

Дальше начинался цирк. Опасный, с дымным грохотом, со стогами жемчужных брызг, засыпавших барказы по самые мачты, запахом сгоревшего бензина и предостерегающими криками матросов.

Скорость движения по ущелью была огромная, глаза охота закрыть, обычный люд трясся от страха, стучал зубами, коленками, всеми костяшками, что есть у человека, готовился умереть, но умереть не успевал, — распахивал от ужаса глаза и не верил тому, что видел в следующую секунду: барказ уже на слабенькой скорости, мирно покашливая обоими моторами, неторопливо притирался боком к деревянному настилу причала.

И — никакого грохота, никаких взлетов и падений, никакого страха. Матросы, снисходительно улыбаясь, смолили свои сигаретки, держась руками за борта барказов.

Позже Москалев узнал, что команды барказов состоят из индейцев рапануи. Рапануи живут лишь на двух островах Тихого океана — Пасхи и Таити, в свое время они здорово колотили завоевателей-испанцев, у тех только железные латы браво летали по воздуху, будто обрывки картона, а снесенные с плеч головы плевались кровью и злобно шамкали губами.

Сейчас же рапануи вымирали, очень часто от безысходности, от пьянства — пили они так, как не пили даже крепыши русские. Были индейцы-рапануи темнокожи, светлоглазы, быстры в движениях, на чилийках не женились — только на женщинах своего племени. Поскольку притока свежей крови не было, то рапануи вымирали еще и по этой причине…

Жилье Геннадий снял у островитянина по имени Уго. Был Уго человеком добродушным, косолапым — типичный индеец с жесткой шапкой черных волос, плотной шерстяной рощицей выросшей на черепушке.

В свободное время Уго мастерил из черного крашеного дерева фигурки индейцев, надевал на них уборы из птичьих перьев и продавал поделки туристам. Концы с концами сводил, в общем — на хлеб хватало…

Как-то Геннадий освободился пораньше — обе шхуны он довел до ума, можно было уже плыть на материк, наступала пора собирать вещи, — Уго, у которого свободного времени было много больше, чем у Москалева, поняв, что русский ничем не занят, того гляди, ляжет спать, нарисовался тут же. Предложил, почесывая волосы на затылке:

— Русо, пошли рыбу ловить. За пятнадцать минут наловим столько, что и на ужин хватит, и на завтрак, и еще на обед следующего дня останется.

— Рыбу? — Геннадий невольно вскинулся — забыл, когда был последний раз на рыбалке, широкая улыбка невольно, сама по себе растеклась по его лицу, — он вообще завидовал всем рыбакам мира, делу их и добыче, покрутил головой. — Ладно, Уго, почему бы и не пойти… Пошли!

Уго дал ему старую, с леской, спутавшейся на катушке в комок, удочку, и они пешком двинулись на берег океана. Москалев внимательно поглядывал под ноги — вдруг из-под какого-нибудь камня вынырнет змея?

Отошли от дома Уго недалеко, метров сто пятьдесят всего, остановились около высокого, с печальной улыбкой, застывшей на каменных губах истукана, — ну словно бы кто-то остановил их специально… Уго присел перекурить — внезапно захотелось сунуть в губы сигаретку, а Геннадий с интересом заглянул в широкую, медвежьих размеров нору, уходящую под статую. Это был настоящий подземный ход, а не нора.

— Для чего это?

— Не знаю. Народ очень охотно лазит туда — то ли лечится, то ли молится, то ли еще что-то делает, — в общем, интересуется…

— А если я попробую? Может, скульптура эта мне поправит больное плечо, а?

— Попробуй, — снисходительно разрешил Уго, — только имей в виду — истукан не всех пускает.

— Попытка не пытка, — сказал Геннадий и полез в подземный ход.

Нора была глубокая, длинная, в ней было тепло, сухо, тихо, — ни один звук не приходил извне. Геннадий прополз несколько метров и неожиданно почувствовал, как в темя ему начали впиваться иголки. Было больно, но боль эту можно было терпеть; следом за болью появился страх — не оглушающий, не вызывающий немоту в пальцах, а все-таки это был страх, который мог смещаться — либо усиливаться, либо слабеть.

Прополз Геннадий еще немного и остановился, ползти дальше было нельзя — иголки стали впиваться в темя так, что он чуть не застонал, виски сдавило. Но самое главное — страх, навалившийся на него, сделался парализующим, сильным, еще немного — и у человека отнимутся руки, а затем и ноги. Геннадий выждал несколько мгновений, меньше минуты, и повернул назад.

Как тугая пробка из бутылки, вылезал из норы с трудом, кормовой частью вперед, и чем ближе он был к выходу, тем лучше себя чувствовал, — и страх начал сходить на нет, и голову сверлило много меньше, чем несколько минут назад…

Выбрался из норы, ведущей под истукана, мокрый донельзя, будто случайно свалился в океан — одежду можно было выжимать.

Уго, увидев его, поиграл морщинами своего загорелого лица, они разбежались лесенкой, потом сбежались снова, спросил, засмеявшись, — впрочем, усмешка не была обидной:

— Ну?

Москалев пытался что-то объяснить, но с объяснением не справился, махнул рукой и проговорил просто:

— Чужих не пускает. Не хочет. — Он с уважением посмотрел на истукана, вытесанного из ноздреватого серого камня, с выпяченными губами и тюрбаном, похожим на толстое автомобильное колесо, нахлобученное на голову… Загадочное существо — истукан, загадочна его улыбка, загадочно воздействие на человека.

Говорят, когда на остров Пасхи пришли испанцы, то около каждой гигантской скульптуры лежала деревянная дощечка, испещренная иероглифами. Испанцы сгребли дощечки в кучу и бросили в костер.

Что означали те иероглифы, никто не знает — и не узнает уже никогда. Хотя, впрочем, молва гласит, что несколько дощечек отправили в Ватикан к папе, но ответного движения из Ватикана не было, служители пометили их своей печатью: "Не трогать! секретно!" — и секрет этот скрывают уже несколько веков.

До сих пор ни Ватикан, ни современная наука не могут раскрыть важные строительные секреты народов майя, ацтеков, инков, толтеков, некоторые дома и крепости у этих древних людей вообще построены из цемента, и как они держатся и не рассыпаются, когда землю трясет, будто паровозный шатун во время движения по железной дороге, неведомо…

Рыбы они наловили в тот вечер мешок, отвели душу; такой вкусной рыбы Москалев не ел, кажется, со времен, когда Пиночет приезжал на свидание с богатыми людьми в Сан-Антонио… Утром он снова вышел к своим стройным пластмассовым шхунам.

А шхуны были действительно стройные и красивые, залюбуешься, — не шхуны, а яхты, — высота от киля до макушек топовых мачт составляла двадцать метров, профили хищные, как у всех скоростных судов, внешность — важная, дорогая.

Через неделю Москалев закончил подготовку судов к далекому путешествию и погрузил шхуны на барказы.

На обратной, откатной волне пушинкой вылетели в океан и, пока ослепленный яркой бирюзой воды, простором и соленым воздухом Геннадий дышал, не мог надышаться кислородом открытого пространства, подошли к "Гале Курагиной" — русскому, уже начавшему рассыпаться судну, которое у вороватого морского начальства с окраин бывшего Союза купил один малохольный индус, почти не способный отличить океанский пролив от железнодорожной "чугунки" и делавший непонимающими свои бараньи глаза при всяком намеке, что за судно надо платить налоги… В конце концов "Галя Курагина" была арестована и уже два месяца стояла на внешнем рейде острова Пасхи.

Команда решила сойти с ржавеющего борта "Гали" и за счет денег, выделенных фондом потерпевших моряков, отправиться домой, — уходила крохотными группами по одному, по два человека.

За два месяца трепки на океанском рейде на судне полетела и часть навигационных приборов, и главный двигатель едва не сошел на нет — еле дышал старикан, и гирокомпас был разбит… Все это Геннадию предстояло привести в порядок, — никто другой с этим просто не справится, — и уж потом плыть к материковому берегу.

18

Провел Москалев на бывшем русском судне почти два месяца, ругался в голос: это надо же, как он попал… Попал так попал. Днем работал, ночью сторожил сухогруз, оставаясь наедине с ним, слушал, как он жалуется на свою судьбу и какие претензии имеет к людям, бросившим его.

Скрипело, стонало железо, хлюпало слезно дерево, в огромном пустом трюме кто-то постоянно кашлял, бормотал, даже днем разговаривал, вскрикивал, пробовал затянуть заунывную тоскливую песню, но потом смолкал.

От звуков этих у Геннадия иногда по коже бежал холодок, становилось не по себе. Он понимал, что всякий пароход, хотя бы один раз сходивший в море, становится живым существом, имеющим душу и сердце.

У индуса сухогруз был отобран и выставлен на торги, — скоро у него будет новый владелец, и кто им станет, Геннадий не знал. И имя пароходу дадут другое, вот ведь как.

По вечерам к "Гале Курагиной" подплывали лодки местных аборигенов — это были грабители. Чем от них отбиваться? Геннадий обследовал каюту капитана, нашел два ящика сигнальных ракет и отныне в темноте, в лунном свечении океана, отражавшемся на небе, пускал ракеты…

Иногда стрелял в воду, рядом с лодками, ракеты всаживались в волны, будто в твердь, рассыпались на искрящуюся, как электросварка, огненную мелочь, порою ракета, по наклонной, косо пущенная с борта, начинала скакать, словно коза, плеваться ошметками пламени в разные стороны, в конце концов уносилась вдаль и с громким, далеко слышимым змеиным шипением сгорала.

Налетчики кричали из темноты:

— Русо, не стреляй, не надо! Мы сейчас уйдем… Разреши: мы немного поворуем и уйдем.

От этих слов можно было окончательно потерять терпение, Геннадий отвесно всаживал в воду ракету, поближе к какой-нибудь наиболее ретивой лодке, это оказывало действие, и грабители уплывали.

Геннадий вновь оставался один в наполненной жалобными звуками пустоте, наедине с плачущим, стонущим пароходом, некоторое время наблюдал за океаном, стерег пространство, потом ложился спать в капитанской каюте.

Время шло.

В конце концов торги состоялись, "Галя Курагина" была куплена богатым человеком здешних кровей, получила новое имя, и вскоре судно загудело от обрадованных голосов людей, набранных в команду — моряки были очень рады, что получили работу. Геннадий уже подготовил сухогруз к плаванию, — подоспел тот самый звонкий, рождающий волнение час, когда надо было поднимать якорь и идти к берегам материка.

Вышли, как обычно бывает, ранним утром, небо над океаном таинственно порозовело, чайки еще не обрели свою белизну, были темными, беспокойно разрезали пространство крыльями в поисках еды.

Бывшая "Галя Курагина", получившая новое имя лишь на бумаге, но не на бортах и рубке, басовитым гудком разрезала тишину припортового поселка и величественно удалилась в сторону безбрежности, плотной красной полосой приклеившейся к горизонту.

Это приключение легло отдельной строкой в историю приключений Геннадия Москалева, хотя приключений в том плавании не должно было быть совсем, но человек предполагает — всего лишь, а Бог располагает, — на середине пути судно прихватил жестокий шторм… Невольно вспомнилась владивостокская пословица "Лучше блин комом, чем земля пухом".

После нескольких часов плавания в штормовых волнах к Москалеву, сидевшему в укрытии на полубаке, прибежал "дед" — главный механик, — потный, взъерошенный, остатки былых кудрей темной стерней поднялись над его головой. Губы тряслись, руки тоже тряслись, будто накануне в судовом буфете он оприходовал литра четыре какой-нибудь очень крепкой бормотухи.

— Русо, что делать? Двигатель перегрелся. Система водяного охлаждения полетела, не работает совсем. Что делать, русо?

Ситуация такая, что невольно приходится чесать репу, а про себя читать молитву Николаю-угоднику: спаси, чудотворец!

Двигатель, чтобы починить систему охлаждения, выключать нельзя — пароход тут же развернет боком к волнам, те же своего не упустят, мигом перевернут сухогруз… А плавание вверх ногами, с которых уже слетели галоши — это не плавание, это, извините, ритуальная служба.

Волны шли большие, очень высокие, — "выше сельсовета", как было принято говорить в москалевской молодости. Система охлаждения на бывшей "Гале Курагиной" была двойная — сам двигатель охлаждался чистой пресной водой, пресная же вода охлаждалась забортной, соленой…

— Выход один, — сказал Москалев, — пускать забортную воду напрямую на охлаждение, выбора нет… Иначе потонем.

— Все понял, — произнес механик горестным тоном, — за это мне открутят голову. Придется обзаводиться другой головой. Машину также придется менять… Придется? А? — спросил он с надеждой, что такого опасный для него "ченч" совершать все-таки не придется.

— Другого выхода нет. — Москалев пояснил механику, что такие сюжетные повороты с судовыми машинами в России случаются сплошь да рядом и пока еще ни один пароход не потерял своего двигателя.

Механик замялся — боялся нарушить инструкцию, потерять работу, боялся штрафа и порицаний, — в общем, он так и не решился пустить забортную воду напрямую к двигателю, и Геннадий, глядя на него, горестно покачал головой и пошел к себе в каюту.

Там у него лежала старенькая Библия, — видимо, осталась от индуса, — он и начал ее читать. Вслух. Читал до середины ночи, слушал грохот океана и читал. Уснул перед рассветом. Но спал недолго — очнулся от давящей, какой-то странной, отгороженной от яви тишины.

Океан продолжал грохотать, ярился по-волчьи, неистовствовал, а вот "Галя Курагина" молчала — главный двигатель был заглушен. Москалев даже штаны на себя не успел натянуть, как в каюту влетел "дед".

— Что делать? — завопил он в отчаянии.

— Что делать, я уже сказал — двойной контур оборвать и напрямую пустить к машине забортную воду. Понятно?

Механик съежился по-вороньи побито и, открыв дверь, выкрикнул резким птичьим голосом:

— Пускайте забортную воду! Включайте главный двигатель!

Через полминуты корпус судна затрясся — заработала главная машина, а Геннадий вновь взялся за Библию.

Как ни старался океан пустить сухогруз с людьми в пучину и там добить их, скормить рыбам, а ничего у него не получилось — силенок не хватило, вскоре силы и у ветра поугасли, уменьшились, а раз ветер сбавил обороты, то и волны сделались тише, мельче и через некоторое время уже совсем не верилось — неужели полтора часа назад здесь скреблись неуемно, разбиваясь друг о друга огромные водяные горы, неужели они уступили место стаду каких-то невзрачных пузырчатых баранов? Выходило — да, уступили.

В общем, как бы там ни было, до берегов материка бывшая "Галя Курагина" доплыла благополучно. Геннадий считал вполне справедливо — Библия помогла; если бы не Библия, не святые слова православной веры, не молитвы, звучавшие на судне, ушли бы они преспокойненько на дно — никто бы не помог.

19

Шхуны Геннадий выгрузил в порту, полюбовался ими — ни одной царапины на корпусах не было, даже на память не осталось, — красивые, зар-разы, сутки можно любоваться, не отводя глаз, а то и больше, — стал ждать Лурье и богатого француза, которому эти шхуны принадлежали.

Один день ждал, два дня, три — ни Лурье, ни француза… Оба словно бы сквозь землю провалились. А у Геннадия — ни денег, ни жилья — на пластмассовых судах жить запрещено, ни курева с едой, ничего нет. И вестей никаких — где Лурье с французом, с кем они, что вообще происходит… Эфир пуст, словом; кругом — молчание.

На четвертый день он вышел на набережную — решил прогуляться вдоль причалов: вдруг где-нибудь наш пароход стоит, у ребят тогда сигаретами можно будет разжиться.

Пофланировал немного — туда-сюда-обратно, — нет, русским духом даже не пахнет. Посмотрел со стороны на своих красавиц, привезенных с острова Пасхи, — хар-раши, зар-разы! Люди останавливаются, любуются ими.

Надо заметить, что к этой поре Москалев не только свободно владел испанским, но и сдал несколько экзаменов — на рыбака-профессионала, и это было непросто, на капитана яхты, которому разрешено уходить в океан на двести миль от берега, — в общем, были не только странствия, которые заканчивались ничем, но и на счету имелись кое-какие победы.

Стрельнуть сигарет не удалось. А вообще в пачке у него оставалась только одна сигарета, для развода предназначенная, ее Геннадий не трогал, берег. Если тронет — дырка будет, без табачного дыма он захлебнется чистым воздухом.

Он облюбовал ноздреватый, обжаренный солнцем камень, расположенный к воде ближе других, сел на него. Камень был как диван, широкий, длинный. Были на набережной и свободные скамейки, но на них он сесть не рискнул — обязательно кто-нибудь присоседится, хлопнется рядом, начнет трещать по-сорочьи… А Геннадию захотелось сейчас побыть одному, жизнь свою обдумать. Процесс этот, как известно, требует покоя, тишины, одиночества.

Побыть одному не удалось — минут через десять появилась ладная, очень фигуристая девица, с ярко-зелеными, модными среди чилийской молодежи глазами. Операция по смене цвета глаз стоила недорого, да и надо-то было лишь наклеить новую роговицу, поэтому многие девушки обзавелись потрясающей внешностью, обратившись в черноволосых красоток с изумрудными глазами.

Обозначившись около Геннадия, зеленоглазка, недолго думая, уселась рядом с ним на камень. Поинтересовалась негромко, мягко:

— Чего грустишь, морячок?

— Да жизнь грустная. Слишком много камней валяется под ногами, спотыкаюсь о них часто… Вот и грущу.

— Сигареты есть?

Геннадий отдал девушке последнюю сигарету, пустую смятую пачку бросил в воду, — в конце концов, сам он как-нибудь перебьется без сигаретного дыма, да и не впервые ему это, а девушке — удовольствие.

Девушка выкурила сигарету и легко, будто была невесомой, поднялась с камня.

— Пошли со мной, морячок!

— Куда?

— Устраиваться будем. Жить-то тебе где-то надо?

— Надо, ты права, — довольно безразлично пробормотал Геннадий.

Ему сейчас действительно все было безразлично, — есть он или нет его, будет у него сегодня ужин или придется обойтись привычным меню — подтягиванием брючного ремня на несколько дырок, удастся покурить либо предстоит довольствоваться пустым всасыванием воздуха сквозь зубы…

Он ощущал, что дошел до ручки, жизнь ему уже не в радость и будет ли он жить дальше или не будет — все равно…

Они прошли насквозь портовую рабочую зону, пахнувшую рыбой, соляркой, пенькой, кокосами, какой-то незнакомой вонькой химией, и очутились в красной зоне, где над входами в разные домишки, в том числе и двухэтажные, и трехэтажные, горели красные фонари.

Это была территория запретных плодов, сладких яблочек, золотых слив, шоколадок без оберток и так далее. Москалев придержал шаг, он понимал, куда ведет его новая знакомая по имени Паула, но не знал, чем будет расплачиваться… Продвинулся в квартал красных фонарей и нажал на тормоз, остановился.

— Пошли, пошли! — Паула потянула его дальше. — Такой храбрый на вид морячок и такой несмелый!

Она привела его в двухэтажный, нарядный, как игрушка домик, где красных фонарей было в два раза больше, чем в других местах, — прямо в оббитую бархатом теплую комнату с лакированным карточным столиком.

В кресле, покрытом тем же бархатом, что и стены, сидела полнеющая женщина лет тридцати пяти с быстрыми черными глазами и темными усиками над верхней губой.

— Это Паула, — представила ее зеленоглазка, — зовут, как и меня. — Она улыбнулась Москалеву, потом улыбнулась своей начальнице, заворковала нежно, едва слышно: — Паула, ты много раз говорила, что нам нужен надежный, крепкий, смелый мужчина, который защищал бы нас и выручал из разных ситуаций — особенно, когда к нам пристают сумасшедшие придурки?

Паула-старшая бросила быстрый оценивающий взгляд на Геннадия, поцокала языком, будто хищная птица:

— Говорила… Было такое.

— Этот мужчина — вот. — Паула-младшая взяла руку Геннадия и, как на боксерском поединке, подняла ее вверх. — Зовут Геннадием.

— Откуда твой Геннадий?

— Из хороших мест — из России.

Хозяйка бросила еще один оценивающий взгляд на Геннадия, потом согласно кивнула.

— Ладно. Вот тебе ключи от комнаты, где будешь жить. — Порывшись в ящике стола, с грохотом кинула Геннадию ключи. Предупредила: — Ко мне не лезь, я люблю девочек. Дальше все решай сам.

"Решай сам" — это значит ни зарплаты, ни еды в обед, ни чаевых, ни премиальных, ни субботних, ни воскресных — нич-чего…

Работа, несмотря на внешнюю привлекательность, оказалась непростой, муторной, все время приходилось оставлять ссадины на кулаках, каждые полчаса слышался чей-нибудь зов о помощи:

— Геннадий, тут черный деньги не отдает!

— Ай-яй-яй, больно! Англичанин с парохода "Темза" кусается! С-сукин сын! Ё-ё!

— Русо, на помощь! Американец платить не хочет! Блюет, гад, а насчет рассчитаться — ни в какую! Вот проклятый…

Наслушаться можно было всего — в конце каждого дня выворачивало наизнанку.

Геннадий мчался на все зовы, хватал за воротник какого-нибудь негритоса и швырял на пол. Узнав, что дело имеют с русским, нарушители старались тут же уладить вопросы и с поднятыми вверх руками покидали заведение… Как пленные фрицы.

Сын хозяйки, — хороший малый, к сожалению, хромой, — понимал, в каком положении находится русский, приносил ему хлеб. Вот, собственно, и все, — а на одном хлебе, как известно, долго не протянешь.

Девушки тоже хотели отблагодарить Геннадия. Денег у них не было, те копейки, что оставались у них после обслуживания, — берегли пуще глаза, на будущее, — они мечтали вырваться из красной зоны, купить себе домишко или квартиру, пусть даже крохотную, и зажить совершенно иной жизнью — той жизнью, которую видели в окошко своего заведения, о которой пока лишь грезили… Расплатиться с Геннадием могли только одним — натурой.

Москалев как мог отбивался от них, кулаками, пожалуй, только не размахивал:

— Девки! Да я же еле ногами шевелю! Отстаньте!

Черноволосые красавицы с яркими зелеными глазами никак не могли понять его:

— Отказываешься? Импотенто?

— Нет, не импотенто, — кричал в ответ Геннадий, пытаясь укрыться от налетчиц в какой-нибудь щели, может быть, даже залезть под кровать. — Просто сил нету… Отстаньте, девки!

Девки не отставали. Они были благодарны Москалеву за то, что он защищал их, не давал в обиду и соответственно желали отблагодарить его. Бесплатно. Но поскольку по части спрятаться и вообще сделаться невидимым, он был более сообразительным, чем они, то прижать упрямого русского им не удавалось.

Хотя, когда стало понятно, что они в конце концов победят, Геннадий покрутил головой озадаченно и пришел к выводу — надо бежать. Иначе его просто-напросто изнасилуют.

Глухой непроглядной ночью, когда на небе не было ни одной звездочки, а крыша каждого дома тревожным звоном отзывалась на все удары шторма, разыгравшегося в океане, Геннадий собрал свои манатки, к которым прибавились две клетчатые хлопчатые рубашки из "секонд-хенда", — из разряда немарких, — выбросил из окна второго этажа веревку, по ней спустился вниз — и был таков.

Бежал он, как и во все предыдущие разы, в никуда, в неизвестность, в неведомое завтра, — бежал без денег, без хлеба, без сигарет и, если уж на то пошло, — без надежды…

20

Устроился работать он к человеку, в жилах которого текла русская кровь, хотя имя у него было более, чем просто испанское, одним из самых популярных в Испании имен — Родриго. Надо полагать, что довольно далекий его предок, скорее всего, — прадед появился здесь в пору первой русской революции, в девятьсот пятом году.

Родриго владел огромным дансингом — танцевальным залом размером с футбольное поле и прилегающими к нему подсобными территориями. Музыка в заведении Родриго грохотала каждый вечер, а по воскресеньям и днем. Имелось в заведении и кафе, и оригинальная пивнушка, отделанная раковинами, морскими звездами, конями, осьминогами и прочими океанскими обитателями; имелись даже специальные номерные скамеечки, на которых всякий перетрудившийся танцор мог прилечь и выровнять себе дыхание.

В общем, заведение по размаху своему было сродни государственному. Геннадию в нем поручили командовать электричеством, включать и выключать рампы, световые пушки и дополнительные прожектора, а после того, когда диджей вырубит последний микрофон, — заниматься уборкой этого стадиона.

Достойное занятие для капитана дальнего плавания. Геннадий печально усмехался, но духа старался не терять, подтрунивал над собою и брался за большую метлу с длинным черенком.

Очень часто в зале находил деньги, в основном — мелочь, находил колечки, сережки, кулоны из белого и желтого металла, цепочки… Кому все это возвращать, кому принадлежал "драгметалл", узнать было невозможно, Москалев укладывал это звонкое барахло в стол — набиралось много…

Вскоре он узнал, а точнее понял, что в соседней комнате у него появилась интересная соседка, — правда, понял не сразу. Как-то, убрав "футбольное поле", он сходил на первый этаж, налил полную кружку свежей воды и на ночь поставил на пол у своей кровати — если захочется пить, вода будет под рукой.

Но жажда не допекла, сон был тяжелый — ухнул в него, как в омут, а когда проснулся, кружка была пуста. Геннадий озадаченно почесал затылок — что за чертовщина? Кто выдул воду из его кружки, какая нечистая сила?

Он поднял с пола кружку, потряс ее, надеясь вытрясти хотя бы одну каплю. Тщетно. Кружка была суха, будто из нее не только вытрясли воду, но и тщательно вытерли салфеткой дно.

Кто все это проделал?

Спустя день Геннадий увидел в соседней комнате длинную серую змею. Вела себя змея довольно дружелюбно — не шипела, не хлопала хвостом по полу, не пыталась просадить ядовитыми зубами руку человека или хотя бы укусить пустое пространство.

Москалев покачал головой — стало ясно, кто воспользовался его водой.

Поняв, что с соседом у нее никаких конфликтов не будет, знакомство было вроде бы мирное, змея решила обустроиться — притащила к себе в комнату несколько газет, порвала их на ленты и соорудила из этих лент ложе, свила его так искусно, с таким толком, что даже не догадаешься, гнездо ли это? Может, подстилка для домашних кобельков, купленная в магазине. Умелая была дама.

Москалев ее не боялся — разная кусачая живность, начиная со змей, кончая осами, стараются соседей не трогать, а жить с ними в ладу и согласии — это закон. Но имелась одна неловкость, скажем так, которая раздражала змею, — громкая музыка. Когда музыка играла особенно громко, змея начинала нервно дергаться. А раздраженная змея легко может стать неуправляемой, для которой нарушить установленные между соседями нормы — раз плюнуть. Плюнуть ядом, например… В ведро воды.

Геннадий решил держаться настороже. На всякий случай.

Но змея хоть и нервничала, мирных обязательств своих не нарушала — ни разу не позволила себе какой-нибудь неприятной выходки по отношению к человеку.

Но вот наступил момент, когда Москалев принес полную кружку воды, — в очередной раз, — поставил на старое место: пусть змея пьет, сколько захочет, но вода оказалась нетронутой, кружка как была полной, так полной и осталась.

Змея ушла. Геннадий огорчился — он потерял хорошую соседку… Было отчего огорчаться. Но проявилась и другая беда: Родриго неожиданно запил, запил по-крупному — видимо, сказались разные гены, начали сниться сны о России, и он забыл про свое "футбольное поле", прекратил заниматься делами — все пустил на самотек.

"Футбольное поле" ответило хозяину той же монетой: через четыре дня после запоя на город наползла сырая хмарь, посыпался теплый серый дождь, и Геннадий обнаружил, что на полу бара, обслуживавшего танцующих футболистов, образовалась большая лужа, по которой впору было плавать на лодках. Серьезный получился водоем.

Хорошо, дожди в Чили — явление редкое, лужа в конце концов высохла, а вот хозяин в себя так и не пришел — судя по всему, хмельная ванна, в которую он погрузился с головой, в отличие от лужи, высохнет нескоро, денег не платил, обязательств не выполнял, и Геннадий, потерпев еще немного, с сожалением покинул "футбольное поле", отправился дальше, хотя куда идти, к кому обращаться, к какому углу притулиться плечом, не знал.

Но и оставаться здесь было нельзя. Выходит, змея давно почувствовала запой, раз первой покинула "футбольное поле". С Геннадием не попрощалась… это в силу привычки. Ну, да бог с ней, со змеей. Надо было думать о себе самом, родимом.

Как бы там ни было, жизнь — изломанная, крученая-перекрученая, в драни и лохмотьях, ничего доброго не сулящая, — продолжалась.

21

Неделя шла за неделей, месяц за месяцем, время растеряло свои краски, все вокруг было серым, каким-то невнятным, без единого светлого пятна, вызывающим изжогу, а иногда — боль и тоску.

Русский язык почти ушел от него, срединной линией, которую он раньше боялся переступать, было получение вида на жительство: Москалев стал наполовину чилийцем.

Во сне по-прежнему часто возникала мама, в ушах звучал, долго не истаивая, ее озабоченный, предупреждающий голос:

— Гена, ты только не сорвись, не запей, ладно? Очень прошу тебя!

Клавдия Федоровна исчезала, Москалев просыпался с болезненно бьющимся сердцем, всматривался в темноту: куда же подевалась мать?

Матери не было, но голос ее чистый, певучий продолжал звучать в ушах.

Стоило ему снова заснуть, как опять возникала мама, она сверху, с небес следила за ним, переживала, была готова в любую трудную минуту поддержать… Именно она не допустила, чтобы Геннадий окончательно забыл русский язык.

Он вновь прошел длинную, вытянутую чулком страну Чили от головы до пят, единственное что — в ревущих водах юга не бывал, а так был везде. В пути встречал всякое, хорошее и плохое, как и людей всяких; были и такие, кому очень хотелось врезать по физиономии… Но приходилось держать себя в руках.

На одном из южных островов Геннадий ремонтировал богатому клиенту яхту, работал на совесть: яхта ему нравилась, к ней нельзя было относиться абы как, и Москалев старался.

Владелец яхты Сантьяго Мухкис, добродушный и сытый, как слон из зоопарка, устраивал Геннадия, а вот брат его, которого в семье за вредный характер звали Купоросом, часто допекал ненужными советами, и это Москалеву очень мешало.

Как-то Сантьяго отлучился по делам на материк, Купорос ранним утром появился на яхте, красный от крепкой, как огонь, тутовой самогонки, с глазами, разъезжающимися в разные стороны и мокрыми губами: почему-то всякий раз, когда он выпивал, губы у него делались мокрыми и не просыхали до тех пор, пока Купорос не становился трезвым, как лимон, висящий на дереве.

Увидев Геннадия, Купорос начальственно выпятил нижнюю губу, с которой на брюки ему тут же свалилось несколько капель слюны.

— А ты чего тут делаешь, русо? — хриплым голосом поинтересовался Купорос.

— Как чего? Разве не видишь? Работаю… — спокойным тоном, стараясь не заводиться, ответил Геннадий.

— Ты больше здесь не работаешь… Иди отсюда! — Купорос поднял ногу, прицелился, чтобы двинуть ею Москалева в зад. Ударить не успел, Геннадий оказался проворнее и ловко перехватил ногу Купороса, с силой вывернул — серьезно вывернул, в ступне даже что-то хрустнуло, силенок у этого тощего чилийца было немного, максимум, с кем он мог сейчас справиться — с самим собою, и то если сопротивляться не будет, — от боли Купорос заорал так, что под бортом яхты вспучилась темная грозная волна.

Неподалеку стояли домики-времянки, где жили водолазы, добывавшие в местной бухте морских ежей, ходили также на крабов, брали их крупными партиями, — так на крик Купороса из домиков вывалилось не менее тридцати человек.

— Чего случилось? — раздалось сразу несколько выкриков.

— Меня убивает русский, — прохрипел Купорос, давясь собственной слюной, — позовите полицию!

Чилийца убивает русский — это ненормально, полицию позвали: через несколько минут на берегу стояли четыре автоматчика с оружием наготове, показали Геннадию пальцем на землю:

— Спускайся, русо!

Делать было нечего, Геннадий вздохнул, брезгливо покосился на Купороса и по трапу сбежал на берег.

Автоматчики привели его к коменданту, бритоголовому военному с морщинистым загорелым лицом. Комендант вперил тяжелый взгляд в Геннадия, проговорил, с трудом сплевывая слова с языка:

— Ну! Рассказывай!

Москалев рассказал все без утайки — и про работу свою, и про яхту, которую он собирается превратить в конфетку, и про зловредного Купороса, способного укусить себя за задницу от злости и очень мешающего ему преображать яхту, комендант молча слушал его и наливался бурой краской… Коменданту нужно было принимать решение и, судя по всему, решение это будет жестким. По хребту у Геннадия невольно пополз неприятный, колючий, как наждачная шкурка холодок. Неужели придется в очередной раз идти в каталажку? Не хотелось бы. Но у коменданта на этот счет было свое мнение.

Единственный человек, который мог бы сейчас выручить его, был Сантьяго. Но Сантьяго находился на материке и когда вернется, не сказал. Холодок, возникший у Москалева внутри, сделался еще колючее и тяжелее.

Открылась дверь комендантского кабинета, и Геннадий неожиданно увидел на пороге… Сантьяго. Невольная улыбка возникла на его лице — вот уж кого он не ожидал увидеть, так это его. Москалев обрадованно приподнялся на стуле.

Комендант тоже приподнялся на стуле — владельца яхты Мухкиса он знал и, судя по всему, относился к нему с уважением, иначе с чего бы ему приподнимать свой зад? Сантьяго был краток:

— Отпусти его, — только и произнес он, больше ничего не стал говорить, и комендант с покорным согласием наклонил голову.

Подвигав нижней челюстью, словно бы растерев что-то на зубах, он проговорил:

— Вот что, русо! Скажи спасибо господину Мухкису и иди отсюда! Мне конфликты на подчиненной территории не нужны.

Москалев понимающе кивнул.

Забрал с яхты свою традиционную поклажу — полиэтиленовый пакет с нехитрыми пожитками и вскоре очутился за воротами порта, ссориться с комендантом не следовало — в следующий раз тот не будет таким добрым. Ситуация, в которой Геннадий очутился в очередной раз, была знакома настолько, что о ней даже говорить не хотелось — хоть стреляйся. Он невольно подумал: в конце концов, так оно и будет.

Тяжесть, усталость натекли ему не только в тело, но и в душу, он словно бы находился в капкане, выбраться из которого не было дано. Если бы не мать, не Клавдия Федоровна, которая не оставляла его, он уже давно бы покинул этот мир…

Как-нибудь в теплый вечерний час, когда вода в океане становится золотистой от неяркого солнечного света, он оставил бы пакет с документами на берегу, сунул бы в паспорт прощальную записку и вошел бы в воду… И двинулся бы дальше, пока не скрылся в ней целиком. И вряд бы ли кто стал искать его: он свое прожил и заслужил то, чего заслужил…

Жаль только, сына своего подросшего не повидает — а так хотелось взглянуть на него хотя бы одним глазом, хотя бы на секунду… Но нет, это не было дано.

И надежды на то, что он когда-нибудь выберется отсюда, тоже не было…

Очень скоро он оказался за пределами небольшого поселка, примыкавшего к порту, на длинной береговой гряде, с одной стороны обрезанной кудрявыми волнами океана, который сегодня был тих и задумчив, — редкое состояние для могучей морской стихии, с другой — угрюмыми мокрыми скалами. Берег был пуст — ни одного человека: ни огонька попросить не у кого, ни просто улыбнуться и поймать чью-нибудь улыбку в ответ — от таких простых, очень обычных вещей на душе всегда делалось светлее, но людей не было, словно бы мир вымер.

Москалев выбрал площадку почище, поросшую мягкой зеленой травой, похожей на российскую мураву и обессиленно повалился на нее. Было прохладно и хорошо, повеяло домом.

Закрыл глаза.

Сколько времени пролежал так — не ведал, на часы не смотрел, а когда очнулся, то обнаружил, что неподалеку от него расположилась мужская компания с двумя бутылками виски "Джек Даниэле". Этот забористый американский напиток варили из кукурузы, за что Геннадий недолюбливал его — в отличие от виски шотландского, ирландского и даже японского, — все бутылки пахли недозрелыми початками и унавоженной химическими удобрениями землей.

Компания вела себя тихо, голосов не повышала, закусывала "кукурузу" Джека Даниэлса плодами авокадо, — зрелыми, с коричневатой шкуркой и податливой мякотью, вкусно чмокала губами; увидев, что человек, лежавший неподалеку, очнулся, приподнял голову, предложила присоединиться к столу и ему. Геннадий улыбнулся — приглашение было сделано совершенно по-русски, только в России умели от всего сердца приглашать незнакомых людей к костру и научились этому давным-давно.

Руководил этой негромкой командой рыжеволосый узколицый чилиец, больше похожий на американца, чем на латиноса, Геннадию раньше такие чилийцы, пожалуй, и не попадались. Компания обращалась к нему со звучным почтением — Фобос.

— Свободная кружка есть? — спросил Фобос, ни к кому не обращаясь, в то же мгновение к нему протянулась рука с пустой эмалированной кружкой, на которой был изображен Микки-Маус с округлым красным носом сибирского Деда Мороза.

Фобос налил в кружку немного виски, потом, оценивающе глянув на Москалева, добавил еще. Протянул кружку Геннадию:

— От нашего стола…

В ответ Геннадий кивнул согласно, подсел к компании. Чокнулся со всеми поочередно, сказал:

— Геннадий… Это мое имя.

Фобос кивнул доброжелательно, проговорил негромко, с внезапно проступившей в голосе любопытной хрипотцой:

— Очень редкое имя — Геннадий… Ты не чилиец. Откуда приехал?

— Из России.

— Ого! Далековато тебя занесло!

— Далековато, — согласился Геннадий. — Лучше бы не надо…

— Что, прижало крепко? — Взгляд Фобоса был хотя и цепким, но доброжелательным: Фобос был психологом, и неглупым притом, он все понимал, понял и состояние незнакомого человека, застрявшего на чужом берегу.

— Прижало, — подтвердил Геннадий.

— Если негде жить — пошли с нами, — предложил Фобос. — Если нет хлеба — дадим, если нет курева — найдем.

Геннадий одним глотком опрокинул в себя виски, провел изнанкой ладони по губам. Кукурузная жидкость обожгла желудок.

— В России при отсутствии закуски водку обычно занюхивают мануфактурой — рукавом рубахи, либо… — он поднес к ноздрям ободранные костяшки пальцев, — либо кулаком.

Фобос глянул на него с интересом и согласно наклонил голову.

— Никогда о таком не слышал. Занятно, занятно…

— За приглашение — спасибо. — Геннадий поклонился Фобосу, он уже понял, что за люди появились на пустынном берегу, лица их загорелые, небритые, ведут себя независимо, вольно — это те самые, что сбежали с материка на этот остров, скрылись от наказания. В их рядах должен был быть и недоброй памяти Хуан Корис, но тот спрятался, успел в свое время, выждал, не загудел в тюремные казематы, и теперь стал почтенным, весьма уважаемым гражданином. Хорошо, что в такого гражданина не обратился и Москалев.

— Пойдешь с нами? — улыбка на лице Фобоса по-прежнему была благожелательной.

— Пойду, — сказал Геннадий.

В кружку, уже опустошенную им, налили еще виски, напиток этот у почтенных островитян ценился высоко, стоял на одном уровне с мексиканской текилой; да и чилийская водка писко, которую гнали из лучших фруктов, произраставших на здешней земле, тоже не уступала кукурузному "Джеку Даниэлсу"…

— Пойду, — повторил Москалев спустя несколько минут. Он еще раз обдумал предложение Фобоса и принял его. Другого выхода у него не было — идти-то некуда…

22

Баржа, которую облюбовали островитяне, имела ободранный, ржавый, какой-то могильный вид, — была похожа на набор старых оград заброшенного кладбища, прогнивших до основания, — а вот внутри имела вид обихоженный, жилой, была наполнена вкусными запахами… Судя по всему, здесь наступало время раннего ужина и у островитян имелся свой повар. Очень неплохой, между прочим, повар. Москалев, как опытный капитан, признавал, что власть кока на судне может быть не меньшей, чем власть капитана, и всегда старался подобрать себе хорошего повара.

Хороший повар — это толковая команда, которая не рассыплется при лютом шторме, не струсит в океане, когда неожиданно затихнет главная машина корабля и механики не сумеют наладить ее, не потеряет сознания на экваторе, в раскаленном пекле, когда на железе палубы можно жарить рыбу и мясо, но эту температуру не выдерживают человеческие легкие…

Из каждого обжитого угла баржи неслась музыка, звуки переплетались, рождали в душе сладкую печаль; самыми популярными певцами были конечно же испанцы, первым номером считался Хулио Иглесиас, голос его действовал колдовски, небритые жесткие физиономии делались растерянно мягкими, расслабленными, глаза влажнели.

Рядом с помещением, которое занимал Фобос, имелась просторная чистая каюта — так называемая гостевая, предводитель островитян определил Геннадия в нее.

— Размещайся пока здесь, а дальше посмотрим, — сказал он.

Москалев огляделся. Койка была аккуратно заправлена, — как в армии в пору москалевской молодости, — на тумбочке лежал фонарик, чтобы ночью, в темноте, не столкнуться с каким-нибудь аборигеном и не расколотить себе физиономию о какой-нибудь столб, а под койкой стояли домашние шлепанцы, вызвавшие у Геннадия неверящую улыбку.

Такого он не видел даже в вип-отделении тюрьмы… Опустился на койку, вытянулся так, что захрустели все косточки, устало зевнул и в то же мгновение отключился — уснул.

Сон вблизи воды — тем более океанской, всегда бывает скорым и целебным, человек быстро приходит в себя, трех-четырех часов хватает, чтобы отменно выспаться.

Проснулся Москалев вечером, когда плоские оранжевые лучи солнца пытались вспороть океан, горячими всполохами шарились по берегу, — впрочем, проснулся Геннадий не оттого, что выспался, а от звуков музыки.

Музыка лилась отовсюду — снизу, сбоку, с верхних ярусов баржи, с облаков, была она разная и, как и положено ей, — прекрасная.

У кровати Геннадия стоял чайник с крепким герба-мате, двухсотпятидесятиграммовая фляжка виски, старая оловянная кружка времен Первой мировой войны, на блюдце лежали два бутерброда с жаренным на решетке мясом, накрытые бумажной салфеткой.

— Однако! — удивленно проговорил Геннадий. Больше ничего не сказал — надо было еще понять, что происходит. Может, его перепутали с кем-нибудь?

Он потянулся, сделал гимнастику, не поднимаясь с кровати, — сам разработал щипковые упражнения, и они помогали ему держать организм в сборе, несмотря на все травмы и вывихи, — сунул ноги в тапочки и налил в "кружку кайзера" крепкого чая.

Чай был хорош. Неведомая добрая душа добавила в него мяты и какой-то терпкой тонизирующей травы — причем не сухой, а свежей, недавно сорванной.

Не успел он выпить герба-мате, как в дверь раздался негромкий стук. Стук удивил его: надо же, какие светские правила бытуют в среде несостоявшихся зэков — не светские, а великосветские…

— Пли-из! — выкрикнул Геннадий. Дверь открылась, и он увидел девушку — красивую, с ровной смуглой кожей и улыбкой, от которой было трудно отвести глаза.

— Фобос приглашает вас к себе, — сказала она.

Интересно, что такое Фобос? Явно, не имя, а прозвище, кликуха, как говорят в лагерях России; еще есть очень занятное словечко — "погоняло".

— Сейчас буду.

У Фобоса он спросил, что означает это слово — ведь оно не испанское и, судя по звучанию; не английское, и к местным наречиям тоже не имеет никакого отношения…

— Не знаю, — сказал Фобос. — Что-то связанное с погодой, со спутниками, еще с чем-то. Прозвище возникло в детстве — дал один грамотный мальчишка, которого убили пиночетовцы, и я привык к нему больше, чем к имени. — Он неспешно потянулся, налил Москалеву чая, потом в небольшой стаканчик, какие в России называют мерзавчиками, крепкой неочищенной текилы. Поднял свой напиток. — Ну, давай, русо. За то, чтобы тебе удалось вернуться на Родину.

— Это главная моя цель, главнее нету. — Геннадий ощутил, что голос у него вот-вот дрогнет, поплывет, и он поспешно опрокинул текилу в себя.

Во рту, на языке, будто бы огонь зашипел, в затылок ударил тяжелый жар, заставил заблестеть глаза, словно он заболел чем-то простудным, требующим медицинских снадобий.

Неочищенная текила была хорошим снадобьем. Век бы пил такое лекарство.

— Девочку, которая стучала тебе в дверь, зовут Терезой, — сказал Фобос, — на сегодня она твоя.

— Да ты чего-о. — Голос у Геннадия на этот раз не удержался на ровной точке, поплыл. — Зачем?

— Затем, что у нас принято уважать гостей. Если захочешь — можешь оставить ее у себя, не захочешь — завтра будет другая.

Неплохо живут господа островитяне!

— Ладно, — пробормотал Геннадий неопределенно, — разберемся.

Фобос поглядывал на него с уважением — видимо, узнал про Москалева нечто такое, чего тот сам не знал. Возможно, ему рассказали про сложные плавания, где все, кто находился на судне, должны были пойти на дно, но не пошли, про его умение строить ланчи, чинить машины, ловить на палец рыбу и готовить ее на солнце, наказывать обидчиков, с презрением относиться к пиночетовским чиновникам, — много чего водилось за Геннадием, что обсуждали в разных местных компаниях.

— Гостевую комнату мы закрепляем за тобой, — сказал Фобос.

— А если кто-нибудь из нужных людей приедет, куда будете селить?

— Найдем место. Баржа у нас большая, на сегодня здесь — триста постояльцев. — Фобос налил еще текилы себе и Геннадию, довольно щелкнул пальцем по посудине. — Люблю, когда напиток неочищенный, он много вкуснее всякого дистиллирата. Дистиллират — это пойло для лошадей, да и те его много не выпьют, а текила неочищенная — это м-м-м… для настоящего народа. — Фобос не сдержался, аппетитно почмокал губами, потом произнес задумчиво: — Вообще такая текила в одинаковой степени может быть и ядом и лекарством… Все зависит от дозы.

— Ну, по такой формуле можно и минеральной водой отравиться.

— Естественно.

На барже Геннадию понравилось. И атмосфера понравилась, и музыка, гудевшая из всех углов, и обстановка, и народ, и сам Фобос, человек волевой и очень неглупый, знавший свое место в жизни. Интересно, чем же он не угодил Пиночету, раз оказался тут, на острове зэков?

Дверь комнаты распахнулась, на пороге появился чилиец, как две капли воды похожий на Фобоса…

Вообще чилийцы, как китайцы, казались Геннадию похожими друг на друга, будто были произведены в одной мастерской, слеплены по одной форме — получился цельный народ.

— Ты где ходишь, Синтоя? — спросил у вошедшего Фобос. — Мы тебя ждем.

— Прости. — Синтоя (в переводе на русский Краб) стрельнул жгучим цыганским взором в Москалева, вид у него сделался виноватым, он по-ребячьи неспокойно, неровно, будто хромой, переступил с ноги на ногу и запоздало кивнул гостю.

— Это мой помощник, — сказал Фобос, громко хлопнул в ладони. Звук был сильный, как у ружейного выстрела, его мгновенно услышали, и через пару минут в дверях показались две девушки с жестяными листами-подносами в руках; на одном листе — жареные куски сочного мяса с отпечатавшимися на поверхности темными полосами решетки, на втором листе — печеный картофель, порезанный на половинки, и зелень, много зелени, самой разной…

Следом за девушками вошел шустрый пацаненок с перевязанным глазом, в руках у него также был металлический лист, украшенный зеленью и нарезкой из трех сортов местного сыра, а также блюдом, в котором находилась некая масса, очень похожая на молдавскую мамалыгу.

— Сегодня у нас — событие, — сказал Фобос, с торжественным видом ткнув в сторону своего помощника. — Синтоя отбывает на материк, оттуда поступил сигнал, можно возвращаться. Так что нашего друга ждет родной город Чаньяральо, за это, друзья, давайте и выпьем, — он чокнулся с Синтоей, потом с Москалевым, со вкусом выпил. — А мне… мне — забота: надо выбирать нового заместителя.

Москалева, честно говоря, подмывало спросить, за что преследовали на материке Синтою, самого Фобоса, но духа не хватило — оба могли обидеться.

С другой стороны, как он слышал, такие вопросы в мире зэков — обычная вещь, на них не то, чтобы не обижаются, их даже поощряют… Но все равно, чтобы спросить, за какие заслуги тому же Фобосу припаяли срок, надо иметь некую смелость.

Пробыл он у предводителя зэковского мира около часа и вновь ушел спать — чувствовал себя устало, тело ныло — надо было хотя бы немного отлежаться.

Добравшись до гостевой каюты, обессиленно повалился на койку и через несколько минут поплыл, поплыл, погружаясь в сон и очень скоро уже спал — беспокойно, с всхрипываниями, без всяких видений… Даже мама к нему не пришла, и очередное "занятие по русскому языку" не состоялось.

Проснулся он, как всегда рано, рассвет еще только настраивался, чтобы окрасить глубокую предутреннюю синь модной побежалостью, протер глаза и неожиданно почувствовал, что рядом кто-то находится.

Он напрягся, будто перед прыжком, ощутил, как по спине проскребся, оставляя за собой след, холодок, родил на коже острекающую сыпь.

Напротив кровати на старом крутящемся стуле, принесенном из какого-то бара, сидела девушка. Она была неподвижна, словно бы ее покинула жизнь.

— Ты кто? — спросил он тихим, который почти не было слышно, голосом, подумал про себя: вряд ли девушка услышит его.

Фигура шевельнулась, ожила.

— Я? Тереза.

Он вспомнил девушку, которая проводила его к Фобосу, ее невесомую походку, легкость, негромкий голос и ощутил неловкость: во сне он мог и храпеть, и ругаться, и просто кричать пугающе громко, отчаянно, увидев что-нибудь такое, от чего мороз бежит по коже…

— Ох, Тереза, — пробормотал он смущенно, прежним смятым тоном, в котором ничего нельзя было разобрать…

— Я сейчас сделаю кофе. — Тереза легко, без единого звука, без шороха поднялась со своего сиденья — это был красивый призрак в предутреннем сумраке.

— Какой кофе? — Геннадий не поверил в то, что слышал. — Из чего?

— Кофе будет из хорошего молотого кофе, — сказала Тереза. — Я умею хорошо варить кофе… Тебе понравится.

В следующее мгновение Терезы в гостевой комнате уже не было, она невесомо взнялась над собой и словно бы растворилась в воздухе. Геннадий невольно покрякал в кулак: в присутствии такой девушки и курить расхотелось. Во рту немедленно возник горький и одновременно сладкий комок: нарушать традицию было нельзя — так вообще можно разрушить себя.

Через минуту он уже дымил сигаретой, удовлетворенно причмокивал, кашлял в кулак, прищуривал то левый глаз, то правый, словно бы сомневался в том, что происходило вокруг, прислушивался к себе.

Вместо иллюминатора в стенку гостевой комнаты была врезана обычная квадратная форточка, закрепленная за небрежно согнутый самодельный крючок, сквозь проем внутрь проникал сырой, пропитанный солью воздух, щекотал ноздри, рождал во рту ощущение, схожее с оскоминой.

Еще через минуту в двери появилась Тереза, на подносе, выпиленном из прессованной фанеры, у нее стояла чашка кофе, в квадратной пластмассовой шкатулке белел сахар с воткнутой в горку деревянной ложкой. Геннадий взял чашку, кинул в нее немного сахара и вопросительно поднял брови:

— А себе кофе, Тереза?

— У меня аллергия на кофе.

— А если аллергию перебороть?

Тереза тихо, почти неприметно усмехнулась.

— Говорят, эта болезнь не лечится, — произнесла она бесстрастно, в ровном голосе ее не было ни одной краски.

— Тогда свари себе герба-мате.

Тереза отрицательно покачала головой, было скрыто в ней что-то загадочное, может быть, даже колдовское, в жилах Терезы, надо полагать, текла кровь майя или толтеков, она умела многое, даже большее, чем предполагала сама.

Засмущавшись, Геннадий вышвырнул недокуренную сигарету в квадратный проем иллюминатора; он почувствовал, что перед Терезой надо извиниться, и даже дернулся, чтобы это сделать, но угас на полудвижении, на середине порыва и промолчал.

Интересные нравы бытовали на этой барже, в нигде не зарегистрированной колонии несостоявшихся зэков, — с одного раза раскусить их, понять было невозможно…

23

Жизнь на барже можно было назвать сладкой, она резко отличалась от тех хмурых голодных дней, которые выпадали на его долю раньше, — с унижениями, нехваткой хлеба и табака, приторными улыбками, за которыми ничего, кроме пустоты, не было, и придирчивыми взглядами полицейских; на барже Геннадий был "сыт, пьян и нос в табаке", пользовался уважением, слава о нем, — которая, впрочем, вызывала у него внутренний протест и вообще не самые добрые чувства, — приползла и сюда, он несколько раз ловил на себе взгляды, сопровождаемые возгласами: "Это — крутой мачо", и был очень недоволен этим.

Крутым мачо ему быть не хотелось, — не его это, чужое…

Через несколько дней Тереза перешла к другому гостю, в другую каюту, на ее месте оказалась иная девушка, с такой же таинственной улыбкой, лишь фигурой была немного покоренастее, — по имени Милена, со светлыми, серыми, как у древних индейцев, глазами.

Кофе и чай герба-мате Милена готовила хуже, чем Тереза, — Тереза по этой части была подлинной кудесницей, а если с ней поговорить подушевнее, посмотреть, что у нее внутри, то можно было вообще удивиться, — Тереза умела превращать чаек в буревестников, смолу в кораллы, авокадо в манго, бумагу в серебро. Потомки древних индейцев и не такое могли показать.

Милену сменила высокая, с атласной кожей оливкового цвета Люсия (в именах девушек можно было запутаться), умевшая и петь, и танцевать, и гадать на картах по старинным цыганским правилам, что невольно наводило на мысль: "А не было ли среди конкистадоров цыган?"

Говорят, раньше Люсия была артисткой какого-то популярного чилийского ансамбля, но все это осталось в прошлом. Сейчас Люсия жила на зэковской барже и подчинялась здешним законам.

А быт здешний, сытость жизни, неведомо, за счет чего достигаемая, полуденная лень, в которой Москалев пребывал с утра до вечера, отбивала всякую охоту к работе, тело словно бы обволакивала некая сладкая паутина, все вечера подряд обязательно сопровождались посиделками и хорошей попойкой, в команде Фобоса имелись толковые самогонщики, вкусный напиток могли сварить из чего угодно, хоть из двух школьных чернильниц или из старых корабельных гвоздей.

Тоска по дому, которая раньше часто наваливалась на него и брала за горло, и делалась такой острой, что на глазах выступали слезы, вкус у которых был горький, как у самого едкого лекарства, начала заметно оседать, успокаиваться, того гляди, вообще отстанет от него. К этому дело, собственно, и шло.

И все равно было что-то такое, о чем Геннадий думал с тревогой — в этой теплой благодати, в обжитости старой баржи он начал терять себя; вообще могло случиться такое, что в один прекрасный момент он проснется, глянет в зеркало и не узнает себя — он переродился, вот какая хрень произошла, — стал другим, ленивым, нелюбопытным, равнодушным к чужим заботам и боли.

И Клавдия Федоровна стала редко приходить к нему во сне, почти не разговаривает, когда приходит, даже осуждает: не должен был сын с головой окунаться в теплое болото, можно было лишь окунуться чуть, и не более того.

Надо было работать, чего-нибудь делать, но работать не хотелось, мышцы стали вялыми, какими-то чужими, в голове стоял непрерывный гуд, будто там ворочалась, завывала тяжелая машина и не думала стихать.

Работать нужно было, очень нужно — с улыбкой, с вдохновением, радостью, а какая радость может быть на этой посудине — только радио послушать, да телевизор посмотреть, еще — выпить крепкой бормотухи, заесть куском мяса и, пожалуй, все.

Беседы, которые приходится вести при встречах с Фобосом и его нынешним заместителем по прозвищу Гаджина (в переводе на русский — Петух), человеком очень говорливым и неглупым, но шефу все же уступающим по многим параметрам, общение с женской частью баржи в счет не шли… У каждого было свое, интересы собственные, жизнь своя, с другими жизнями не пересекающаяся, — Москалев так ни с кем на барже не сошелся, был. одинок и в одиночестве своем как-то тупо, без особых осложнений, без сопротивления шел на дно…

Он даже рыбу перестал ловить, считая это занятие неинтересным.

24

С каждым днем он становился все ленивее и ленивее, — ну будто бы уже совсем ушел на дно, — не только рыбалки уже не хотелось, не моглось даже совершить легкую прогулку по берегу океана, где можно найти много чего интересного, в том числе и вещей материальных, начиная с резной игрушки и оловянной пуговицы, оторванной двести лет назад от пиратской рубахи, кончая канистрой спирта, смытой с проходящего мимо теплохода, колодой игральных карт, как это было однажды у Геннадия, — новенькие пластиковые карты, еще не просохшие, валялись на берегу, — и стопкой книг, запечатанных в коробку с красным штампом корабельной библиотеки немецкого парохода "Штерн".

Интересно было на океанском берегу, который мог подарить не только неожиданные предметы, но и обязательное — звук ветра, приносящийся из безбрежья, и шум волн, разбивающихся о землю, и рев стада морских львов, и крики чаек, но интерес к этому уже угас в Москалеве, словно бы его выжгла неведомая болезнь.

У него не было денег не только на билет в Россию, — так и не заработал, — не было денег даже, чтобы с острова перебраться на материк.

Руки, ноги, тело будто бы обволокло, обтянуло какой-то клейкой массой, схожей с невесомой резиной, быть может, скоро наступит момент, когда он не только ходить, а и дышать, разговаривать не сумеет, не сумеет даже шевелиться; обеспеченность несостоявшихся зэков спеленала его, он пошел по пути наименьшего сопротивления, занялся уничтожением самого себя.

Во всем виноваты не баржа с ее странным уютом, не Фобос, давший ему крышу, еду и питие, — виноваты беды, травмы, усталость, раны, впустую проведенные в Чили годы, виноваты люди, которые послали его сюда, в неведомую страну, совсем не страдавшей такой чертой характера, как гостеприимство.

Надо было что-то предпринимать, делать что-то, а делать ничего по-прежнему не хотелось, — он просто не мог стать самим собою, не мог заниматься тем, чем занимался раньше — перебирать двигатели, ремонтировать ланчи, менять сопревший такелаж, чинить навигационные приборы, — было впечатление, что все это осталось в прошлом и никогда уже не вернется, Москалев переродился, стал другим человеком…

Он, как и прежде, принимал участие в вечерних посиделках, вел беседы с Фобосом и Гаджиной, пил вкусную бормотуху и обсуждал события, увиденные на экране телевизора, ощущал, что опускается все ниже и ниже и в один из таких сладко-мутных похмельных дней понял, что скоро сдастся совсем, поплывет по течению и погибнет.

25

Неожиданно возникший на острове Юрий Лурье стал его палочкой-выручалочкой и на этот раз, судьба словно бы специально столкнула их на одной дорожке на берегу залива — Лурье как из-под земли вытаял, улыбающийся, круглый, с хмельными ищущими глазами, распахнул руки широко и выбил из короткой, модно остриженной бороды изумленное:

— Ба-ба-ба!

Геннадий, у которого эта встреча так же вызвала удивление, встряхнула, — в том же движении выбросил руки в стороны:

— Тесен мир!

— Ба-ба-ба! — повторил Лурье.

— Ба-ба-ба-ба! — поддержал его Москалев.

Они обнялись, несколько секунд стояли молча, словно бы не могли говорить, только что-то хлюпало у них внутри, словно бы отказала какая-то вентиляция или лопнул некрупный внутренний шланг, артерия или вена, но потом кто-то (скорее всего, Всевышний) навел порядок в их душах, они расцеловались и откинулись друг от друга.

Вроде бы и не были они близкими людьми, Лурье и Москалев, тесно не общались и по душам особо не говорили, а вот ведь как — роднее друг друга у них сейчас не было никого, даже отец с матерью находились дальше, да и не вспоминали они сейчас родителей, — ни один ни другой.

— Занесло тебя, однако, Геннадий, — Лурье, острым оком окинув окрестности, баржу, мрачным скелетом припаявшуюся к берегу, застывшее невдалеке старое каменное изваяние, провалившееся в землю — вполне возможно, сработанное теми же мастерами, что вытесали из серого камня 593 огромных статуи на острове Пасхи, — повел подбородком в сторону баржи: — Здесь живешь?

— Здесь.

— Знаю я эту пристань тела человеческого, ночевал тут однажды.

— Ну, Юра, там не только бренные тела обитают, но и дух. В этом я убедился, когда кое с кем побеседовал.

— Естественно, под стопку чего-нибудь мутного и вкусного…

— Ага. Это совершенно естественно. Нравы на барже, как во Владивостоке на Миллионке: приходишь пустым, сухим, но ни в чем себе не отказываешь… Уходишь мокрым, сытым, пьяным и довольным жизнью.

Лурье подальше откинулся от Геннадия, пробежался по нему все замечающими глазами:

— Выглядишь неплохо… Хвалю, — он одобрительно хмыкнул. — У меня в Москве был приятель Виталька Герштейн, в милиции работал, так жена каждое утро давала ему в руки мятый рубль и говорила: "На тебе, Виталий, деньги и ни в чем себе не отказывай". Он брал рубль и уходил. Вечером приходил сытый, пьяный, довольный собой, с трешкой в кулаке. Протягивал ее жене: "На тебе, Софочка, три рубля на цветы. Спасибо тебе, что ты у меня есть, такая хорошая…"

Такие встречи, как с Лурье, могут изменить климат внутри человека; огляделся Москалев и увидел детали, которые еще двадцать минут назад не видел, — смотрел в упор и не замечал; на берегу были и небольшие, с ладонь величиной крабы, копошившиеся в радужной пене, выброшенной на берег, и разноцветные мокрые камни — драгоценная несметь, растянувшаяся на несколько пустынных километров, и оглаженные волнами деревяшки, смахивающие на лики древних ацтекских богов… Господи, да не только это было, нужно лишь всмотреться и понять, что в мире сохранились и тепло, и радость, и богатство, какое бы зло оно ни приносило, и вера…

— Я знаю, о чем ты думаешь, Гена.

— О чем?

— О том, что на хрена козе баян.

— Я все понял, — проницательно проговорил Москалев.

— А раз понял, то уходи отсюда скорее… Бегом. Эта баржа погубит тебя.

— Куда уходить?

— Да хотя бы на другой конец острова Чилоэ. Там тоже для тебя найдется место.

Покосившись на крабов, которые решили атаковать его башмаки, — видать, обувь понравилась им, вполне годилась для ужина (вместе с хозяином), Москалев с сомнением пожал плечами.

— Тут и бугор очень неплохой, — сказал он, — Фобосом зовут…

— Бугров тебе в жизни попадется еще много. Главное — сохранить себя. Ты должен сохранить себя, Гена. Хотя бы ради своего Валерки.

Геннадий почувствовал, как в спину ему, в хребет вцепилось что-то горячее, он согнулся, зашипел, с трудом продавливая воздух сквозь стиснутые зубы, — он словно бы стремился побыстрее выплюнуть из себя боль.

— Ты чего? — поинтересовался Лурье.

— Да к старым владивостокским болячкам прибавились болячки чилийские, здешние… Допекают, будь они неладны.

— Помню, помню. — Губы у Лурье сострадающе дернулись, опустились, образовав печальную скобку и некоторое время так и держались; Москалеву неожиданно сделалось жаль Лурье больше, чем самого себя, он не выдержал, опустил глаза на захватывающе красивую россыпь цветных камней, накрытых прибоем. — Помню, — снова проговорил Лурье…

Кое-какие болячки, нажитые Москалевым здесь, были ему известны, Геннадий о них рассказывал, но рассказывал не о всех. Да и говорить о них Москалеву вообще не хотелось.

Идти на баржу тоже не хотелось: с нее надо было исчезнуть, ни с кем не вступая в разговоры, даже с Фобосом. Забрать пакет с бритвенными, полубритвенными и прочими пожитками и раствориться в пространстве.

Боль, прилипшая к его спине, готовая свернуть человека в бублик, неожиданно попятилась и сдала позиции, Москалев выпрямился. Спросил:

— А что со шхунами, которые я привез с острова Пасхи? Ни тебя, ни француза я так и не сумел найти.

— Я знаю. Я в этом виноват — сказал Лурье. — Француз, человек легкомысленный, отказался от намерения создавать какую-либо промысловую компанию, шхуны продал и умотал в свой Париж. Я, Гена, остался на бобах, а вместе со мною и ты. — Лурье замолчал, виноватое лицо его потемнело. — Собственно, я сюда приехал специально, чтобы повидать тебя, помочь, если это нужно.

— Как узнал, что я тут?

— Чили — страна маленькая, здесь всем друг про друга известно всё. Особенно, если речь идет о русских.

— Понятно. — Геннадий с шумом втянул в себя воздух, выдохнул, окончательно избавиться от боли можно было только так — путем разных упражнений.

— Есть у меня приятель на той стороне острова, — сказал Лурье, — перемещайся-ка ты к нему, Гена. — Лурье качнул головой, метко подбил носком ботинка один из цветных голышей и отправил его в воду "печь блины". — А на барже тебе хватит плавать.

Москалев был с ним согласен, но до этого решения еще предстояло дорасти, созреть, — очень не хотелось обижать обитателей баржи, ведь они не желали ему ничего плохого, и прежде всего — сам Фобос, который и принял его, и обогрел, все понял и не задавал лишних вопросов.

Лурье открыл карман потертой кожаной сумки, — кожу он любил и считал лучшим галантерейным материалом из всех прочих, наверное, любовь эта досталась ему по наследству от отца-полярника, привыкшего покорять Север в коже и мехах, — достал оттуда визитную карточку, черкнул на ней несколько слов по-английски.

— На, — протянул визитку Геннадию, — найти этого человека очень просто, его знают не только все вижучи и их собаки, но и все пингвины, живущие на острове Чилоэ.

Пингвинов на родине картошки Чилоэ было много — наверное, столько же, сколько и в Антарктиде, только здешние пингвины были мельче, сварливее и драчливее антарктических; Москалев посматривал на них с симпатией, но, честно говоря, и побаивался, опасался их крепких щипков, — синяки обеспечены стопроцентно, а то и больше: разъяренный пингвин может содрать с руки кусок кожи.

Геннадий взял квадратик картона, на котором Лурье начертал несколько слов. Это была записка к лонго-майору.

— Лонго-майор — это что, Юра, имя, должность или что-то еще?

— Лонго-майор — это должность, так в Чили называют вождей племен. Имей в виду, вождь племени вижучей наделен правом без всяких предупреждений заходить к президенту, в любое время, когда захочет. Без предварительных записей и очередей.

— Как зовут этого майора?

— Карлос. Фамилия — Линкоман.

— Почти все немецкое, что имя, что фамилия. Не немец ли? Ведь недаром говорят, что сюда чуть ли не сам Гитлер переселился.

— Это вряд ли… Нереально. И немцы… Это тоже не очень реально. — Лицо Лурье перерезали две скорбные морщины, он не очень любил все, что так или иначе было связано с Германией и уж тем более — с фашизмом.

Геннадий не знал, были ли мужчины из семейства Лурье на фронте, но догадывался, что все-таки были, а раз были, то знакомы с лихом под названием "война".

— Поезжай к Карлосу в поселок Пурео, там тебе будет лучше, чем здесь. — На прощание Лурье вновь обнялся с Москалевым.

…В темноте, ориентируясь на плеск слабо посвечивавшего своим кружевом прибоя, Геннадий ушел с баржи.

Ощущал он себя неловко — надо было бы попрощаться и обняться и с Фобосом, и с Гаджиной, и с Вэвасом — мальчишкой, оказавшимся среди несостоявшихся зэков, мастером варить хороший кофе (даже Тереза не могла сравниться с ним в этом деле, не говоря уже о других девушках), Вэвас всем пришелся по душе, в том числе и Геннадию, — но он решил уйти по-английски, без объяснений и разных слезливых слов. Именно в этом случае его никто не будет уговаривать остаться, давить на жалость и вообще бросаться ненужными фразами.

Утром на барже его не обнаружили…

26

Москалев объявился в поселке индейцев-вижучей Пурео, чьи живописные вигвамы были рассыпаны по горным склонам, как ласточкины гнезда.

Коротенькая записка Лурье, нацарапанная на обороте визитной карточки, подействовала — его немедленно принял лонго-майор Линкоман, оказавшийся человеком простым и доступным, одетым не в старинный костюм с перьями, при богатом головном уборе, а в обычное платье — не самого дорогого пошиба тройку, сшитую из материала, который когда-то, после войны, был очень популярен в России — из шевиота. Темные глаза лонго-майора были доброжелательны, это ободрило Геннадия.

Услышав фамилию Лурье, он вздернул над собой, будто в молитвенном движении, сразу обе руки:

— О, Лаурье!

Маленький квадратик визитной карточки, вырубленный прессом из плотной бумаги, оказался пропуском в иной мир, который Геннадий не знал совершенно, хотя и подозревал, что он существует; лонго-майор отвел ему пустующий вигвам, от которого до уреза воды было не более десяти шагов, но это был еще не океан, а пролив — океан начинался дальше, — после чего предводитель вижучей ткнул короткой сильной рукой в пространство:

— Рыбы здесь много, можешь ловить, сколько захочешь, — улыбнулся широко.

Зубы у лонг-майора были такие, что у Геннадия, не имевшего зубов совсем, по коже пополз холодок — он представил себе, как здешнее племя такими зубами перегрызало глотки испанцам, прокусывало щиты и латы и вообще превращало незваных пришельцев в котлетный фарш.

Рыбы было действительно много — и в самом проливе между двумя длинными островами, и чуть дальше, налево, где имелось открытое пространство и на волнах качались деревянные боны — там один приезжий смельчак разводил и выращивал лососей, и в пространстве справа. Вода была холодная, как раз для лосося, считавшегося в Чили далекой северной рыбой, купаться тут — не то, что в Сан-Антонио, где на берегу теплой бухты вырос большой порт, — было нельзя. В бухте же Сан-Антонио можно было варить кур, мясо, рыбу — такая там вода.

А в Пурео даже летом можно увидеть плавающие в прибое круглые, большие, иногда величиной с гусиное яйцо, льдинки, градины. Хорошо было одно — не прижимала, как на севере, иссушающая жара, и хотя Геннадий к жаре уже привык, акклиматизировался не на сто, а на все сто пятьдесят процентов, все равно в жару ему дышалось трудно.

Вигвам, который выделил лонго-майор, был сколочен из листов трехслойной фанеры, очень плотной — фанера хорошо держала гвозди с повешенной на них тяжелой, набухшей влагой одеждой, в середине вигвама Геннадий установил бочку, из нее вывел трубу в верхнее отверстие, внизу в бочку засунул кусок старой решетки и, хотя она полноценный колосник не могла заменить, кое-какая польза от нее была; чтобы удобнее было класть дрова, в боку бочки вырезал отверстие для дверцы.

Вот жилье и готово, хоть сейчас отмечай новоселье, да только нет что-то настроения затевать праздник, и денег на вино нет… Был бы он на барже — живо достал бы выпивку, а в приварок к ней — еду и музыку, но он находился уже не на барже.

Зато в вигваме Геннадий мог сам распоряжаться и собою и своим временем, не зависел ни от Луиса, ни от Пабло, ни от Хосе с Себастьяном, — все было в его руках. И забрался он от своей Находки так далеко, что здесь его уже вряд ли кто отыщет.

А как же дом, как Валерка с Ольгою, как братья с сестрами? Нет, мысль о возвращении домой оставлять нельзя, это как светлый фонарь в темном помещении, жить помогает, — жить и дышать, человеком себя чувствовать, одолевать тоску и немощи…

Из подсобных материалов он соорудил себе топчан, без топчана в вигваме никак нельзя, от земли надо защищаться, приподниматься над ней, иначе она последнее здоровье заберет, особенно зимой — никакая бочка с огнем не спасет. Оставалось добыть какой-нибудь неказистый ватник либо кусок плотной материи, кинуть на топчан, чтобы под головой было хоть что-то, — и все, можно спать, не просыпаясь, несколько дней подряд.

Так он начал осваиваться на новом месте.

Проверил также — не захлестнет ли вигвам приливная волна — вредная, шипящая по-змеиному, способная выволочь из помещения все, что там есть — ежели, конечно, достанет, длинная, метров в двенадцать — пятнадцать, — нет, не захлестывает: вигвам был сооружен на плоском каменном взгорбке, в толковом месте. Надо бы еще пару-тройку кольев вогнать в землю, либо в каменные щели, чтобы было, на чем развешивать мокрые сети, одежду, выстиранную майку с полотенцем… В общем, надо было настраиваться на жизнь в одиночестве и ломать голову над своим будущим.

Уснул Геннадий на жестком топчане — устал, да и впечатления придавили, — проснулся от возни под дверью, открыл ее — стоят два пингвина с удивленными физиономиями… Может, они раньше в этом вигваме жили?

— Чего вам, ребята?

Пингвины переглянулись, переступили с лапы на лапу, — лапы у них были ярко-желтыми, как и носы, кожистыми, такой материал только на сапожные подметки и годится, — для генеральской обуви. Геннадий повысил голос:

— Я спрашиваю, чего надо и чего вы молчите?

Один из пингвинов, тот самый, который был на пару сантиметров выше своего приятеля, пропищал что-то невнятное, после чего пингвины переглянулись вновь и, неожиданно развернувшись, резво и ловко, как солдаты, потопали строевым шагом вниз по взгорбку, к воде.

Забавные были зверушки, ничего не скажешь… Хотя какие из пингвинов зверушки, они — птицы, не умеющие летать, самые настоящие птицы. Хотя на ветках сидеть не умеют.

Проводив незваных гостей внимательным взглядом, Геннадий постучал костяшками пальцев по фанерному боку вигвама, обшитому железом; звук раздался такой, будто он бил в церковный колокол.

Если прольется дождь, то в вигваме можно будет оглохнуть от грохота, звук каждой капли способен утроиться, а то и учетвериться… В общем, жизнь будет веселая.

Лонго-майор Линкоман помог с лодкой и с сетью. Сосед-вижуч Луис, низкорослый, с густой шапкой седых волос, нахлобученных на голову, как воронье гнездо, — сидело гнездо глубоко, у Луиса даже глаз не было видно, рукастый, с веревками мощных жил, оплетших мышцы, — дал старую алюминиевую кастрюлю, которая стала для Геннадия всем, он в ней и картошку жарил, и хлеб выпекал, и суп варил, и рыбу солил, кастрюля оказалась посудой на все случаи жизни и, судя по ее солидному возрасту, — на все времена.

— Кастрюля чистая, хотя и в пыли, ее надо только вымыть, протереть песком — и все будет в порядке, — сказал ему Луис. В руке он держал кроме кастрюли глиняную бутылку, заткнутую деревяшкой, приподнял ее и застенчиво улыбнулся: — Когда человек переступает порог нового жилья — положено выпить "мучачи".

"Мучача" — это было хорошее, крепкое вино из яблок, очень походившее на российское "плодововыгодное", ведомое всем пьющим людям от Владивостока до Калининграда и даже дальше.

Пили из обычных мутно-прозрачных пластмассовых стаканов, получивших распространение от Северного полюса до полюса Южного… Луис постучал ногтем по кастрюле и сказал:

— Пан паротодас кабеса! — так у вижучей звучала известная русская пословица "Хлеб всему голова"; Луис сразу понял, что Геннадий будет в этой посуде не только варить картошку и мясо, но и печь хлеб, и вообще с кастрюлей этой чувствовать себя вижу-чем. — Э?

Москалев вздохнул, поднял гнущийся, словно бумага, стакан с "мучачей", — все, что напоминало ему о доме, рождало тоску, — вздохнул снова и опрокинул вино в себя.

Вино было вкусным и крепким — вижуч Луис понимал в этом толк, — но по крепости своей "мучаче" было все-таки далеко до русской самогонки, — Луис качнул одобрительно головой и, хрюкнув что-то, предупреждающе поднял указательный палец: погоди, мол!

Пошарив в кармане куртки, достал ракушку, ракушка была свежая, по срезу створок влажная — не успела высохнуть; протянул ее Геннадию.

— Держи, это хорошая закуска.

Себе Луис достал точно такую же ракушку, — и той же свежести, только что из океана, — следом извлек лимон, завернутый в пленку, достал также нож с кривым лезвием, ловко вскрыл раковину, ту половинку, где находился желтоватый пирог, само содержимое, — полил соком из лимона.

— Есть раковину чоричо надо так. — Луис отделил свободную створку и ею ловко, будто лопаткой, выскреб из другой створки начинку… Тут же отправил ее в рот, почмокал губами вкусно и громко. — Делай, как я, — сказал он, отдал свой кривой ятаган Геннадию.

Так же ловко, как это делал Луис, у Геннадия не получилось, но все равно он справился с ракушкой довольно сносно, благополучно проглотил ее и остался закуской доволен.

— Неплохо, неплохо, — пробормотал Луис и снова наполнил "мучачей" невесомые, гнущиеся во все стороны стаканы. — Теперь выпьем за укрепление соседских отношений. — Блеснул одним глазом из-под лохматого вороньего гнезда, второй глаз не был виден. — Это очень важно — добрые соседские отношения.

Карманы у Луиса были бездонные, пошарив в них, он снова, будто фокусник, нашел две свежие ракушки, с влагой, еще не успевшей высохнуть на створках. Характер у Луиса был, как у иного русского человека, не терпящего больших перерывов между первой и второй стопками; многие российские выпивохи не без оснований полагали, что если перерыв этот затянуть, то, как у всякого дохляка, обязательно посинеют кончики пальцев.

Москалев давно заметил, что всякий чилиец отличается от нечилийца тем, что в кармане обязательно носит лимон. Лимон — это первоклассная дезинфекция, чилиец обязательно поливает еду соком лимона. Наверное, в этом есть своя сермяжная правда: человек с лимоном и болеет реже других, и успеха в обществе добивается большего. Хотя вряд ли Луис добился больших успехов: максимум, что ему ныне дозволено, — взять в магазине товаров в кредит на пятьсот песо, да коз, ввиду национальных особенностей иметь на пару голов больше, чем докеру в ближайшем порту. Вот и все.

В Чили поливают соком лимона и черешню, снятую с ветки, и мясо, закоптившееся в огне до черной корки, и остывшую жареную картошку, — словом, поливают всё и вся. Таков национальный обычай.

После третьей стопки и сразу же последовавшей за ней четвертой Луис подобрел окончательно, размяк и сказал, что вижучи рыбу не ловят — не умеют просто, но едят ее охотно, употребляя в пищу в основном только сальмонов — лососей и реже — радиже, ровало; на рыбу можно будет выменять и картошку, и мясо, и молоко…

— Так что карты тебе в руки, — сказал Луис. — Желаю удачи.

Москалев в ответ поклонился вижучу — понял, что обстановка в поселке благожелательная, попусту тут не обидят, но и одаривать особо ничем не будут. Хотя сам Луис все же сделал для Геннадия добро, помог справиться и с сетью, и с лодкой, теперь вот помогает советами, — и не только потому, что его просил об этом лонго-майор (ведь насчет "мучачи" лонго-майор ему даже намеков не делал), — а в силу своего характера, по зову доброты, заложенной в нем и природой, и папой с мамой…

— Вот еще что. — Луис поднял правую руку с оттопыренным указательным пальцем, окривевшим от холодной воды и тяжелой работы — в земле он ковырялся ежедневно, как ежедневно употреблял и любимую "мучачу". — Каждый островитянин, в том числе и я, имеет тут свою землю. Это — частная собственность. А частная собственность неприкосновенна, границы участков нарушать запрещено. Если же кто-то нарушит — может прозвучать выстрел. Так что будь аккуратен, русо.

Луис вздохнул затяжно, с какой-то загадочностью, движения его сделались медлительными, даже неверными — "мучача", судя по всему, достала его, — добавил языком, начавшим заплетаться:

— Вижучи всегда были хорошими стрелками, стреляли не задумываясь, хотя это очень плохо, когда вижуч стреляет, не задумываясь. — Луис покрутил головой, словно бы воротник давил ему на шею. — Думать надо всегда.

Тут Луис был прав.

Когда он ушел, Москалев сел на плоский длинный камень, похожий на обрубок скамейки, вросший в землю в двух шагах от входа в вигвам, обхватил колени руками, вгляделся в сиреневую даль пространства.

В ней зябко покачивался, подрагивая от теплых струй, поднимавшихся от берега в прохладную даль, соседний остров, — точнее, язык, похожий на оконечность какого-то материка, покато уходящий в воду, с кочковатым неровным бугром, коряво поднимающимся в середине, замер, будто у него что-то сломалось внутри, либо того хуже — отключилось, превращаясь в изваяние, в копию скульптур, каких он немало повидал на острове Пасхи.

Честно говоря, у него вымерзло все внутри, как у многих каменных скульптур, чьи души остались в далеком прошлом.

Начинался новый этап жизни капитана дальнего плавания. Что он принесет Москалеву? Он закрыл глаза, затих, со стороны нельзя было понять, жив он или умер, уснул или просто потерял сознание. А Москалев был занят тем, что думал. О чем он думал? Геннадий и сам не знал, о чем. Наверное, о доме.

Вода тем временем отступила от берега, обнажила длинную мокрую полосу, которую украсили пучки водорослей, мелкие морские звезды, невесть как выковырнутые из темной глубины, оглаженные голыши, рыбешки, не сумевшие оторваться от приливной волны, — в общем, много чего океан выбросил на сушу.

С ближайшего каменного взлобка на берег спустилась коренастая, с длинными ловкими руками индианка. Под мышкой у нее гнездилась целая кипа аккуратно сложенных мешков, сшитых из прочной синтетической рогожки.

Устроив мешки на камнях, она присела на корточки, внимательно оглядела берег. Невесть откуда, словно бы по волшебству, в руке у нее появилась палка с рогулькой на конце.

В следующий миг она поднялась, прошла метров пять и, резко ткнув рогулькой в песок, выковырнула на поверхность большую ракушку, издала победный гортанный вскрик:

— Чоричо!

Очнувшийся Геннадий протер глаза — понял, что чоричо — сорт съедобной ракушки, которую добыла индианка. Такой же ракушкой его угощал час назад сосед Луис. В следующее мгновение раздался новый вскрик:

— Чольга!

Это что же выходит: все, что на "ч", — ракушки? Он пригляделся — неужели индианка умеет смотреть сквозь песок, видит то, что находится в плоти берега, в гальке и земле? Колдунья!

Колдунья, как ворона, оседлавшая сушу, приподнялась над берегом, засекла метрах в десяти от себя крохотный фонтанчик, пробивший песок, и тут же сделала стремительный бросок к нему, ткнула рогулькой в берег.

На поверхность неуклюже, будто булыжник, боком вывернулась большая, с красноватым обводом по плавному срезу кости раковина, индианка снова издала победный вскрик.

— Й-йохо!

Похоже, названия не всех ракушек начинаются на букву "ч", есть и другие буквы алфавита — и русского и испанского. Ракушка действительно была большая, съедобная начинка ее весила не менее полукилограмма.

Индианка сунула раковину в мешок, в очередной раз ковырнула рогулькой песок, и на поверхность берега легко, будто невесомая рыбешка, вылетела некрупная светлая ракушка. Индианка обрадованно кинулась к ней, подцепила с песка пальцами, перекинула из ладони в ладонь, будто раскаленный, с огня пирожок, выхватила из кармана юбки ножик и ловко, одним коротким точным движением вскрыла раковину.

— Лёко! — довольно вскрикнула она.

В следующее мгновение нож исчез из ее руки, его место занял лимон с надрезанной макушкой. Индианка полила соком мякоть в раковине, перемешала второй створкой, будто ложкой и ловко отправила в рот. Промычала довольно, расплываясь в улыбке от прилива чувств:

— М-м-м!

Позже Геннадий узнал, что мясо ракушки лёко считалось самым вкусным из всех ракушек.

Ну что ж, индианка занималась очень толковым и выгодным промыслом, раковины ни выращивать не надо было, ни ухаживать за ними, ни стеречь на плантациях, чтобы никто не уволок, ни кормить три раза в день, — все это делала природа. Сама, добровольно, без чьего-либо вмешательства.

Всего пятнадцать минут понадобилось индианке, чтобы набрать мешок раковин, — полный, под завязку, она накинула на горловину веревочную удавку, затянула ее и взялась за второй мешок. На второй мешок времени понадобилось чуть больше, но очень скоро и второй мешок был полон, а всего времени на то, чтобы все мешки были набиты вкусным товаром, понадобилось часа полтора, индианка работала, как ударница коммунистического труда. Съела ещё пару ракушек лёко. Каждый раз звучало довольное "М-м-м" и чмоканье, будто женщину одарили фисташковым мороженым, а сверху еще добавили сиропа.

"Пять здоровенных мешков, как же она их понесет. — Москалев даже напрягся, будто мешки взвалили ему на плечи. — В каждом не менее тридцати пяти килограммов… Идти надо в гору, хэ-хэ-хэ. Значит, с горы кто-то должен спуститься на помощь".

Индианка поплевала на ладони и подошла к одному мешку, самому первому, одной рукой взялась за горловину, второй за нижний угол, мясистым бычьим ухом глядящим в сторону, крякнула по-мужицки, нагнулась и подцепила мешок правым плечом.

Выпрямившись, ростом сделалась еще ниже, чем была, ноги у нее напряглись, на них вздулись жилы, каменными буграми обозначились мышцы, женщина эта и без того широкая и неуклюжая, как шкаф, стала еще более широкой и неуклюжей, даже какой-то корявой.

С мешком на спине она решительно двинулась к каменному взгорбку.

Проходя мимо вигвама Москалева, приветственно подняла руку. Вежливая женщина. Москалев привстал и махнул ладонью в ответ.

За полтора часа она перетащила в свой вигвам все мешки, на отдых себе не отвела ни минуты, все время находилась в работе… Неужели ракушки лёко, которые она с такой радостью уплетала, дали ей такую колдовскую выносливость?

Когда индианка исчезла, Геннадий прошелся по берегу. Песок был затоптанным, мертвым, ни одного круглого прокола, из которого бы выхлестывал крохотный гейзер, на нем не было.

27

Лодка хотя и была индейская, а по воде шла тяжеловато, словно бы у нее был смещен центр тяжести, и все время стремилась развернуться кормой вперед. Лодкой надо будет заняться специально. Геннадий поставил сеть, обозначил поплавки и вернулся на берег.

Место было тихое, рябое от частых мелких волн, океанские пароходы показываться здесь опасались — можно было килем всадиться в дно и срастись с ним, освободиться тогда от плена будет тяжело, можно вообще остаться тут навсегда, капитаны это знали и обходили гористую, с выразительным профилем и мелким прибоем оконечность острова Чилоэ стороной.

И если уж и появлялись суда крупнее лодки, так это были катера и небольшие яхты, рыбе покой здешний нравился, и она охотно сбивалась тут в тучные стада.

Выбрался Геннадий на берег, оглянулся, как там сеть стоит, не откусил ли какой-нибудь пингвиненок у нее поплавки, но сети не было видно, и поплавков не было видно, всё скрылось в зеленоватой мрачной глубине… Мать честная! Пришлось снова прыгать в лодку — не может быть, чтобы из Антарктиды приплыл толстозадый зубастый кит и уволок его сеть вместе с добычей и поплавками к себе во льды!

Усиленно работая веслами, — физиономией вперед, как в порту Сан-Антонио, — он подплыл к сети.

По пути все пытался привстать, заглянуть вперед — где поплавки?

Сеть была на месте, поплавки тоже находились на месте, они еле-еле светились в тяжелой темной глубине, — за какие-то десять минут в ячею набилось столько рыбы, что сеть практически ушла на дно, либо действительно налицо были проделки шустрого кита, любителя вкусно похарчиться, а потом от всей души посмеяться над нелепыми двуногими тараканами, живущими на земле.

Он глянул в одну сторону, в другую: не видно ли где китовых плавников? Плавников не было видно, как и хвоста, и лап, криво торчащих из-под большого пуза, и по-сумасшедшему горящих глаз; значит, кит к сети, ушедшей на дно, не имеет никакого отношения.

Выбирать сеть из воды было непросто, она оказалось целиком забита рыбой, самой разной, но в основном той, что в здешних местах ценилась: сальмоном, ровало, радиже… Рыба билась в лодке, норовила проломить дно, либо перекусить весло, покалечить рыбака, но рыбак был увертлив, ловок, весла от агрессивной рыбы убирал так же ловко, все свое сохранял при себе, — рыбе ничем не удалось полакомиться.

— Русо! — послышался крик с берега.

Геннадий оглянулся. На берегу стояло человек семь вижучей, впереди всех призывно размахивал руками Луис, кричал горласто, на весь остров:

— Ру-усо!

Москалев понял, что индейцы со своих командных бугров засекли его улов и теперь явились за рыбой.

Это хорошо, что вижучи пришли, это означает, что с ними сложатся добрые отношения.

Выбрав рыбу из сети, он поспешно поплыл к берегу. О том, что вижучи не умеют ловить рыбу, он слышал от Луиса, слышал и другое — рыбу они очень любят и ни один праздник у них без сальмона или ровало не обходится.

Едва лодка ткнулась носом в кромку суши, как Луис ухватился за веревку, привязанную к кольцу, венчавшему нос лодки, вижучи помогли ему, и челн мгновенно вылетел на берег едва ли не до самой середины.

Вижучи разом, всей кучей сунулись в лодку — что там, чего поймал белокожий русо? — переглянулись и громко захлопали в ладони:

— Браво!

Растащили почти всю лодку целиком, остались только четыре мерлусы — рыбу эту вижучи не ели, считали сорной, — два осьминога, не успевшие вытащить свои щупальца из сети и несколько плоских зубастых рыбешек, которых Геннадий видел вообще первый раз в жизни.

Через полчаса у Геннадия в вигваме стояли два кулька с луком и морковкой, полмешка картошки, на табуретке лежал завернутый в газету двухкилограммовый шматок говядины, в лукошке, свитом из прочных пальмовых листьев, желтели своими гладкими боками полтора десятка куриных яиц, а отдельно, в чистом полиэтиленовом пакете, — две пшеничные лепешки, похожие на кавказские лаваши.

Это была плата за рыбу, которую он поймал. Вытряхнув из сети разные травяные ошмотья, Геннадий снова поставил ее. Эффект был тот же самый — вызвал у него не то, чтобы изумление, а нечто большее, это было некое колдовство, хотя во всякие шаманские штучки он перестал верить, еще учась в мореходке, — сеть буквально на его глазах ушла на дно, а может, легла еще ниже — поплавков на этот раз не было видно совсем — скрылись поплавки.

Он втащил улов в лодку, мусорную рыбу отпустил, тех рыбин, которые были поценнее и поцелее, сунул в садок, который соорудил специально для улова, веревку, затягивающую горловину садка, привязал к корме.

Из улова он отложил одного лосося, роскошного красавца килограммов на шесть, грохнул его головой о жесткий борт лодки и, отрезав от тушки пластину красного мяса — этакий "стейк для олигарха", — посыпал его солью, которую щепотью ухватил в распахе полиэтиленового кулька, сунул в рот. Сладко почмокал губами:

— М-м-м!

Неожиданно послышался крик с берега:

— Русо, ты чего делаешь?

— Ем рыбу.

— Сальмона сырым есть нельзя, его надо варить.

Нет, вижучи хоть и мужественный народ, но многого не знают и многого не пробовали. Не пробовали лосося нежного яблочного копчения, не пробовали сальмона слабого посола, не пробовали икру, которую здесь либо выбрасывают кошкам или же превращают в кормовую муку, в лучшем случае едят в вареном виде; не пробовали истекающую янтарным жиром тёжку — словом, много чего не пробовали, а о рыбных деликатесах вообще не имели никакого представления…

— Ай-яй-яй! — Индианка, стоявшая на берегу, схватилась за голову обеими руками, начала раскачиваться из стороны в сторону. — Русо сошел с ума! Русо сошел с ума — сырую рыбу ест!

— Нашла чему удивляться, — хмыкнул себе под нос Москалев, — сами едят ракушек сырыми и даже не морщатся, на лице ничего, кроме превеликого удовольствия нету, а тут решил попробовать малосольного лосося — и на тебе — на острове целая революция. Хорошо, хоть манифестаций нет!

— Русо ест сырую рыбу! — продолжала взывать к вселенной встревоженная индианка. — Русо сошел с ума!

Махнув рукой — все равно он ничего ей не докажет, — Геннадий отпластовал ножом еще один кусок рыбы, присолил его, из кармана достал кусок хлеба, о котором, честно говоря, забыл, и занялся едой.

Сальмой таял во рту и был много лучше разных норвежских, шведских и прочих лососей домашнего кормления, которых Геннадию довелось попробовать еще во Владивостоке, и наверняка не уступал здешним хваленым ракушкам.

С хлебом сальмон был вкусен очень, а с лепешкой будет еще вкуснее, — эт-то точно.

Он не отказал себе в удовольствии съесть и третий кусок лососины.

А на берегу уже приплясывали три коренастые индианки, топали ногами так, что из-под подошв во все стороны летели длинные яркие искры, хорошо видные с воды, женщины вспарывали воздух мелодичными, похожими на звук боевых труб криками:

— Русо сошел с ума! Русо ест сырую рыбу!

А русо не удержался и решил оттяпать четвертый кусок сальмона, — оттяпал, облизнул нож и меленько, очень аккуратно посыпал лососинный стейк крупичатой, желтоватого цвета солью, отправил в рот — м-м-м-м!

Каждый день ел бы такую рыбу, и не один раз, а целых три — утром, днем и вечером…

Лепешки, которые ему принесли в качестве платы за утренний улов, кончились очень быстро, надо было печь хлеб — самому печь, а он этому мастерству не был обучен. Как быть? Печь придется, конечно, все в той же кастрюле, другой посуды, формы какой-нибудь, пусть даже глиняной, или противня у него нет.

Когда вечером он сидел в вигваме и сосредоточенно изучал алюминиевую кастрюлю, неожиданно услышал звучный, очень певучий голос матери:

— Гена, не бойся печь хлеб, это просто, у тебя все получится… Главное, достань муки и дрожжей, если у тебя дрожжей нет, возьми у индейцев, если и у них дрожжей нет, попроси лепешечной закваски, это тоже годится… В будущем всегда старайся держать закваску в стакане или в каком-нибудь горшочке…

С посудой была напряженка, ни стаканов, лишних или нелишних, ни горшков, ни банок у него не было, но это не играло никакой роли, в конце концов, он найдет где-нибудь в траве жестянку, отскоблит ее, почистит, чтобы сияла, как новая, и пустит в дело, — он не был брезгливым и в жизни своей повидал всякое.

— Главное, Гена, никого не бойся и ничего не стесняйся — на острове живут хорошие люди…

Матери Геннадий верил как никому другому. Если она говорит, что на Чилоэ живут хорошие люди, значит, это действительно так.

Он не мог утверждать, что в жизни ему везло на хороших людей — не очень, конечно, везло, но иногда добрые люди ему все-таки попадались…

Утром он приготовил мясо — пожарил в кастрюле. Разрезал кусок на несколько плоских ломтей, отделил отонки и сальные прослойки, вытопил из них жир — на этом "масле" он и приготовил свои антрекоты, разогрел кастрюльку и сунул в нее мясо.

Блюдо получилось превосходное, давно не ел Геннадий такого вкусного мяса. С лопающимися пузырями жира на боках и душистой розовой сукровицей, тихо вытекающей из бифштекса после прокола его ножом. Дух в вигваме возник такой, что рот, извините, было невозможно открыть — могли вытечь вкусные слюнки.

Надо будет достать муки и подсолнечного масла, тогда говядину в обжарке можно будет приготовить, да и хлеб испечь, смазав дно кастрюли маслом… Ежели что-то не будет получаться, мама поможет, совет даст, подскажет.

Днем Геннадий в кастрюле замесил тесто и оставил его вспухать в тепле, к вечеру тесто поднялось, и он водрузил кастрюлю на верх горячей бочки, в которой полыхал огонь — посадил "гимнаста" на спортивный снаряд, поправил, чтобы "ушастая" не сползла на землю пола, утоптанную до каменной твердости, и стал ждать.

Про себя молился: дай бог, чтобы эксперимент с хлебом удался.

Вновь возник мамин голос:

— Гена, у тебя ничего не получится, снимай кастрюлю… В тесто добавь немного сахара и на будущее всегда добавляй его, в каждую без исключения квашню… Перемешай тесто. Когда перемешаешь, слепи из теста булочки и пеки их на дне кастрюли минут пятнадцать — двадцать. Этого хватит — булочки созреют.

У Геннадия была кулинарная доска — течение принесло и выбросило на берег квадратный лист фанеры, окрашенный с обеих сторон масляным лаком, размер был подходящий: полметра на полметра, и вообще доска эта примитивная напоминала стол без ножек и была очень удобна.

Геннадий добавил в тесто немного сахара, семян дикого укропа, который рос неподалеку; жировые шкварки снова закинул в кастрюлю.

От теста отщипнул часть, слепил на доске пышку размером в кулак, сунул на дно кастрюли, потом сформировал вторую пышку, определил ее в кастрюле рядом с первой, следом слепил третью лепешку… Все, хлебная готовальня заряжена под самый галстук, теперь оставалось только ждать. Интересно, кастрюлю надо чем-нибудь накрывать или нет? Он подумал немного и накрыл ее алюминиевой миской, украшенной вырезанной ножом надписью, — сделал надпись солдат, который тридцать лет назад вместе с Пиночетом свергнул Сальвадоре Альенде с поста руководителя государства: "3-й полк 6-й дивизии". "Шанцевый инструмент" солдата теперь служил стороннику Альенде, помогал печь хлеб…

Минут через десять Геннадий снял миску, втянул в себя хлебный дух, остался доволен: дух был аппетитный, вышибал слюнки, да и вкус домашнего хлеба, испеченного на кухне, отличался от духа хлеба магазинного… Так было всегда. Геннадий не удержался, вскинул правую руку с откляченным большим пальцем: запах был — во!

Через пятнадцать минут он снял хлебную кастрюлю с бочки, вытряхнул из нее три мягкие, пухлые, идеально круглые пышки, зарядил кастрюлю новой порцией булок. Попробовал изделие, оценивающе почмокал губами: а вкус-то очень даже ничего, если всякий раз хлеб будет получаться таким, — жизнь, считай, удалась.

"Пан паротодас кабеса" — "Хлеб всему голова"… Значит, хлеб на языке Сервантеса будет "пан".

Через пятнадцать минут он вытащил из кастрюли вторую партию булочек, горячих, — по одной, дуя на пальцы, обжигаясь, но очень довольный собой: первый раз в жизни испек хлеб и, — надо сказать "спасибо" маме, — у него это получилось.

Минуты через три в кастрюле уже красовался задел для третьей партии хлеба. Попадая на горячее дно посудины, булочки шевелились, будто живые, вздыхали томно, обращаясь из обычного теста в хлеб, рождали какой-то особый дух, который даже описать, как считал Геннадий, невозможно.

Впрочем, в Чили, может быть, хлеб и не считался самой главной едой, а вот в России точно был главной…

Когда булочки, радуя глаз творца, перепрыгнули все до единой на лист крашеной фанеры, выстроились на ней, будто воинская часть особого назначения, Геннадий достал лосося, отложенного из последнего улова, вспорол ему брюхо, обнажая два длинных, рубиново посверкивавших пирога с икрой.

Стянув с пирогов пленку, Геннадий быстро и ловко, будто всю жизнь занимался только этим, превратил начинку пирогов в лакомую икру-пятиминутку, очень любимую всем Дальним Востоком, — Москалев не знал людей, которые могли бы от нее отказаться. Сил у народа на это не хватало, вот ведь как, азартно лопали икру все, кто имел рот и хотя бы один зуб в нем.

"А что, если заняться икрой, попробовать этот бизнес — вдруг пойдет? — мелькнула в голове шальная мысль. — Лососей здесь как собак нерезаных в бухте Тетюхе". В бухте Тетюхе, в поселке с таким именем у Москалевых жили родственники…

Мысль была дельная, ее надо было основательно обкатать, осмотреть со всех сторон и, как говорили на крейсере, где Геннадий проходил службу в качестве главного боцмана, "пшепшечив, зашвандить". На крейсере это было синонимом команды "Вперед!". После соответствующей разведки, естественно.

"Жаль только, что культа икряного, такого, как в России, в Чили нет, а то можно было бы стать миллионером…"

Со свежей, мягкой, как морская пена, пышкой, цепляя икру большой суповой ложкой, Москалев очень быстро справился с двумя лососевыми пирогами, туго набитыми вожделенным деликатесом, не всем россиянам, к сожалению, доступным, — через десять минут икры не было.

Настроение поднялось, он заглянул в небольшое квадратное окошко вигвама, отметил, что по плотной темной воде залива бегали, веселясь от души, солнечные зайчики, прорвавшиеся сквозь наволочь облаков, пространство начало раздвигаться, — налицо были все признаки того, что завтра будет ясная погода.

28

Вообще-то икру в поселке Пурео любили и употребляли ее много, ни один день у индейцев-вижучей не обходился без икры, но икра эта была не рыбная, другая — морских ежей. Серого цвета, блестящая, словно бы покрытая лаком, так же, как и икра саль-мона, запечатанная в отонковые пирожки.

Размером только пирожки эти были поменьше разлапистых сальмоновых пирогов, и воздействие их было помощнее — мужика, отведавшего пирожка с икрой морского ежа, обязательно тянуло к прекрасному полу. А политая соком лимона, она была очень даже вкусной, — к такому выводу пришел Геннадий после одного из вечерних "заседаний" с Луисом за бутылкой "мучачи".

Луис тогда вытащил из кармана полиэтиленовый конверт с кнопкой и важно, будто большой начальник — не меньше лонго-майора, — щелкнул этой кнопкой. Развернул конверт. Внутри лежали серые лаковые дольки, лежали смирно, будто пирожки в портфеле у первоклассника.

Прямо в конверт Луис выдавил лимон целиком, потряс "посуду", чтобы кислый обеззараживающий пропитал целебную еду, и протянул Москалеву:

— Ешь, русо. Советую. — Луис не удержался, подмигнул лукаво, подцепил в конверте один из пирожков и ловко оттяпал от него зубами приличный кусок, он вообще мог проглотить пирог целиком, но сдержал себя, лишь самый краешек, начавший растекаться по пальцам, оставил.

Вкус ежиной икры хоть и был похож на вкус лососевый, но все-таки это был совсем иной вкус. Наверное, на острове Чилоэ лососевая икра вряд ли будет пользоваться спросом, и на острове Робинзона Крузо вместе с островом Пасхи тоже не будет пользоваться успехом, а вот на материке, где-нибудь в городах Вальпараисо и Сантьяго, в ресторанах тамошних — будет. Особенно в местах, где бывают иностранцы.

Сами же чилийцы по части лососевой икры — тугодумы, они даже попробовать ее ни разу не догадались — сбрасывали в ямы, поросятам на корм, тем и ограничивались. А может, напрасно он так плохо думает о чилийцах, может, он неправ? Может, они уже давным-давно попробовали красную икру, и она им не понравилась — слишком уж революционный цвет имеет, а? Ведь главный цвет в Советском Союзе был красный, а проамериканский Пиночет не любил нашу страну очень и очень, считал себя американцем и красный колор в Чили отменил своим указом.

В свою очередь, Пиночета в Советском Союзе тоже не любили и хорошо знали, на что он способен, как разделался со своим другом Сальвадором… А с другой стороны, возможно, что икра попала под запрет случайно — подвернулась под горячую руку и ее переместили в разряд горчицы, которую индейцы не жалуют, либо приравняли к каше-овсянке, о которой вижучи вообще никогда ничего не слышали…

Неподалеку от москалевского вигвама расположилось большое лососевое хозяйство, в котором сальмона и разводили, и выращивали до восьмикилограммового веса, и забивали, готовя из рыбы вкусный товар — копченого лосося или лосося слабого посола, тежку и балык, — к такой еде чилийцы привыкли и ценили ее, а вот икру они вышвыривали в глубокую яму свиньям на корм или вывозили на завод, где из икры делали кормовую муку…

Геннадий как увидел огромную яму, доверху наполненную ястыками, как в России называют икряные пироги, так и едва не присел от неожиданности: это надо же, какое богатство истребляют так бездарно!

А что, если действительно сделать попытку и пробить икорное блюдо в чилийское меню — вдруг получится?

Но даже если из попытки ничего не получится, красную икру с удовольствием стрескают американцы, канадцы, французы, прочий цивилизованный люд, бывающий в Чили, этот народ хорошо знает вкус "алого кавьера"… В общем, попробовать надо.

Если же дело пойдет, то в кармане деньги найдутся не только на авиабилет до Владивостока, но и на билет обратный и на кое-что еще — например, на подарки для Валерки с Ольгой и, соответственно, брату Володе, сестрам Галине и Наталье…

Но один он с этим делом не справится, будут нужны помощники. Как минимум, два человека. Прежде всего он подумал о соседе своем, индейце Луисе и обратился к нему.

— Икра сальмона? — удивился тот. — Она же несъедобная.

В ответ Геннадий отрицательно покачал головой.

— Еще какая съедобная. В России это — деликатес номер один.

— Ты прогоришь на ней, амиго.

— Может быть, но попробовать надо. Попытка не пытка… Поможешь мне?

— Ну а куда ж я денусь? — совершенно по-русски ответил Луис. — Но пока, амиго, поймай нам рыбы, хотя бы немного… Люди просят.

— Поймаю, Луис, эта штука — недолгая… Что нам стоит дом построить. — Геннадий, натянув на плечи куртку из "непромокайки", подаренную ему индейцами — между островами, по всей ширине пролива гулял антарктический сквозняк, подхватить какую-нибудь противную бяку типа сильной простуды можно было в несколько минут, спустился к лодке.

Вода, растеряв свою шаманскую зелень, стала мутной, кое-где пошла рыжеватыми разводами. Глубина здесь была небольшая, поэтому сильный ветер, прилетающий из Антарктиды, мог выгребать воду едва ли не до дна, вся накопившаяся там грязь легко вылетала на поверхность пролива.

Оглядевшись, одной ногой Геннадий ступил в лодку, другой, как опытный физкультурник, оттолкнулся от берега, подхватил весла.

Сеть легла на воду покорно, ни одного узла или сплетения, когда ячея цепляется за ячею, не было, — сквозняк, гуляющий между островами, высушил ее, выгреб разный мелкий мусор, козявок, крохотных рачков с ракушками; не успел Геннадий поправить поплавки, чтобы их было видно, как они начала медленно уходить вниз, в замутненную глубину — сеть была полна, на глазах набилась рыбой.

— Це-це-це! — покачал головой рыбак. — Однако резво! — Поплевав через плечо, чтобы и в следующий раз выпало такое же везение, Геннадий начал выбирать сеть.

Улов был достойный любого, даже самого требовательного рыбака. Луис, стоявший на берегу, выкрикнул что-то гортанно, потом засемафорил руками, будто сигнальщик военного судна, призвал соплеменников спуститься с гор к океану.

Из вигвамов начали показываться люди — в основном женщины с мешками, перекинутыми через плечо, — по тропке, как по руслу ручья, стали сбегать вниз.

Разглядывая улов, вижучи восхищенно цокали языками — в лодке был полный набор "чистой рыбы", той самой, которую они принимали, не брезговали ставить на стол гостям, тут ни мерлусы, ни ставриды не было, только та рыба, которую ели вожди вижучей еще в пору войн с испанцами и которую иногда требовали себе для пробы племенные боги.

Пяти минут хватило, чтобы лодка опустела, Луис также взял пару лососей и подступил к Геннадию:

— Амиго, нам была нужна рыба, мы ее получили, теперь скажи ты, чего тебе надо из товаров? То, чего нет в здешнем маркете, имеется в других маркетах. Говори, амиго… Мы привезем!

Давно с такими предложениями к нему не обращались люди, как давно и не разговаривали с ним такими дружелюбными голосами, с такими благодарными интонациями. Геннадий невольно приложил руку к груди, поклонился вижучам.

— Мне, как всегда, — немного муки для хлеба, немного подсолнечного масла, немного дрожжей, немного картошки и немного мяса — вот и все… Всего понемногу.

Вижучи переглянулись и ответили в один голос, дружно:

— Все будет, русо, что ты запросил, — нет проблем. Привезем.

Когда вижучи ушли, Луис поглядел им вслед, словно бы хотел проверить, все ли ушли, и по-мальчишески пошмыгал носом:

— Амиго, ты говорил, что тебе в помощь нужны два человека?

— Два, — подтвердил Геннадий.

— Второй человек есть.

— Кто это?

— Моя жена. Зовут ее Лючия.

Лючия — значит, Людмила. Или Люция. Хотя в Чили чаще употребляется имя Люсия.

Женщины у вижучей были крепче мужчин; все тяжелые работы выполняли женщины, а мужчины, как и в чилийской столице, только сигаретки покуривали да наблюдали, как вкалывают их благоверные. Геннадий согласился, почти не раздумывая, протянул руку:

— Хорошо, Луис.

На следующий день, после утреннего заброса сети, Москалев пошел на планту посмотреть, как работают рыбораздельщики, занимающиеся сальмоном. К икре они относились брезгливо, морщили носы, когда вытягивали икряные пироги из лососевых животов, небрежно швыряли на полотно короткого, дурно пахнущего, сплошь в рыбьей слизи транспортера, и тот волок бесценный товар к выгребной яме.

Увесистые полукилограммовые ястыки гибкими красными торпедами летели вниз, в отбросы и мусор, приземлялись там со смачным мокрым шлепаньем.

Стоили ястыки всего ничего — копейки, а в чилийских деньгах и того меньше, килограммов десять — пятнадцать, — для пробы, — Москалев, которого здешний народ уже знал, мог взять вообще бесплатно.

— Бери, вдруг у тебя чего-нибудь получится, — сказал ему бригадир, кряжистый, седоволосый, с круто нависшим над носом лбом. Нос у него был сплющен и свернут набок — видно, в молодости часто ходил стенкой на стенку в уличных драках, либо занимался боксом. — Бери, бери, русо, все равно на муку пустим.

— Друг, я пока не готов взять, но как только буду готов, приду снова.

— Договорились. — Бригадир хлопнул Геннадия по плечу и занялся работой.

С рыбой он справлялся играючи, лишь шкерный нож посверкивал в руках; глядя на ловкого бригадира, можно было представить, как неуютно делалось здесь испанцам, когда где-нибудь в зарослях, либо в горных расщелинах они встречались с такими воинами, как этот бригадир.

Днем Геннадий вновь поставил сеть, отлучился на пятнадцать минут, а ячея кроме рыбы прихватила дополнительный "навар" — двух крикливых местных пингвинов.

Пингвины хотели поживиться — на халяву, как принято говорить у добытчиков, — смолотили по паре рыб, но дальше дело не пошло — запутались лапами в ячее. Раскричались так, что их было слышно даже по ту сторону пролива, на соседнем острове…

Пингвинов надо было спасать — в прилив захлебнутся ведь. Геннадий прыгнул в лодку и хотел было оттолкнуться от берега, но услышал за спиной крик:

— Русо, погоди! В одиночку с пингвинами ты не справишься.

Москалев оглянулся. К нему бежал Луис с шестом в руке.

— Ты не смотри, что пингвины маленькие, кусаются они, как большие, с ними даже крокодилы стараются не связываться — вони много, а мяса мало.

Резкие, с писклявыми металлическими нотками голоса двух возмущенных пингвинов сверлили уши, они могли сделать дырки даже в металле, не то, что в воздухе, могли резать дерево, пластмассу и даже бетон.

Ни людей, ни бедственного своего положения пингвины не испугались. Старые бродяги, знакомые с Антарктидой, они на своем веку видывали и не такое.

Геннадий ухватил одного из них, оказавшегося к нему ближе другого, за короткое вялое крыло, пингвин тут же извернулся и по-собачьи зло цапнул его за руку. Единственное что — не залаял только, а так можно было сажать этого кабысдоха на цепь, и он не уступил бы ни одному сторожевому псу.

Рука окрасилась кровью. Геннадий охнул от неожиданности, нащупал в куртке трикотажные рабочие перчатки, какими пользуются ремонтники, стер матерчатым верхом кровь с руки, выругался и натянул перчатки на пальцы.

Защитившись таким образом, прикрыв себя, он снова подступил к пингвину.

— Тебя действительно забоится не только крокодил, но и зверюга пострашнее.

Шестом Луис поддел сеть, приподнял ее, уложил шест на края лодки, Геннадий освободил правую лапу страдальца, голос у которого из резкого, как дисковая пила, угодившая на сучок, обратился в жалобноскрипучий, опустил пингвина в воду. Страдалец отряхнулся, сделался живее и, свирепо поглядывая на человека, поплыл в сторону: он считал Геннадия виноватым в своих приключениях — и в том, что рыбой до пупа не насытился, и в том, что попал в сеть.

Второго пингвина пришлось выручать вдвоем с Луисом, — тот вообще запутался в ячее двумя лапами сразу… Вот обормот. Но ничего, жив остался, и это главное. Хотя орал и матерился больше, чем его подельник. Голос пингвина был слышен не только на соседнем острове, но, надо полагать, и на материке, а в столице Чили, в военном ведомстве, даже задумались, не поднять ли эскадрилью самолетов и не послать ли ее на остров Чилоэ, разобраться основательно, понять, что там происходит. Но ничего, не подняли, сдержали порыв. А может, керосина самолетного на аэродроме не было… Все эти сведения — военная тайна Чилийского государства.

Часть рыбы, пока выручали пингвинов, из сети ушла. Действительно, обормоты, пингвины эти.

То, что осталось, Геннадий вытащил из ячеи, отдал трем женщинам, ожидавшим его на берегу, себе отложил одного сальмона — самку, тяжелую, как поросенок, с багровыми следами тугой ячеи на теле, вспорол ей брюхо и вытащил один ястык — длинный, гибкий, тугой от икры.

В кармане, в чистой тряпице, у него теперь всегда хранился кусок лепешки — специально носил с собою, а в полиэтиленовом пакете с застежкой — соль. Почти всегда с собою был и лимон.

Счистив с ястыка пленку, он ножом сгреб на лепешку внушительную горку икры, примял лезвием ножа, сверху посыпал солью. Подождал немного, когда соль растает, впился в край лепешки деснами — зубов-то не было, — отделил кусок, пальцами помог отправиться икре куда надо. Луис изумленно покачал головой.

— Ну и ну, русо! — едва выговорил он. — Эту несъедобную икру ты ешь, как бог.

Засмеявшись, Геннадий протянул ему кусок лепешки:

— Хочешь?

Луис отрицательно покачал головой.

— Нет. Может быть, когда-нибудь… потом… позже. — Он с дрожью передернул плечами. Стало понятно, что вряд ли он когда-либо в жизни захочет съесть бутерброд с красной икрой. Неприятие лососевой икры было заложено у него в крови.

И у Лючии, жены его, пришедшей на следующий день вместе с мужем на берег, в крови, в генах также было заложено неприятие красной икры и неприятие это можно было сравнить, наверное, только с брезгливостью.

А по Геннадию, вкуснее и сытнее красной икры с хлебом не было ничего на свете. И даже выдумано не было.

Для старта икорной операции он взял на планте пятнадцать килограммов свеженьких, только что вынутых из лососиного нутра ястыков, из вигвама вытащил лист фанеры, который использовал при замесе хлеба, но для очистки икры от пленок фанера была неудобна и, подумав немного, вместо нее он натянул на колья старую чистую простынь. Новоиспеченная бригада занялись делом.

Луис с женой пинцетами сдирали с пирогов тонкие белесые отонки, оказавшиеся очень прочными и хмыкали от удивления (конечно, если бы была обыкновенная рыбацкая грохотка, то икру бы отделили от пленки в три раза быстрее, но грохотки не было), а Геннадий колдовал над посолом: сколько надо положить в тузлук соли, сколько аскорбинки, чтобы икра не протухла раньше времени, сколько должно быть воды — от этого зависит крепость посола, как и от температуры тузлука… В общем, чтобы приготовить нежную вкусную икру, нужно как минимум быть кандидатом наук. Плюс ко всему, икру эту еще надо и сохранить, для чего в банку добавить раствор, состоящий из оливкового масла и аскорбинового порошка.

Раньше, в России, чтобы икра могла храниться без всякой порчи, в банки добавляли буру либо уротропин, но от буры товар становился горьким, от уротропина делался совсем несъедобным; в нынешние же времена вообще определили, что уротропин нехорошо действует на организм и от него отказались совсем.

Икры Геннадий на Дальнем Востоке засолил много, разные люди хвалили его посол, — среди них были и губернаторы, и дворники, но ни один из "дегустаторов" не сказал, что икра не нравится…

Теперь же надо было сделать икру, которая понравилась бы вижучам, если, конечно, они до нее снизойдут.

Луис с Лючией проковырялись над отонками долго, зато работу выполнили на пять — крупные чистые икринки поблескивали влажно, будто их сотворили из рубина, Геннадий к этой поре справился с тузлуком… Нужно, чтобы тузлук был ни холодным, ни теплым, дать ему остыть тоже нельзя, подогретый он также будет не тем, икра, обработанная им, будет не та, совсем не та…

Геннадий вбил в землю еще четыре кола, натянул на них вторую простынь, принесенную Лючией, — Лючия специально ходила за ней в свой вигвам, хотя, как и ее муж, не верила, что красную икру можно есть без ущерба для организма. Икру в тузлуке Геннадий выдерживал по своим наручным часам, глядя на циферблат, — он точно соблюдал режим засола. Держать более шести минут было нельзя — мог случиться пересол…

Вылив тузлук, Москалев достал кусок лепешки и подцепил ею икру, Луис с Лючией напряженно, с испуганным интересом следили за ним, будто русский собрался съесть что-то непотребное — например, оконную замазку. Геннадий проглотил икру и, довольно почмокав губами, замер на несколько мгновений, словно с высоты следил за тем, как икра по пищеводу проследует, извините, в желудок.

Проследовала она без всяких помех. Более того, Геннадию показалось даже, что она была теплая, хотя теплой икра никак не могла быть, если только ее не согрел тузлук, хотя это тоже вряд ли могло быть.

Тару для икры он нашел подходящую — три трехлитровых банки, хорошо знакомых ему по российскому быту, в Находке, например, такие банки можно было встретить в каждом без исключения доме. В них и варенье хранили, и соленые томаты, и маринованные грибы, и полезную ягоду под названием лимонник, и наполняли соком чайного гриба…

Для начала надо было переправить немного икры на материк — как там к ней отнесутся? Например, в посольстве… Ведь на родине картошки свет клином не сошелся, икра, не понравившаяся здесь, может понравиться в другом месте.

В общем, как бы там ни было, Геннадий приготовил три трехлитровых банки икры и два десятка банок помельче, расфасованных по самую крышку, и начал ломать голову, как бы богатство это переправить в Сантьяго: одну трех литровую банку в посольство — пусть сам чрезвычайный и полномочный попробует, остальные по ресторанам — вдруг клиентам понравится?

Очень хотелось бы поставлять икру в какой-нибудь столичный ресторан, пусть даже неказистый — в "Ржавый песо" или "Лающую собаку", — в любой, словом. Лишь бы капали тугрики, хотя бы небольшие.

Теперь надо было основательно поломать голову над другим: кому поручить деликатное дело по реализации икры?

Палочка-выручалочка была одна — Лурье. Лучше него никто не распорядится икрой, да потом Юра умеет говорить и убеждать, как никто, любого человека может обратить в свою веру, и если кто-то будет сопротивляться и талдычить, что лучше съесть тарелку сырых червей, чем чайную ложку икры, то нескольких фраз Лурье будет достаточно, чтобы этот деятель отодвинул тарелку с червями в сторону и занялся икрой. Но где сейчас находится Лурье, кто знает?

Геннадий прижал руки к груди и с мольбой поглядел вверх, в плотное зеленоватое небо:

— Мама, помоги!

Клавдия Федоровна услышала сына — через два дня в Пурео неожиданно объявился Лурье, сел на плоский камень, растущий из земли у вигвама Геннадия, неторопливо осмотрелся. Заглянул и в вигвам, где стояли банки с икрой, пощелкал языком — икра выглядела вкусно, новое жилье Москалева ему понравилось… Икра понравилась больше жилья.

Москалев, который находился у раздельщиков рыбы на планте, заметил гостя довольно скоро, понял, кто это, и поспешил к вигваму, обрадованно размахивая одной рукой:

— Юра-а!

Тут и Лурье разглядел его, сделал отмашку, — Геннадию даже легче стало, он неожиданно понял, более того — уверовал, что икорная кампания должна пройти успешно…

Через пятнадцать минут они уже сидели на плоском камне-скамье, пили из пластмассовых стаканов русскую водку, привезенную гостем в плоской фирменной фляжке, и заедали икрой-пятиминуткой.

— Хар-рашо! — восхищенно бормотал Лурье, и Геннадий довольно поддакивал ему: вот что значит иметь на небе своего человека, в данном разе Клавдию Федоровну, которая взяла и помогла ему, прислала сюда Лурье, столь нужного сыну…

— Жаль, что вижучи не знают вкуса красной икры, — проговорил Лурье с досадой, — мы тогда точно обогатились бы, Гена. — В следующее мгновение он замер, думая о чем-то своем, потом, оживая на ходу, вскинулся. — Но ничего, еще не вечер… И свечи еще не погашены.

В тот же день с трехлитровой банкой для посольства, второй такой же банкой для гостей разного толка и двумя десятками стеклянных баночек, — в основном малого калибра, — Лурье отбыл на материк.

На прощание он сказал Москалеву:

— Молись, чтобы нам повезло… проси бога и от моего имени.

— Да мы же с тобою, Юра, разной веры…

— Не скажи! — Лурье многозначительно поднял указательный палец. Что означал этот жест, Геннадий, в общем-то, и не понял.

29

Тем временем подоспела зима. На юге Чили она была совсем не та, что на теплом, полном горячих ветров Севере, — случалось, выпадали очень суровые дни, такие, что даже пингвины ударялись в бега и не успокаивались до тех пор, пока не находили какое-нибудь подходящее, может быть, даже подогретое место, где задница не примерзала к лапам…

Снег посреди южной чилийской зимы — явление редкое, в основном выпадает град, очень крупный, легко пришибающий чаек, бакланов, прочую летающую живность, на земле его набирается столько, что невозможно даже подойти к воде.

Из куска плотного железа Геннадий соорудил лопату, которую назвал "бульдозером". Без нее зимовать было бы трудно — град ведь способен завалить вигвам по самую трубу. Спекаясь друг с другом, градины могли образовать сплошное поле льда, и тогда даже дверь открыть будет нельзя, и выбраться невозможно — если только, подобно нечистой силе, вылететь через упомянутую выше трубу…

Но главная помеха была не эта. Град был способен хлестать беспрерывно, сутками, для всякого находящегося в вигваме человека никакие затычки, пробки для ушей, беруши не помогали, грохот внутри жилья стоял такой, что от него можно было запросто сойти с ума.

Время шло, а Лурье все не было — не возвращался он. В его отсутствие вигвам Геннадия посетил лонго-майор Линкоман — вождю было интересно, как поживает русский, акклиматизировался он в подшефном племени или нет?

Геннадий попробовал угостить его икрой, но лонго-майора передернуло от пяток до ушей, затрясло, будто он попал под разряд электричества; помотав головой отрицательно, вождь племени поспешил удалиться. Уже из машины он высунул руку и отклячил большой палец: мол, живешь ты, русский — во!

По вижучским понятиям Геннадий, наверное, действительно жил во! — но не по-находкинским и тем более — не по-владивостокским. Геннадий глянул слепо на банку с икрой, сунул в нее ложку, отправил в рот рубиновую горку — вкусно! А по-вижучским понятиям — невкусно, более того — несъедобно. Интересные дела, однако.

Где же застрял Лурье, в каких чилийских нетях? Ни телефонного звонка от него, ни пера голубиного — глухо. Да и в вигваме телефона нет. Телефон имеется только в магазине, расположенном на берегу неподалеку от вигвама Геннадия. Достаточно сунуть продавщице в руку "милю" — бумажку достоинством в тысячу песо и можно звонить куда угодно, хоть в Сантьяго. Наверное, и во Владивосток позвонить можно, но об этом Геннадий не думал — все равно у него нет денег.

А Лурье стал вспоминаться все чаще и чаще… Куда же он запропастился? Неужели где-нибудь на изгибе трансчилийской магистрали, где ничего не видно за криво торчащими во все стороны кривыми зубьями скал, на него напали сухопутные пираты, отняли икру и съели ее, а самого закопали в землю вместе с пустыми стеклянными банками? Ведь квалифицированных едоков икры можно найти только среди пиратов, поскольку среди них могут быть и парижане, и лондонцы, и брюссельцы, которые знают, что такое икра.

Тут еще одна досада: рыбы в проливе стало меньше. Видать, на зиму среагировала: сбилась в стаи и пошла искать места, где вода глубже, корм сытнее и рыбаков меньше. Впрочем, куда меньше-то? В Пурео всего один рыбак…

Появился Лурье, как всегда, внезапно — словно бы вытаял из-под земли, материализовался из чего-то нематериального, неведомого, весь в коже, в перчатках и куртке из мягкого шевро, с улыбкой от уха до уха, благоухающий приятным парижским парфюмом, при светозащитных очках-хамелеонах, сдвинутых на темя. Москалев вспомнил, какими возгласами его встречал Лурье раньше и широко раскинул руки:

— Ба-ба-ба!

— Ба-ба-ба! — горластым эхом отозвался Лурье, также раскинул руки в обе стороны.

Обнялись. Затем Лурье откинулся назад, скребнул пальцем по щеке Геннадия:

— Ты чего-то, брат, бриться перестал. Тебе это не идет.

— Так получилось, — неожиданно смущенно пробормотал Геннадий. — Вчера искал новое место, чтобы поставить сеть, — пока искал, забыл про бритье. Бывает. — Он виновато ощупал пальцами щеки.

Из сумки Лурье достал черную приплюснутую бутылку, ткнул ею в знакомый плоский камень, растущий из земли у входа в вигвам.

— Садись, Гена, я тебе буду рассказывать, как с твоей икрой путешествовал по Чили. — На лице Лурье возникла грустная усмешка, он сунул бутылку в руки Геннадию.

Москалев почувствовал, как в груди у него возник холодок, прошелся колючим железом по хребту, он взял бутылку в руки, машинально свернул у нее крышку.

— Резюме одно: икорный бизнес надо пробивать, — сказал Лурье, — покупать лицензию, создавать частную контору, регистрировать ее в госорганах. — Он споткнулся на мгновение, сделал резкий взмах рукой, будто хотел устоять на ногах, не упасть, было сокрыто в этом движении что-то безнадежное, сделавшее его лицо темным, нехорошо отвердевшим, добавил: — Вот так-то. В посольстве икру приняли на "ура", попросили привезти еще… Трехлитровую банку, Гена, сожрали за двадцать минут, даже послу ничего не оставили, а вот дальше было сплошное "Стоп!". Пара ресторанов заинтересовалась икрой, готова покупать, но начала спрашивать очень дотошно, где зарегистрирована твоя компания, какой состав икры, где проверочный сертификат, где икра прошла ветеринарное, или какое там положено, исследование на микробы, микроэлементы и прочее — в общем, все, все, все…

Лицо у Геннадия растерянно вытянулось.

— А без регистрации компании никак нельзя? — В голос его натекли какие-то известковые, схожие с ржавью нотки.

— Нельзя, — с жестким сожалением ответил Лурье. — На этот счет я получил пару больных щелчков по лбу и, извини, буквально, следом — два больных удара кулаком по затылку. Чтобы понимал: это дело — серьезное.

— Но всякая регистрация — это такие деньги, такие деньги, — убито проговорил Геннадий, — даже если продать половину острова Чилоэ, денег не хватит. — Он сквозь зубы втянул в себя воздух, с шумом выдохнул.

— Другого пути нет, Гена, только этот. — Лурье поморщился, словно на зубы ему попало что-то горькое, вновь располосовал воздух резким взмахом руки. — Тьфу!

— Выходит, не удастся нам привить чилийскому народу вкус к красной икре?

— Нет, этот барьер нам не одолеть, не по зубам он. — Лурье порылся в сумке, достал набор металлических стаканчиков, запечатанных в шевровый чехол.

— Так и не удалось продать ни одной баночки?

— Нет. Если бы были хоть какие-нибудь сопроводительные бумаги, я бы привез, наверное, кучку песо, тысяч пять, а так — нуль на палочке. — Лурье сложил колечком указательный и большой пальцы правой руки. — Зеро!

Настроение было такое, что хоть вешайся; если не выпить ничего, то можно согнуться кренделем и вообще рухнуть, распластаться под тяжестью того, что сообщил Лурье. Геннадий приложил ко рту кулак, бухнул в него, как в микрофон, простудным кашлем.

Виски, привезенное Лурье, оказалось сладковатым на вкус и каким-то недоваренным, не было в напитке чего-то такого, обязательного, всегдашнего, что всегда сопутствует этому напитку: остроты, хлебной горечи, духа хмельного, еще чего-то… Лурье понял, о чем думает Москалев, наклонил бутылку над его стаканчиком:

— Между первой и второй стопками не должно быть перерыва… Иначе посинеют кончики пальцев.

Геннадий не ответил, сейчас с ним происходило то, что обычно называют рождением затяжной боли — долгой, иссасывающей, иногда вообще неизлечимой, надежда, которая теплилась в нем последние две недели, угасла, ничего от нее не осталось, — теперь рождалась боль.

— Одна щелка есть, — проговорил тем временем Лурье, — в двадцати километрах отсюда находится старая фактория, там живет один американец. Он занимается предпринимательством, иногда делает инвестиции. Если клюнет на икряной проект — будет хорошо, он поможет. — Лурье, наполнив стопки, поднял свою. — Ну-у… за успех нашего безнадежного дела.

Геннадий ощутил, как губы у него дернулись сами по себе, произвольно, похоже, нервы одрябли вконец, сделались невесть чем, — скорее всего, ничем, гнилью.

Выпили. Лурье помахал перед ртом ладонью.

— Я засек — тебе не нравится виски… Мне, пожалуй, тоже, в нем есть какая-то незнакомая тошнотворная сладость… А что может вызвать сладость у человека, который любит горечь? Тошноту, больше ничего. — Лурье вгляделся в этикетку, приклеенную к плоскому боку бутылки. Хмыкнул: — Все понятно. Мало того, что напиток сварганен из риса, в него еще и сахар добавлен… Много сахара — из бутылки даже карамельками попахивает. — Лурье покачал головой. — Ладно, другой бормотухи у нас нет, только эта…

Издалека, из-за островов, плавающих в океане, донесся шум, словно бы над водой шел вертолет, натянутый стрекот винтов эхом отскакивал от воды и уносился в пространство. Лурье вытянул голову:

— Что это?

— Град идет, — расстроенным голосом пояснил Москалев.

— Этого нам еще не хватало.

— Град тут, Юра, выпадает каждый день.

— Откуда здесь можно позвонить?

— Только из магазина, ближайший телефон там.

— Я сейчас… Жди! — Лурье проворно поднялся и длинными быстрыми шагами, похожими на прыжки, понесся к главному местному "маркету", град поджимал, находился уже близко, надо было спешить.

Вернулся он минут через пятнадцать, сосредоточенный, хмурый. Подхватил фляжку с виски, молча разлил, чокнулся и только потом сообщил:

— Американца на месте нет, будет через три дня…

— И как тут быть?

— Очень просто. Я оставлю тебе номер телефона, ты позвонишь ему и договоришься о встрече. Добраться до него сможешь?

— Как-нибудь…

— Ну и лады. Что ему сказать — не мне тебя учить…

— Найду слова, — пообещал Геннадий, хотя, честно говоря, сомневался в этом, — все зависело от того, насколько хорошо американец знает испанский язык… По-русски он, конечно, ни бе ни ме ни кукареку, а по-английски Геннадий, в свою очередь, тоже ни бе ни ме…

— Если американец заинтересуется темой икры, все будет в порядке.

— Я постараюсь, чтобы заинтересовался, — пообещал Геннадий, поднял свой крохотный стакан. — Пошли в вигвам — град подходит.

Едва переместились в вигвам, как по стенкам жилища с сатанинской силой замолотил град, оглушил и Лурье, и Геннадия. Лурье, морщась кисло, показал пальцем себе на уши, потом повел бровью на стопку и очень лихо, по-армейски быстро выпил ее.

Геннадий, в свою очередь, дал понять гостю, что "процесс пошел", как коряво выражался последний советский генсек, и так же лихо, в один глоток, опустошил свою посудину.

30

Американец появился у себя в конторе через четыре дня, Геннадий не стал медлить и поехал к нему: вдруг с легкой руки Лурье что-нибудь выгорит, вдруг вместо Чили икру закупят Штаты или лонго-майор острова Робинзона Крузо (если, конечно, там есть свой вождь), американец войдет в икорную долю и продвинет бизнес…

В общем, надежда на американца была, — хотя и слабенькая, не длиннее воробьиной лапки, но, честно говоря, была.

Луис сговорился со своим родичем, у которого была машина, и тот подвез Геннадия прямо к цветастому щитовому дому фактории, который занимал мистер Самуэль, — так официально величали американца; транспортную услугу Геннадий должен будет отработать рыбой и поставить родичу Луиса пять "поросят" — сальмонов. Икру Геннадий мог забрать себе — рыбьи яйца по-прежнему не интересовали настоящих вижучей…

Ждать русского родич не мог, гаркнул что-то на прощание, прыгнул в свою таратайку и, громко треща мотором, пуская длинную струю белого спиртового дыма, отбыл. Таратайка его по происхождению была бразильской и работала на техническом спирте.

Американец оказался тощим дедом с серыми кустистыми бровями, согнутый временем в корявый вопросительный знак, с пальцами, украшенными крупными золотыми перстнями и бледными губами, выдававшими главную хворь хозяина — у этого человека было больное сердце.

— Ну-с, молодой человек, что вам велел передать мне господин Лаурье? — на вполне сносном испанском спросил мистер Самуэль.

Москалев неторопливо, сохраняя достоинство, стал рассказывать о цели визита, описал процесс приготовления самой вкусной в мире красной икры и неожиданно засек, что лицо деда-американца начало потихоньку преображаться и приобретать неприязненное выражение.

Через несколько минут американец зевнул и поглядел на дорогу, проходившую под окнами фактории.

— А где ваш автомобиль, на котором вы приехали? — скрипуче, с одышкой поинтересовался он.

— У меня нет автомобиля.

— А кто, кроме Лаурье, может поручиться за вас?

— Никто, только Лурье.

— Два раза Лаурье и больше никто?

— Больше никто.

— Приехали вы на двадцать минут позже назначенного времени. — Мистер Самуэль задумчиво помял пальцами подбородок, покачал головой. — Нет, ничего у нас с вами, молодой человек, не получится. Я занимаюсь вином, могу дать тебе бутылки три-четыре на продажу, — неожиданно, переходя на "ты" произнес американец. — Попробуй их продать… Посмотрим на результат и от этого порога будем танцевать. Согласен?

Геннадий вздохнул:

— Нет, не согласен.

— Ну, тогда на нет и разговора нет.

Чувствуя, что в глотке возникло что-то жесткое, давящее, Москалев поднялся со стула:

— В таком разе простите, мистер Самуэль, за беспокойство. — Сделал несколько крупных резких шагов к двери и через пару мгновений очутился на улице.

В Пурео он добирался на ржавом разбитом автобусе желтого цвета, — в Штатах такие автобусы обслуживают школы, а когда они отрабатывают свою норму, то попадают не под пресс, где их обычно превращают в плоские металлические лепешки, а на палубы специальных барж, отправляющихся в Южную Америку. Там им находят достойное применение и еще лет десять — пятнадцать автобусы пылят по дорогам разных стран, перевозят людей, пока окончательно не превращаются в ржавь.

Когда на Чилоэ наступала зима, колеса автобусов обматывали железными цепями, иначе на обледенелых дорогах не удержаться, и громыхали они по тверди с впрессовавшимся в нее градом, будто танки, — рот надо было открывать, чтобы от резкого звука не лопнули барабанные перепонки.

Одна поездка на таком автобусе могла запомниться на всю оставшуюся жизнь.

Запомнилась она и Геннадию Москалеву.

В Пурео он вернулся подавленный, — ну будто бы кто-то наплевал ему в душу и растер плевок ногою. Понятно становится, почему американцев не очень, скажем так, любят латиносы.

В вигваме у него имелось немного спирта — держал на тот случай, если вывалится из лодки в холодную воду — для растирки. Но, видимо, растирание придется отложить, ибо сейчас она больше нужна не телу, а душе.

Из-под одежды, которую он повесил сушиться, достал банку с остатками спирта, нацедил себе полный стакан, достал также банку с икрой, сунул в нее ложку.

Прислушался к усталому звону, возникшему в ушах, к далекому шуму — это к вигваму вновь приближался град, мотнул головой отрицательно, хотя самому ему непонятно было, что он отрицает и чему готов сопротивляться, и выпил спирт, не отрываясь от кружки.

Думал, что задохнется, но не задохнулся, даже ничего не обжег себе, и дыхание у него не перехватило, более того — слепящей крепости спирта почти не почувствовал, вывернул из банки ложку с горбатой горкой икры, перекосившейся на один бок, сунул в рот.

Вкуса икры он тоже не почувствовал, словно бы и не икру ел, а что-то нейтральное, не имеющее своего "я", — то ли воздух, то ли вареную бумагу, то ли еще чего-то…

Голова после выпитого была ясной, холодной, спирт не повлиял на мозги. Геннадий опрокинулся на топчан, заложил руки за затылок.

Что делать, что делать?

Что делать, он не знал. Ясно было одно: икорная кампания провалилась, а вместе с нею провалились в пропасть, сгорели в бездымном пламени нынешние его надежды… Ну хоть стреляйся!

А что, застрелиться — это тоже выход, хотя и никудышный. Для православного человека это — последнее дело, дозволенное лишь, когда добивает смертельная болезнь с сильными болями, либо грозит плен.

Впрочем, все происходящее для Москалева и есть плен, может быть, даже больше, чем плен, это — паутина, в которой он запутался вместе со своей жизнью и со своею судьбой.

Выпитый спирт взял его минут через двадцать, перед глазами все поплыло, жестяная труба, воткнутая в дымовое отверстие вигвама, неожиданно скособочилась, поползла в сторону, даже, кажется, сплющилась, и Геннадий, не желая видеть то, что видел, закрыл глаза.

Чувствовал он себя плохо. И не потому, что хватил целую кружку спирта — дозу, которая могла сбить с копыт мерина, не потому, что был готов скорчиться от сердечной боли, — совсем по другой причине…

Ни одной родной души не находилось рядом с ним — ни-ко-го, — ни один человек не подаст ему кружку воды, если он будет умирать. Может быть, только Луис…

Не думал Геннадий, что жизнь загонит его в угол, из которого не будет выхода. Кажется, такие углы называются "глухими пятыми"…

Очнулся он, когда было уже темно: зима на юге Чили бывает такая же неуютная, злая и пахнет безысходностью, как и на севере России.

По крутым бокам вигвама с грохотом и, кажется, даже с электрическими искрами бил град, с сатанинским, хорошо слышимым звуком скатывался к воде.

Пошарив рукой под висящей на просушке одеждой, Геннадий нащупал банку со спиртом. Вслепую тряхнул ее. Зелья в банке было немного, сейчас допьет это и придется добывать новое.

Спирт в Чили производили плохой, он лишь немного отличался от древесного, с такой же силой пробивал человека до костей и мог легко превратить желудок в дырявую кошелку, в которой ничего не будет держаться и ничего нельзя хранить.

Он аккуратно, стараясь не пролить ни капли, нацедил спирта в кружку и так же, как и в прошлый раз, выпил его, не переводя дыхания.

Темнота в вигваме попрозрачнела, словно бы откуда-то из-под стен пролился свет, потек снизу вверх, будто теплый воздух, который любит находиться в выси, сделалось душно… Надо было выкарабкаться на улицу, дохнуть немного воздуха, но Москалев сдержал себя — ведь после второй порции спирта он свой вигвам может и не найти. Не индеец же он. Это у индейцев, как у иных умных птиц, дорога домой прочно пропечатана в мозгу, — это сделала сама природа, — а у Москалева этого нет, он здесь человек чужой… Чужой. Хорошо, что хоть не лишний.

Через несколько минут удушье прошло. Москалев перевернулся на живот, выбил из себя остатки старого дыхания и потянулся к банке с икрой, в которую была засунута ложка, отправил в рот порцию закуски… Потом — вторую.

Прожевав икру, просипел, с трудом рождая слова, поучал себя:

— Когда пьешь, обязательно надо закусывать…

Простая истина, но не все ее исполняют, да и большая банка икры тоже есть не у всех, вот так-то, господа…

Похоже, он входил в тяжелейший, полный боли, разных видений, даже удушья, виток жизни, — он сорвался, запил. При всем том хорошо понимал, что происходит, по какой дорожке он катится и в какую яму, — вырытую в земле, естественно, — эта дорожка может его спихнуть.

А в яме той уже ничего не будет — ни света, ни тьмы, ни холода с голодом…

Он поудобнее устроился на своем ложе и затих. Выхода не было, как жить дальше, он не знал. Вот как достать канистру дрянного чилийского спирта, он знал, как поймать "чистую" рыбу, знал, как построить ланчу, знал многое, в общем, знал, а вот как жить дальше, не знал… Не знал и главного — как вернуться домой.

Господи, как же все-таки тянет домой, на землю русскую, так неудержимо влечет, что тоска начинает огнем жечь глаза… Это означает, что где-то внутри скопились слезы, их набралось много, и хотя Геннадий не помнил, когда последний раз плакал, в каком далеком детстве это происходило, он не исключал того, что заревет, как искалеченная белуга.

И вовсе не потому, что ему было жаль себя, нет, — в своих бедах он виноват сам, еще, может быть, люди, которые послали его сюда и бросили здесь на произвол судьбы, — все равно в большей степени виноват сам, поскольку должен был понять, почувствовать, что его ждет, вычислить разных хуанов, мигелей, хосе, уго и пабло, оказавшихся на его пути в Чили, постоянно обманывавших своих попутчиков по судьбе, считающих это человеческой доблестью, — но ведь это не доблесть, это называется совсем по-иному… Это не по-божески, но общение с Богом они считают обычной болтовней, чем-то схожим с поеданием жареной баранины… Тьфу!

Все чаще и чаще вспоминалось прошлое, из былого вставали зримые картинки, от них щемило горло…

Вспомнился крейсер "Адмирал Синявин", на который так долго и очень упорно тянул его капитан первого ранга Громов, считавший, что лучше Москалева боцмана нет во всем советском военном флоте…

Впрочем, сейчас Феликса Громова неприлично причислять к обычным флотским офицерам и называть капитаном первого ранга, он — адмирал. Причем — полный, с четырьмя адмиральскими звездами на погонах и большим количеством шевронов на рукавах форменного кителя.

А вот когда он звал к себе Геннадия, — после удачных испытаний по заправке кораблей топливом в походных условиях, то имел звание "кап-раз" — капитана первого ранга.

Переход с корабля на корабль, да еще на должность главного боцмана, которая считается ценнее и, может быть, даже выше, чем помощник командира корабля, — штука очень непростая и, откровенно говоря — затяжная. В один присест эту штуку не одолеть, эта комбинация многоходовая.

Чтобы это произошло, надо получить не менее тридцати разных подписей, начиная с адмиральской, кончая кудрявым росчерком самого последнего хозяйственника, имеющего на погонах одну узкую лычку, распоряжавшегося на корабле ветошью и тряпками для мытья посуды. Потому-то Геннадий и завис.

"Адмирал Синявин" отправился в дальнейшее плавание без него. Без Москалева. Москалев, уже основательно пропахший на танкере соляркой, бензином, мазутом, машинным маслом разных марок, по-прежнему продолжал служить на "Дунае".

Когда крейсер вернулся из дальнего похода, то был поставлен на стапеля, хорошенько подремонтирован и обновлен, из заводской гавани вышел нарядный, как картинка, только в кино его снимать — любоваться можно было часами, — от "Адмирала Синявина" исходило неземное сияние.

Приход "Синявина" в бухту Золотой Рог был приурочен к приезду руководителя Советского государства Леонида Ильича Брежнева — тот только что прибыл из Первопрестольной во Владивосток.

Леонид Ильич побывал на крейсере, внимательно осмотрел боевые отсеки — БЧ, заглядывал даже, как рассказывали очевидцы, в офицерские каюты и матросские кубрики и осмотром остался доволен. Команда получила праздничный обед и благодарность высшего лица государства, офицеры — премии.

Брежнев улетел в Москву, а крейсер отправился в океан на учебные стрельбы, они были нужны, — тем более, что "Синявин" получил во время ремонта кое-какое дополнительное артиллерийское оборудование, его надо было опробовать.

На стрельбах все и случилось. "Синявин" принадлежал к классу так называемых артиллерийских крейсеров. Есть, к примеру, еще и ракетные крейсера, но это — другая категория кораблей, более модная. Калибр главных орудий у "Синявина" огромный, работать с такими пушками очень непросто. В ствол вначале загоняют снаряд, потом — так называемый картуз, полутораметровой высоты мешок, набитый современным порохом, способным гореть в режиме электросварки. Орудие запечатывают, — на этом готовность к выстрелу заканчивается.

Надо заметить, что орудия такого крейсера, как "Адмирал Синявин", за какие-нибудь полчаса запросто могут раскатать по отдельным бревнышкам город размером с Владивосток.

Как произошло то, что произошло, никто сказать не может, это так и осталось тайной. И снаряды, и порох хранятся в специальных погребах — глубоких помещениях, сооруженных в стальном теле корабля, неприступных, имеющих несколько уровней защиты. Наверх к орудиям подаются только во время стрельбы.

В общем, один картуз, уже готовый к стрельбе, зажженный, вывалился из казенной части огромного орудия и рухнул назад, в погреб. В погребе стояли готовые к подаче наверх очередные картузы с порохом.

Погасить пламя в горящем картузе невозможно, это ведомо каждому военному моряку, известно по учебникам, проверено на практике. Крейсеру грозил неминуемый взрыв. Вместе с горящими картузами вспыхнули бы и снаряды, способные не только загореться, но еще и сдетонировать. Счет пошел на секунды, может быть, даже на десятые доли секунд, этого не знает никто и вряд ли когда узнает.

И тогда мичман — старший в артиллерийском погребе, чтобы спасти крейсер и предотвратить взрыв, совершил единственно возможный шаг к спасению, никаких других путей не было. Он задраил люк, ведущий наверх, на волю, задраил вместе с собой и людьми, находившимися в погребе, и открыл кингстоны. Погреб был затоплен морской водой в считанные секунды. Крейсер остался цел.

Погибли двадцать два человека. Ребята даже с кораблем, с друзьями своими по службе не успели проститься. Вот такая доля выпала им, двадцати двум мученикам с крейсера "Адмирал Синявин". Флот Тихоокеанский должен низко, в пояс поклониться им, — если ли бы не эти двадцать два погибших, из жизни бы ушло людей в несколько десятков раз больше.

То, что произошло с "Адмиралом Синявиным", может произойти с любым другим боевым кораблем, под каким бы флагом он ни ходил, это дело случая, судьбы, фатума — есть много объяснений, — только мало кто бывает готов совершить подвиг, который совершили синявинцы. Синявинцы пожертвовали собой, как настоящие русские, настоящие советские люди, — в других странах с другим воспитанием, с другим образованием, с другой физической подготовкой человек вряд ли подарит свою жизнь матросскому братству, жизнь собственная будет ему дороже всего остального, и много дороже, в этом Москалев был уверен твердо.

Эх, дом, дом, Дальний Восток — край родной, места, где Гена Москалев когда-то увидел белый свет, сопки, Зея и Амур, что вырастили и воспитали моряка, где вы? Почему вы так далеко находитесь от Чили? Как вернуться назад, к вам?

31

Время шло.

Дома про него забыли, наверное, уже совсем — Ольга отплакалась и выбросила мужа из головы, Валерка в школу ходит, у него своя жизнь, свои заботы и свои планы — возможно, даже уже и курит (в пору детства самого Геннадия это было обычным явлением), ну а что касается более высоких понятий — Родины, Дальнего Востока, то Родина на Москалева просто-напросто наплевала. Наплевала и вычеркнула из всех своих списков и ведомостей.

И совсем неважно, какие заслуги перед ней имел Геннадий Москалев, Родина забыла про него, у Родины было полным-полно иных забот и интересов. А уж что касается народа, людей, то этого добра у Родины было больше, чем она могла прокормить.

Если бы у него где-нибудь в заначке хранился наган, завернутый в промасленную тряпку, он застрелился бы. Даже не посмотрел бы, что самоубийство — великий грех для православного человека, но… слишком уж его подперло…

Для того чтобы жить, нужны силы, здоровье, желание жить в конце концов, а у него ни сил, ни здоровья не было… И желания не было, вот ведь какая штука…

Под окошком в вигваме росло небольшое деревце непонятного происхождения, Геннадий хотел его даже срубить, чтобы не мозолило глаза, но пожалел — живое ведь существо, семя занесли, видать, птицы, — и не стал рубить.

Весной на неказистых кривых ветках с мелкими листочками неожиданно появились белые цветы — деревце оказалось яблонькой, осенью на ветках его висели два десятка некрупных, с тугой кожей коричневокрасного цвета плодов — это был какой-то местный, не очень урожайный сорт. Полакомиться яблоками Геннадий не мог — зубов не было, — поэтому пустил их в компот.

Компот получился роскошный, с кисловатым привкусом, душистый, такие вкусные компоты в России получаются только из лесных дичков. У Геннадия чуть слезы из глаз не выбрызнули.

Если на материке, в Чили ему иногда удавалось заработать немного денег — либо перевозкой припозднившихся моряков на их суда, либо починкой или переборкой морских моторов, ремонтом навигационных приборов, то здесь, на Чилоэ, он денег не видел вовсе, успел вообще забыть, как выглядят денежные купюры.

Раньше он и на лов выходил, и суда перегонял, один раз даже подрядился в бригаду, которая чистила креветки… Руки после этого были пухлые и чужие, будто набитые ватой, ничего не чувствовали: креветки же — очень и очень колючие. Исколол себе все пальцы, — на половину оставшейся жизни.

Товары — продукты, скарб, одежду, — вижучи покупали себе в глубине острова, на фактории, это обходилось им в два раза дешевле, чем в маркете, расположенном неподалеку от вигвама Геннадия.

В обмен на рыбу Геннадий заказывал вижучам все, что ему требовалось, от сахара и соли до подсолнечного масла и муки, каждый день два-три человека из племени брали быков и ехали в факторию.

Быки у вижучей были под стать их владельцам — коротконогие, с широкими спинами, очень низкорослые, мускулистые. Сильные были, как гусеничные тягачи, не раздумывая, перли на любую крутизну и одолевали ее. Поворачивать назад, оскользаться на камнях и бояться высоты они не умели. Во всяком хозяйстве были незаменимы.

Лепешки Геннадий научился печь так лихо и с таким мастерством, как не пекли их даже на хлебозаводах; пробовал выпекать и цельные караваи, но это дело получалось у него хуже лепешечного, да кроме того, ему постоянно казалось, что каравай, поднявшись на закваске, раздобревший, вобравший в себя жар огня, разнесет в клочья алюминиевую кастрюлю, раскидает ее малыми жестянками по вигваму и, может быть, даже вынесет дверь, если ее, конечно, не удержит проволочный крючок. А поскольку Геннадий закрывал дверь на крючок редко, то взрыв в кастрюле мог докатиться до соседнего островка и нанести ему урон, чего не очень хотелось бы…

А в остальном жизнь шла вполне терпимо. Из одежды с обувью у Геннадия ныне были штаны — всего одни на все случаи жизни, штаны праздничные и рабочие одновременно, еще драная куртка, клетчатая рубаха с парой футболок, на ноги — резиновые сапоги, к ним в придачу тапочки для домашнего пользования, да берет на голову.

Вот и весь гардероб бывшего капитана дальнего плавания, застрявшего на острове Чилоэ.

Что было хорошо — на острове имелось много пресной воды, на каждом шагу из каменных расщелин со звоном и бронзовым журчанием выбивались на поверхность холодные струи ключей, пели свои песни, веселили душу (часто — безуспешно), было много озер, в них явно водилась рыба, но на нее Москалев не обращал внимания — в океане рыба была выше сортом.

Еще он сделал вот что: перекрыл два ручья запрудой и организовал для себя небольшое чистое озерцо, проточное, в котором и искупаться можно было, и извозюканные, покрытые рыбной слизью штаны постирать, и поутру умыться пресной, без горькой океанской соли водой… Вода под окном, как и вольно распустившаяся яблонька — это радость. А радость, она всегда радость.

Мыла у Геннадия не было, сколько ни заказывал его — ни разу не привезли, но зато купили другое — две пачки стирального порошка "Омо", вполне приличного; когда эти пачки кончились, привезли еще порошка. Похоже, в племени был культ крупичатой, рождающей радужную пену смеси "Омо".

Так и мылся Геннадий стиральным порошком. Насыпал на ладони, размазывал вместе с водой, намыливал пучок жесткой сухой травы и драил на берегу озерца тело, брился, мыл голову.

После такого мытья чувствовал себя легко, как после бани, — хорошей бани с парилкой, веником и сладким кряхтеньем на верхней полке, — эффект, в общем, был почти такой же.

Иногда ему казалось, что понемногу стали забываться ребята, с которыми он прибыл в Чили из Владивостока, история судов, привезенных его командой в Чили, планы, которые они собирались воплотить в жизнь, цели, оставшиеся недостигнутыми, все, чем они жили когда-то, но это было не так.

Время его бежало, — точнее, мчалось со скоростью паровоза, у человека только кости тряслись, брякали глухо, стукаясь друг о дружку, рождали то тепло, то холод; все чаще и чаще он садился на камень, похожий на скамью или диван, молча глядел на небо, на солнце, беспокойно закатывавшееся за обрезь океана, и думал о чем-то. О чем? Да все о своем, о жизни, о родных, и тоска все сильнее и сильнее брала его за горло, мешала дышать, и ему казалось, что он вот-вот лишится сознания… Но потом это проходило, учащенный бой сердца терял скорость, делался медленнее, дыхание приходило в норму.

Он попробовал сделать еще один рывок на волю — для начала выбраться хотя бы на материк, а уж там он пешком дойдет по пан-американской дороге не только до Сан-Антонио, но и до Сантьяго, до посольства. Наверняка в посольстве уже нет тех надутых, с висящими щеками дядьков, которые смотрели на него, как на врага народа, — на их месте сидят другие.

Может быть, эти другие почестнее, подобрее, поумнее прежних, больше похожи на дипломатов, они помогут, точно помогут…

Но одолеть океан, отделявший остров от материка, он не мог — ни вплавь, ни на лодке или плоту, ни на быстроходной доске, на которой катаются серфингисты, ни по воздуху на крыльях Икара… Не волшебник же он, в конце концов, а обычный человек. Хотя и моряк.

Чтобы добраться хотя бы до Сантьяго, нужны были деньги. А где их взять, если он ведет первобытноиндивидуальный (даже не общинный, а индивидуальный) образ жизни, в какой тумбочке или кошельке?

Надо снова пробовать, изобретать какой-нибудь бизнес. И изобрести его. Икряной бизнес он уже попробовал, — пролетел мимо, сидя на фанерке, свесив ноги… Что еще попробовать?

Разводить быков — низких, мощных, вызывающих невольное изумление своей внешностью: это не быки ведь, а какие-то мясистые жуки со спиной-диваном и больно стегающим хвостом. У этих животных от коровы осталось лишь одно — морда. Морды у них действительно были коровьи, еще, может быть, копыта, и все. Все остальное — не коровье…

Заняться сельским хозяйством? Но Москалев же капитан дальнего плавания, а не зоотехник, и не агроном, в выращивании лука и капусты смыслит не больше, чем в лечении поросят от глистов и игре на пионерском горне. В общем, в Киеве бузина, в огороде дядька или как там звучит эта древняя пословица?

Что может быть еще? Попробовать копчение рыбы? С этим делом он знаком… Или все-таки попытаться еще раз запихнуть в глотки гостей и коренных граждан Чили нежный деликатес — красную икру, не взирая на провал первой попытки?

Это дело надо хорошенько обкашлять… "Обкашлять и обкатать", — как любил говорить командир боевого корабля, где Москалев служил когда-то главным боцманом. Он рассказал о новом заходе на икряное поле Луису, но тот не поддержал его "кашель".

— Один раз ты, амиго, провалился… Ничего с той поры не изменилось. Если не боишься провалиться во второй раз — можешь попробовать.

Луис тысячу раз прав, вторую попытку нужно очень тщательно обдумать, прикинуть разные варианты, повидаться с Лурье, послушать его… Жаль, что американец уклонился от совместных действий — вот спесивый дед! — но в шкуру американца ему не влезть, слишком разные они люди, и разными матерями вскормлены…

Какой еще бизнес можно попробовать? Вновь наладиться в океан за рыбой? Но здесь у него окажется столько соперников, что даже арифмометра не хватит, чтобы всех их сосчитать. Заняться продажей чего-нибудь? Например, авокадо. Не фрукт это и не овощ, а что-то среднее, странное, в непростую минуту изобретенное природой…

Однажды на острове Пасхи он зашел на ферию — местный рынок и увидел, что под толстым деревом, на котором висели плоды авокадо (в Чили авокадо зовут пальтой), сидит индианка-рапануи и продает товар, сорванный с этого же, совершенно ничейного дерева. Сорт был хороший — черная пальта.

— Почем товар? — спросил Геннадий у индианки.

— Семьсот песо за штуку.

Кучеряво, однако. Геннадий оглядел дерево — плодов было много, индианка оборвала лишь две или три нижние ветки, сложила авокадо кучкой.

— А если я сорву авокадо с дерева сам?

— Рви, — равнодушно разрешила индианка. В конце концов, она продавала не плоды, а свой труд, только то, что было затрачено, чтобы сорвать с ветки черную пальту.

Геннадий потянулся, сорвал два плода — обед теперь был у него в кармане, авокадо, присыпанное солью, — первоклассная еда, блюдо, на сто процентов состоящее из "овощного масла"… Но если говорить о бизнесе, то капитала на продаже этого "масла" не сколотишь — слишком дешево стоят плоды "черной пальты". Надо придумывать что-то другое.

Самое лучшее — возить туристов по островам, — Робинзона Крузо, Пасхи, Сала-и-Гомес, Десоласьон и, конечно, Чилоэ: пусть любители открыть пошире от удивления рот обозревают местные примечательности, это достойный товар. В программу обязательно включить суровый мыс Горн — на любителя… Это может приносить доход. Но для того, чтобы плавать по островам, нужна яхта. А где ее взять, на какие шиши купить? Нет шишей.

Выходит, и этот вариант отпадает. Не будешь же возить туристов на обычной весельной лодке или надувном плотике… В общем, все упиралось в деньги, в мятые засаленные бумажки, пахнущие рыбой, чужим потом, машинным маслом, ветром чилийских просторов, океанской солью, прокисшей кухней и нужником — всем, что составляет жизнь нашу, является мотором, но денег не было, и руки у Москалева опускались сами по себе, словно бы из них была выкачана вся кровь.

Жизнь его была закольцована, шла по замкнутому кругу, упиралась в вигвам, в арендованные сеть и лодку, в контакты с немногими вижучами, среди которых главным для Геннадия был Луис, в купаниях в собственном озере, вода в котором казалась ему сладкой, мытьем порошком "Омо" и все. Вырваться из этого круга было почти невозможно, чтобы вырваться, опять-таки были нужны деньги…

Что делать, что делать? Этого он не знал. Все чаще он думал о том, что пора поставить на осточертевшей жизни точку. Плохо только, что лежать он будет не на православном кладбище, не среди своих…

Какую веру исповедовали вижучи, он не знал. Наверное, поклонялись своим огромным каменным идолам. А может, и нет…

32

Он не думал, что сорвется, думал удержаться, но не получилось — сосед Луис подкинул ему целую флягу дешевого спирта, Геннадий на нее клюнул: из пяти литров жгучей жидкости, которой впору заправлять бульдозеры и самолеты-всепогодники, можно сделать много вкусной бормотухи — ликеров, настоек, наливок, даже бальзамов и запеканок, водочных смесей и еще чего-нибудь.

Собственно, не это стало причиной того, что он клюнул на спирт — слишком муторно, тяжело было на душе и другого способа снять тяжесть, кроме как спиртом, он не видел.

За поселком он наткнулся на заросли дикого барбариса, пробившегося из земли на белый свет сквозь камни… Набрал целый пакет жгучих, кислых, как отрава, очень душистых красных ягод, в вигваме высыпал две горсти в кружку и раздавил черенком весла — получился вполне симпатичный сок, от которого десятками валились под ноги и мухи и комары, а птицы старались облететь жилье Москалева стороной.

Спиртом он наполнил две литровых бутылки, разбавил кипятком, чтобы отрава эта меньше резала горло, и закрасил ее барбарисовой кислятиной.

Когда хлопнул половину кружки, то чуть с ног не свалился — не бормотуха получилась, а ядерное топливо, жидкость для заправки баллистических ракет, либо что-нибудь еще покруче… Геннадий не замедлил плюхнуться на небольшую, исполосованную топором-мачете деревянную скамейку и затих.

Не дай все-таки бог завалиться, всадиться головой в бочку, заменявшую ему печку и спасавшую в холода, разрушить ее. Хуже этого вряд ли что можно придумать для его быта…

Очнувшись, он снова налил себе в кружку ядерного топлива, примерно четверть, не больше, выпил и опять словно бы получил удар по голове, промычал что-то невнятное и отключился.

Продравшись сквозь липкий сумрак сна, он оказался в светлом, ярко освещенном пространстве. Это была вода, в которой отражалось белое, словно бы вываренное небо, вода плескалась ласково, щекотала слух. Неожиданно неподалеку от него проплыл кусок берега, плотно заросший ивняком. Ивняк в Чили не водится, нет его тут, — значит, Геннадий в беспамятной одури видел родные места — Амур или Зею, в следующий миг до слуха его донесся мягкий стук мотора, и все встало на свои места — он плыл по реке на катере.

Только какая конкретно река это была, непонятно. Но точно не здешняя, не чилийская, — в Чили таких рек нет.

Что-то сдавило ему горло, сделалось горячо, и он чуть не заплакал. Прямо во сне…

Когда очнулся во второй раз, в вигваме было уже темно — наступила ночь. Долго же он пролежал в отключке, часа два с половиной, не меньше.

Болела голова. Во рту пахло тухлятиной и чем-то горелым — спирт хоть и был разведенным, но организм обжег сильно — похоже, даже спалил что-то; затылок сдавили челюсти железного капкана.

Снять это противное, давящее состояние можно было лишь одним — выпить еще немного барбарисовой "настойки", что Москалев и сделал. Через несколько минут он опять очутился в светлом, каком-то горячем сне…

Только уже ни реки, ни катера не было — были горы. Северные, затуманенные, с серыми нахлобучками снега на вершинах.

Должно было быть холодно, но холодно не было — видимо, горы существовали отдельно от сна, как театральная декорация, а вот ощущение слез, того, что он плачет, возникло вновь.

Так и покатился Геннадий Москалев в состояние, в котором жить не хотелось. Выпивал немного спирта, заедал его икрой и отключался.

Так прошло несколько дней. Болото, в которое залез Геннадий, сделалось глубже, оно вообще могло стать таким, что однажды он нырнет глубоко, с головой и не сумеет вынырнуть. Это может произойти очень скоро.

Каждую порцию спиртовой бормотухи Геннадий заедал икрой и отправлялся в сон. Позже знакомый врач сказал ему:

— Спирт мог тебя сжечь совсем, Геннадий, спалить дотла. Тебя спасла закуска — красная икра. Если бы ее не было, то не было бы уже и тебя, Гена…

Но это было потом, фраза эта прозвучала много позже.

Прозрение произошло примерно через две недели, когда неожиданно пошел сильный дождь, в ливне этом невозможно было увидеть даже собственную ладонь, а вообще он обладал такой чудовищной силой, что неосторожно высунутую из вигвама руку мог запросто сломать. Такого дождя на острове Чилоэ не было, наверное, никогда.

Борясь с одурью, Геннадий неожиданно вспомнил о лодке, о сети, оставленных на берегу; сеть, наверное, уже перепуталась, смешалась, обратилась в сплошной ком, а лодку сечет лютый дождь и вообще, возможно, ее проломил камнем какой-нибудь дурак-пингвин…

Мозгов у этих ребят мало, они могут сотворить что угодно, даже выпить океан.

Он попробовал приотворить дверь вигвама, удалось это только с третьей попытки — слишком плотной, какой-то твердой стеной валилась сверху вода, ничего не было видно. Его отбило от двери, и он очутился на полу.

Как же так получилось, что он сдал свои трезвые позиции и опять вляпался в беду, в знакомое болото, в состояние, из которого надо немедленно выбираться. Словно бы что-то щелкнуло у него внутри, натянулась какая-то пружина с крепким железным запором. Геннадий вытянулся на полу во весь рост и закрыл глаза.

Очнулся он в оглушающей тишине. Ливень кончился. Слабые остаточные струи с едва различимыми хриплыми стонами скатывались в океан. Других звуков не было.

Перевернувшись на живот, он подполз к двери, ткнул в нее кулаком, как в некое непокорное животное. Дверь открылась.

В щель был хорошо виден берег с лодкой, вытащенной по самую корму на камни, с небольшой аккуратной кошкой, прибитой к носу и зацепленной когтями за темный треугольный валун, чтобы прибой не уволок лодку на соседний остров, до скорбной лысости омытый дождем; жесткая, с почти проволочной ячеей сеть была распята на берегу… Концы сети находились в мутной, глинистого цвета воде.

Москалев с досадою покрутил головой — чего же он так неряшливо, дурно относится к своим кормильцам, ставшим родными, — к лодке и сети?

Он подтянул к груди колени, оперся ладонями о земляной пол и с трудом поднялся на ноги. Оказавшись на улице, чуть не ахнул от неожиданности — половину неба занимала огромная, широкая, как железнодорожный состав, радуга; гигантская арка вставала прямо из океана, из воды, вырастала полого и, прогнувшись вверху под собственной тяжестью, вновь сваливалась в океан.

Вокруг арки, точнее, по обе стороны ее, бесилось, брызжа искрами, яркое зеленое пламя, окрашивало воздух в весенний, режущий глаза цвет, — радуга была погружена в световой кокон, как в предохраняющую оболочку, слепила глаза, завораживала и человека, и океан. Москалев неверяще покрутил головой, помял себе уши грубыми, жесткими пальцами. Так он делал всегда, — а в молодости особенно, — когда на вахте неожиданно начинал одолевать сон.

И вот еще что — ни лодка, ни сеть, ни вигвам не являются его собственностью… Если что-то утащит прилив, либо с неба хлопнется молния, развалит лодку, а сеть сожжет, то ему придется все оплачивать. Денег нет, а раз их нет, то выход один — продаваться в рабство.

Шатаясь, он выбрался из вигвама, добрел до искусственного озерца, так славно и кстати сотворенного им и, как был в одежде, так и не стал ничего снимать с себя, — опустился в воду.

Все! Пора отмокать… Часа полтора-два надо полежать в воде, этого, пожалуй, хватит. А с чилийской бормотухой завязать, спирт вылить в океан — пусть его пьют рыбы.

К вечеру Москалев был в норме, от состояния, в котором он находился, остался только шелестящий звук, застрявший в ушах, да еще перед глазами летали мелкие желтые мухи, они словно бы специально напоминали о недавнем прошлом.

Когда вылез из озерца, то простирнул брюки и старую, покрытую заплатами футболку, сам нырнул в вигвам, подсел к бочке, в которой быстро раскочегарил огонь, зашлепал по ней мокрыми ладонями — надо было согреться, высохнуть, стать самим собой — хотя бы на немного, хотя бы частично, но вернуться на круги своя и, — он готов был повторить эти слова несколько десятков раз, — стать самим собой.

Чилийский спирт он, поразмышляв немного, хотел было вылить не в океан, а на землю, но не сделал этого; в случае, если он упадет в холодную воду, пригнанную сюда течением с юга, спирт может оказаться единственным помощником — им можно и растереться, и компресс сделать, и внутрь влить, прогреть себя спиртовым топливом, — в общем, остатки вонючие эти, литр с небольшим, могут еще пригодиться.

На этом дела того непростого дня были закончены.

33

Эта небольшая, очень изящная серая птица появилась на берегу поселка Пурео внезапно, оглядевшись, медленно, по-хозяйски прошлась по галечной косе, прилегла на мягкий песок круглой, как колесо, плешины, на которой любили греться местные пингвины, поправила на груди перья.

Была она, судя по всему, не здешней, Геннадий раньше таких птиц не встречал, пробыла на берегу минут двадцать, потом поднялась и быстро понеслась вдоль кромки берега… Вскоре исчезла.

— Интересная, однако, гостья, — молвил Геннадий, проводив птицу взглядом, закинул в лодку весла: пора ставить сеть, через полчаса со своих холмов спустятся вижучи с кошелками — еще не было случая, чтобы они отказались от рыбы… От мяса они могут отказаться, от овощей с фруктами — тоже, а от рыбы никогда. Как и от картошки — все-таки родились они на Чилоэ…

Когда Москалев вытащил сеть и раздал улов, то вновь увидел серую птицу — она сидела невдалеке на треугольном, украшенном щербинами валуне и внимательно смотрела на человека, словно бы исследовала его. В ответ Геннадий сделал резкий, пугающий взмах рукой, но птица не испугалась, она даже не шелохнулась.

— Ну-ну, храбрая, — заметил Геннадий и принялся расстилать на камнях сеть — пусть просохнет хотя бы немного.

Наступала пора обеда. От куска говядины, который ему принесли вижучи, он отрезал две ровных постных скибки, нутро кастрюли обрызгал подсолнечным маслом и поставил универсальную алюминиевую посудину на бочку, в которой разбойно, громко поухивало пламя. В кастрюлю, едва в ней зафыркало масло, сунул мясо. Бифштексы должны получиться хорошими, главное, чтобы они были мягкими.

Он не успел пожарить мясо, как в квадратное окошко вигвама всем телом ударилась птица и, оглушенная ударом, отлетела в сторону.

Поспешно глянув в окошко, он увидел, что это была та самая серая птица, которую он засек два с половиной часа назад.

Вот птица встряхнулась и, припадая на одну лапу, побежала в сторону от вигвама.

— Господи, как же ты так, бедняга? — с состраданием пробормотал Геннадий.

От окошка его отвлекла масляная стрельба, раздававшаяся в кастрюле, — сигнал, что мясо начало подгорать. Геннадий метнулся к бочке, с которой кастрюля вообще собиралась соскочить.

Когда он решил немного прибавить огня в бочке двумя свежими, источающими смолистую сырость поленьями, в окошко вновь всадилась серая птица.

— Мам-ма моя! — невольно воскликнул Москалев.

Птица игрушечным ватным мячом отлетела в сторону, опустилась на круглую песчаную плешину. На этот раз после удара она не хромала, шаг ее был ровным, как у танцорки из детского балетного ансамбля, — травма, полученная на глазах Москалева, прошла быстро.

— Ну ты, молодец, — пробормотал размягченно, с сочувственными нотками Геннадий, — до крови готова расшибиться. — Он снял с бочки кастрюлю с двумя вспухшими, сочными бифштексами, концом ножа подцепил один кусок, пристроил его на лепешку сверху, как матрац на диван. — М-м-м! — пробормотал он, невольно шалея от вязкого мясного духа, в следующий миг овладел собою, выглянул из вигвама, выкрикнул, обращаясь к птице: — Не вешай грех на меня, не разбейся… Чего тебе от меня надо?

Птица, сидевшая в тридцати метрах от вигвама на песчаной плешине, горестно, очень внимательно глядела на человека и молчала. Она словно бы была послана некими высшими силами, не земными, а скорее небесными, понять ее действия Геннадий не мог, они не укладывались у него в голове.

Прикрыв дверь, он сунул в рот кусок лепешки с бифштексом, обрезал у самых губ ножом и, морщась, со стонами, застревающими в горле, начал старательно перетирать мясо деснами. Растер, одолел-таки понемногу, приступил ко второму куску, так же мучительно, долго стал с ним расправляться…

Мнет мясо деснами, морщится от боли, а сам все прислушивается: не врежется ли серая незнакомая птица в окошко вновь, — стекло там хлипкое, тонкое, может вылететь в одно мгновение, долго не продержится, но птица чего-то затихла, больше не возникала…

Может, улетела? Геннадий выглянул за дверь — нет, не улетела. Птица сидела на берегу насупившаяся, сердитая, словно бы столкнулась с некой несправедливостью, с которой не была согласна и вообще, может быть, даже столкнулась с бедой. Вид у нее был не только сердитый и нахохлившийся, но и одинокий, печальный. Что-то в мире происходило, что-то дымилось, созревало, готово было взорваться, но этого Геннадий не видел, он только чувствовал: должно было что-то произойти… Но что?

Пока он справлялся с жареным мясом, птица продолжала сидеть на берегу, совсем не делая попыток подняться, но едва он закончил есть, как довольно увесистый удар встряхнул дверь: серая птица решила поискать новый вход в вигвам. Геннадий только головой покачал, потом озадаченно подергал одним плечом: с птицей происходило что-то не то…

Попыток проникнуть в дом птица не оставляла до самого вечера, в сумерках же, окрашенных в тревожный багровый цвет, словно бы где-то неподалеку догорал большой дом и накрывал пространство зловещей кисеей, птица исчезла.

Странное дело, он думал о ней и в ночи, когда ничего не было видно, лишь слышен ворчащий голос накатывавшихся на берег плоских волн, задавал себе вопрос: куда подевалась птица? — но ответа на него не находил… Как не находил ответа и на другой важный вопрос: откуда она взялась, из каких неведомых далей прилетела?

Лёг спать усталый, словно бы выпотрошенный, с гудящей головой.

Ночью, очнувшись, но не стряхнув с себя остатки сна, а значит, не придя в себя, он вновь услышал голос матери:

— Гена, не переживай… — Тут в голосе Клавдии Федоровны что-то треснуло, в трещину натекло беспокойство. — Только не пей больше, ладно? Пожалуйста!

Голос матери пропал. Больше часа Москалев лежал с открытыми глазами, ждал, когда голос зазвучит вновь… Голос не зазвучал.

Утром Геннадий закинул сеть, раздал вижучам рыбу, хотел было забраться в вигвам, прилечь, отдохнуть немного, но сверху, со своего поднебесного холма спустился Луис:

— Амиго, тебя чего-то продавщица из маркета ищет…

Продавщицей в магазине была интеллигентная городская женщина, не похожая на коротконогих плечистых дам, считавшихся гордостью племени вижучей, — тонкая в талии, высокая, с приветливым лицом.

— Интересно, что ей от меня надо?

— Может, задолжал ей денег?

— С чего бы это? Такого я не помню. Денег у меня вообще давно не было. — Геннадий приподнял одно плечо, словно бы хотел что-то вспомнить, но не вспомнил и промолчал.

Глянул в осколок зеркала, причесался и пошел в магазин — раз человек ищет его, значит, дело какое-то есть… Галька под ногами поскрипывала легко, будто морозная крупа, звук этот забытый навевал грустные мысли, рождал болезненные ощущения — последнее время особенно часто, и чем дальше, тем чаще ему вспоминался дом, Владивосток, Находка, разные местечки типа Мил лионки, рынка на автобусной станции, улицы Тихая, где жил брат Володька, у него даже горло сжимало, когда он думал о тех местах.

Так, сопровождаемый воспоминаниями, он довольно скоро доскакал по берегу до магазина. Без отдыха и наблюдений за океаном, поскольку ветер холодный, льдом и снегом пахнувший, тянул из Антарктиды, хотя в иное время Геннадий точно бы пару раз остановился, чтобы полюбоваться на рябь, в которой бултыхаются головы двух морских львов, а заодно выковырнуть из песка пару раковин чоричо…

В магазине продавщица, увидев его, округлила глаза:

— О, молодец, русо, что пришел. Тебе из Сантьяго звонили, по-моему, из вашего посольства.

— Интересно, зачем я им понадобился?

— Этого я не знаю. — Продавщица извлекла из халата сложенную в несколько раз бумажку. — Вот тут телефон — просили передать. Звони в Сантьяго.

Геннадий замялся. Признался, сжимаясь в комок: неприятно было признаваться, что он нищ, как дырявый сапог, но признаться пришлось:

— У меня нет денег, чтобы позвонить, мадам.

— Все равно звони, — продавщица придвинула к нему старый, тяжелый, как кирпич, телефонный аппарат времен Христофора Колумба, с потрескавшимся диском, — деньги, пятьсот песо, потом отдашь. Я так полагаю — дело важное. А "полмили", в конце концов, можешь рыбой отдать.

— Будет сделано, мадам. — Геннадий развернул бумажку. Номер был столичный. Ощущая, что внутри зашевелилось что-то встревоженно, а пальцы одеревянели, — так бывало, когда он сильно волновался, — Геннадий потряс руками, чтобы сбросить с них подступившую тяжесть и набрал номер.

Трубку, как и положено в дипломатических представительствах, подняла дежурная "пишбарышня", призывно пропела в телефонный эфир:

— Посольство Российской Федерации.

Москалев назвался, до конца договорить не успел, — "пишбарышня" перебила его:

— Очень хорошо, что вы позвонили. С вами хотел пообщаться российский консул Полунин.

— У меня, к сожалению, нет денег, говорить не на что.

— Оставьте номер телефона, мы сейчас перезвоним.

Геннадий глянул на продавщицу, та, все поняв, быстро начертала карандашом на листке клейкой бумаги номер. Москалев продиктовал его "пишбарышне".

— Ждите звонка, — бодро пропела та и отключилась.

Консул Полунин перезвонил через двенадцать минут; зная, что в Чили отчеств не существует, назвался только по имени — посчитал, что этого достаточно.

Геннадий также назвался, хотя и упомянул свое отчество, — как и положено у капитанов дальнего плавания в России, прикинул, как же может выглядеть консул Полунин?

— Геннадий, хотите вернуться домой? — неожиданно спросил консул, Москалев от этих слов вздрогнул, будто его тряхнуло электрическим током, хотел было вскричать: "Да! Да! Да!" — но горло забило чем-то соленым и горьким одновременно, он попробовал продохнуть, хватить хотя бы немного свежего воздуха, что-то сказать и не смог этого сделать. Полунин, опытный человек, понял, что происходит и, выдержав паузу, слушая в телефонную трубку хриплое дыхание Москалева, проговорил тихо, четко печатая каждое слово: — Вас ищет ваш брат. Ждите, он скоро позвонит.

На этом разговор закончился. Геннадий придвинул древний, со скрипящими суставами аппарат продавщице, замер на несколько мгновений, поскольку понял, что в мире он все-таки не один, раз ему позвонил консул — сам консул! — раз в русском посольстве на смену деревяшкам с тыквенными головами пришли люди, которым знакомы обычные человеческие чувства и нормальная речь, — и говорят они нормально, с сердечными нотками в голосе. А это, между прочим, очень важно в жизни, особенно такого человека, как Москалев.

Вышел на улицу, сел на камень у воды и долго сидел неподвижно, с дрожащими губами, не в силах что-либо вымолвить и вообще что-то сообразить.

Такое состояние хоть один раз в жизни бывает у каждого человека. Исключений нет.

34

А сейчас действие перенесем в нашу Белокаменную столицу, расположенную не на семи, а, как ныне кажется народу, на семидесяти холмах, — в Москву.

На дворе стоял уже двадцать первый век, подходил к концу второй год его движения по орбите времени, в Москве за окнами мела жесткая ноябрьская поземка, неслась по асфальту длинными серыми хвостами, нагоняя в душу недобрый холод, с вкрадчивым ведьминским стуком обследовала окна домов, скреблась, норовя забраться в какую-нибудь пустую квартиру, либо просто нырнуть под крышу, забить там пространство ледяной крупкой, но это, слава богу, не всегда получалось у подручных матушки-зимы.

Вечером, числа примерно пятнадцатого ноября, у меня дома на Садовой Кудринской улице раздался телефонный звонок. Звонил незнакомый человек, прилетевший из Чили, — моряк, работавший в Южной Америке по контракту на одном из международных судов.

Фраза, которую произнес он, обдала меня холодом секущим, заставила замереть сердце, — замереть в прямом смысле слова, оно остановилось:

— Ваш брат умирает на острове Чилоэ… Это на юге Чили.

Вот какие слова произнес тот моряк.

Честно говоря, я мгновенно почувствовал себя виноватым во всем, что происходило с моим братом Геннадием Москалевым. В первую очередь виноват потому, что все десять лет, которые он провел в Чили, у меня не было с ним ни почтовой, ни телефонной связи.

А с другой стороны, каким образом эту связь установить, как ее поддерживать? Мобильные телефоны, которые ныне всегда находятся под рукой, в крайнем случае в кармане или в сумке, тогда водились в количестве очень ограниченном, почтовая связь была просто невозможна, поскольку адреса почтового у Геннадия не было, он часто менял места, жил в разных городах, иногда оказывался в таких точках, куда ни один почтальон не сунется, побоится — ну, например, на исла Мончо — острове Пиратов, где сидят зэки, которым дали по сорок лет тюрьмы. Или на барже, облюбованной беглецами, удравшими от закона, этакой республике Шкид на чилийский лад, куда Геннадий попал случайно, почтальон также никогда не появится… Даже если ему прикажет сам Пиночет.

Обычно Геннадий звонил сам, из разных мест, почти не повторяясь в названиях их, а я был лишь "принимающей стороной" и чувствовал себя повязанным по рукам и ногам… Причем сделать я ничего не мог; действовать нужно было только через МИД. А подопечные мистера Козырева были такими же бездушными, безразличными чиновниками, как и тот дипломат в кавычках, что отказал Геннадию в помощи в очень трудную минуту и практически выгнал его за дверь.

Вообще-то козыревские "вареные дипломаты" иногда совершали действия, за которые их надо было не только выгонять с работы, но и отдавать под суд. Возможно, из-за такого народа самого министра Козырева в здании на Смоленской площади пренебрежительно, либо неприязненно называли Козырьком.

Вспоминается история, рассказанная пограничным генералом Михаилом Михальчевым, — произошла она не в тех краях, где жил Геннадий Москалев, а немного севернее, на Курильских островах.

Японцы, видя, как ослабла, сделалась покорной, во многом пустой Россия, как спивается ее непутевый лидер, стали настойчиво заявлять свои претензии на Курилы и Сахалин. И чем дальше, тем больше.

Ельцин и жался, и мялся, и носом нетрезво хлюпал, и физиономию в сторону отворачивал, но по физиономии этой плутоватой, марки "культур-мультур", было понятно, что за пару бутылок рисовой водки саке он отдаст и Курилы, и Сахалин кому угодно, не только японцам. Отдаст — и глазом не моргнет.

Одна беда — народ наш был против такого обмена, а гнева народного Ельцин, честно говоря, побаивался, даже в пьяном виде, — скинут ведь с высокого трона и морщиться не будут. Ведь не только умным, но и дуракам известно, что чем выше заберешься, тем больнее падать.

И все-таки попыток расстаться с дальневосточными территориями царь Борис не прекращал: на Курилы из Москвы стали приезжать разные ходоки-ходатаи, готовые поддержать Ельцина даже в бане, в голом виде, не говоря уже о вытрезвителе.

Очередные путешественники, одолевшие по воздуху десять с лишним тысяч километров, еще в аэропорту Южно-Курильска начали размахивать своими высокими агитационными мандатами: один из них Якунин, прозванный в печати попом-расстригой, был депутатом с Охотного ряда, второй Кунадзе — посланцем самого Козырька, в должности заместителя министра со Смоленской площади. Свою агитационную кампанию они перенесли из маленького и душного аэропортовского зала на городскую набережную, где под хмурый рокоток вспененных волн собрали целый митинг. На митинг пришли в основном мужчины, — почти все в морских тужурках и бушлатах.

Слушали они приезжих ораторов довольно внимательно, но позицию свою не высказывали, хотя глаза у некоторых из них поблескивали колюче — того гляди, проткнут какому-нибудь говорильщику-агитатору дырку в груди либо в животе.

А говорили высокие залетные гости о том, что жители Южно-Курильска не должны упустить счастливый шанс, который сейчас имеется у них (нарисовался в связи со сложной международной обстановкой), стать подданными богатой Японии. Япония претендует на Курильские острова, очень хочет их заполучить, так что у тех, кто пришел на митинг, есть возможность сделаться гражданами богатой страны, главное — чтобы собравшиеся высказали такое желание… И оно, желание это, обязательно будет учтено в Москве. Так что вперед, дорогие жители Курильских островов!

Вот какие речи вели высокие столичные гости.

Через некоторое время наступил некий переломный момент, который агитаторы, мягко говоря, проворонили. Собравшиеся на митинге неожиданно дрогнули, качнулись в одну сторону, потом в другую, и решительно подступили к гостям.

Без всякого стеснения ухватили их за ноги, за руки и, раскачав поосновательнее, швырнули в море. Только подошвы парадных бареток блеснули в воздухе.

— Плывите в свою Японию, — доброжелательно пожелали высоким гостям, — и скажите в Москве наше общее "нет!".

На этом агитационные мероприятия закончились.

Вскоре ходоки-ходатаи спалились — Якунина выгнали из Думы, а Кунадзе лишили кожаного удостоверения заместителя министра иностранных дел. Вообще-то замминистра из него был, мягко говоря, никакой; наверное, любой московский дворник азиатских кровей относился бы к России лучше, чем Кунадзе, и сделал бы для "дарагих рассиян" больше, чем он.

После ухода Ельцина, а вместе с ним и тех, кто сидел на ключевых постах в политике, в том числе и Козырева, спешно переквалифицировавшегося в специалиста по аптекарским товарам, можно было подумать и о русских людях, застрявших на чужбине.

Я кинулся искать Геннадия — не тут-то было. Раньше он объявлялся часто, звонил из какого-нибудь городка или поселка, иногда — из конторы, рассказывал о своих бедах, просил помочь через властные московские структуры, но те люди никого, кроме самих себя, не признавали и такими свойствами человеческой натуры, как жалость, сочувствие, необходимость протянуть руку тому, кто просит помощи, не обладали.

Возможность эта появилась лишь, когда людей этих потеснили. Да только вот отыскать Геннадия Москалева в стране не самой большой, но все-таки плотно заселенной, — двенадцать миллионов человек, — оказалось очень непросто. Он исчез, растворился, как иголка в стогу сена, — еще месяц назад звонил из города Вальпараисо, а сейчас пропал, нет его там! Где он в таком разе?

В том, что он погиб, умер, угодил под винт катера, я не верил, не может этого просто быть, а раз не может, то значит, он есть, где-то его можно найти… Но где? Медленно, как-то очень скрипуче, натужно двигалось время, было оно недобрым, чужим каким-то…

Так было до звонка проезжего моряка, направлявшегося из Чили во Владивосток — никаких концов и зацепок…

Разговор этот совпал с одним событием, к поискам Геннадия никакого отношения не имевшим. Я в те дни вернулся из Ливана, где вместе с киногруппой снимал фильм о русской эмиграции, живущей в этой стране.

Фильм был смонтирован на телевидении и должен был вскоре появиться на экранах "голубых" ящиков, но первый показ мы решили провести в Москве, в дипломатическом клубе, где часто появлялись послы разных стран.

Презентация прошла успешно, были речи, тосты, разговоры, рукопожатия, цветы, было все остальное, что обязательно сопутствует подобным мероприятиям (в том числе и хорошая выпивка), но главное для меня оказалось другое — была поднята тема моего брата Геннадия Москалева, исчезнувшего в Чили.

Ректор Дипломатической академии Олег Пересып-кин, чрезвычайный и полномочный посол, профессор, познакомил меня с чернявым, имевшим хорошую офицерскую выправку человеком с роскошными гвардейскими усами, очень похожим на донского казака… Это был посол Чили в России.

Я вкратце рассказал "донскому казаку" историю моего брата. Посол, человек искренний и хороший, готов был действовать незамедлительно и броситься на поиски Геннадия едва ли не со свечкой в руках.

Но свечка — это не географический ориентир и не прибор, способный обнаружить приметы пребывания человека в каком-то определенном месте, нужно было собрать подробную информацию: где, что, когда, почем, откуда, куда, зачем и так далее…

Поняв это, чилийский посол проговорил торжественно:

— Завтра я ожидаю вас вместе с господином Пересыпкиным на обед в нашем посольстве. Тогда мы все и обсудим, а потом я сделаю в Сантьяго все необходимые запросы… Думаю, очень скоро мы вашего родственника найдем.

Ночью я проснулся от острой тревоги, внезапно подступившей ко мне, — от напряжения даже в пространстве начало что-то подергиваться и рассыпать вокруг темные искры: а ведь я подставил Генку под чилийские спецслужбы… Зачем я это сделал? И по какой причине сделал? По неосторожности, по мимолетному простодушию посчитав, что раз в дело вмешается посол, то благополучный исход обеспечен, по доверчивости — даже не знаю, почему…

Так до самого утра я и не заснул, все ворочался, перекладывал самого себя с боку на бок и, извините, ругался тихо. Себя ругал, не кого-нибудь…

Утром позвонил Пересыпкину.

— Очень прошу тебя, Олег Герасимович, отмени обед у чилийского посла… Под любым предлогом. Землетрясение на Формозе, мол, случилось и тебе надо туда лететь, меня увезли в больницу — отравился манной кашей, либо тебя вызывают на заседание малого совнаркома, где будут распределять квоты на чего-нибудь важное…

Олег все понял, усмехнулся и произнес лишь одно слово:

— Ладно!

На обед мы не пошли и тему, скажем так, потихоньку замяли. Думаю, что поступили мы правильно.

На той дипломатической вечеринке находился и директор Латиноамериканского департамента МИДа Морозов Валерий Иванович; договорились, что вначале повидаемся с ним и все обсудим.

В общем, вместо обеда в чилийском посольстве я отправился к Морозову на Смоленскую площадь. Принял меня Морозов радушно, страны Южной Америки он знал, как свою собственную ладонь, до директорства в департаменте был советником-посланником в Аргентине, после директорства — послом в Мексике.

Ситуацию он понял мгновенно и принял эту беду, как беду близкого человека…

Начался поиск. Вскоре, месяца через два примерно, моего брата действительно обнаружили на острове Чилоэ, в индейском поселении, где он жил в фанерном вигваме. Разыскали его сотрудники консульского отдела нашего посольства в Чили, в частности, консул Сергей Полунин.

Ну а дальше вопрос о том, как выдернуть Геннадия из Чили, перешел в бытовую, а точнее, в техническую плоскость.

Воздушного сообщения у России с Чили не было — постарался, естественно, не только Пиночет, — поэтому действовать надо было только через Европу. Из Европы в Чили ходили по-прежнему самолеты лишь двух компаний, французской и немецкой, билеты стоили недешево — примерно полторы тысячи долларов.

После нескольких разговоров появилась надежда, что ситуация с моим братом разрешится благополучно и на эпопее его десятилетнего пребывания в чужих краях будет поставлена точка.

Той порой Валерий Иванович засобирался в командировку в Южную Америку, в том числе и в Чили, заодно он повез конверт с деньгами для Геннадия — на авиабилет и дорожные расходы, тысячу шестьсот долларов.

Через некоторое время раздался звонок из Сантьяго, из консульского отдела. — звонил Сергей Полунин. Сообщил, что билет на самолет до Франкфурта-на-Майне забронирован, во Франкфурте Гена должен будет пересесть на наш, аэрофлотовский, рейс, который и довезет его до Москвы… Что же касается самого Геннадия, то скоро он должен будет сняться со своего места на острове Чилоэ и переправиться в Сантьяго, добираться оттуда до чилийской столицы непросто, частично придется это делать на перекладных…

Но как бы там ни было, скоро он ступит на тропу, ведущую домой.

35

Теперь Геннадий знал, с кем надо поддерживать связь, к кому обращаться, жаловаться, и даже, если понадобится, излить душу — к консулу Полунину, вот кому. Он понимал, что Сергей Полунин относится к числу собеседников, которые умеют понимать других людей, кому не нужен переводчик из числа начальников или подчиненных, все происходит напрямую…

Главная задача была для Геннадия сейчас одна, правда, разветвленная: привести себя в порядок, чтобы не выгнали из транспорта, напоследок вволю поесть нежной лососевой икры острова Чилоэ и малость поправить свое здоровье, и даже, если удастся, округлиться, извините, физиономией.

Костюмчик у капитана дальнего плавания был, конечно, не для путешествий: поношенные резиновые сапоги, старая куртка, которая, несмотря на возраст, надежно прикрывала его от воды, штаны, которые в пору детства Геннадия называли лыжными, с начесом, чтобы задница не замерзала (а в варианте с Чилоэ — не подмокала), с двумя большими заплатами на коленях и одной, — во всю ширину, — на корме, плюс выгоревшая майка неопределенного цвета (маек было две). Бритвенные и прочие приложения в виде ложки, вилки, ножика, дырявого полотенца, блокнота, в котором он делал записи, и пары карандашей он сунул в полиэтиленовый пакет, тем и ограничился.

Настал день отъезда. Накануне в океане стоял непривычный для зимнего месяца июня штиль, вода была ровной, как зеркало, глядеться можно было и бритвой подправлять усы, которые Геннадий решил отпустить на память о Чили; чайки резвились, вели себя, как домашние утки, зачерпывали клювами воду и выливали на грудь, гусарили, — это было приметой хорошей погоды, что радовало Москалева, поскольку ему предстояло проплыть на лодке мили три, чтобы на огрызке суши, отделившемся от острова во время землетрясения, сесть на паром, потом пересесть на транспорт, идущий на материк.

На материке он определится на междугородний автобус и по "панамерикане" уже доберется до Сантьяго, до Полунина… На это понадобится примерно двое суток. В общем, Геннадий был готов терпеть и двое суток, и трое, и много больше, лишь бы добраться до дома. Кое-какие деньги у него уже имелись, были пересланы из посольства — из тех, что привез Морозов.

Хотя чайки и сулили хорошую погоду, а очнулся Геннадий утром в своем вигваме от грохота.

Выскочил на улицу, там — дождь, перемешанный с крупными слипшимися градинами, удары грома, молнии, темная всклокоченная вода с шапками пены, от которой она упрямо старалась освободиться, плевалась липкими клочьями, волны наползали далеко на берег, угасали около самого вигвама, у порога, потом с хриплым клекотом откатывались назад.

Высота у волн была приличная, одна волна легким махом могла заставить полтора десятка лодок выставить свои днища на просушку. Геннадий невольно сжался. В ушах его раздался глухой встревоженный стук — это подало о себе весть сердце: неужели ему не дано покинуть остров вижучей? Это что же, он останется здесь навсегда?

Лицо его покрылось горячим потом, он смахнул нервную налипь со лба, со щек, зашептал немую молитву обвядшими губами, ругая себя за лень, за невежество свое — надо же, так он и не выучил ни одной молитвы.

Нет бы попросить у какого-нибудь батюшки перед отправкой в Чили, чтобы надиктовал несколько молитв — в любой церкви не отказали бы… Он поморщился, натянул на ноги сапоги.

Вода была черная, бурная, с признаками сумасшествия, а небо, то было еще хуже — темное, будто бы присыпанное старым охотничьим порохом, с добавлениями копоти… Это означало, что шторм пройдет нескоро, за всяким очередным шквалом надвинется, принесясь из преисподней, новый шквал воды и ветра, волны поднимутся на еще большую высоту.

Тут не только весельная лодка, тут даже тяжелый военный корабль задерет ноги вверх, а лодка любая, самой совершенной конструкции, какой бы крепкой и устойчивой она ни была, не выдержит и пойдет на дно.

Вместо Находки и своего дома на Нахимовской улице он может очутиться на дне океанском среди рыб, осьминогов, ракушек, и вероятность, что так оно и будет, велика.

Лицо у Геннадия потяжелело, потемнело, его взяли сомнения и вместо того, чтобы лишний раз проверить свои манатки в полиэтиленовом пакете и попрощаться с бочкой, заменявшей ему печку, он плюхнулся пятой точкой на мокрую каменную скамью, омытую не только дождем и оскобленную жестким, каменной твердости градом, но и обработанную океанской водой — морось приносилась и из океанского пространства, — застыл в недобрых думах.

Умирать на чужой земле не хотелось, особенно сейчас, когда каменная глубина бездонного тоннеля немного осветилась, забрезжило там что-то — то ли лунное, то ли солнечное, — да и годы его, если уж на то пошло, еще позволяли прочно стоять на ногах, в такие годы надо жить…

Где-то, совсем невысоко, почти над головой, срезая с волн пенные гребни, хлестнула, бодая пространство рогами, ветвистая молния, за ней, запоздало, принесся одышливый изувеченный пространством гром.

Геннадий поднял голову, но в следующий миг подавленно опустил: как быть? Ему показалось, что он онемел, даже шевелиться сейчас не мог, руки, — да и ноги тоже, — кто-то спеленал путами, сил не было.

Однажды, в пору вьюжную у себя на родине, он увидел, что среди скрипучих снегов неожиданно распустилась верба. Происходило это в канун Пасхи, которую так ожидал верующий люд, но погода брала свое, и весна сильно задерживалась.

Люди поугрюмели, старались не смотреть друг на друга, молча кутались в теплые одежды… А тут вдруг на обледенелых ветках начали вспухать живые, жемчужного цвета трогательные комочки, из пуха сотворенные, показали пример сопротивления темным силам, и люди начали преображаться — и улыбки на лицах появились, и походка даже у стариков сделалась четче, оживленнее, и согнутые в вопросительные знаки скорбные фигуры выпрямились. Вот что сумело сделать небольшое деревце.

Ветер завыл громче, стал сильнее, пенные шляпы, которые раньше катались на макушках волн, мертво прилипнув, теперь летали по воздуху, теряли перья, ветер легко отрывал их от воды.

Неожиданно до слуха Геннадия донеслось далекое легкое пение, похожее на церковное, и это пение словно бы сил ему прибавило… Геннадий поднялся и в тот же миг услышал живой певучий голос. Клавдия Федоровна, мать. Ну будто бы она находилась рядом.

Он понял, что мать действительно находится рядом, оберегает его, пытается помочь… Недаром на память ему пришла распустившаяся в снежную пору верба.

Это был призыв к жизни, к дороге домой, к тому, что надо бороться, видеть мир не только под ногами, не сдаваться.

Сомнения остались позади. Он кинул в лодку пакет, договорился с Луисом, где тот заберет весельное "плавсредство" и, поплевав на ладони, мигом загнал лодку на макушку крутой пузырчатой волны, с макушки, как на салазках, скатился вниз.

Потом снова пополз вверх. Теперь он не боялся, что утонет, вообще ничего не боялся… Не утонет он ни за какие коврижки — мать-то рядом, она не даст утонуть. И сам он, в конце концов, не безрукий, плавать умеет…

В холодной воде оказывался не раз и даже не два, такое с ним, как и со всяким моряком, случалось, побывал в самых злых морях — в Охотском, в Беринговом и Восточно-Сибирском, в реках великих, на Амуре и Зее… Что было, то было…

Иногда лодка задирала нос высоко, очень высоко, едва ли не вертикально, на-попа становилась в волнах, вода билась в срез носа и мелкой колючей моросью обдавала лицо, запечатывала ноздри и рот, залезала даже в уши, и тогда мир делался глухим. Правда, ненадолго — до следующей волны.

Берега не было видно совсем, он словно бы ушел под воду; чтобы увидеть берег, надо было встать в полный рост, а вставать опасно, можно сыграть в "ваньку-встаньку" и вылететь из лодки. Греб Геннадий по-чилийски — лицом вперед. Хотя лучше было бы грести веслами по-русски, как Геннадия учили в мореходном училище, но сделать это было нельзя: если он начнет пересаживаться, то лодку мигом развернет боком, а это, извините, — все, это самое худшее из того, что может быть. Следующим движением будет кувырок сапогами вверх, а физиономией вниз, гляделками в глубину океана, чтобы человек видел, что его ждет.

Так и двигался Геннадий к цели.

Вскоре и штаны его хваленые, с начесом, да с заплатами, были мокрыми, хоть выжимай, а в сапогах вода, кажется, не просто хлюпала, а булькала задавленно, сопротивлялась, даже пищала. И под задницей тоже что-то неприятно хлюпало, будто он накрыл собою кастрюлю. Невольно вспомнились плавания на ланчах. Гальюны на этих деревянных судах не были предусмотрены еще в Средние века, все отправления производили только за борт (не в суповую же кастрюлю), — и по-малому, и по-большому. Особенно занятная батальная картина представала всякому взору утром, когда два-три бойца, толкаясь, усаживались на планшире и, мертво вцепившись руками во что-нибудь, начинали с выпученными от напряжения глазами кряхтеть и тужиться. От звуков, которые возникали в океанском пространстве, даже киты старались нырнуть поглубже, чтобы не получить контузию или тем более — прямое попадание снарядом с рыболовецкого судна, оказавшегося боевым и вообще хорошо вооруженным.

А бойцы довольны, им даже задницу не надо подтирать — вода снизу, из-под борта подмоет корму, подмоет идеально; после этой важной для организма процедуры вода некоторое время будет хлюпать в штанах, но потом ничего, потом все образуется и высохнет…

Так будет, в конце концов, и у Геннадия после путешествия на лодке: все высохнет.

В нос тем временем ткнулась злая волна, твердая, будто отлитая из чугуна, Геннадий качнулся, устремился всем телом вперед и чуть не вылетел из лодки, волна приподняла нос "плавсредства", одновременно накренила лодку на один борт, гребцу в последний миг удалось ухватиться обеими руками за торец деревяшки, которая на судах гордо зовется форштевнем, и навалиться всем телом на нее. В следующее мгновение Геннадий с трудом перевел дыхание:

— У-уф-ф!

Больше не сумел выдавить из себя ни единого звука: за этой волной шла еще одна, много больше, настоящая водяная гора, ветер срывал с ее макушки пенные шапки, водяные гребни, ревел, хохотал дико, победно, и был он такой неукротимый, страшный, что Геннадий невольно подумал: "Фильм заканчивается… Это все!"

Он отчаянно заработал веслами, выгребая лодку носом к волне, выровнял ход — справился с этим, хотя не был уверен, что удастся… Удалось. Когда нос лодки всадился в волну, будто в стену, Геннадий, сидевший на гребцовской банке, должен был улететь в воду, но он не улетел, уперся ногами в днище, спиной откинулся назад, — и сам удержался, и весел из рук не выпустил…

Волна осталась позади, и он прочитал молитву — не книжную, составленную святым человеком в тиши монастыря, а свою собственную, сочиненную здесь, сейчас, в лодке. Надо будет эту молитву, — в общем-то простую, очень бесхитростную, может, и не очень грамотную, но это неважно, — запомнить, она еще пригодится. Жизнь на этой стычке с океаном не заканчивается. Пока не заканчивается.

С лица Геннадия лила горькая вода, заполняла рот, обжигала язык солью и горечью, холодом и одновременно чем-то горячим.

Руки ломило, спину словно бы обжало железным корсетом, корсет этот сдавил даже дыхание. Выпускать из рук весла нельзя. Геннадий, напрягаясь, вцепился зубами в нижнюю губу, от крови подбородок мигом стал красным, в следующую секунду вода очистила лицо, привела в порядок, смыла кровь, и Москалев вновь полез вместе с лодкой на шумную пузырчатую гору, воткнулся вроде бы в воду, а удар был, будто он всадился в камень.

Хорошо, что и на этот раз подготовился, сгруппировался, как говорят спортсмены, и не вылетел за борт.

Вот так он и одолевал три океанские мили, с которых началась его дорога к дому. Рвался он домой из последних сил, верил матери, голосу ее, звучавшему в ушах: "Все будет хорошо", — мать словно бы вообще не отходила от него… А раз Клавдия Федоровна говорит, что все будет хорошо, значит, так оно и будет.

Выл ветер, подобно артиллерийским повозкам с огромными колесами грохотали валы, над головой человека очень низко неслись черные пороховые клочья, едва не повисали на нем, шлепались в воду… Геннадий только пригибался, пропуская разный встречный мусор, и, хрипя, задыхаясь, греб и греб веслами, приближаясь к невидимой точке, где кончалась вода и начиналась суша.

36

Все закончилось благополучно, Геннадий добрался до порта Кастро, брызжущего музыкой, современного, далекого от вижучей и их забот, из Кастро переместился в Пуэрто-Монт, а оттуда прямая дорога "панамериканы" вела в чилийскую столицу, где на авеню де Колон располагалось наше посольство.

Автобус, шедший по "панамерикане" на север, был новый, современный, с бархатными цыганскими сиденьями, вгоняющими в сон, шел он ходко, за окнами только мелькали небольшие городишки, один за другим, будто нанизанные на шампур, каждая такая точка была украшена своей ферией — ярким базаром, где чего только ни продавали…

Вначале Геннадий стеснялся своего костюма, байковых штанов и диковинных заплат, но потом привык к обстановке, успокоился — пусть люди принимают его таким, какой он есть, — и стал чувствовать себя увереннее, у него даже появился аппетит, в автобусе он съел три бутерброда с лососиной, приготовленные еще в Чилоэ.

Под пение шин мимо проносились сумрачные серые горы, очень угрюмые в зимнюю пору, в летние месяцы они бывают совсем другими, утопают в веселой жемчужной дымке, хотя легкомысленного общения накоротке не допускают, ведь это горы великих инков, пробегали городки с черепичными крышами, оберегающими от печного солнечного жара, кудрявые реликтовые рощицы, голубые лагуны, зубчатые стены крепостей, луговые поляны с пасущимися на них стадами, грифы, сидящие на скальных выступах, террасы с насыпной плодородной землей… Интересно было.

Автобус шел день, потом ночь и часов в одиннадцать третьего дня, в бронзовом солнечном мареве, под приветственное пение разноцветных птах прибыл в Сантьяго.

В посольстве Геннадий уже бывал, старался сориентироваться в городе как опытный штурман в море и вскоре, шеголяя разбитой походкой опытного бродяги, выработавшейся у него на Чилоэ, уже подходил к посольским воротам.

Нажал на кнопку связи с дежурным комендантом, динамик зашипел, будто перегретый утюг, и послышался бодрый властный голос:

— Вы кто, назовитесь… И к кому?

Геннадий назвал свою фамилию, имя с отчеством, — властности в голосе дежурного немного поубавилось.

— О-о, тот самый знаменитый Москалев, — проговорил он и умолк. По-ружейному звонко щелкнул замок, и посольская дверь распахнулась.

Геннадий остановился у стойки, огороженной поверху бронированным стеклом, за которым сидел дежурный, поставил у ног пакет.

— Подождите пару минут, сейчас придет консул Полунин, — предупредил дежурный, голос его, — без всяких микрофонов и усилителей, ничего, кроме шипения, не добавляющих, звучал сердечнее, живее, Геннадий глянул на загородку и неожиданно подумал, что он упустил одно важное дело, — на лице его возникло виноватое выражение, губы зашевелились с немой досадой, — надо было бы засолить трехлитровую банку икры и привезти сюда в подарок, а он этого не сделал… Эх!

Раньше он передавал икру в посольство, дважды — вначале с Лурье, потом с Ширяевым, который, к слову, уже уехал и находится в России, перед отъездом Толя сделал крюк на Чилоэ, повидался с Геннадием…

Через несколько минут рядом неожиданно возник, словно бы вытаял из-под земли, невысокий, толково скроенный парень в широких легких брюках, сшитых из ткани, казавшейся невесомой, с круглым русским лицом.

Подал Геннадию руку, рука оказалась крепкой, твердой, будто была выпилена из добротного древесного материала, назвался:

— Полунин. Сергей. Обращаться ко мне можно без всякого отчества, так проще.

Геннадий отметил, что от таких речей ему даже теплее стало, свист зимнего ветра, резвящегося над посольской крышей, сделался тише и мягче, обрел какую-то домашнюю окраску. Полунин обошел Геннадия кругом, разглядывая его, как некого диковинного человека, и улыбаясь, затем ободряюще наклонил голову и довольно констатировал:

— Это и есть товарищ Москалев? — потом глянул на часы, ткнул пальцем в циферблат и заторопился: — Пошли к послу, он через пять минут отбывает на открытие выставки.

Тут шла жизнь, совсем непохожая на жизнь острова Чилоэ, творилась она по другим законам, и люди здесь были другие, и предметы, и воздух, и мебель, тут все было другое.

Посол окинул опытным взглядом Москалева с головы до ног и сказал Полунину:

— Помогите Геннадию Александровичу приобрести новую одежду. — Он еще раз окинул Геннадия глазами с головы до ног. — Не то… в общем, эта уже вышла из моды.

А Геннадий еще в Пуэрто-Монте, чтобы выглядеть пофорсистее, да поприличнее, брюки свои с кудрявым начесом выпустил поверх сапог, из-под брюк выглядывали носы резиновых мокроступов, они еще малость сохраняли свой блеск и походили на нормальную обувь, все остальное — мимо, надо сдавать в музей, как память о прошлом, либо просто сунуть в ближайший мусорный бак. Да и сапоги тоже нужно определить куда-нибудь в мусорное пространство — не везти же их в Россию… На память о худых временах, проведенных в Чили.

Обиходить капитана дальнего плавания надо было обязательно, не то в такой одежде было неловко передвигаться даже по коридорам посольства и тем более общаться с "пишбарышнями" и прочим женским людом дипломатического заведения.

Место Геннадию отвели в красном уголке, среди старых портретов и облезших бюстов, почувствовал он себя здесь, как в музее, и сам, кажется, тоже стал музейным предметом. А может, и не стал, этого он пока не понял.

Ближе к концу рабочего дня Полунин привел к нему девушку по имени Галя и сказал:

— Это наша сотрудница, очень опытная и хорошо знающая Сантьяго. Она поможет приобрести недорогую, но хорошую одежду. Берите, ребята, машину консульства и займитесь экипировкой.

Заглянули они в такие места и местечки, какие Москалев, если бы был один, никогда бы не нашел, — в них пахло свежей кожей и приправой кари, жаренным на решетке мясом и хлопковой тканью, только что привезенной с завода (так на флоте, когда Геннадий служил на крейсере, пахли новенькие тельняшки, этот свежий дух он запомнил на всю жизнь), — от одних только запахов можно было легко растеряться… Галина четко выполнила поручение — провела гостя мимо вкусных рядов, где вообще можно было застрять до утра, и указала пальцем на дверь небольшого магазинчика:

— Нам сюда!

В магазинчике этом Геннадий купил часы, поскольку собственная "сейка" в последнем плавании на лодке приказала долго жить; новые часы оказались довольно приличные, хотя и китайские, стоили они всего пятьсот песо, что в переводе на американские деньги — один доллар.

Застегнув браслет часов на запястье, Геннадий почувствовал себя увереннее, показал спутнице большой палец: вери найс, мол!

В следующем магазинчике он приобрел себе брюки — темные, легкие, по владивостокским меркам годные и для осени, и для зимы с весной, нарядные, новые, Геннадий даже снимать их с себя не стал, брюки сели на него, как влитые, и по длине были тютелька в тютельку — это раз, и два — старые, с начесом и заплатами, он перетянул поплотнее бечевкой и опустил в ближайшую урну.

Рубашки в Сантьяго не пользовались особым спросом, в них только клерки ходили на работу, народ в основном предпочитал футболки, называя их камиса-ми, рубашками на все случаи жизни (у нас же в России в девяностые годы называли просто майками), поэтому Москалев купил себе пару цветных футболок, белые брать не стал — слишком уж пачкаются, любое, даже маленькое, пятно делает такую камису несвежей.

На закуску Геннадий приобрел себе куртку, причем не просто куртку, а с приставками "люкс", "гранд" и "супер" — кожаную, сшитую в Аргентине, с большим, в полспины, красочным внутренним лейблом, пристроченным к подкладке, в куртке этой капитан дальнего плавания стал настоящим мачо, покрутился перед зеркалом, пригладил пальцем усы, — остался собою доволен.

Консул Полунин тоже был доволен: сейчас гость был действительно похож на кадепе — капитана дальнего плавания, решившего немного своего дорогого времени посвятить отдыху.

И совсем неважно было, что куртка оказалась "ропа усада" — побывавшая в употреблении, секонд-хэндом, главное, она ему нравилась и, что еще хорошо, сидела на нем как влитая. М-да-а, совсем отвык Геннадий от нормальной одежды, носил только то, что перепадало ему по случаю… И это наводило на грустные мысли.

37

Наконец раздался телефонный звонок, которого я долго ждал, гадал, прикидывал про себя: когда же он прозвучит? — из Сантьяго позвонил Полунин. Хотя и разделял нас целый белый свет, в котором чего только не было намешано, слышимость была такая, будто консул находился в соседнем доме.

— Все, Геннадий уже вылетел, — сообщил он голосом бодрым, полным певучих ноток, словно бы Полунин работал не в консульстве, а где-то в консерватории и собирался проводить спевку со студентами. — Пятнадцать минут назад самолет поднялся в воздух. Во Франкфурт рейс придет… — я ощутил почти физически, как Полунин вскинул руку и некоторое время рассматривал свои "кремлевские", — часов в десять по Москве, я так разумею. Шереметьевская справочная скажет точнее… Так что ждите брата.

Справочная, конечно, все разъяснит — как и что, где и когда, но не это главное… Оставалось одно — ждать.

День 16 июня 2003 года стоял солнечный, искрящийся от игривых блесток, пронизывающих воздух, какой-то журчащий от множества звуков, дышалось легко; выехали мы вместе с Мариной, моей женой, одновременно из Длинного Переделкино, как иногда называли писательский поселок (в Длинное Передел-кино были включены разнокалиберные литературные мастерские в виде дач, сараев, деловых строений, комнатушек, чуланов, каждому, в общем, выдавали по заслугам, маленькому — маленькое, большому — большое): Марина — в Москву готовить свой фирменный борщ (а борщ Геннадий не пробовал последние десять лет), я — по кольцевой бетонке на Ленинградское шоссе, дальше — в Шереметьево.

В аэропорт я приехал тютелька в тютельку, под объявление, что несколько минут назад благополучно приземлился рейсовый самолет из Франкфурта. Значит, скоро Гена появится в стеклянном проходе, за которым виднелась таможенная зона.

Ждал я его долго — минут сорок, не меньше. Если бы у Геннадия были с собою громоздкие вещи, вахтенные журналы с водолазных ботов, которые присвоила себе страна, забравшая у него десять лет жизни, папки с бумагами несостоявшейся компании, которую никак нельзя было назвать "джойнт венче", современное навигационное оборудование, снятое с катеров или хотя бы золотые пуговицы с камзола Васко да Гамы, которые надо обязательно предъявлять властям, было бы все понятно, но он-то явно прилетел без вещей, пустой, как принято говорить. Тогда в чем же дело?

В конце концов появился и он. С полиэтиленовым пакетом в одной руке и ярким журналом в другой. Почему его отрезали от основной группы пассажиров, было непонятно, да и не это важно, а другое — он стоял на родной земле, вы понимаете, люди? — на родной, русской, нашенской земле… Пусть она не такая красивая, как розовые холмы Чили, где растут манго и авокадо, не пахнет солью грозно грохочущего океана, а совсем обычная, ничего в ней броского… Но тогда почему в горле возникают горькие слезы и заклинивают дыхание?

У меня дыхание, кстати, тоже заклинило… Отчего, почему?

Яркий журнал оказался каталогом, в который были занесены все идолы острова Пасхи, и путевые, и непутевые, с изображениями и описаниями: такой-то идол — такой-то высоты, этакий — этакой-то, были указаны и вес, и название материала, пошедшего на изготовление — словом, все-все, вплоть до перечня фильмов, в которых тот или иной идол принимал участие в качестве актера…

Был брат совсем не похож на того человека, которого я знал раньше и которого видел в последний раз незадолго до отплытия в Чили. Это был не он и конечно же все-таки он, Геннадий Москалев. Был Гена худой, выжаренный тамошним солнцем до креольской коричневы, с жестким усталым лицом, говорил быстро, в основном по-испански, лишь изредка вставляя в речь русские слова.

И как только русские слова не выпали из Генкиной памяти за долгие десять лет, пока не было дано понять.

Меня он узнал сразу — наверное, я изменился меньше его, ведь человек, пребывая дома, в местах привычных и родных, трансформируется, превращаясь в дряхлую больную курицу медленнее, чем на чужбине, дома земля помогает держаться на ногах, потчует соками жизни чаще, чем в далеком далеке, придает прочность костям, что очень важно. В краях заморских такого нет, там полно своего народа, которому нужны подпитка, подогрев.

Обнялись мы с братом, расцеловались, он прокомментировал нашу встречу на испанском языке, я на русском, говорили мы одно и то же, произносили одинаковые слова, только на разных наречиях, потом забрались в мой жигуленок, — советского еще производства, нормально сделанный, и покатили в Москву, на Садовую Кудринскую улицу, лакомиться борщом. Варила Марина борщи просто роскошные, никто не умел готовить их с таким пониманием и вкусом…

После Кудринской, на той же машиненке, не стесняясь разных намарафеченных, блестящих заморских авто, наполнивших Москву, покатили в Кокошкино, в небольшой загородный дом выполнять то, что разные полузападные-полунаши специалисты называли звонким закордонным словом, от которого в подмосковных хозяйствах куры переставали квохтать, коровы доиться, а грамотные дачные старушки от изумления распахивали рты так, что из них выпадали пластмассовые зубы, — "реабилитация". Надо было привыкать к России.

Провели мы в Кокошкино, которое смешливый столичный люд называл Какашкиным, целых две недели, тренировались в русском языке, присматривались к здешней жизни, между делом жарили рыбу, которую покупали в магазине за железнодорожными путями, и ожидали зарплату, поскольку я работал в газете, много писал и печатался и мог рассчитывать, что денег аванса, что должны мне выдать, хватит на билет для Гены до Владивостока. Питались навагой и мерзлым, превращенным в фанеру хеком, из которых Гена готовил вполне приличные вторые блюда.

Денежных запасов у нас не было, — кроме небольшой заначки на черный день, все, что зарабатывалось в газете, в издательствах, в печатных и непечатных (не путайте, пожалуйста, с матом) органах, уходило на жизнь.

Жилось нам в Кокошкине неплохо, во всяком случае, полагаю, не хуже, чем в вигваме поселка Пурео. Помню, что Гена готовил рыбу по-особому, своим капитанским способом. Он наливал в сковороду масло и ставил на сильный огонь, ждал, когда масло закипит… Причем не просто наберет температуру, а температуру нужную, которую он определял очень просто: совал в кипящее масло спичку. Если спичка загоралась, то в сковородку можно было бросать рыбу, если не загоралась — значит, масло нужно было подогреть еще…

Когда эта технологическая норма была выполнена, опускал в сковороду очищенного, хорошо обвяленного в муке хека. Попав в масло, рыба мгновенно схватывалась, на ней образовывалась вкусная твердая корочка, а мякоть, находившаяся внутри, делалась нежнейшей, сочной, таяла во рту… Это была рыба по-капитански.

За две недели жизни в Кокошкино мы этой рыбы съели столько… в общем, выполнили норму на всю оставшуюся жизнь. В результате Геннадий стал больше походить на русского человека, чем на толтека, и говорить по-русски начал лучше, испанский язык потихоньку отходил от него, отползал нехотя, не давал сквозь свои конкистадорские заросли пробиться звучной, родной для капитана дальнего плавания речи, по всему было видно, что не отстанет испанская мова от него еще долго.

Погода в Кокошкино стояла жаркая, вполне возможно, что такая же, как и в Чили, очень сухая, земля от солнца пошла трещинами, будто покрылась паутиной. Под шорты себе Гена определил длинные футбольные трусы с генеральскими лампасами, нашлась и майка с тиснениями на груди и спине, плюс шлепанцы со шлевкой — пляжные, самый раз для ясного лета, шлепанцы эти я привез из Африки. Гена немедленно натянул шлепки себе на ноги и не снимал их до самой посадки во владивостокский поезд.

Зарплаты, полученной в газете, хватило как раз на купейный билет и еще немного осталось на дорожные расходы; ночью в начале июля, очень спокойной, полной сонных звуков, я посадил Гену в вагон, и мой брат отбыл на Дальний Восток.

Тогда же ночью я позвонил сестрам в город Свободный, где все мы родились, Гале и Наташе, — в Свободном был уже день, — попросил, чтобы через четверо суток они принесли к поезду пирожков с голубицей, картошечки с укропом, малосольных огурчиков и чего-нибудь еще, вкусненького; позвонил в Находку Оле, предупредил, чтобы ждала мужа… Я понимал, что десятилетнее пребывание Геннадия вне родного гнезда еще не закончилось, дай бог, чтобы оно закончилось и закончилось благополучно.

Как Гену примут дома, что скажет жена, как примет сын Валерка, который в сознательной жизни, считай, отца еще не видел. А то, что видел когда-то мельком, маленьким, в несмышленом возрасте — это, пожалуй, не в счет.

На душе было сыро и тревожно.

Дома я проворочался в постели без сна до рассвета, никак не мог забыться, все переживал за брата, потом уснул. Но ненадолго — вскоре проснулся опять, поскольку за окном, по Садовому кольцу начали ездить ранние машины, в первую очередь поливалки, шум от них был большой, так что заснуть снова не удалось…

38

Жизнь — штука шероховатая, обязательно под ногу попадется какая-нибудь зазубрина, заставит споткнуться, так и у Геннадия: дома, в Находке, обстановка вокруг него сложилась нервная, в городе многое изменилось, среди людей почти никого не узнать, среди улиц — тоже; кое с кем, кто грозно шваркал о стол красной книжицей удостоверения, пришлось объясниться, но в конце концов все встало на свои места.

Первым к нему из Владивостока примчался Ширяев, вместе провели вечер, оприходовали бутылку женьшеневой водки, признали напиток полезной штукой, вспомнили свое житие-бытие на обратной стороне земного шара, тех, кто там остался, еду чилийскую, нравы индейские, друзей и недругов, за всех выпили чохом, одной чаркой, не стали делить на своих и чужих, поговорили о работе…

С работой было непросто, Ширяев пока не смог никуда устроиться… Его могли бы, например, взять крановщиком в порт или стрелочником на железную дорогу, но в этом деле он смыслил не больше, чем в производстве пряников на кондитерском конвейере, а механиком на катер или бригадиром забойщиков в какой-нибудь подземный штрек его не брали — не было мест.

— В общем, прыгаю пока, как воробей, с ветки на ветку, ищу работу, если ничего не найду, подамся в челночники — иного выхода не вижу, — сказал он.

— Как твой сын? — аккуратно, чтобы не задеть какую-нибудь тонкую струнку в душе этого человека, спросил Геннадий. — В Сан-Антонио который?

— С ним все в порядке, — спокойно, с улыбкой ответил Ширяев, — подрос основательно, сильный, задирает всех. Но голову на плечах имеет. Говорит, что хочет заняться бизнесом, так что посмотрим, Гена, посмотрим. — Ширяев вздохнул, взял в руки бутылку. — Давай-ка еще по наперстку.

Стограммовая водочная стопка в огромной руке Ширяева смотрелась, как самый настоящий наперсток — совсем крохотной казалась посудина, он быстро и ловко наполнил стопки, — тут Геннадий засек, как по лицу гостя поползла расстроенная тень, исчезла она стремительно, и Ширяев произнес тихо, размягченным голосом:

— Давай-ка, капитан, выпьем за наших родных.

— Хороший тост.

Выпили. Ширяев помял огромной лапой свое лицо, Геннадий опасливо подумал: как бы он не повредил себе чего… Но нет, обошлось.

— Я, знаешь… я вернулся к своей прежней жене, к Антонине.

Ну что на это сказать?

— Тоже хорошее дело, — проговорил Геннадий, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, поскольку считал, что личная жизнь всякого знакомого человека должна касаться только его одного и никого больше, ни друзей, ни родственников, ни начальников, ни подчиненных, — ни-ко-го, потому он так и осторожничал.

— Вот такой неожиданный поворот нарисовался у меня в жизни. — Ширяев улыбнулся чему-то своему, улыбка получилась далекой, какой-то отрешенной. — Хотел ехать прямо, а получилось криво, свернул в сторону, на дорожку, прикрытую густыми кустами. Ты вот что, Гена. — Ширяев неожиданно засуетился, движения его сделались мелкими, поспешными, что было совсем необычно для человека с такими крупными габаритами. Размеры у Толи были такие, что в сумеречную пору, вечером или ночью, ему было бы неплохо включать габаритные огни (и как только ГАИ еще не обязало его это делать — странно). — Вот что, Гена… — повторил он и замялся, словно бы речь должна была пойти о чем-то крайне неудобном.

— Есть такая поговорка, Толя, — произнес Геннадий и так же, как и его собеседник, застрял на полуслове, потом засмеялся, — что поговорка, что по-говорилка — один хрен. У меня с Олей тоже был серьезный разговор, вплоть до развода… И Оля приняла мою точку зрения, — учитывая, естественно, обстоятельства, в которые я попал, и Валерка, который вначале дичился, а потом понял меня. Жизнь — штука круглая и вроде бы удобная для движения, но на каждом сантиметре, на каждом миллиметре утыкана колючками, шины себе проткнешь очень быстро и никуда не уедешь. Но, Толя… что Бог ни делает, то к лучшему. Что у тебя, что у меня.

Геннадий замолчал, Ширяев вновь поднял бутылку с женыпеневкой. Вздохнул и произнес тихо и глухо:

— Что есть, то есть… Давай запьем это сладкими остатками.

— Ежели что — недолго сходить за второй бутылкой.

— Не стоит. Не будем устраивать соревнование интеллекта с желудком. У меня к тебе просьба, Гена, — прежним глухим и тихим тоном проговорил Ширяев, — будешь определяться с работой — не забудь про меня, ладно? — Женьшеневая водка зазолотилась в посуде, будто произведена была на небе, а не на земле, весьма дорогой у нее был цвет, неземной. Поднял свою стопку. — Очень уж неохота идти в челноки… Или того хуже — в помогайки.

Помогайками звали людей, которые помогали челнокам носить тяжелые сумки, а главное — своими паспортами они гарантировали челнокам провоз через границу нескольких десятков килограммов груза, за которые таможенники не брали зубодробительную пошлину.

— Я тебя услышал, — произнес Геннадий фразу, которая в ту пору была модной в России. Особенно в криминальных кругах.

39

На Дальнем Востоке была образована новая структура — Государственная Тихоокеанская морская инспекция. Собственно, она и раньше существовала, и выполняла те же самые задачи — гоняла разных ловких людей, браконьеров, которых хлебом не корми, дай только сожрать пару-тройку сотен королевских крабов, заодно хапнуть столько же на продажу, плюс уволочь, сколько сможет, гребешков, трепангов, кукумарии, морских ежей с икрой и так далее, — только раньше эти задачи были местечковыми, а сейчас их подняли на уровень государственный, заставили заниматься этим делом губернаторов, пограничников, прокурорских работников, усилили флотскую часть инспекции, добавили судов, были готовы дать и пулеметы, чтобы коробки разных вороватых японцев, корейцев, филиппинцев и прочих пиратов превращать в щепки, но поскольку катера были сугубо гражданскими и запаха ружейной смазки не ведали, решили не обременять их боевыми стволами — стрельбой пусть занимаются пограничники, они по этой части будут специалистами покрупнее…

Руководил инспекцией профессиональный моряк со штурманским образованием Сусликов Валерий Павлович, он и пригласил Геннадия поработать капитаном на одном из океанских катеров.

А Геннадий, в свою очередь, взял к себе Ширяева — тот очень неплохо разбирался в самых разных машинах и механизмах, во всем, что чихает дымом, грохочет, фыркает, стучит деталями и зубчатыми колесами, шипит, пускает пар, толкает вперед автомобили и корабли, и Ширяев был рад этому безмерно.

Работа у Геннадия пришлась ему по душе, он вообще проникся к Гене безмерным уважением еще в Чили, удивлялся: на мужика такой хомут повесили, что он должен был бы согнуться до земли, но он не согнулся, окровяненное лицо отмыл, ссадины залечил и продолжал сопротивляться… Ну как не уважать такого человека?

Работал Ширяев старательно, этим Геннадию нравился; если вместе с пограничными катерами приходилось гнаться за каким-нибудь наглым японцем или корейцем, даже не думал о том, что из быстроходной браконьерской коробки могут посыпаться пули. Он вообще не прятался ни от пуль, ни от гибельных ветров, ни от браконьеров, да и в жизни своей повидал столько, сколько не повидала целая сотня разных других "жизнелюбов", вместе взятых.

Прежняя жена, с которой он сошелся вновь, работала в милиции, преодолела несколько служебных ступеней и уже носила погоны подполковника, — находилась, скажем так, в чинах. А муж имел чины только лагерные, что, соответственно, было отмечено разными наколками на предплечьях и груди.

Поскольку они проходили по разным, надо заметить, ведомствам, то с женой у Анатолия иногда случались, говоря языком современных молодых людей, "тёрки", они не понимали друг друга, и тогда Ширяев уходил ночевать к кому-нибудь из друзей.

Комплекцию жена имела примерно такую же, как и Анатолий, размеров была больших, плюс ко всему, женщина эта страдала сахарным диабетом. Болезнь трудная в одолении и страшная, некоторые люди боятся диабета больше, чем инсульта, — слишком уж жестока бывает "сладкая болезнь".

После очередной ссоры Толя гордо удалился к друзьям, а у жены от расстройства случился приступ. Лекарство надо было принимать немедленно, но бедную женщину словно бы сковало невидимым железом по рукам и ногам, даже пошевелиться не могла — ее парализовало.

Так она и не сумела дотянуться до коробки с лекарствами.

Утром ее нашли в квартире мертвой.

Ширяев почернел от горя. Геннадий думал, что "почернеть от горя" — это обычное литературное преувеличение, словесный образ, на самом же деле нет: Ширяев сделался черным. Несколько дней не выходил на работу, пришлось искать ему подмену, Геннадий взял это на себя, прикрыл своего чилийского "корефана", и вообще очень сочувствовал ему, предложил помощь, хотя как помочь человеку в преодолении такого большого горя, не знал. Да и не только Москалев не был по этой части сведущ, путался в поворотах — многие не знали.

На работу Ширяев так и не вышел, не получилось… Смерть жены добила его окончательно. Однажды утром, уже после похорон, он не сумел встать с постели. Любая попытка распрямиться, свесить ноги с кровати вызывала в груди резкую боль, — очень резкую, терпеть невозможно, — Ширяев сжимал зубы, сдерживал рвущийся наружу крик.

Приехавшая бригада "скорой помощи" поставила невеселый диагноз: инфаркт.

Вес Анатолий имел такой, что поднять носилки с ним могли только четыре санитара, — сто двадцать семь килограммов, настоящая скала, в машинах же "скорой помощи" такое количество санитаров просто не предусмотрено; в общем, с трудом доставили его до больницы, подняли на четвертый этаж и препроводили в кабинет дежурного врача.

Тот работал с целой бригадой и немедленно, как и всякому другому инфарктнику, выдал целый ряд запретов, среди которых не было только одного — не дышать, а так все было: не ходить, не стоять, не сидеть, не делать резких движений, не смеяться, не плакать, не напрягаться, сидя на толчке, не кричать, чтобы от натуги не лопнуло сердце и так далее.

Слушал, слушал эти наставления Толя Ширяев, вникал в слова, — а может, уже и не вникал, и лицо его делалось каким-то деревянным, неподвижным, — потом неожиданно поднялся с кушетки, на которую его уложили, могучей рукой отодвинул в сторону санитара, готовно подскочившему к нему, чтобы помочь, но Ширяеву это совсем не было нужно, точнее — нужно, но не это.

— Не мешай! — вздохнул он, выдохнул хрипло, морщась от боли, возникшей внутри, и бегом сорвался с места, направляясь к окну, на ходу набирая скорость, сипя и спотыкаясь… Чем ближе подбегал он к окну, тем быстрее работали его ноги, движение делалось необратимым, неостановимым: остановиться уже не было дано.

Да и находился Ширяев уже не здесь, не в этой затрапезной больнице, почему-то пахнувшей свежей известкой…

Со всего маху, с силой пушечного снаряда, он всадился в раму окна и вынес ее наружу. Вместе с ней он ушел вниз, на асфальт, которым была покрыта площадка перед больницей.

Следом полетели горшки, в которых росли больничные цветы, две склянки, наполненные водой для полива, еще какие-то черепки. Но все это уже не было важным.

Санитары кинулись вниз — вдруг этот огромный, морщившийся от боли человек жив? Нет, помочь ему они уже ничем не могли…

Смерть Ширяева ошеломила Геннадия, несколько дней он ощущал себя потерянным, даже ночью не спал, вспоминал прошлое, Чили, Толины приходы к нему, когда тот пытался помочь, поддерживал, но возможности у Ширяева были небольшими, душа была больше возможностей, доброты в ней было много, несмотря на уголовное прошлое, — нет, успокоиться Москалев никак не мог…

Уснул лишь на четвертые сутки у себя на катере, под размеренное шелестение волн… Во сне он неожиданно очутился на острове Робинзона Крузо, залитом солнцем, — между прочим, он на этом острове ночевал в пещере великого поселенца, несколько раз прошелся по его тропе, до сих пор трепетно сохраняемой островитянами, — вновь вспомнил Ширяева и… проснулся.

Сердце щемило. За бортом катера ничего, кроме размеренного плеска волн, не было слышно, где-то далеко, километрах в двух, если пройти по линии берега, подавал свой тоскливый голос ревун.

Раз работает ревун — значит, на море туман. Это в Чили туманы на море — великая редкость, и что такое ревун, там почти не знают… Красота, в общем. А во Владивостоке неплохо бы вообще в администрации губернатора иметь представителя небесных сил, чтобы он помогал бороться с туманами, тайфунами, циклонами, прочими бедами, иначе скоро все, что способно двигаться по воде, вынуждено будет стоять в портах, пришвартовавшись к берегу, и вообще не шевелиться. Погода на Дальнем Востоке всегда была сложной.

Пожалуй, именно в то утро Геннадий Москалев впервые подумал о пенсии — а не пора ли? Ведь приспело уже время, когда надо сунуть ноги в валенки и с трубочкой во рту выйти на улицу, посидеть на завалинке или, оккупировав скамейку, подремать на солнышке, погреть свои кости, а еще лучше — построить за городом, на клочке садово-огородных угодий домишко и слепить там удобную завалинку.

С твердым намерением стать пенсионером Геннадий пошел к Сусликову, — в руках держал бумагу, где все очень подробно изложил: как, зачем, с какого боку и почему? — думал, что любимый руководитель все поймет, поддержит, но получил, говоря прямо, от ворот поворот.

Сусликов очень не хотел терять опытного капитана, спешно поднялся с места, усадил гостя за стол, приказал секретарше сварить кофе — настоящего, а не порошкового или из коричневой муки, которая напитку ничего, кроме цвета и пузырей, не дает…

— Не уходи, — попросил он Геннадия, — останься! Дома ты все равно закиснешь, устанешь от безделья и, не приведи аллах, еще простудишься… А, Геннадий Александрович? Я тебе к зарплате еще кое-что подброшу… А, Гена?

— Но пенсию-то все равно надо оформлять, Валерий Павлович, срок уже подоспел.

— Пенсию оформляй, но с работы не уходи.

Так и покинул Геннадий кабинет шефа ни с чем, — пенсию он начал оформлять, но на работе остался и плавал по океану еще двенадцать лет, гонял браконьеров и нарушителей по всем дальневосточным водам, вместе с пограничниками участвовал в доброй сотне операций, а потом, поскольку Сусликова уже не было, сказал самому себе: "Хватит!" — и его с почетом, с оркестром, подарками и хорошей выпивкой проводили на пенсию.

А вот Сусликов Валерий Павлович ушел из инспекции раньше; как рассказали мне во Владивостоке, от него потребовали, чтобы каждый месяц он отсылал в Москву пакет с двумя "лимонами" — двумя миллионами рублей, иначе ему придется уступить руководящее кресло другому "предпринимателю".

— А где я их возьму, эти два "лимона"? — спросил Сусликов, расстроенно глядя в безмерную пустоту чиновничьего пространства.

— Где хочешь, там и возьми. Или отправляйся домой на теплую печку. Там хорошо спать.

Можно было, конечно, поискать правду в других кабинетах с высокими потолками, но не тут-то было — его вызвал к себе самый главный человек в их ведомстве, главнее не было (фамилия его ныне часто мелькает в разных газетных и прочих сообщениях, а физиономия нет-нет да и возникнет в череде телевизионных новостей), и милейший Валерий Павлович понял: идти-то некуда. Все, это предел…

Вышел Сусликов из кабинета большого руководителя без адмиральских шевронов на форменной тужурке.

Грустно все это, конечно, очень грустно, материться хочется, но что было, то было…

Вернемся к Геннадию. Уйдя на пенсию, он пожил в Находке неделю, походил по квартире своей, — уже новой, на которую переехал, подышал бензиновой гарью города и, повздыхав немного по запахам моря, засобирался на природу, в зелень березовых колков и багульника, растущего на сопках… В городе было невмоготу — не хватало воздуха, пространства, плеска волн, криков чумазых проворных буксиров, разводивших большие сухогрузы, пограничников-соседей, вместе с которыми по первому же свистку выносился в океан на перехват разных супостатов…

Все это забудется очень нескоро.

Имелся у Геннадия в Находке, на берегу залива, небольшой участок земли, отведенный под личные нужды, под картофельные грядки, под морковь с черной смородиной, расположен участок был как раз напротив трех знаменитых скал, растущих прямо из залива — Сестры, Брата и Племянника. Скалы эти обозначены во всех без исключения картах и путеводителях.

Кстати, скалы хоть и вставали из воды и вроде бы стерегли воду, а всегда оберегали и сушу — в основном от злых ветров, перекрывали им дорогу, обеспечивали комфортный климат Золотой долине, считавшейся местом, без преувеличения райским…

И это было так до тех скорбных месяцев, когда одному из местных руководителей, явно не шибко большого ума, но умелого по части делать карьеру, пришла в голову мысль пустить три скалы на строительный камень, распилить их, остатки срыть, сровнять с дном залива — пусть вместо просоленных скал плещется вода и безмерная синь радует глаз.

Начали с Брата, — до конца его не допилили, как началось светопреставление: прорывавшиеся к берегу ветры, ошалев от предоставленной воли, стали крушить, мять, ломать все подряд, — кусты и деревья вырывали с корнем…

Тут люди поняли, какую беду они навлекли на себя, уполовинив Брата… Рады были бы вернуть все в исходное состояние, восстановить камень, загнать скальные кирпичи в первородные гнезда, да не дано было — глупость-то уже совершена. Скандал возник неимоверный, даже облака, боясь быть замешанными в ругани, обходили Находку стороной, а толку-то? Одной из трех заградительных скал уже нет и никогда не будет — Брата восстановить невозможно. Увы!

В народной памяти остались лишь имена тех, не самых мозговитых на свете чиновных людей, которые отдали приказ крушить знаменитые морские утесы; за дело рук своих они должны были бы ответить по закону, ан нет, их даже не пожурили на мелкой городской топтучке, и жизнью своей они остались довольны.

А земля, где выделили участок Геннадию (название этого местечка — Багульник), подвержена ныне и налетам свирепых ветров, и коррозии, и обезжириванию плодородного слоя, и обезвоживанию, и всем прочим бедам, которые уничтожают жизненные возможности почвы.

Как бы там ни было, дом — пусть даже самый крохотный, на той земле надо было ставить, под навесом жить нельзя, не то ведь погубленный Брат может мстить людям не только зимой, но и летом, сейчас, став крохотным, он мог запросто пропустить сквозь свои ворота десяток пышных туч и слить на долину целую Ниагару воды, это было в его силах.

Раньше в долине цвели роскошные сады, вызревали абрикосы, а сейчас, кроме шиповника, почти ничего и не вызревает. Вот к чему приводит обычное недомыслие…

Геннадию здорово помог родной брат, — он и мой брат, — Володя, судовой механик. Руки у него оказались золотые. Он мог одолеть любое сложное дело — провести отопление в птичье гнездо, зажарить курицу в ладонях, развивать на мотоцикле с квадратными колесами скорость не менее девяноста километров в час, разговаривать с бакланами на их языке, хотя этого никто не умел делать, развернуть течение ручья в обратную сторону, вживлять в металл дерево и дерево будет там жить и сотворить много других чудес.

Вскоре у Геннадия и дом стоял на низкой косине сопки, и небольшой огородик был обнесен сеткой, и свет проведен в помещения — электричество давал генератор, купленный в магазине, и собака погромыхивала цепью под окнами. Каждое утро Бим — некрупный лохматый пес в одно и то же время стучал лапой в окно — будил хозяина.

Наступила зима. Вьюжная, с осадками. Снега каждый день наваливало столько, что утром в доме было темно — серые сугробы плотно запечатывали окна, дневной свет сквозь них не проникал совершенно — приходилось откапывать и дом, и собачью конуру.

Зимой в Багульнике никто не жил, Геннадий находился в поселке один, смотрел телевизор, когда тот работал и на экране шло что-нибудь путное, присматривал за имуществом не только соседей, но и всего Багульника, думал о прошлом, во сне иногда вздрагивал и, наверное, кричал, поскольку слышал свой крик и видел, как на него несется прилипшая к гребню волны тяжелая кувалда, — сейчас сломает ему плечо, — просыпался в горячем поту…

Около Багульника кругами ходили дикие собачьи стаи, и это была самая большая опасность для людей, хотя люди появлялись здесь редко, да и снега было столько, что некоторые дома ушли под него целиком… Одичавшие собаки были опаснее волков.

В остальном же у Гены в Багульнике было все неплохо, сложилось в приемлемую картину; прошлое, так плотно и болезненно сидевшее в нем, начало понемногу забываться, уходить в туман времени, исчезать там почти бесследно, наверное, так бесследно и скрылось бы, если б из нынешнего времени, из его яви, не приходили бы какие-нибудь напоминания, заставляющие воскресать былое, и тогда Геннадий мрачнел, делался неразговорчивым…

Валерий Иванович Морозов, который когда-то летал из Москвы в Сантьяго, отвозил деньги на билет для Геннадия и вообще принял самое живое участие в его судьбе, ныне командует Ассоциацией ветеранов дипломатии, вобравшей в себя весь мидовский цвет, он по-прежнему бодр и деятелен и вообще, как я понял, считается очень толковым аналитиком, принадлежит к породе людей, без участия которых не готовятся сложные горячие блюда, именуемые международной политикой.

К таким же специалистам относится и Пересыпкин Олег Герасимович, Чрезвычайный и Полномочный посол СССР и России, с ним мы видимся часто, — к слову, Олег пишет очень неплохие книги, которые пользуются успехом, — знакомы мы с ним давно, да и живем друг от друга в пяти минутах ходьбы, и занимаемся делом общим, литературным, хотя промысел этот угас практически совсем, денег не приносит или почти не приносит, кому как, и те, кто остался верен литературе, страдают ныне от откровенной нищеты.

Племя, умеющее писать книги, которые были бы интересны читателям, скоро переведется, наверное, вовсе — не будет его. А кто появится вместо этих писателей, не знает, по-моему, никто, поскольку власть имущим вопросы культуры и прежде всего литературы, неинтересны совсем. Да и занятия у них есть повесомее, позначительнее, подоходнее, чем творческие муки над листами бумаги — например, считать деньги или выступать перед публикой с политическими заявлениями, призывами славить современную историю и прогнозами, на сколько подорожает бензин в нашей стране (а нефть подешевеет в мире) в будущем году…

Страдания простого человека, такого, как скажем, капитан дальнего плавания Москалев, кажутся этому народу вообще пустяком, ничего не значащим, а может быть, даже и смешным…

Кроме, конечно, тех, кто рядом с Москалевым находился, переживал, делил с ним и безденежье, и увечья, и кусок хлеба, и рыбий хвост, выловленный на завтрак в далеких водах, кто с нервным трепетом, с замиранием в сердце ждал вестей из дома, у кого душа болела от того, что творилось на родине, иногда даже не просто болела, а сочилась кровью.

Не приведи господь тем, кто ныне находится наверху, купается в роскоши и ест сливки из золотой посуды, прожить и пережить то, что прожил и пережил Геннадий Москалев, — только вряд ли они такое осилят, хотя других заставляют…

Когда Геннадий вспоминает прошлое, — это хотя и редко, но все-таки бывает, — глаза его делаются чужими, не его, далекими и горькими, в них трудно смотреть, потому что начинаешь ощущать собственную вину перед человеком, которого на произвол судьбы бросила власть, — наша власть! — оставила в беде, не протянула руку, не вмешалась в беспредел, более того — захотела сделать из него виноватого… Собственно, удивляться нечему, это было нормой жизни в России девяностых годов.

Хорошо, что хоть жив остался капитан дальнего плавания Москалев; многие из тех, кого судьба загнала в бурные волны ельцинского времени, домой не вернулись. Могилы их находятся на чужой земле и вряд ли кто из родных людей, из близких родичей и вообще родственников сумеет когда-либо навестить их, через несколько лет могилы сровняются с землей, зарастут и непонятно будет, что здесь — чье-то последнее пристанище или отхожее место, которое перестали использовать по назначению…

Слава богу, у моего брата поворот судьбы был иной, все закончилось благополучно, и он вернулся домой, а тяжелая биография его не сложилась скорбно, печально, как у многих его земляков.

Я вспоминаю передряги, в которые он попадал, иногда ставлю себя на его место — как бы поступил я? — и про себя произношу слова: молодец, Генка, выстоял! Молодчина! Долгой тебе жизни, Геннадий Александрович!

Ныне все мы уже пенсионеры — и я, и брат мой Гена, и Володька, и сестры наши Галина и Наталья, живущие в Амурской области, — у всех наступила зрелая, светлая, хотя и грустная пора, примятая жизнью, будто трава тяжелой тупой косой. Много чего было в жизни этой, случалось, что и сердце сжималось от боли в скорбный комок, готовый взорваться и умереть, случалось и иное — радостные минуты, когда рядом с душой лопались, как заметил один прозаик, "мыльные пузырьки счастья", и сердце в общем-то тоже могло остановиться от "толчков взволнованной крови"… Все это было, и все оставило след в душе. И не только в душе — на теле тоже.

Иногда Гена просыпается ночью от чувства тревоги, внезапно возникшей в нем, задыхается в темноте, пытается понять, где он находится; крик этот рожден не радостью, нет, это крик ужаса, — в Гене внезапно оживает прошлое и начинает душить его, стискивает глотку, обручем сдавливает затылок и виски. Очень важно бывает в этот непростой миг проснуться — очень важно… Но можно ведь и не проснуться, это он тоже знает, и от осознания, что возможен и такой исход, ему делается тяжело, и тогда Геннадий с замиранием сердца прислушивается к ночной черноте, как когда-то прислушивался к ночам в Чили, ждет — сейчас раздастся голос матери, спешащей к нему на помощь… Она обязательно придет, и тогда все встанет на свои места.

А если мать не придет, как в таком разе быть? Что делать, как поступать, скажите, люди?

Нет ответа на этот сложный вопрос, и это также вгоняет его в тревожную печаль, темнота разреживается, делается зыбкой, холодной, в ней даже перестает ощущаться собственное тело. Геннадий вглядывается в пространство, но никого не видит.

Мама, где ты? Отзовись!

Ответа нет…

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В. И. Кичин

Художник Ю.М. Юров

Корректор Г. Г. Свирь

Дизайн обложки Д.В. Грушин

Верстка Н.В. Гришина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1.

Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http: / / www.veche.ru

Подписано в печать 10.03.2022. Формат 84x108 1/32. Гарнитура "KudrashovC". Печать офсетная. Бумага офсетная. Печ. л. 10. Тираж 2000 экз. Заказ 0-0861.

Отпечатано в типографии филиала АО "ТАТМЕДИА" "ПИК "Идел-Пресс".

420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2.

E-mail: idelpress@mail.ru

Примечания

1

См.: Поволяев В. Южный Крест. М.: Вече, 2022. (Военные приключения)

Content

Поволяев Валерий Дмитриевич Прощай, Южный Крест!

Примечания