Казимеж Квасневский

Гибель судьи Мрочека

1. Дверь закрылась. Остались одни

Когда-то кто-то написал, что беда, перед тем как прийти, посылает предвестником свою тень. Если бы люди за многие тысячелетия не растеряли способности предчувствовать надвигающуюся опасность, то сейчас бы предвидели ее так же, как крысы, покидающие в порту корабль, который должен затонуть в первом же рейсе, или ласточки, бросающие гнезда под крышами домов, которые вскоре охватит пламя пожара.

Но мы утратили такую способность, и никто не поможет нам ее восстановить. Наверное, поэтому в Порембе Морской никому и не снилось быть свидетелем необычных и загадочных событий, которые вот-вот должны были произойти. В тот тихий солнечный день ничто не предвещало трагедии.

Было лето. Поздняя послеобеденная пора. Солнце садилось, и от старинных домиков в стиле барокко ложились удлиненные тени на маленькую, опустевшую рыночную площадь городка. На площади привлекала внимание миниатюрная ратуша, с аккуратными цветниками, окруженная асфальтовым полотном, исчерканным, как это стало присуще большим городам шестидесятых годов XX века, широкими белыми линиями — знаками для водителей и пешеходов, хотя эти знаки, ни малейшего практического значения для Порембы Морской не имели. В настоящее время, по крайней мере, ни машин, ни прохожих не было видно. Ничто не могло заставить жителей в тихий жаркий полдень выйти из дома.

Возле одного из зданий, над входом в которое на овальной эмалированной табличке белел орел, польский государственный герб, стоял один-единственный небольшой автомобиль. Он, наверное, не принадлежал ни одному из здешних жителей, потому что в багажнике над кузовом громоздились чемоданы и всевозможные туристические принадлежности, связанные новенькими ремнями. Ни в машине, ни поблизости никого не было видно.

Но вот нарушили тишину чьи-то медленные шаги. Из узкой улочки, ведущей к площади, вынырнул старик в потертой кепке, выцветшей, неопределенного цвета рубашке с закатанными рукавами и широких полотняных штанах с подтяжками накрест. Из ведерка, которое он нес, торчала кисть, а из-под мышки выглядывал бумажный сверток.

Старик задержался перед домом с гербом, посмотрел на вывеску:

Порембо — Морский повятовый суд.

А потом перевел взгляд на другую вывеску, которая была рядом:

Повятовая нотариальная контора.

Ежи Гольдштейн, нотариус.

Он поставил ведерко на асфальт, еще раз осмотрел стену, подыскивая на ней подходящее место. Потом-таки нашел, кивнул утвердительно головой, осторожно вытащил из бумажного свертка один лист. Остальные положил возле ведерка. Кистью провел несколько раз по стене рядом с табличкой нотариуса, приложил лист и разгладил его ладонями. Отошел на шаг, критически осмотрел. Убедившись, что бумага прилипла как следует, поднял ведро и сверток и так же неторопливо двинулся дальше.

На свежеокрашенной стене резко выделялся белый прямоугольник бумаги, обведенный широкой черной рамкой.

Станислав Мрочек,

председатель Порембо — Морского повятового суда, капитан запаса, многолетний депутат Городского совета, участник освободительных боевых действий Войска Польского, отмеченный несколькими государственными наградами, трагически погиб 6 августа 1967.

Похороны состоятся в полдень 8 августа на местном кладбище, о чем сообщают глубоко скорбящие

Племянник и Семья.

Покачивая ведерком, старик побрел дальше. На площади вновь воцарилась тишина, и вдруг ее нарушил легкий скрип двери, ведущей в помещение суда. Оттуда вышла стройная, красивая, молодая светловолосая женщина в легком дорожном костюме с траурной лентой на рукаве. Она остановилась, переступив порог, и, щурясь от слепящего сияния солнца, немного повернула голову, словно в ожидании, что кто-то должен выйти за ней. Наклеенный некролог оказался как раз напротив ее глаз. Едва начала читать, как вышел молодой мужчина, высокого роста, с такой же черной повязкой на рукаве светло-серого, хорошего покроя пиджака.

Женщина улыбнулась, но сразу же приняла серьезный вид. Мужчина ответил ей едва заметной улыбкой. Она показала глазами на стену. Стоя плечом к плечу, прочитали текст. Печально, спокойно, рассудительно.

Она первой кончила читать и пошла к автомобилю. Молодой человек направился было тоже вслед за ней, но, услышав шаги в доме, остановился.

— Нашел, наконец! — крикнул кто-то, еще невидимый.

Кованая дверь открылась во всю ширь, и из дома вышел седой, невысокого роста, немного полноватый, добродушный с виду мужчина. Рукава его хлопчатобумажной летней куртки по локоть закрывали черные нарукавники, которые любят носить те, кто сидит целыми днями за письменным столом. Отдуваясь, он подал молодому человеку несколько ключей, нанизанных на круглое проволочное кольцо.

— Этот вот от калитки, те два от входной двери… А этот, маленький, вероятно, от ящика стола, но точно не знаю.

— Очень благодарен вам, пан нотариус…

Молодой человек как-то неуверенно посмотрел на ключи, потом, все еще колеблясь, положил их в боковой карман пиджака.

Нотариус взглянул на массивные карманные часы.

— Пять! Вероника ждет вас. Вы помните Веронику? Ушла из дому, пока я еще спал. Даю руку на отсечение, что с утра сидит там и ждет вашего приезда. Она так привязалась к нему, бедненькая, так привязалась… — замолк на пару секунд. — Какой страшный случай! Словно гром среди ясного неба. Кто бы мог подумать! Он еще был совсем здоров… Даже не верится!

Замолчал и ждал, быстро бегая маленькими, слегка покрасневшими глазами по их лицам.

— Да, действительно страшный случай, — сказала молодая женщина и подошла к дверце машины, но нотариус, казалось, не заметил этого.

— Он же был еще такой здоровый! Это тем более печально. Никогда не болел. Казалось, лет сто будет жить. А судьба распорядилась иначе… — нотариус развел руками и безнадежно опустил их, жестом полным отчаяния, а потом неожиданно быстрым движением поправил нарукавники. — Я очень рад, что вы вовремя получили мою телеграмму. Было бы очень досадно, если бы вас завтра не увидели на кладбище.

— Мы ехали почти без остановок, — сказала молодая женщина, — не знали, когда похороны. Телеграмма пришла в отсутствие мужа. Он вернулся на другой день, утром.

— Воля божья! — Нотариус нацелил короткий указательный палец в безоблачное небо. — Я уверен, что ваш дядя смотрит на нас оттуда, довольный тем, что вы придете завтра проводить его туда, где все мы, в конечном счете, должны встретиться… — Он вздохнул и меланхолично покачал головой. — А дядя так ждал вашего приезда. Надеялся, что останетесь здесь навсегда. У него же не было других родственников. Сотни километров отделяли его от вас. Ведь Варшава лежит так далеко от моря…

Нотариус замолчал.

— Да… — молодой человек, как и его жена, чувствовал себя очень уставшим. Хотелось как можно быстрее отъехать. Разговор поддерживал для приличия, не зная, как его оборвать, чтобы не обидеть старика. — Мы хотели бы поселиться здесь, то есть нам хотелось. Дядя все время уговаривал. В каждом письме. Упоминал он об этом еще год назад, когда был в Варшаве, у нас на свадьбе. Собственно, мы приехали, чтобы все решить на месте. Но…

Он тоже замолчал и развел руками.

— Я хорошо знаю обо всем этом, — нотариус не проявлял никакого намерения заканчивать разговор. — Мы дружили с вашим дядюшкой. Он читал мне ваши письма… Переезжайте. Для молодого терапевта и молодого стоматолога работы здесь больше чем достаточно. Примут вас в Порембе Морской с распростертыми объятиями. Даже если бы вы и совсем чужими были. Нам очень не хватает молодых, способных специалистов. Да вас, благодаря покойному Станиславу, никто у нас и не будет считать посторонними, даже люди, с которыми он не поддерживал добрых отношений.

— Были и такие? — молодой человек поднял брови.

— Судья, если хочет быть справедливым, наживет врагов, не так ли? Станешь на сторону одного — настроишь против себя другого, да? А ваш дядя был человеком старой закалки, неподкупным, стойким… — и замолк. — Что это я хотел сказать? Ага! Что примут здесь вас с распростертыми объятиями! Станислав Мрочек приехал к нам в Порембу в первые дни после освобождения. Вместе восстанавливали здесь все. Городок был уничтожен, лежал в руинах. Он, я и многие другие люди приехали сюда из разных местностей, полагая, что побудем здесь с месяц, ну максимум год при неблагоприятном стечении обстоятельств. А остались надолго. А он — навсегда. Бедный Стась! Не могу просто поверить, что он никогда уже в восемь не войдет в эту дверь… Сколько лет был здесь судьей. Отказывался от других должностей. Не захотел переводиться в воеводский суд, хоть как принуждали его… — Опять замолчал, и через пару секунд оживился. — Похороны завтра, ровно в двенадцать! Познакомлю вас после всего с некоторыми людьми, прежде всего с заведующей нашей больницей доктором Ясинской. Она очень обрадуется. Не хватает нам врачей. Молодежь не хочет жить в маленьких городках. Никто не любит спокойного, неприметного труда, без шума, без славы.

— А мы как раз и мечтаем о такой работе… — тихо сказала молодая женщина и улыбнулась.

Ее муж, будто воспользовавшись этим, быстро открыл дверцу автомобиля:

— Спасибо вам большое, пан Гольдштейн. До свидания.

— А дорогу вы помните?

Маленький человечек приблизился к машине.

— Да как-то разыщем.

— Свернете вон в ту улочку справа. Затем сразу же за молочным кафе будет левый поворот. Там увидите новостройки, а уже дальше начнутся сады и дома над самым морем. Это — Пястовская улица. Дом покойного Станислава, вашего дядюшки, под номером восемь. Вы же когда-то были там, наверно, найдете?

— Это было восемь лет назад… — молодой человек невольно улыбнулся. — Не очень мне эти места запомнились. Я гостил здесь какие-то три или четыре дня. Но разыщем. Еще раз спасибо вам.

— Четвертый дом направо! — крикнул нотариус, когда закрылась дверь. — А я живу в доме номер пять. Если вам будет что-нибудь нужно, звоните в любое время. Я дома буду сегодня с восьми вечера.

— Спасибо.

Машина тронулась. Нотариус помахал вслед рукой. Автомобиль удалялся медленно, затем круто свернул, и молодая женщина, всматривавшаяся во внутреннее зеркальце, потеряла старика из поля зрения.

Появился один жилой дом, другой, потом еще один в лесах, дальше дорога повела в редкий с высокими деревьями сосновый лесок, и вдруг перед путешественниками открылась равнина, медленно спускавшаяся к морю, которое простиралось до самого горизонта.

Наконец дорога повернула вправо, к густо насаженным деревьям и кустам, среди которых заблестели красной черепицей небольшие домики, стоявшие на пологом косогоре, который спускался к воде.

— Как здесь хорошо… — прошептала женщина.

Молодой человек утвердительно кивнул головой, словно отвечая собственным мыслям.

— Я был здесь всего раз. Дядя жил один у моря, — и он, отняв руку от руля, показал на деревья. — Из сада тропинка ведет сразу на пляж. Впрочем, увидишь… Ох, и жара же…

Он вытер ребром ладони лоб и снова опустил руку на руль.

— Духота, — женщина глубоко вздохнула. — Наверное, будет гроза, — кивнула в сторону далекого облака, темневшего над морем, край которого светился в лучах заходящего солнца. Мужчина кивнул и еще раз вытер лоб.

— Боже, ну и парит.

Автомобиль ехал между садами. Среди них даже дома трудно было увидеть. Сквозь густую зелень позднего лета едва была видна белизна стен.

Машина замедлила ход.

— Два… четыре… — мужчина оглядывался вокруг, ей-богу, не помню. Эти сады похожи друг на друга. Может, здесь?

Автомобиль остановился. В глубине сада, на тропинке стояла немолодая уже женщина в комбинезоне, большой соломенной шляпе и старых кожаных сандалетах, обутых на босую ногу.

— Простите, не здесь ли дом судьи Мрочека?

Женщина подошла к калитке, распахнула ее настежь и только тогда отозвалась:

— А вы, наверное, племянник? — громко спросила и печально склонила голову, а потом подняла глаза, не сумев сдержать любопытства. — Вероника говорила мне еще утром о вашем приезде. Ну, кто бы мог подумать, правда? Такой порядочный человек и умер, а всякие проходимцы до ста доживают. Так уж повелось. Мы с самого начала соседи с ним, никогда ни плохого слова, ни споров. Когда моего старика несколько лет не было дома, он все мне по хозяйству помогал. Но беда приходит не спрашивая. Я говорила иногда: «Пан судья, уже не те годы, чтобы каждое утро в море купаться!» А он только смеялся. Здоровый был, как конь, как говорится. Купался с ранней весны до поздней осени. Поплавает минут с пятнадцать и обратно. На работу при любой погоде пешком ходил, за три километра! И возвращался также пешком. Но, в конце концов, даже машина портится, не то что человек. Вышел поплавать утром и уже не вернулся. Вытащили его, несчастного, из воды только вечером, перед заходом солнца. Сердце не выдержало. Мой старик тоже помогал его искать, у нас есть собственная лодочка. Иногда на рыбалку старик выходит, если, конечно, море спокойное. Иначе я бы не позволила. Так боюсь волн, а он говорит, что тогда рыба лучше ловится. А пан судья, если бы был женат, то, вероятно, еще бы жил бы. Жена не позволила бы этого всего. Старость есть старость. Нечего притворяться молодым, если уже сил не хватает.

— Да, прошу прощения… — перебил болтливую женщину племянник судьи. — Так который же дом дядин? Уже не помню, восемь лет прошло, как был здесь.

— А вот этот, — показала налево рукой, в которой держала садовые ножницы. — А с той стороны живет вторая соседка, доктор Ясинская, там уже кончается дорога. Дальше нет проезда, там начинаются дюны.

— Спасибо.

Машина двинулась, но через несколько метров Мрочек резко затормозил.

Немного посидели неподвижно. Потом молодая женщина тихо сказала:

— Городок небольшой… Все уже о нас знают.

Он кивнул. Открыли дверцы почти одновременно. Направились к калитке. За стальной сеткой, густо обвитой диким виноградом, между кустов виднелась тропа. Неожиданно послышался выразительный монотонный шум где-то поблизости.

— Слышишь? Море!

— Да ведь сразу же за садом пляж.

— Страшно…

— Чего? — он повернул ключ. Хорошо смазанный замок открылся беззвучно.

— Страшно, — тихо повторила она, — умереть вот так, в море, рядом с берегом и своим домом… Как страшно осознавать утопая, что это — смерть…

— Не всегда. Если это был приступ, скажем, аневризм сердечной мышцы, он мог потерять сознание и утонуть, ничего не ощущая.

— Несчастный человек, — она огляделась вокруг.

— Да, грустно это все. К сожалению, я так мало знал его. После оккупации он находился в России, после войны жил здесь и даже носа не высовывал из этой Порембы. Они с отцом моим рассорились, потому и не поддерживали отношений, даже не переписывались. Я был здесь, как уже тебе рассказывал, всего один раз во время каникул. Погостил дня три. Недалеко отсюда мы стали лагерем, я и заглянул к нему. О, дядя так обрадовался встрече. А потом, когда отец умер, он приезжал на похороны, потом на нашу свадьбу. Кажется, тогда понял, что надо поддерживать связь с последним членом семьи, то есть со мной. Пожалуй, давалось знать одиночество, ну и годы брали свое. А мне дядя все время казался совсем чужим. Может, если бы не умер, все как-то наладилось бы?

— А мне его очень жаль. Помнишь, каким он был на нашей свадьбе? Таким милым и немного старомодным в лучшем смысле этого слова…

— Ты не поняла. Мне тоже жаль дядю, но не так сильно, чтобы горевать. Все-таки для меня он был достаточно чужим человеком.

Далекая туча закрыла солнце. В саду потемнело.

— Нам потребовалось бы много лет работать, чтобы приобрести все это!

— Да, он был порядочным человеком. Даже оставил мне все в наследство. Не думай, что я не помню этого. Он во всем был порядочным человеком. Тебе нравится этот домик?

— Издали очень симпатичный.

— Но ты действительно долго выдержишь здесь, в этой глуши?

— Я всю жизнь мечтала иметь домик с садиком в маленьком городке!

— Правду говоря, я — тоже.

Он обнял ее. Они подошли к крыльцу. Глубокий раскатистый гром прогрохотал над невидимым морем.

— Близится гроза… Подожди! Я сниму сумки и чемоданы с машины, потому что сейчас хлынет дождь.

И он бегом побежал к калитке. Туча охватывала все небо. Еще сильнее потемнело. Море шумело все громче. Через минуту принес два чемодана.

— Остальное вкинул в машину. Потом распакуем. Слава богу, что после такой жары дождь пройдет!

Поднялся на крыльцо, поставил багаж перед дверью. Хотел уже вытащить ключ из кармана, но дверь распахнулась сама.

На пороге стояла невысокая худощавая женщина, с белым платочком на голове. Ей можно было дать и сорок, и шестьдесят лет. На лице — никакого выражения.

— Добрый день, пани Вероника! — он протянул ей руку. — Вы еще не забыли меня?

— Конечно, помню… — голос у нее тоже был какой-то неживой, сухой, лишенный всяких эмоций. — Вы совсем не изменились, доктор.

— Это моя жена. Галинка, познакомься с пани Вероникой, она помогала дяде вести хозяйство.

Рука, которую пожала Галина, была холодная. Молодая женщина попыталась улыбнуться, но Вероника лишь кивнула головой и молча взяла чемодан.

Они вошли в небольшую темную прихожую. Галина огляделась. Оленьи рога, полка с книгами, плетеное кресло…

— Да… — молодой человек посмотрел на Веронику и кашлянул. Невольно повторил слова, которые слышал сегодня не один раз:

— Ну, кто бы мог подумать? Такой же был здоровый…

— Такова воля божья… — без всякой интонации, сухо ответила Вероника, но на мгновение отвернулась и поднесла к глазам передник. Затем сразу же взяла себя в руки. — Вы, наверное, проголодались после такой дороги? Я все приготовила, только мясо надо разогреть. Думала, до обеда успеете. Так пан Гольдштейн сказал.

— Спасибо, спасибо вам… Вы живете здесь, да?

— Нет, у пана Гольдштейна, напротив. Я у них обоих вела хозяйство. Обеды, правда, готовила только по воскресеньям, — то у одного, то у другого. В будни они обедали в суде, там есть столовая… Ну, а как будет теперь, не знаю. Как-то уже сами решите… Кухня здесь, — она открыла боковую дверь. — Стол накрыт.

Раздался гром. Ветер налетел, зашелестел в кронах деревьев и снова стих.

— Может, сначала умоемся и распакуем чемоданы? Гроза приближается. Вы не ждите, идите, сейчас хлынет дождь. — Улыбнулся ей. — Мы тут сами справимся. А завтра утром, пожалуйста, приходите. Не знаем, надолго ли задержимся, но, если вы не против, продолжайте, пожалуйста, присматривать за домом, как и при дяде. Правда, Галинка?

— Ну конечно! — чуть вынужденно ответила она. — Если только пани Вероника захочет.

— Благодарю вас, — склонила голову старуха и сразу же выпрямилась. — Только сегодня я не убирала нигде. Так пан Гольдштейн приказал — оставить все, как было, к вашему приезду.

— Понимаю. Спасибо, пани Вероника.

— Ну, я пойду. А в котором часу приходить утром? Молочница звонит в шесть. Пан судья всегда сам открывал ей и забирал молоко. Он рано просыпался. А я приходила с печеньем в семь, после того как подавала завтрак пану Гольдштейну. Потом я убирала, стирала, делала, что нужно, после того как судья уже шел на работу. Вы, наверное, в семь не встанете?

— Пожалуй, нет… — быстро ответила Галина. — Мы очень устали. В двенадцать похороны, может, вы пришли бы в половине девятого?

— Хорошо. А печенье положу на крыльце в сумочке. Здесь никто не тронет, — добавила. — Можно даже и деньги оставить, год будут лежать.

— Прекрасно!

— Тогда до свидания.

Дверь закрылась. Молодые люди остались одни.

2. Кто ему возложил цветы на грудь…

Некоторое время молча стояли посреди комнаты.

— Как-то здесь странно, — тихо сказала Галина. — Мы одни в чужом доме, в гостях у человека, который умер… И эта женщина. Какая-то странная.

— Странная? — рассмеялся ее муж. — Простая, честная труженица. Была очень привязана к дяде. Нотариус прав. А теперь беспокоится только об одном: не откажем ли ей от места. Люди ее возраста каждую серьезную перемену воспринимают как катаклизм.

— Ты действительно хотел бы ее оставить?

Он пожал плечами:

— Сам не знаю, чего я хотел бы. Наверное, немного умыться и сменить рубашку.

Снимая пиджак, зашел в кухню. Галина пошла следом. Пока умывался над раковиной, громко фыркая, а затем вытирался льняным полотенцем, предназначенным, вероятно, для посуды, она успела убедиться в идеальной чистоте помещения.

— Как на свет родился! — воскликнул он удовлетворенно, надевая рубашку наизнанку. — Э, потом переоденусь. А теперь — оглядеться и распаковаться.

Вернулись в прихожую, откуда узкая деревянная лестница вела на второй этаж. Кроме входной двери и двери на кухню была еще одна, закрытая. Молодой человек нажал на ручку!

— Тут, насколько я помню, был его кабинет. Так верно… Эта женщина, наверное, сегодня не проветривала комнат. Душно…

Кабинет был обставлен старой неуклюжей мебелью: бамбуковыми этажерками для книг, обитыми вытертым плюшем креслами, на стенах висели морские пейзажи, рисованные неумелыми художниками, а также два выцветших ковра с узорами, которые были модными разве что лет шестьдесят назад.

— Что-то с этим надо будет сделать, если решим остаться здесь.

— Имеешь в виду мебель?

— Да. Особенно противный этот плюш. Да и морские пейзажи тоже.

— Он жил у самого моря, — неуверенно сказала Галина. — Наверное, любил эти пейзажи.

— Это еще не повод держать на стенах такую мазню! — недовольство его, как неожиданно прорвалось, так же быстро и исчезло, он попытался даже засмеяться. — Не знаю, что со мной. Дядя умер. Любил меня по-своему, хотя и не говорил об этих чувствах. Был человеком скрытным. Погиб трагически, не успели еще несчастного и похоронить, а я размышляю над тем, куда девать мебель и картины из его дома! Самому противно стало. Это все гроза виновата. А может, слишком долго за рулем просидел? Чувствую нервное напряжение. Почему старуха не проветрила здесь?

Он подошел к окну и распахнул обе его половинки.

— Открой двери в прихожую и на крыльцо! — сказал жене. — Какой воздух затхлый. Словно год целый не проветривали… Посмотри, какое черное небо. Ой, будет ливень, какого свет еще не видел!

Галина распахнула дверь, вышла на крыльцо. Дождь еще не накрапывал, но деревья громко шумели.

— Закрой! Сквозняк! — услышала издали мужнин голос. Оглянулась — по полу летели бумаги. Дверь между кабинетом и прихожей вдруг так сильно хлопнула, что дрогнул весь дом. Галина быстро закрыла дверь на крыльцо и вернулась в кабинет.

— Кажется, многовато воздуха напустили! — впервые за время пребывания в доме рассмеялась Галина.

— Наверное, — поддержал ее муж, собирая разбросанные бумаги. — Ну, вот и все. Я думал, лачуга вдребезги разлетится, когда дверь бахнула. Смотри, даже штукатурка осыпалась.

— Сейчас уберу, — в ее голосе прозвучала хозяйская нотка. — Принесу щетку, иначе разнесем по всем комнатам.

— В тот момент, как возьмешь щетку в руки, станешь хозяйкой этого дома!

Оба весело рассмеялись. Она вышла в кухню, а молодой доктор занялся ящиками письменного стола.

— Такая хорошая кухонька, — щебетала Галина, взявшись за край ковра. — Мечта! Вот только стиральной машины нет. Ну да свою привезем. А холодильник отличный. Хорошо, что не купили этой весной…

Между тем муж добрался до самого нижнего ящика, вытащил оттуда пачку бумаг и старых фотографий.

— «Двадцать лет в Порембе Морской», — прочитал надпись. — Дядя, кажется, писал мемуары…

За окном блеснуло. Первые крупные капли ударили в стекла. Галина дернула за ковер. Гвоздь вырвался, и ковер повис на стене, обнажив место, откуда отлетел кусок штукатурки. Там, очевидно, от сотрясения, на свежем пятне появилась немалая трещина. Женщина просунула туда палец. Мужчина тем временем рассматривал фотографии.

— Слушай, тут что-то есть, — она вытащила кирпич, с которого отлетела штукатурка, и осторожно положила его на пол.

Нагнулась, чтобы удобнее было заглянуть в дыру, которая появилась в стене. Ослепительная молния резко осветила комнату.

— Что? — спросил молодой человек и посмотрел в окно. — Ну и грохнуло! Иди сюда, посмотри фотографию. Вот дядя с моим отцом еще в те времена, когда были подростками. А вот на этой мой отец, когда ему было, может, лет десять.

Он протянул руку к следующему снимку, и в этот момент Галина громко вскрикнула и отскочила от стены.

Он не успел даже опомниться. Фотографии выпали из его рук. Она двумя прыжками преодолела расстояние между стеной и столом и прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь.

— Там… Там… — прошептала хриплым голосом.

— Что там?..

Он оторвал ее от себя и встряхнул, держа за руки.

Она не отвечала. Тогда сам бросился к стене.

То, что там увидел, заставило его отшатнуться. Но заглянул в дыру снова, даже просунул туда руку.

— Не-е-ет! — воскликнула жена. — Оставь!

— Не бойся, Галинка, — мягко сказал, стараясь быть спокойным, хотя в его голосе звучала нотка тревоги.

— Тадек, Тадек… что? — не смогла закончить.

Доктор Тадеуш Мрочек вытащил из кармана коробку спичек и при слабом огне одной из них продолжал всматриваться в дыру. Вдруг тряхнул головой, словно отгоняя жуткий сон. Спичка обжигала пальцы, но он не чувствовал боли.

Из образовавшейся ниши, провалами глазниц на него смотрел человеческий череп.

Молния осветила окно, и после нее сгустилась еще большая тьма. Мрочек выпрямился.

— Ясно одно: здесь лежит какой-то покойник. Надо узнать, что все это означает…

Пытался говорить спокойно, даже улыбнулся, но сразу же стал серьезным и снова взглянул на стену.

— Я должен увеличить эту дыру. Надо посмотреть, что там есть. Если тебе страшно, выйди, Галинка.

Она отрицательно покачала головой. Первый страх проходил, подошла ближе к мужу. Мрочек решительно просунул руку в дыру и дернул. Вывалил второй кирпич, потом третий…

— Закрой окно занавесками и включи свет.

Задернула темные шторы и почти ощупью повернула выключатель у двери. Отгородившись от грозы, Галина почувствовала себя увереннее. Череп выглянул во всей своей «красе», широко улыбаясь им двумя рядами зубов, из которых три передних были золотыми и блестели так, будто их вчера вставили.

Мрочек продолжал вытаскивать кирпич за кирпичом. Работал в полном молчании. Галина села в кресло и не отрывала взгляда от расширявшегося отверстия.

Наконец молодой доктор выпрямился и вытер пот со лба. В открытой нише лежал человек, умершей много лет назад, но замурованный здесь совсем недавно, о чем свидетельствовали свежие следы работы каменщика.

С минуту смотрели они на эту страшную фигуру, которая лежала с перекрещенными на груди руками. На скелете сохранились остатки истлевшей одежды и кожаной обуви. — Врач подошел и вытащил из костяных пальцев засохшие стебли.

— Кто-то положил ему цветы на грудь… — проговорил тихо. — Похоже, что в этой стене он погребен кем-то, кто любил его.

— Или из жалости, — тихо добавила Галина. — И, может, даже кто-то сожалел не о нем, а просто потому, что так получилось…

3. П. М. 1967

Была ночь. Гроза прошла уже несколько часов назад, и в окно небольшой спальни на втором этаже сквозь верхушки деревьев светила полная луна. Отблеск ее мелькал на морских волнах, размеренно набегавших на берег.

Галина, стоя у окна, вслушивалась в голоса моря. Потом подошла к кровати. Посмотрела на мужа. Он сидел в пижаме, подобрав под себя ноги, читал какой машинописный текст и курил.

— Что же мы теперь будем делать, Тадек? — спросила вполголоса.

Он молча пожал плечами, не отрываясь от дядиных мемуаров.

— Почему ты не сообщил в милицию?

Медленно погасил в пепельнице сигарету и ответил, не глядя на жену:

— С этим всегда успеем. Тут надо хорошо подумать…

— О чем? Неужели ты думаешь, что я смогу хоть на минуту заснуть, зная, что там, внизу, этот лежит и скалит зубы?

Взглянул на нее.

— Тише, пожалуйста! Я знаю, что милиция приехала бы и забрала его.

— Почему же ты не позвонил?

— Потому что… потому что на этом дело не закончилось бы, а лишь… началась бы…

— Тадек, тут что-то не так. Прошу тебя, объясни, в чем дело, почему ты так странно себя ведешь. Сначала была гроза, и ты сказал, что не хочешь сообщать этого по телефону, что поедешь сам, как только ливень утихнет. А когда распогодилось, была уже ночь, и ты сказал, что в таком маленьком городке вряд ли в полночь кто-то есть в милиции и что поедешь утром. А теперь говоришь что… на этом дело не закончилось бы… скажи, что тебя беспокоит?

Он взглянул на жену усталыми глазами, ласково притянул ее к себе:

— Ты хочешь сказать, что я думаю?

— Да уж точно! — произнесла решительно.

— В первый же момент, натолкнувшись на того… человека, я начал размышлять над тем, что ты сказала, когда мы только что приехали сюда.

— Размышлять над тем, что я сказала? А какое это имеет отношение ко всему этому? И что же я такого сказала?

— «Я всю жизнь мечтала иметь домик с садиком в маленьком городке». И еще: «Нам потребовалось бы много лет работать, чтобы приобрести все это».

— Да. Но я не сказала, что мечтаю о домике со скелетом, вмурованным в стену.

— Однако сказала, что мечтаешь о домике, не так ли? И я знаю, что это действительно твоя давняя мечта.

— Не понимаю тебя! Впервые со дня нашего знакомства я тебя не понимаю.

— Сейчас поймешь…

Он направился к двери.

— Ты куда? — вскочила и испуганно повисла на его руке.

— Туда, вниз… — легонько освободился он. — Я хочу кое-что принести из дядиного кабинета и показать тебе.

— Тадек, только не сейчас!

— Не волнуйся. Я же все-таки врач. И скелетов на своем веку повидал дай боже. Собственно, и учился на них. Да и у живых людей не одну кость отпилил уже… Подожди минутку. Сейчас все объясню. Может, пойдешь со мной?

Она отрицательно покачала головой. Он улыбнулся и погладил ее по распущенным волосам.

— Я быстро. Полминуты — самое большее. Там есть нечто такое, о чем тебе не сказал сразу. Хотел сначала выяснить для самого себя.

Он вышел, не закрыв за собой дверь. Галина вслушивалась в его шаги по скрипучим ступенькам.

Между тем доктор Тадеуш Мрочек сошел вниз. Шторы плотно прикрывали окна. В густой темноте нащупал выключатель. Зажегся свет. Ковер закрывал нишу в стене. Мрочек подошел ближе. Какое-то странное чувство охватило его. Почему-то подумалось, что под ковром ничего нет, что это просто было наваждение, он сейчас отвернет его, а там — ровная гладкая стена…

Слегка дернул. Ковер повис на одном гвозде. Скелет все так же лежал в нише, как и до этого. Но Мрочек только мельком глянул на него. Его интересовало другое. Склонился над вынутыми кирпичами. Взял в руки один из них, затем внимательно осмотрел другие, время от времени соскребая с них остатки цемента. Отковыривался он легко, словно совсем недавно был приготовлен. Доктор выбрал два наиболее подходящих кирпича, прижал их к груди правой рукой, левой выключил свет и пошел наверх.

Галина стояла посреди спальни в той же позе, в какой он оставил ее. Мрочек тихо прикрыл двери и молча, протянул ей один из кирпичей.

— Что это? — несмело повертела его в руках.

— Кирпич, как видишь…

Он подошел к столику, положил на него второй кирпич, закурил сигарету.

— Зачем ты их принес?

— Прочитай.

— Что я должен прочитать?

Не отвечая, коснулся пальцем поверхности кирпича. Молодая женщина при слабом свете ночника вполголоса прочитала:

— П. М. 1967.

Выпрямилась.

— Это клеймо? На кирпичах иногда выбивают какие-то знаки.

— Да. П. М. — это, пожалуй, Поремба Морская, а 1967–й должен быть годом выпуска продукции. Так что теперь видишь — кирпич новый.

— Значит…

— Значит, кирпич произведен в Порембе Морской в 1967 году. Так что в этом году кто-то осматривал нишу и снова замуровал ее. Но это еще не все…

Он показал второй кирпич.

— Свастика! — сказала удивленно, оглядывая вытисненное посередине клеймо. — И цифра: 1938. Это, пожалуй, тоже дата.

— Дата, — подтвердил Тадеуш. — А теперь слушай. Все кирпичи, которые я вынул из той стены, за исключением двух отмечены тридцать восьмым годом и клейменые свастикой.

— Что это могло бы означать, Тадек?.. Скажи, если что-то понял.

— Понял, да не все. Или, говоря правду, еще ничего не понял. Только знаю одно…

— Что?

— А то, что должен докопаться до истины, узнать каким образом этот тип оказался замурован в дядином кабинете. Здесь нельзя допустить ни одной ошибки. Если бы не эти два новых кирпича, то я мог бы предположить, что кто-то кого-то замуровал здесь много лет назад. Возможно, перед войной, когда эта территория была под гитлеровцами. И дядя, прожив здесь двадцать лет, и не подозревал, что в стене его кабинета лежит скелет. Но…

Он на минуту замолчал.

— Но… — повторила женщина, словно откликнулось эхо, — эти два кирпича…

— Эти два кирпича, — тихо сказал он, — как бы свидетельствуют о том, что дядя таки знал о скелете, видел его, находился с ним под одной крышей по собственной воле, а не по принуждению. И даже снова замуровал его совсем недавно!

— В этом не может быть абсолютной уверенности. Все могло быть как-то… как-то по-другому.

— Как? Не скажешь же ты, что через двадцать лет после войны кто-то развалил стену и замуровал скелет в доме повятового судьи, а судья ничего об этом не знал? Вот на стене, если снять ковер, отчетливо видно, где он замурован! Это и слепому видно. Нет! Милиция придет к тому же заключению, что и я. А дальше выводы будут просты: дядю знали и уважали как гражданина Порембы Морской, и я, молодой врач, приезжаю после его трагической смерти и хочу поселиться здесь вместе с тобой, пользуясь уважением, которым окружено было его имя… И вот, уже с первого дня моего пребывания здесь окажется, что дядя держал в стене своего кабинета замурованного покойника, что он знал об этом и молчал, молчал! Ты думаешь, обнаружение скелета в стене не было бы здесь сенсацией? Не забывай, что дядя никому не раскрыл этой тайны, иначе скелета в стене уже бы не было. А из всего этого напрашивается только один логический вывод: дяде понадобилась эта тайна! Милиция развалит весь дом, выискивая, нет ли здесь еще каких-нибудь скелетов. Начнется следствие. Помни, что дядя погиб трагически. Поползут сплетни, будут связывать его смерть с тайной замурованного в стене скелета… Он замолчал на минуту, сел и закурил сигарету.

— Но ведь все, что ты говоришь, построено лишь на предположениях… — сказала она, садясь возле него и также закуривая. — Могло же все быть и совсем иначе. Может, дядино имя здесь ничем и не запятнано. И сплетен можно избежать. Достаточно позвонить в милицию и попросить, чтобы держали это в тайне. Приедут, заберут скелет, составят протокол, и все дело утрясется за неделю.

— Нет… — Тадеуш грустно покачал головой. — Только не в таком городке… Да и для Варшавы это дело было бы значительным. Чтобы разобраться, что к чему, милиция должна будет втянуть в разбирательство, по крайней мере, половину местных жителей. Вместо того чтобы начать основательно работать и жить спокойно, в согласии с людьми, мы бы оказались в самом аду… Конец твоим мечтам о тихой, спокойной трудовой жизни. А когда у нас появятся дети, о них станут говорить, что это дети «того врача, чей дядя живьем людей в стену замуровывал!» Нет, нет, нет!.. Поэтому не удивляйся, что я сразу не побежал в милицию… А может, я ошибся? Нужно все спокойно обдумать, потому что единственного человека, который мог бы нам что-то объяснить, уже нет в живых…

— О боже… — Галина схватилась за голову. — Что он наделал? Втянул нас в…

— Мне кажется, что все намного хуже, чем ты себе представляешь. Если бы мы хоть не приезжали сюда. Тогда все это нас бы не коснулось. Кто-то забрал бы дядину мебель, снял бы этот проклятый ковер и должен был бы заметить, что часть стены в определенном месте заново оштукатурена. В результате был бы найден скелет. А теперь мы увязли в этом деле по уши, потому что ни в милицию сообщить не можем, ни сделать вид, будто ничего не знаем, имея дыру в стене и груду кирпича на полу.

Тадеуш подошел к окну. Луна светила еще ярче, и море напоминало издали бесконечное, темное и одновременно сверкающее стекло.

— Ну, Галина, что нам делать?

Жена не отвечала. Вместо этого она, как поступили бы на ее месте девяносто девять процентов женщин, заплакала. А муж, как сделали бы в таком случае девяносто девять процентов мужчин, сказал:

— Да перестань, ради бога! Дай подумать!

Она с трудом взяла себя в руки и вытерла платочком глаза. Мрочек сказал:

— Есть два выхода из положения. Первый — пойти утром в милицию и заявить обо всем. Второй — не идти в милицию и никому ни о чем не заявлять. Словно ничего и не знаем.

— А что тогда?

— Тогда… — рассуждал он, — тогда мы должны выбросить куда-нибудь те кости или… замуровать их обратно в стену. И хорошо прибить ковер, чтобы никто неделю-другую не мог заглянуть под него, а затем начать побелку стен. Это не удивит никого, потому что на Приморье люди любят ремонты, в конце концов, так делают все, кто занимает чужое жилье.

— Как, и оставить его в стене? И жить с ним под одной крышей?

— А что же делать? Если имеешь в виду что-то лучше, говори.

— Я думаю, что лучше его где-то закопать.

— А где? И не сегодня же! Не зная местности, не будем же бродить в темноте, рискуя на кого-нибудь нарваться.

— Но я не хочу жить так, зная, что он… он… Тадек, пойми же меня!

— Помни, пока он здесь с нами, никто его не найдет. А если где-то закопаем, выбросим вон или даже утопим в море, кто-то может или проследить за нами, или найти его, или… Кто знает, что может быть еще! Это человеческие кости. Обязательно начнется следствие. И ниточка может привести к клубку. А тогда уже попадем в настоящую беду. Будем отвечать за замалчивание давнего преступления как дядины соучастники.

— Чепуха! Тот уже мертвый был, когда мы еще пешком под стол ходили. Никто нас в причастности к преступлению не может обвинить. Кроме того, почему ты уверен, что именно твой дядя его убил? Мог человек умереть и от какой-то болезни…

— И после смерти замуроваться в стене? А эти кирпичи? Эти два проклятых, недавно изготовленных кирпича? Их бы можно было заменить, но где найдешь старые? К тому же мы ничего не знаем. А милиция может в течение короткого времени собрать очень много данных… Тот человек где-то жил, работал, и вот вдруг его не стало. Исчез в стене дядиного кабинета и лежит там столько лет. А цветы? Цветы на груди у покойника. Будто кто-то горевал по нему после его смерти. Но если бы человек умер естественной смертью, при нормальных обстоятельствах, его бы похоронили на кладбище, и цветы лежали бы в гробу! Нет, не могу раскусить этот орешек!

Он замолчал, тяжело дыша.

— Но что мы можем сделать? — Галина подняла на него усталые, испуганные глаза.

— Что можем сделать? Единственное — снова замуровать его, повесить ковер и стол подвинуть так, чтобы к стене нельзя было подойти. Когда поживем здесь немного, найдем абсолютно безопасное место, тогда вытащим его. Зимой его можно будет, в конце концов, даже сжечь. Теперь же ни в коем случае мы не должны его трогать.

— А когда… когда хочешь его… — Галина посмотрела на дверь и замолчала.

— Сейчас! — сказал твердо. — Я думаю только об одном: о том, чтобы мы могли спокойно занять этот домик и жить как люди… Не хочу, чтобы ты думала, что я обычный негодяй, который, несмотря ни на что хочет замести следы, скрыть правду, только бы устроить свою жизнь. Я хочу разгадать эту тайну, иначе меня всю жизнь будут мучить угрызения совести. Все может быть совсем иначе, не так, как мы себе представляем. Я возьму кусок кости на анализ и постараюсь лабораторным способом исследовать, когда этот человек умер. Наконец, тщательно осмотрю скелет, может найдем что-то в дядиных бумагах? Может, это был несчастный случай, и дядя хотел его утаить? А может, когда убил того человека, то верил, что поступил правильно, потому что другого выхода не было? А может, как я уже сказал, как-то иначе разрешится вопрос. Тогда мы смогли бы сообщить властям, и совесть наша была бы чиста. Во всяком случае, сейчас другого выхода нет: скелет надо замуровать.

— Если бы ты не открыл окно… — сказала тихо, — ничего бы и не случилось. Дверь бы не захлопнулась с такой силой, и мы прожили бы здесь всю жизнь, ни о чем не догадываясь.

— Но я открыл окно, и ничего уже не сделаешь. Ты пойдешь со мной или останешься здесь?

— Остаться? Ни за что на свете! — подхватилась она. — Будь спокоен… Я уже взяла себя в руки. Постараюсь… постараюсь помочь тебе.

Улыбнулась ему бледной, усталой улыбкой.

— Если уж должны идти, то идем! — сказала она, пытаясь вести себя непринужденно. — В прихожей на гвозде висит электрический фонарь. Нужно взять, если хочешь осмотреть скелет в нише.

Он кивнул головой. Оба направились к двери, а потом начали медленно спускаться по узким, скрипучим ступенькам.

4. Первый бургомистр

Когда вошли в кабинет и Тадеуш зажег свет, Галина подошла к окну и, отогнув краешек шторы, посмотрела в окно. На улице было достаточно светло, и отдаленные кусты при лунном свете походили на застывшие в танце призраки. Она вздрогнула и отвернулась от окна. Штора опустилась за ее плечами, однако осталась почти незаметная щель.

Мрочек стоял посреди кабинета, оглядываясь вокруг.

— Ты что-то ищешь? — спросила, невольно понижая голос.

— Нет, размышляю, где бы дядя мог держать мастерок, и все необходимые материалы, чтобы заштукатурить стену.

— Наверное, не здесь, — невольно улыбнулась. — Такие вещи хранят или в подвале, или где-то в сарае… Был ли у дяди сарай?

— Кажется, был. Дядя держал там верстак.

— Ты сначала осмотришь скелет?

— Наверное, лучше сначала принести инструменты, потом сможем спокойно осмотреть, а потом уже заштукатурить стену.

— Тадек, слушай…

— Ну что такое? — он уже взялся за дверную ручку.

— А ты умеешь штукатурить?

— Ну, как-то уж попытаюсь. Наконец, не такая это и премудрость: смешать немного песка с цементом и положить несколько кирпичей.

Прихватив фонарь, Тадеуш кивнул жене. Тихо приоткрыли дверь. На крыльце было совсем темно, густая листва дикого винограда не пропускала сюда лунный свет. Мрочек бесшумно закрыл дверь. Осторожно, почти на цыпочках, спустились деревянными ступеньками в сад.

После грозы воздух был прохладный и влажный. Тадеуш на секунду включил фонарик, осветив среди мокрых деревьев и кустов неширокую тропинку.

— Возьми меня за руку, — прошептал. — Там, за деревьями, будет светлее.

Прошли несколько десятков шагов, Мрочек остановился и оглянулся.

Чуть позади, в долине, виднелся освещенный луной дом. Под самой крышей желтовато светилось оконце спальни, где светился ночник.

Двинулись дальше, сбивая с кустов холодные капли. Луна плыла высоко в небе, большая, бледная, холодная.

Еще ступили несколько шагов, кончились кусты вдоль тропинки. Никакой ограды. И вдруг увидели, почти у самых ног, море. Здесь было светло, как днем. Справа — небольшой залив среди камней с каким-то помостом. У него что-то темнело. Неужели моторная лодка? Слева простирался песчаный пляж, далеко-далеко, сколько можно было охватить взглядом.

— Боже, как здесь хорошо! — вырвалось у Галины из груди. — И это все вместе с частью пляжа принадлежало твоему дяде? — она показала рукой на два ряда кустов, которые тянулись от берега вглубь суши.

— Да, — Тадеуш внимательно озирался вокруг. — Насколько помню, тот сарайчик должен был быть где-то в конце сада. Может, вон там? — кивнул в сторону деревьев, среди которых что-то темнело. — Пошли!

Двинулись поперечной тропинкой, и через какую-то минуту Галина заметила низкую, обвитую плющом дверь небольшого деревянного сарая.

— Только бы не была заперта, — шепнул Тадеуш и нажал на защелку. Дверь со скрипом приоткрылась.

Там было чисто убрано. На полках стояли горшки для цветов, а под ними размещены разнообразные садовые орудия. В углу выделялись две большие лейки и свернутый новый резиновый шланг. Под противоположной стеной в свете фонаря блеснул верстак.

— Видишь? — вполголоса сказал Мрочек.

У стены лежали аккуратным стопками кирпичи.

— П. М. 1967… — прочитал, нагнувшись. — Новые! Дядя, видимо, совсем недавно купил их… А вот и цемент и песок. И даже мастерок есть. Все в порядке…

Через несколько минут они были уже снова в кабинете. Мрочек снял ковер со стены.

— Вот только сейчас пришло мне в голову, что до сих пор не знаем, мужчина это или женщина. Стань вот здесь и посвети мне. Так, хорошо.

Он склонился над нишей.

— Мужчина, — сказал молодой врач. — Видишь эти кости? Нельзя утверждать категорично, но, видимо, ему было лет за тридцать, может, чуть меньше, а может, и больше.

Голос его звучал спокойно, размеренно, как будто Мрочек сидел на академической скамье и сдавал экзамен профессору медицины.

— Теперь сюда посвети…

Галина глубоко вдохнула, закрыла на мгновение глаза, но сразу же их открыла. Тадеуш держал в руке череп, внимательно осматривая его со всех сторон.

— Тут ничего… здесь также… Никаких следов ранения. Лоб высокий, а зубы… Три золотые коронки спереди. А этот, кажется, запломбированный. Попробуй осмотреть, если не боишься.

— Я должна взять его в руки? — дрожащим голосом переспросила.

— Ну, если не хочешь, положим на стол.

Он осторожно положил череп на письменный стол и направил свет в глазницы, чтобы Галине было все видно.

— Да… — голос ее не переставал дрожать. — Видно, заботился о своих зубах. Две пломбы вовремя поставленные.

— Что бы ты сказала о них?

— Немного. Начали уже крошиться. Не очень качественный материал. Он умер несколько лет назад, Тадек. Я не разбираюсь в судебной медицине, но как стоматолог могу сказать, что пломбы выкрошиться в таких условиях быстро не могут, даже если бы они были и из плохого материала.

— Ясно. Я тоже так подумал. Без лабораторного анализа трудно определить все точно, но, по грубым расчетам, смерть наступила лет пятнадцать-двадцать назад. Многое зависит от влажности воздуха, от того, насколько хорошо была заштукатурена стена, и так далее… Ты больше ничего не можешь сказать о его зубах?

— Нет. Если взять одну из этих пломб, может, потом и смогла бы сказать что-то, рассмотрев ее под микроскопом и сделав химический анализ. Во время оккупации немцы употребляли совсем другой цемент для пломбирования, суррогат. Это я знаю, потому что несколько похожих старых пломб мне пришлось вынуть.

— Хорошо. Возьмем одну. Может, что и узнаем.

Он взял череп, отнес его в нишу и положил в прежнее положение. Затем, подсвечивая себе, принялся старательно, кость с костью, осматривать скелет. Вдруг выпрямился.

— Смотри! Пуля! Вот, посреди третьего левого ребра торчит. Видишь? Значит, стреляли в спину… Вероятно, от нее и умер. Минуточку, сейчас ее вытащу.

Через секунду на его ладони оказался маленький овальный предмет, покрытый ржавчиной. Тадеуш положил его на стол и дальше продолжал осмотр. Но, если покойник и был окружен тайной, то ни одного ключа к ней при обследовании скелета не удалось обнаружить.

— Можешь поставить фонарь на стол… — сказал шепотом, закончив свою работу и вытирая пот со лба. — Больше ничего не узнаем. Можем сказать лишь, что это был мужчина средних лет, высокого роста и что он был ранен в левое плечо из огнестрельного оружия. Пуля прошла слишком низко и возможно попала в сердце. Это произошло больше полутора десятков лет назад, может, и двадцати… Дай-ка мне клочок бумаги, вон там лежит, на столе. Заверну пулю, пломбу и этот высушенный стебелек. Его нужно положить отдельно. Вдруг кто и сможет установить, как давно тот цветок сорван? Впрочем, цветы могли быть положены и позже, не обязательно в день смерти… Ладно, заканчиваем со всем этим.

Галина подошла к столу за бумагой и вдруг вскрикнула, прикрыв рот ладонью.

— Там… — показала на окно. — Кто-то заглядывал!

— Глупости. Окно же зашторено. Тебе просто показалось. Это от нервного напряжения. В таком состоянии можно увидеть призрак. Это неудивительно…

Она не отрывала взгляда от окна. Казалось, даже не слышала мужа.

— Там… там щель между шторами… — тихо сказала. — Могу поклясться, что видела глаз и… часть лица.

— Чепуха, — повторил, стремясь говорить убедительно. Однако погасил свет и поспешил к двери.

Вышел на крыльцо, немного постоял неподвижно, прислушиваясь. В саду было тихо, только доносились всплески морских волн. С деревьев опадали последние капли. Мрочек на цыпочках спустился вниз и медленно прошел вдоль стены дома. Дошел до угла, выглянул. Луна освещала клумбу перед окном кабинета. Тадеуш внимательно осмотрелся вокруг, заглянул в окно. В кабинете было темно. Легонько стукнул пальцем по стеклу, сказал негромко:

— Зажги свет…

Через мгновение вспыхнула лампа. Он увидел в щель Галину, стоявшую возле письменного стола. Она смотрела в его сторону.

— Хорошо, — сказал. — Уже возвращаюсь.

Оглядевшись еще раз вокруг, Мрочек спокойно двинулся назад. На крыльце задержался, прислушиваясь. Затем вошел и запер за собой дверь на засов.

— Ну не было никого, — пожал плечами. — Нервы, любимая… — Он обнял жену и коснулся губами ее щеки. — Признаться, этот страшный тип и меня тоже вывел из равновесия.

— Клянусь, что видела кого-то… — повторила тихо она. — Это не видение. Ты осмотрел землю?

— Землю?

— Да. Если там действительно кто-то был, то под окнами остались какие-то следы.

— Там трава… — немного неуверенно начал он, разозлившись, что сам не додумался до этого. — Наконец, уже поздно. Я сам стоял в том месте, и если даже были какие-то следы, то я затоптал их. Ну как это не пришло мне в голову — посмотреть. Да все это ерунда, Галинка! У нас разыгралось воображение. Давай-ка за работу. Чем быстрее справимся, тем лучше. А потом — пусть даже здесь будет сотня скелетов — должны спать! Завтра в полдень похороны, надо отдохнуть. Ну, я пошел на кухню, сделаю раствор. Уложим кирпич, кое-как заштукатурим, и конец…

За час справились. Мрочек критически осмотрел стенку, которая стала немного толще и бугристее, но в общем, все получилось намного лучше, чем он ожидал. Навесили ковер, подсунули стол и кресло. Галина тщательно вымыла и вытерла пол.

Двинулись скрипучими ступенями наверх, а через четверть часа Галина спала уже как убитая. Мрочек вытянулся на кровати и сомкнул на мгновение веки. Потом протянул руку к ночнику, чтобы выключить свет. Дядин дневник лежал на столике. Рука молодого доктора повисла в воздухе. Взял несколько листков и начал читать. Сон не приходил. За окном светлело. Над морем занимался безоблачный рассвет. Ни следа вчерашней грозы.

В пепельнице росла куча окурков. Галина спала, ровно дыша, заложив руки за голову. Будильник громко тикал.

Тадеуш зевнул. Медленно водил глазами по строкам машинописи. Вдруг поднялся на локте. Еще раз прочитал последние слова. Быстро повернулся к жене, положил руку на ее плечо.

— Галина!.. — сказал тихо. — Галина!

— Что такое? — резко поднялась, протирая глаза. — Что случилось? — со страхом оглянулась, не понимая, где она. А потом успокоилась. — Напугал ты меня.

— Послушай… — сказал, не обращая внимания на ее слова, — что дядя пишет в дневнике:

«…Кто увидел бы теперь Порембу Морскую, впервые приехав сюда, не смог бы даже себе представить, как выглядел этот очаровательный приморский городок в первые месяцы после освобождения. Все лежало в руинах, а люди, прибывшие сюда сразу же с войсками, чтобы заселить эту землю, не все были, к сожалению, теми, кого ждала она веками. Среди поселенцев было много бандитов, дезертиров, хулиганов и всяких других отбросов общества, которые явились сюда ненадолго, чтобы только поживиться и исчезнуть в хаосе, господствовавшем тогда на возвращенных землях. Среди них было достаточно и худших из худших, тех, кто скрывался от заслуженного наказания: агентов гестапо, полицаев и палачей из концлагерей. Слетались сюда, рассчитывая затеряться и переждать среди человеческой массы, такой разнообразной, как всегда бывает при переселении людей из разных концов страны.

Что касается нашей Порембы, то следует отметить: здесь сразу же подобралась группа инициативных жителей, которые не позволили проходимцам затесаться между собой и разграбить то, что осталось еще среди руин после разрушительной войны. Однако в той же группе честных граждан нашелся один преступник. Он сумел так замаскироваться, что был даже единогласно избран бургомистром. Я сам некоторое время работал вместе с ним и не мог в чем-то его заподозрить. Должен признать, это был человек, который с исключительной заботой и старательностью приступил к восстановлению и организации жизни в нашей окрестности. Конечно, со временем мы все поняли причину этих стараний. Но, глядя на него, никто бы и не заподозрил, что кроется под этим высоким умным лбом. Производил очень хорошее впечатление. Приличный, высокий, крепкий, лет так под сорок. Весельчак, шутник. Смеялся часто, со всеми был в товарищеских отношениях. Любил выпить, но никогда не злоупотреблял этим. Быстро завоевал уважение своей видимой искренностью и откровенностью. Помню его, словно это было сегодня: широко улыбающегося, всегда сверкающего зубами. Спереди в верхней челюсти у него было три или четыре золотых зуба, и улыбка от того была еще выразительнее. Вспоминаю о тех золотых зубах, потому что благодаря им его сравнительно быстро, в течение года, разоблачили.

Органы безопасности имели описание его примет и по ниточке добрались до клубка. Оказалось, что это был уроженец Лодзи. Во время оккупации вступил в СС, стал комендантом еврейского концлагеря, где отличался необычайной жестокостью и садизмом. Собственноручно замучил, применяя самые изощренные способы, сотни людей. Арест его был для меня и для всех нас настоящей неожиданностью. Однако ему удалось бежать с поезда, когда его везли в Варшаву. Преступника не нашли.

Наблюдая за тем, что происходит сейчас в мире, читая газеты, я не удивился бы, если бы услышал, что этот человек вновь всплыл на поверхность и стал образцовым бургомистром где-то в другой стране…»

Мрочек положил листы на столик.

— Это о нем! Слышишь, Галинка! Три золотых зуба, высокий, около сорока лет. Это он.

— Ну, не обязательно. — Она протерла глаза, тряхнула головой, прогоняя остатки сна. — Думаю, у многих людей есть три золотые коронки на верхней челюсти.

— Не так уж много, если учесть, что этот тип крепко связан с Порембой и дядей.

— Хорошо, но почему именно твой дядя должен был бы его убивать? Это совершенно бессмысленно… Он был бы первым человеком, который бы известил органы о появлении преступника. Даже если бы и встретился с ним, и, имея оружие, застрелил его, поскольку тот, например, оказывал сопротивление, то и в этом случае чего прятаться? Никто его не привлек бы к ответственности. Такого гестаповца имел бы право расстрелять каждый… Ничего не понимаю.

— И я тоже. Ты права. Ты была бы наверняка права, если бы не…

— Если бы не что?

— Если бы не лежал тот тип там, внизу.

— Во-первых, неизвестно, он ли это точно. Во-вторых, мы не знаем, каким образом он там оказался, и какова роль в этом твоего дяди. В-третьих, не будем делать поспешных выводов. Все это имеет какую-то последовательную логическую связь, которую мы сейчас не видим. Может, когда-то узнаем? — она легла, прищурив глаза. — Господи, как хорошо было бы, если бы мы сюда совсем не приезжали!

За окном уже светало. Мрочек перевел еще раз будильник, выключил лампу и закрыл глаза.

5. Твоя жена не умеет плавать!

Среди тишины где-то пронзительно зазвенел звонок. За окном стояло утро. Проснулись одновременно. Минутку лежали неподвижно. Звонок внизу зазвонил еще пронзительнее.

— Кто это может быть? — вдруг снова вернулось беспокойство.

— Наверное, молочница… — рассудительно ответила Галина. Встала, надела халат и спустилась вниз. Тадеуш сунул ноги в шлепанцы и подошел к окну. Над морем занимался погожий солнечный денек. Сад казался намного меньше и совсем не таким таинственным, как ночью.

Прислушался, но внизу слышались только шаги жены, которая принялась хлопотать в кухне. Отошел от окна, раскрыл чемодан, достал электробритву, включил в розетку. Брился, тихо насвистывая. Размеренное гудение бритвы понемногу развеивало вчерашнее настроение. Все казалось значительно проще и не таким тревожным. Свободной рукой коснулся дядиных заметок, взял верхнюю страницу и начал заново перечитывать. Заскрипели ступеньки. Вошла Галина, зевая.

— Молочница… — сказала выдохнув. — Когда я спустилась, молоко уже стояло на крыльце. Затопила печку и поставила его на плиту. Через пять минут будем пить кофе.

Принялась перекладывать белье в чемодане.

— Даже если бы здесь была и тысяча скелетов, — сказала то ли себе, то ли ему, — пойдем купаться! В конце концов не для того приехали мы к морю, чтобы…

— Слушай, — выключил бритву. — Чем это пахнет? — потянул носом. — Кажется, что-то горит внизу.

— О, боже! Молоко!

Когда вкладывал бритву в футляр, Галина уже вернулась.

— Что там случилось? — спросил без особого интереса.

— Будешь пить черный кофе или чай, — развела руками. — Не знаю как обращаться с этими угольными печами. Думала, только на газе так быстро закипает. А выходит, нет. Выкипело до последней капли.

— Самый лучший учитель — собственный опыт, — прибег Мрочек к сентенции, доставая полотенце и зубную щетку. — Иду умываться. Пусть будет чай. Нет ничего отвратительнее черного кофе утром. Гадость…

Открыл окно. Нежный ветерок слегка зашевелил листочки дневника Станислава Мрочека, судьи из Порембы Морской. Галина быстро подошла к окну и закрыла его.

— Я никогда не боялась сквозняков, — сказала без улыбки. — Но в этом доме у меня к ним какое-то предубеждение. Честное слово. Неизвестно, что еще может произойти, если опять хлопнет дверь.

Муж весело засмеялся:

— Такая хорошая погода, что тот тип в стене кажется мне просто выдумкой…

Позавтракали торопливо в кухне. Будто по какому-то не писаному соглашению решили не заглядывать в кабинет. Затем вышли в сад.

Погода действительно стояла замечательная. Легкий ветерок с моря освежал, так как солнце уже припекало, хоть и был ранний час. Вскоре оказались на том месте, откуда ночью смотрели на море. Но небольшой, обвитый плющом сарай не представлял собой ничего таинственного, а сад, залитый солнечными лучами, оказался особенно хорош. Радовали глаз обилие цветов и красивых кустарников. Замурованный скелет был для Галины неким фрагментом вечерней телепередачи, которая исчезла, чтобы больше не вернуться, но отложилась в памяти каким-то ужасным эпизодом.

Внизу перед ними, за каменной стеной, а вернее, большой скалой, которая одним краем погружалась в море, а другим тянулась песчаным берегом и исчезала в дюне, естественно отгораживая часть пляжа возле дома от соседей слева, стояла небольшая моторка, привязанная к помосту, выстланному на сваях.

— Это наша? — спросила Галина и сразу же поправилась. — Это лодка твоего дяди?

— Да. Старая, как мир, но хорошая. Дядя купил ее уже после войны, выбрал среди всевозможных складских остатков, починил, приладил мотор и вообще заботился о ней, как о ребенке… Жаль, что меня не было с ним тем утром, когда сердце отказало ему. Может, жил бы до сих пор?

Оба замолчали и двинулись к пляжу. Громадная песчаная подкова, куда не глянь, была безлюдной. Лишь метров за двести от Мрочеков выходил из воды какой-то мужчина в черных плавках.

— Не сказала бы, что эти люди ценят то, что лежит у них под самым носом, — сказала Галина, спускаясь вниз к морю. Под ее сандалиями шуршал сухой песок. — Такой замечательный день, а на пляже ни души, только вот этот отшельник.

— Местные жители, видимо, собираются на работу или на рынок, а дачники, если они уже есть здесь, отсыпаются. И вообще, здесь, у моря, совсем немного домов, только единственная наша улочка, и ту, по-моему, заселяют пожилые люди. Что-то я не видел ни молодежи, ни детей… Вот жил бы здесь до конца жизни и никуда не выезжал бы.

— И я…

Положив одежду возле ступенек помоста, прыгнули в лодку.

— А ты можешь его завести? — поглаживая отполированные поручни, спросила Галина.

— Ну, конечно. Ничего сложного здесь нет. Если только двигатель исправен… Бензин есть. — Двигатель тихонько зафыркал. — Отвязывай!

Веревки полетели на помост. Тадеуш перешел к корме и сильно оттолкнулся ногой. Лодка мягко прошел мимо свай и закачалась на воде.

— Поехали!

За кормой забулькало, стрельнуло пенистым фонтанчиком, и моторка рванулась вперед. Берег начал отдаляться.

Галина уселась, держась одной рукой за поручень, второй — убрала со лба прядь взъерошенных волос.

— Помни, что твоя жена не умеет плавать! — рассмеялась громко. — Не утопи меня!

Двигатель ревел все сильнее. Корма осела чуточку глубже, нос задрался вверх.

— Нечего бояться! — крикнул Мрочек, — море гладкое, как стол. Немного поплаваем и вернемся. Свежий воздух только на пользу после всех неприятностей. Потом искупаемся у берега, я подстрахую тебя. Замечательно, правда?

— Чудесно!

Она рассматривала длинную береговую полосу, удалявшуюся с каждой минутой. Безлюдно. Только все тот же мужчина отдыхал на пляже после купания. Заметила его. Лежал на песке, но с такого расстояния он казался таким маленьким, что Галина не разглядела в его руках тяжелый полевой бинокль, направленный в их сторону.

— Слушай! Вода на дне! — вдруг сказала Галина. — Кажется, раньше ее не было.

— Ты не обратила внимания. Всегда в лодке есть немного воды. Вероятно, протекла сквозь брезент во время грозы.

Однако сбавил обороты двигателя и посмотрел вниз.

— Прибывает, эй! — испуганно закричала Галина. — Тадек, возвращаемся.

Еще мгновение ее муж смотрел на воду, плещущуюся в ногах и прибывающую на глазах. Резко повернул руль, направил нос моторки к берегу, прибавив газу. Они были теперь более чем в километре от пристани.

Галина машинально поджала под себя ноги. Вода все прибывала. Моторка замедляла ход, хотя Тадеуш выжимал из двигателя все возможное. Берег приближался, еще метров восемьсот… семьсот…

Моторка наклонилась на борт.

— О, черт! — тихо процедил Тадеуш.

— Слушай! — вскрикнула она. — Тонем! Смотри, вода…

Не успела закончить. Моторка стала почти вертикально и кормой начала погружаться в море. Мрочек прыгнул в воду и сразу же выплыл тут же у борта.

— Спокойно, Галина… Прыгай…

— Не-е-т!

Но прыгнула, потому что нос лодки вдруг поднялся еще больше вверх. Не успела вскрикнуть еще раз и глотнуть воды, как ее подхватили сильные руки, и она услышала спокойный голос Тадеуша:

— Не вырывайся… расслабь мышцы, не бойся… доплывем… уже недалеко…

Хотя страх ее не прошел, но в его голосе было что-то такое, отчего понемногу успокаивалась. Послушно лежала на воде, чувствуя, как ноги опускаются в холодную бездну. Но плечо, поддерживающее ее снизу, не давало ей погрузиться глубже.

— Шевели слегка ногами… — тяжело выдохнул Мрочек. — Будет легче держаться на поверхности.

Попробовала. Ощущение опускания прошло.

«Боже, — почти шептала лихорадочно губами. — Хоть бы это все закончилось, хоть бы был скорее берег… хоть бы стать уже ногами на землю, на землю…»

Мрочек плыл медленно, но уверенно, подгребая под себя воду одной рукой и работая ногами. Он и не заметил, что мужчина, который отдыхал на пляже, сорвался и побежал к морю. И произошло это почти тотчас, когда лодка начала тонуть. Мрочек только вот сейчас увидел его голову над водой и услышал окрик.

— Есть помощь! — сказал прямо в ухо жене. — Держись, все будет хорошо!

Незнакомец плыл красивым мягким кролем, приближаясь прямо на глазах. Тадеуш уже увидел гребешок волны, выскочивший из-под длинной, смуглой руки. Пловец был уже рядом. Он мгновенно оценил ситуацию.

— Положите руки на нас обоих, — отфыркиваясь, сказал Галине. — Не бойтесь. С вами ничего не случится… Тут уже недалеко…

До берега оставалось несколько десятков метров, когда незнакомец перестал плыть.

— Здесь уже можем дальше идти, — объяснил, освобождаясь от Галининой руки, пальцы которой судорожно впились в его шею. — Не бойтесь, — выпрямился и встал на ноги, вода доходила ему до пояса. — Я знаю это место, как собственный карман. Отсюда до самого берега тянется отмель.

Они двинулись, медленно ступая песчаным, мелким дном, поддерживая Галину, которая теперь так обессилела что, казалось, вот-вот потеряет сознание.

Ступив на берег, осторожно положили ее на песок, но она сразу же приподнялась на локтях.

— Как чувствуешь себя? — опустился на колени рядом с ней Тадеуш.

— Уже хорошо, спасибо…

Мрочек встал и посмотрел на незнакомца, который отошел немного в сторону и стоял улыбаясь.

— Я хотел бы вас поблагодарить… — Тадеуш подошел к нему, протягивая руку.

Незнакомец, смутившись, пожал ее.

— Это мелочи… Главное, что все хорошо закончилось.

— Мрочек… А это — моя жена. Мы вам очень-очень благодарны…

— Это действительно мелочи… — незнакомец еще шире улыбался, показывая белые зубы, которые особенно выделялись на смуглом лице. — Да, впрочем, это и моя обязанность. Милиция, как вам известно, всегда готова прийти на помощь.

— Милиция? — Галина встала. Мрочек хотел было ее поддержать, однако она отрицательно покачала головой, — уже все прошло… Я не умею плавать, поэтому и испугалась, но теперь все в порядке… — она тоже несколько смущенно улыбнулась застенчивому незнакомцу. — Вы милиционер?

— Да. Прошу прощения, что не представился. Моя фамилия Желеховский, я повятовый комендант милиции. Живу в Порембе и… когда такая хорошая погода, как сейчас, я люблю немного поплавать перед началом работы… — он на минуту замолчал и посмотрел на море. — Я всегда завидовал судье, что он имел такую моторку… Жалко ее. Что там произошло? Вы не заметили, доктор?

— Доктор? Так вы меня знаете?

— Городок наш не такое уж велик… — Желеховский снова показал два ряда сияющих белизной зубов. — Конечно, я не мог не слышать о вашем приезде. И, зная здесь всех в лицо, хотя и не был знаком с вами, подумал себе… И все-таки, что с лодкой? Никто чужой ее не брал… Что случилось? Насколько мне известно, судья очень тщательно ухаживал за своей лодкой. Был к ней привязан, если можно так сказать.

— Наверно, и моторка тоже была к нему привязана, — сказал, тихо Мрочек. — Не захотела нового хозяина… Не знаю, что произошло. Вероятно, в днище была дыра, потому что вода стала вдруг просачиваться и неожиданно забила фонтаном.

— Вы не заметили ничего? Не ощутили никакого толчка?

Оба отрицательно покачали головами.

— Странно… — комендант милиции поморщился и замолчал.

— Я тоже думаю, что это странно, — ответил Мрочек. — Не понимаю одного. Дырка, очевидно, была и раньше. Лодка могла рассохнуться или удариться обо что-то, когда стояла на привязи. Ночью прошла гроза. Но тогда…

— Что тогда? — переспросила Галина.

— Не понимаешь? — лицо у него стало встревоженным. — Но лодка долго стояла у помоста, если бы дырка была и раньше, то затонула бы еще здесь, на месте.

— Тогда что-то должно было произойти уже после того, как мы сели в нее, — сказала Галина. — Не вижу здесь ничего необычного… Только… только я очень испугалась.

— А вы не обратили внимания, в каком именно месте появилось отверстие?

— Понятия не имею… — признался Мрочек. — Большая часть днища скрытая палубой. А заглянуть под нее и в голову не пришло, да и не хватало времени.

— Предположительно, свидетелей ведь не было, ваш дядя утонул чуть ли не на том же месте, где затонула сегодня моторка, — тихо сказал Желеховский. — Возможно, это стечение обстоятельств.

— Он так далеко заплывал в море? — удивилась Галина.

— Судья, когда море было теплое и спокойное, всегда отплывал от берега далековато. Так как утренние морские прогулки длились от пятнадцати до двадцати минут, он мог заплывать на несколько сот метров.

Тадеуш смотрел на море, спокойное, голубое и ласковое. Волны с шорохом набегали на песок. Где-то глубоко под этой мерцающей поверхностью отдыхала сейчас на дне моторка, в которой совсем недавно они оба сидели. Где-то этой волнистой равниной дядя Станислав плыл три дня назад и вдруг почувствовал, что… Тадеуш вздрогнул и взглянул на молодого офицера.

— А кто вытащил тело, — тихо спросил.

— Я, — голос Желеховского был спокойный и деловой. — У нас в порту… — он показал рукой вдаль на заслоненную деревьями башню, — есть милицейская спасательная моторка… Да и, наконец, не мы одни его искали. Подключились также пограничники, но они обследовали место чуть левее, потому что ветер тогда дул в том направлении и мог снести тело, если бы оно выплыло раньше… Прошу простить. Это тема не такая приятная, и я бы не упоминал этого, если бы вы не спросили.

— Спасибо вам еще раз… за все. Несчастный дядя. Любил море. Не хотел отсюда уезжать. И остался здесь…

— Что поделаешь… — Желеховский посерьезнел. — Но он столько лет был счастливым, имея рядом то, что любил. Не каждому так удается. Я, разумеется, проводил расследование. Разговаривал с экономкой, с соседями, с паном Гольдштейном, местным нотариусом, приятелем судьи. Все говорили более или менее одно и то же. Если позволяла погода, ваш дядя вставал рано утром, выпивал стакан молока и спешил на пляж поплавать с четверть часа, потом завтракал и шел на работу. Моторкой пользовался только для рыбалки — это тоже было его увлечение. Когда становилось холодно и пасмурно, ездил на ней по утрам. Вот так и жил в течение двадцати лет. Можно только позавидовать. Если кто-то любит то, что есть под рукой, ему никогда не скучно… — по-философски сказал под конец.

— Наверное, будем возвращаться, да, Тадек? — Галина поднялась. — Мне уже лучше. Мы вышли из дома утром, легко позавтракав. Молоко у нас выкипело… — добавила смеясь.

— Лодка лежит на глубине где-то до десяти метров, — посмотрев в сторону моря, сказал Желеховский. — Неглубоко… Еще позавчера я был на ее палубе. Делал обход, и на всякий случай захотелось посмотреть. Просто для порядка. Потому что лодка принадлежала вашему дяде и находится вблизи места трагедии. И, наконец, сам не знаю почему. Пожалуй, из милицейской скрупулезности. Моторка показалась мне исправной. Осмотрел ее со всех сторон, и ни одной дыры или щели не заметил. Вероятно, когда нам удастся ее вытащить, сможем установить конкретную причину. Была старая, может, где-то треснула. А возможно, и что-то другое… Поднимем ее за государственный счет, — пошутил.

Галина, уже было направившаяся к месту, где лежала их одежда, остановилась и повернулась лицом к коменданту. Мрочек посмотрел ему прямо в глаза:

— Извините, пожалуйста, но мне кажется, будто вы допускаете, что… — он помедлил, — что во всем этом скрывается что-то непонятное.

— Вовсе нет, — Желеховский развел руками, как бы извиняясь. — Только, видите ли, это стечение обстоятельств. Позавчера мне пришло в голову: «Ну чего судья не поплыл на моторке? Пусть бы даже ему и стало внезапно плохо, в лодке отдохнул бы и вернулся потом на берег. И остался бы жив…» — Так я подумал, но сейчас вижу, что был не прав. В это время моторкой не пользовался никто, поэтому можно допустить, что случилось бы то же, что и сегодня. А тогда… — снова развел руками. — Очевидно, все это только совпадение, но очень интересное… Ну, наверное, моя помощь вам больше не нужна, правда? Кажется, вы уже отдохнули?..

— Большое спасибо… — Галина попыталась улыбнуться ему, но получилось это как-то неубедительно. — Может, выпьете с нами чашечку кофе? — В голосе ее опять не чувствовалось уверенности, и, словно стремясь загладить это впечатление, сказала торопливо: — Просто мечтаю о чашке кофе!

— Нет, спасибо. Через четверть часа должен быть на службе.

И все же двинулся вместе с ними.

— Хороший сад… — сказал Желеховский. — Судья любил цветы. Я часто видел его здесь среди роз.

— Вы, конечно, были знакомы… — сказал молодой доктор, чтобы не молчать.

— Да, но только по службе. Близких контактов не имели. Я нездешний, чужой в этих краях. То есть был чужой, потому что начинаю медленно акклиматизироваться…

Они вышли на тропинку.

— Я лишь немного провожу вас и вернусь, потому что уже пора на работу…

За густой стеной кустарника послышалось, как кто-то запускает мотор машины.

— Доктор Ясинская, — объяснил Желеховский. — Она единственная на весь город имеет «Вартбург», поэтому я хорошо знаю звук его двигателя. Интересная женщина, эта ваша соседка. Она заведует больницей, вы, наверное, знаете уже?

— Женщина — заведующая больницей, — это редкое у нас явление, — удивленно поднял брови Мрочек.

— Об этом даже когда-то в газетах писали. Перед какой-то женской конференцией печаталось ее интервью. Ясинская приехала сюда одной из первых. Отстроила больницу собственными, как говорится, руками и до сих пор руководит ею. Очень уважаемая личность, общественный деятель. Она еще не старая. Там, за оградой, ее сад. Тоже большая любительница роз, но, кажется, не общалась с вашим дядей. Насколько знаю, не любили они друг друга.

— Не любили?

— Это какая-то давняя история. Не могу даже подробно объяснить вам, в чем дело. Знаю только, что они не разговаривали друг с другом. Я обращал на это неоднократно внимание, потому что мы все время от времени сталкивались, обсуждая разные дела. Конечно, на людях они не показывали, что не мирят между собой.

Дойдя до самого крыльца, все трое остановились.

— Ну, мне пора…

— Еще раз спасибо вам за помощь… — улыбнулся Мрочек.

Вдруг, все как по команде, обернулись, услышав шорох. За кустами перед домом возилась Вероника, отчищая пригоревшую кастрюлю из-под молока.

— Добрый день, пани Вероника! — Галина подошла к ней. — Утром у меня пригорело молоко. Не умею еще справляться с угольной печью.

— Уже отчистила, — женщина выпрямилась, оглядела с явным удовольствием кастрюлю, а потом перевела взгляд на Галину. В ее глазах проглядывала снисходительность, даже некая неуловимая насмешливость.

— Добрый день, пан доктор. Здравствуйте, пан капитан.

Желеховский кивнул ей головой, а потом улыбнулся.

— А ведь прекрасно вычищена. У меня всегда были хлопоты с чищеньем оружия в офицерской школе. Жаль, что вас там не было.

Поклонился и направился к морю. Оба смотрели ему вслед. Он был атлетического телосложения, немного коренаст. Но шагал легко.

— Может, приготовить завтрак? — спросила Вероника. — Я принесла свежее печенье. Подумала, что так будет лучше, хоть вы и говорили прийти позже.

— Очень правильно сделали. Спасибо вам. — Мрочек кивнул головой, и положил руку на плечо жены.

6. Наедине с ним

Они поднялись наверх. Мрочек взглянул на часы.

— Уже половина десятого. Через два с половиной часа похороны. Прежде всего, следует поехать в город. Есть ли здесь цветочный магазин? Иначе будет совсем нехорошо: ни одного венка от родных. В провинции все на это обращают внимание.

Тадеуш, вытирая полотенцем голову, подошел к окну. Увидел мужскую фигуру, идущую к морю. Некоторое время смотрел вслед, пока мужчина не скрылся за песчаным, покрытым негустым кустарником крутым склоном.

— Интересно, что он хотел? Сказал, что пора на службу, — буркнул молодой доктор. — А входит ли прогулка в плавках вокруг нашего дома в круг его служебных обязанностей?

— Ты размышляешь над тем, действительно ли он так любит утренние купания именно в этом месте, затягивая их до времени, когда уже надо сидеть за рабочим столом, или пришел сюда по другой причине? Плавает хорошо, но заметь, этот уголок пляжа лежит слишком далеко от городка, а зато близко от… нас.

— И чего бы это ему здесь купаться?

Пожала плечами:

— Об этом у него спроси. Я, наверное, ничего не отвечу. Одно лишь могу сказать, что сожалею…

Она замолчала.

— О чем сожалеешь? — отвернувшись от окна, он подошел к ней.

— Сожалею, что не позвонили ему вчера. Выглядит очень порядочным человеком. Думаю, если бы мы доверились ему во всем, уже бы обрели покой, и сразу бы все пошло иначе. — Она посмотрела ему в глаза. — Тадек, что вы говорили о моторке? Почему это показалось ему таким странным? И тебе тоже? Ты… ты что-то думаешь?

— Человек всегда что-то думает… — Он снова был у окна. — Не понимаю, — сказал как бы про себя, — что этому человеку нужно было здесь сейчас? Делал вид, будто его ничто не касается, однако оглядывал все вокруг — ты обратила внимание? И появился как раз тогда, когда моторка начала тонуть. Это тоже совпадение? Одни лишь совпадения.

— Но скелет ведь настоящий, — сказала она, подойдя к мужу, стоявшему неподвижно, вглядываясь в синий горизонт. — Может, он про него что-то знает?

— Тихо… — он приложил палец к губам, а затем показал им на пол. — Она там. Может услышать… — прошептал. — Умоляю тебя, не вспоминай о нем, если есть малейшее подозрение, что нас услышат. Я должен обдумать все, Галинка. Может… может, ты права… Однако сначала мы должны идти на похороны. Потом обдумаем. Если бы я только знал, что он искал на пляже так рано? И осматривал моторку после дядиной смерти, ты слышала, он сам об этом говорил. Ходил тут, расспрашивал людей, разговаривал с Гольдштейном и Вероникой и, наверное, с другими соседями. Ничего об этом не известно. Конечно, ему необязательно нам обо всем рассказывать. Милиция всегда должна составить протокол, если кто-то трагически погибнет. Это ясно. Но почему капитан интересуется и дальше этим делом?

— Откуда ты взял, что интересуется? Пришел сюда утром, — это действительно могло быть стечение обстоятельств. Он такой загорелый, что, вероятно, много времени проводит на пляже. Да и плавает хорошо, не так ли? А что оказался недалеко в такое время, меня не удивляет. И если он хочет ежедневно плавать, то должен использовать для этого время, перед работой. Не пойдет же он на пляж в служебное время.

— Оно-то так, но… — не успокаивался Тадеуш.

— Голову на отсечение даю, что через несколько минут он сядет за свой стол, — сказала Галина, — и забудет, что видел нас когда-либо.

Но это предвидение было слишком рискованным: если бы оно исполнилось, ее ясная головка слетела бы с плеч, потому что капитан Желеховский как раз думал о них обоих, и ничто не говорило о том, что он готов забыть новоприбывших супругов из Варшавы. Склоном дюны он спустился к морю. На мгновение задержался, почувствовав, как его ног коснулась ласковая прохлада набежавшей волны.

Желеховский оглянулся. В кустах на гребне дюны, в нескольких шагах от себя, увидел блеск никелированного руля своего мотоцикла, прикрытого так старательно, как только может сделать владелец, знающий о вредном воздействии солнечных лучей на покрытие. Рядом должен лежать мундир, а под ним и служебный пистолет в кобуре. Комендант не считал это легкомыслием, хотя и оставить оружие в месте, доступном для каждого, уже было нарушением служебного устава. Однако по утрам здешний берег всегда безлюдный, да и, наконец, нельзя же лезть в воду в мундире да еще и с пистолетом на поясе.

Уже было двинулся к мотоциклу, но вдруг, будто остановленный какой-то молниеносной догадкой, остановился и огляделся. Потом быстро вошел в воду и поплыл вдоль берега в направлении скалы. Время от времени поглядывал на берег. На гребне дюны ни души, а гребень закрывал его от домов и человеческих глаз, которые могли увидеть его из садов.

Приблизившись к пристани, нырнул и всплыл уже только у края помоста. Погруженный по шею, немного отдохнул, плечом опершись под водой на сваю. Потом быстро ощупал ее поверхность. Свая была гладкая, скользкая, покрытая водорослями. Трудно было предположить, чтобы какая-то из этих свай имела что-то острое на своей поверхности, чем бы… Однако ночью была гроза. Могло что-то отколоться. Пристань старая, какой-нибудь кусок дерева мог бы…

Не раздумывая, нырнул во второй раз. Водная гладь сомкнулось над ним. Какие-то секунды неподвижно держался за сваю. Солнце доставало и сюда, наполняя близлежащую водяную стихию мягким зеленым светом, в котором прямо перед ним покачивалась небольшая студенистая медуза. Легким движением оттолкнул ее и провожал взглядом, пока она отплыла, внезапно сдвинутая и втянутая в слабый водоворот. Затем вынырнул, глубоко вдохнул и опять погрузился. Снизу виден край помоста и два ряда свай. Все выглядело так, как и должно быть: сваи гладкие, стройные, поросшие темно-зелеными водорослями.

Посмотрел вглубь. Переливаются и заламываются тени. Вот и его собственная тень. А это что? Приблизился к дну, протянул руку. Раковина. Небольшая, розовая, очень красивая. Выпустил сквозь растопыренные пальцы. Медленно упала на дно. Не хватало воздуха. Хотел оттолкнуться ногой от дна, но заметил еще что-то. Следует странствующего моллюска?..

Всплыл одним сильным взмахом рук. Вздохнул несколько раз, и опять на глубину. «Где это было? Там? Нет, тут».

Опустился на дно, почти полулежа, протянул руку.

Это была прозрачная нейлоновая леска, и если бы не преломление света и теней, отражавшееся на песке, не заметил бы ее никогда. Потянул, не выпуская из ладони.

Леска была привязана к свае. Слегка дернул. Держалась крепко. Снова всплыл, не выпуская ее из руки, и опять погрузился. Леска тянулась в море. Плыл вдоль нее медленно, поддерживая ее пальцами над дном, метров десять, может, двенадцать…

Вдруг кончилась. Что-то ударило его по пальцам. Начал искать на дне. Нашел леску и на ее конце какую-то вещь.

Зажав ее в кулаке и увлекая за собой леску, доплыл до пристани. Там вынырнул, оглянулся и, убедившись, что никого вокруг нет, осмотрел найденный предмет. Это была широкая пробка, сквозь которую была протянута леска. Пробка от большого термоса.

Вышел на берег. Быстрой походкой двинулся к своему мотоциклу, размахивая руками, в которых ничего не было, потряс головой, чтобы быстрее высохли волосы. Если бы сейчас кто-то увидел его, то убедился бы, что капитан Желеховский не только ничего не несет с собой, но и совсем не похож на человека, который только что сделал важное открытие.

Он шел, тихонько насвистывая, подпрыгивая время от времени и похлопывая ладонями то по груди, то по бедрам. Почти весь обсох, пока оказался на гребне дюны. Аккуратно надел мундир со знаками различия, натянул фуражку, потом быстро снял плавки и неприметным движением вынул из них находку. Надел штаны, присел, чтобы натянуть носки и ботинки, и именно в этот момент сунул пробку в карман, даже толком не зная, зачем он это делает. Здесь никто не мог за ним следить. Однако у капитана Желеховского был полевой бинокль, и он знал, как много мелочей можно с его помощью увидеть даже издалека. Это был не единственный бинокль в мире, каждый владелец подобного, задавшись целью следить за комендантом милиции, мог бы обратить внимание на ту пробку, как только она появилась бы в поле зрения.

Взять хотя бы сегодняшнее утро: увидев, как тонет моторка, понял, что есть некоторая неясность в случайной смерти судьи Мрочека. Однако, пока не нашел эту пробку, не имел никаких оснований для своих подозрений, да и хотелось ему, чтобы все было хорошо. Теперь же видел, что это не так. Однако, кроме одного — кроме непосредственной причастности ко всему этому пробки, привязанной к леске и найденной близ пристани, — не мог сообразить больше ничего.

Выводя мотоцикл из низких кустов можжевельника, пытался упорядочить сегодняшние утренние впечатления. Не хватало фактов. Даже та проклятая пробка могла, в конце концов, абсолютно ничего не значить.

Капитан вздохнул. Завел мотор, узкой тропинкой, сбегавшей в конец улицы, съехал вниз. Здесь жила доктор Ясинская, заведующая больницей в Порембе. Не выносила судью Мрочека, делала вид, будто не замечает его, никогда не подавала ему руки… Дальше стоял дом умершего, в котором со вчерашнего дня поселились молодожены. Симпатичные, однако в их поведении чувствовалось что-то неясное. И снова — никаких доказательств, только гипотезы.

Въезжая в улочку, посмотрел в сторону домика, скрывшегося за стеной густой зелени. Может, нашли что-то в доме судьи? Могли что-то заметить и держать в тайне. Но что? Люди нередко из самых благородных соображений скрывают от всех даже несущественные факты.

А если бы моторка отплыла от берега более чем на километр? Доктор спасся бы, конечно. Плавал хорошо. А она? Конечно, не оставил бы одну. Вероятно, как-то доплыли бы, если бы хватило сил… А не то было бы еще двое похорон. А может, одни?..

Заторопился. На этой улочке есть еще и другие жители: старый Гольдштейн, добрый, милый человек. Дружески относился к Мрочеку. Были еще соседи с противоположной стороны, Скорупинские, люди простые и спокойные. Теперь. А когда-то он выпивал. Было даже судебное дело…

Комендант прибавил газу, минуя новый блок застройки.

Да, Скорупинские. Помнил то дело, потому что уже работал здесь. Три года без обжалования: тяжкие телесные повреждения, нанесенные в пьяном виде. Председательствовал тогда на судебном заседании Мрочек. Никакого обжалования. Скорупинский отсидел полностью. Собственно, на этой стройке теперь и работает…

Рыночная площадь. Желеховский затормозил и поставил мотоцикл на краю тротуара.

В комендатуре было жарко и тихо.

— Привет! Что нового?

— Ничего, шеф… — сержант Пацула развел руками, словно извиняясь за то, что ни ночью, ни утром; никто из жителей не нарушил закон. — Спокойно.

— Ну и слава богу. Я сейчас уеду на полчаса, потом вернусь и опять поеду. Если кто-то будет звонить, — посмотрел на часы, — буду где-то в одиннадцать…

Пацула кивнул и снова сел к столу. Взял ручку и начал что-то рисовать на бумаге.

Комендант толкнул застекленную, но все же зарешеченную узкую дверь и вошел в свой кабинет. Открыл шкаф, вытащил из нее маленький кожаный чемоданчик. Заглянул внутрь. Все в порядке. С чемоданчиком в руке вышел, махнул рукой в сторону сержанта и через минуту был уже на тротуаре. Привязал чемоданчик к заднему сиденью мотоцикла и тронулся с места. Краем глаза заметил траурное сообщение на стене у дверей суда. Сегодня похороны.

Свернул в узенькую улочку, потом на шоссе и оказался, на противоположной окраине городка, потом минул небольшой рыбацкий порт, где виднелись две мачты, что свидетельствовало о возвращении катеров с ловли. Желеховский представил себе пойманных угрей, и почувствовал голод. «Я сегодня еще ничего не ел», — вспомнил, удивляясь сам себе.

Жил он одиноко и привык завтракать в молочном кафе. Сегодня проснувшись, выпил только чашку кофе дома. «Когда освобожусь, надо будет что-то перекусить».

Съезжал с шоссе широкой, обсаженной старыми березами аллеей, ведущей к большим, настежь раскрытым воротам, за которыми из-за деревьев выглядывали белые и темные кресты, каменные фигуры ангелов.

Оставил мотоцикл перед воротами и, прихватив с собой чемоданчик, пошел по аллее к небольшой кладбищенской часовне.

Вокруг никого не было. Какая-то старушка, вся в черном, вынырнула из боковой дорожки и бросила на него равнодушный взгляд. Шла, сложив руки, бормоча молитву. Обошел ее и направился в часовню. Дверь открылась с легким скрипом. Оглянулся. Никого. Шагнул вперед.

Сразу погрузился в сумрак, пахнущий свечным воском, цветами и сыростью. Снял фуражку, положил на крайнюю скамью, а сам присел рядом и быстро открыл чемоданчик.

В часовне было полутемно, только перед алтарем горела лампадка и горели четыре электрические свечи по углам катафалка. Капитан подошел к нему.

Судья Мрочек, одетый в тогу, с цепью на груди, признаком бывшей его власти, лежал с закрытыми глазами и сложенными руками.

Если бы здесь кто-то был, с удивлением заметил бы, как Желеховский поднял кисть руки судьи. Это не было искреннее и печальное прощание двух давних приятелей. Они не дружили, хотя комендант с уважением относился к бывшему представителю правосудия.

Быстро прижал к подушечкам неподвижных пальцев маленькую губку, оставившую на них темные следы. Раз, два, три, четыре, пять…

На жестком картоне остались отчетливые отпечатки пальцев.

Стараясь не нарушить тишины, осторожно вложил в чемоданчик картон, губку, щелкнул замочком и облегченно вздохнул. Удалось!

Хотя он действовал как представитель власти и мог это делать не таясь ни от кого, все же не хотел, чтобы кто-то в Порембе Морской начал размышлять, для чего отпечатки пальцев судьи вдруг стали нужны милиции. К тому же он и сам толком не знал, для чего это делает.

Конечно, мог пойти в суд и там снять отпечатки. Наверное, оставались следы пальцев Мрочека — на ящиках стола, на служебных папках. Но это не были бы свежие, четкие отпечатки. А капитан Желеховский понимал, что это дело только сейчас начинается. Он не знал, конечно, что в стене кабинета судьи лежит скелет. Не мог даже и подумать об этом, потому что даже офицер милиции с богатой фантазией не может жить в сфере абсурдных, бессмысленных призраков.

В комендатуру вернулся раньше, чем предполагал.

— Где акт о смерти Мрочека? — спросил безразличным тоном у сержанта Пацулы. — Из больницы принесли заключение о причине смерти?

— Еще нет, — сержант тяжело встал и подошел к одному из шкафов. — Бюрократы… Пришлют через неделю или позже. А что, оно разве нужно, шеф?

— Нет, просто так спрашиваю, для порядка.

— Они всегда так. Разве что вскрытие покажет, что не все ладно, тогда поторопятся. А в этом случае что может быть странного? Утонул, бедняга, и все. Похороны в двенадцать. Вы идете?

— Надо будет пойти.

— Да, дань уважения. Но в парадном мундире, в такую жару…

— Служба не дружба… — патетически произнес Желеховский. — Сейчас пойду домой переоденусь. Если будет что-то очень важное, звоните.

— А что тут у нас может произойти очень важное? Не то что… — сержант стукнул пальцем по корешку книги, лежавшей на столе. На красочной обложке нарисовано испуганное лицо девушки и тень неизвестной ладони, которые сжимала нож. — Вот приключеньице! Еще не закончил и не могу додуматься, кто же из них убийца — лорд, слуга, а может, доктор?

— Отравляете душу трагедиями империалистического высшего света… да еще и в служебное время? — Желеховский вздохнул и подошел к столу. — Дадите мне потом, когда дочитаете.

— А как же ваша душа?

— Во внеслужебное время буду деморализовываться. Салют!

— Привет, шеф!

Капитан толкнул дверь, и его охватила волна горячего воздуха. Приближался полдень.

7. Завещание судьи Мрочека

Земля, недавно падавшая с глухим стуком на гроб, сыпалась уже тихо. Все стояли неподвижно, и Галина улавливала дыхание почти каждого, кто собрался вокруг. Ждали. Наконец один из могильщиков взял прислоненную к пеньку табличку и воткнул ее в землю.

«Станислав Мрочек…»

Старый нотариус неторопливо сунул руку в карман уже немного поношенного черного костюма, вытащил платок и приложил его к глазам. Здесь же за ним стояла Вероника, одетая в черное, без всяких украшений, платье. Лицо было суровое, каменное, без единой кровиночки. Только глаза следили за движениями лопаты. Потом сделала шаг вперед, нагнулась и положила под табличкой несколько крупных красных роз. Выпрямилась, и молча вернулась обратно.

«Розы из нашего сада», — подумала Галина. Это внезапное осознание права на собственность, которое она не смогла сдержать, показалось ей отвратительным. Хотя и не должна была так себя чувствовать. Тадеуш был единственным наследником дяди. Взглянула на мужа, как раз приблизившегося и положившего довольно большой венок рядом со скромным букетом Вероники.

Словно по команде, к могиле начали подходить и другие. Один венок, второй, третий…

Галина читала на развернутых лентах: «Незабываемому коллеге — Городской совет», «Судье Станиславу Мрочеку — работники повятового суда». Лента еще одного венка загнулась, и видно было лишь: «… ому друг…»

Галине вдруг захотелось подойти и расправить ленту.

Тот, кто клал венок после ее мужа, пожалуй, председатель Городского народного совета, то есть по-старому бургомистр. А женщина рядом с ним, наверное, член совета. Хорошее, интеллигентное лицо. И не старая еще, хотя и не молодая. Отчетливо видны морщины, однако не старческие…

Высокая женщина, которая стояла рядом бургомистра, направилась к аллее. Траурная церемония заканчивалась.

Нотариус Гольдштейн еще раз вытер глаза, спрятал платок, а затем поспешил за высокой женщиной. Через минуту поравнялся с ней, некоторое время шли рядом молча.

Комендант милиции, что все время стоял в стороне, почти прячась за стволом столетнего дуба, проводил их взглядом, а затем снова посмотрел на свежую могилу и людей, оставшихся вокруг нее.

Между тем Гольдштейн сказал приглушенным голосом:

— Я хотел бы познакомить вас с тем молодым доктором, племянником судьи. Его жена тоже медик, стоматолог. Кажется, хотели бы остаться здесь и…

— Ну, конечно… — ответила она, не оборачиваясь, низким голосом, четко, как актриса, произнося каждое слово. — С большим удовольствием познакомлюсь с паном Мрочеком. Вы же знаете, как не хватает нам здесь квалифицированных специалистов.

— Спасибо. Я, собственно, это только и хотел услышать, вернее, — поправился, — был убежден, что другого от вас не услышу.

— Но… — еще одна маленькая пауза, — может, сегодня не очень удачное время для каких-то деловых разговоров? Думаю, если доктору Мрочеку нужны… мы, то он и сам найдет дорогу в больницу. Боюсь только, что молодым людям из столицы наша жизнь и работа покажутся однообразными. Лучше будет, если они придут по своей воле. Тогда будем иметь возможность отнестись к ним самым благосклонным образом.

— Вы… — нотариус ускорил шаг, едва не став ей поперек дороги. Был намного ниже нее. Стоял сейчас, задрав голову, чтобы смотреть ей в лицо. — Вы и я хорошо знаем, как все это было. Но уже столько лет прошло. Он лежит в могиле, ведь так? Я очень обрадовался, когда увидел вас здесь сегодня. Боялся, что можете не прийти.

— Я член Городского совета, а председатель попросил нас всех, чтобы…

— Я понимаю. Но вы могли и не прийти, если б не захотели. А, тем не менее, пришли. Почему? Я знаю почему…

— Я не хотела бы вспоминать прежние, теперь уже несущественные дела…

Она сделала движение, словно стремясь обойти нотариуса. Видно, считала разговор законченным.

— Он был моим другом… — низенький человечек наклонил голову. — Он умер. Все мы смертны. Знаю, вы думаете, что он вас обидел. Но я знал его. Всю свою жизнь до последней минуты он верил, что закон сильнее всяких человеческих чувств. Поступил тогда так не потому, что хотел навредить вам… то есть не мог принимать во внимание, чье дело рассматривает суд. Всегда говорил мне, что поступок важнее, чем наше мнение о нем. Действовал так, как должен был, потому что не умел иначе. Да я и не за него хочу просить… Знаю вашу порядочность, интеллигентность. Это не комплимент. Я действительно так думаю. И знаю, что его последним желанием было, чтобы этот молодой человек остался здесь. Поэтому очень прошу вас, чтобы… чтобы воспоминания не затронули человека, который ничего общего не имел с оскорблением, нанесенным вам… не затронули его племянника.

Их медленно обходили люди. Группами, в одиночку. Высокая женщина острым взглядом смерила старого нотариуса, раскрыла было рот, будто хотела что-то сказать, но тут же снова закрыла. Наконец тихо произнесла:

— Как вы можете думать, что я так поступлю? Я же сказала, что нам очень нужны специалисты. Молодой, способный врач был бы для больницы на вес золота, но не требуйте, чтобы…

Опять замолкла.

— Почему же? Всем известно, что заведующая больницей и покойный Станислав не жили… не жили в согласии. Все расценят это только как хороший, человечный жест с вашей стороны, если вы по собственному желанию…

Многозначительно кивнул головой, показав на людей, которых Ясинская не видела за своей спиной.

— Я представлю их вам. Вы же не против, правда?

— Конечно, не против. Осознаете ли вы, что говорите?

— Прошу прощения. Совсем не хотел обидеть вас. Но… Я очень за это переживаю.

— Я не потому не желаю знакомиться с доктором Мрочеком в этот момент и разговаривать с ним об устройстве на работу, что дядя его когда-то несправедливо обошелся со мной, а потому, что…

Не закончила, потому что низенький нотариус метнулся с неожиданной для сгорбленного и седого мужчины ловкостью и исчез из поля зрения. Невольно оглянулась.

— Пани заведующая позволит?.. Это и есть супруги Мрочеки, о которых только что шла речь. А это доктор Ясинская.

Спокойно выдержал взгляд заведующей. В конце концов, он был такой мгновенный, что никто посторонний и не мог бы угадать его значение.

— Очень приятно с вами познакомиться… — сказала, протягивая руку Галине. — Вернее, было бы значительно приятнее, если бы не эти печальные обстоятельства, при которых вас встретила. Примите мои соболезнования, доктор. Ваш дядя был… был… — еще одна неуловимая пауза. Доктор Ясинская не принадлежала к людям, умеющим скрывать свои истинные чувства, — был человеком всеми уважаемым, и смерть его, несомненно, потеря, да, несомненно…

— Спасибо вам… — ответил Мрочек.

Наступила минута напряженного молчания.

— Я слышала от пана Гольдштейна, что вы намерены поселиться у нас. Если это правда, я очень хотела бы, чтобы вы оба зашли к нам в больницу. Условия, в которых мы здесь работаем, конечно, отличаются от варшавских, но больные во всем мире похожи, не так ли? К тому же есть еще одно дело личного характера, — продолжала несколько иным тоном, — которое хотела бы с вами решить. Не думала о нем специально, но, как говорится, обстоятельства часто порождают решения. Если у вас есть время, то даже сейчас… Я тут с машиной и…

— Я тоже со своим автомобилем. Благодарим вас за приглашение.

— Тогда я еду первой, а вы, пожалуйста, поезжайте за мной. До свиданья, пан Гольдштейн.

Старик благодарно улыбнулся.

— До свидания, пани Ясинская.

Воспользовавшись тем, что Ясинская отвернулась, он многозначительно подмигнул молодым супругам, а потом молча пошел назад, к месту вечного упокоения судьи Мрочека. Придя туда, стал в ногах могилы и закрыл глаза. Продолжалось так пару минут, вдруг вздрогнул.

— Тяжело навсегда расставаться со старым другом…

— Тяжело… — тихо ответил Гольдштейн. Оглянулся. Капитан Желеховский стоял рядом, вглядываясь в табличку с фамилией покойного.

— Кажется, вы никогда не расставались, правда?

— Во всяком случае, редко… — старый нотариус вздохнул. — Работали в одном доме, жили на одной улице. Оба были одинокими. А вы знаете, капитан, что это такое. И почти ровесниками были. Он был для меня единственным другом на всем белом свете. Вы сказали: «навсегда». Но навсегда ли?.. — замолчал, а затем покачал головой в такт каким-то собственным мыслям. — И мне уже не так много времени осталось. Вскоре встретимся. Хотя я верил в другого бога, чем он, — кивнул на могилу, — но, думаю, на том свете это не имеет большого значения. Там важнее, жил ли человек так, как должно, или нет. Он был хорошим человеком. Мало кто знал, каким хорошим… Самый справедливый… А мы натерпелись…

— Это верно… — Желеховский приподнял фуражку, чтобы вытереть лоб. — К счастью, все прошло уже давно.

— Но память о добре и зле живет дольше, чем свидетели. — Гольдштейн нагнулся и поправил какой-то венок. — Я один из тех, кто остался после самого крупного преступления в истории. Но когда умрут все, кто видел все это собственными глазами, память не погибнет. Еще тысячу лет люди будут помнить…

Замолчали оба. Затем Желеховский спросил:

— Вы виделись каждый день, правда? В последние недели тоже?

— Ну, конечно.

Старый нотариус поднял на него глаза. Но сейчас капитан смотрел перед собой на двух птичек, весело вертевших хвостиками, устроившись на соседнем кресте.

— Конечно. А почему вы об этом спрашиваете?

— Просто пришло в голову, — сказал равнодушно. — Задумался над тем… не видели ли вы его перед смертью каким-то нервным, что ли? Или не приметили чего-то необычного в его поведении?

— Не понимаю вас.

— Речь не идет о чем-то из ряда вон выходящем. Может, например, он рассказывал о том, о чем не говорил никогда.

— Нет, — подумав, отрицательно покачал головой Гольдштейн. — Меня немного удивляет ваш вопрос, пан капитан. Как же он мог говорить что-то необычное или вести себя иначе, чем всегда, если не знал, что утонет? Вы верите в предчувствия? А может, я не так вас понял?

Он повернулся и медленно пошел по аллейке.

— Верю ли я в предчувствия? Можно сказать, что нет. Но какой бы был из меня офицер милиции, если бы у меня не было предчувствия? — рассмеялся негромко комендант. — У каждого есть предчувствие, или назовем это иначе: каждый чувствует беспокойство особого характера, относительно событий, которые не могут вызвать никакого беспокойства, настолько они простые и ясные. И когда такое беспричинное беспокойство оказывается в какой-то степени пророческим, а дело принимает оборот, подсказанный нам нашим воображением, мы говорим тогда, что имели «предчувствие». Но вы не ответили еще на мой вопрос.

— Ваш вопрос?

— Да, о том, не заметили вы чего необычного в поведении судьи перед несчастным случаем.

— Ну как бы вам ответить? Был нормальным. Может, немного взволнованным предстоящим приездом племянника. Хотел, чтобы тот приехал сюда и остался с ним навсегда.

— Я слышал, что они мало общались?

— Да. Станислав поссорился когда-то со своим братом, отцом молодого доктора. Рассказывал мне об этом… Наверное, не только судья, но и брат его был упрямым. Может, это семейная черта? Как бы то ни было, но он редко вспоминал брата на протяжении всех этих лет.

— Из того, что я знаю о нем, а знаю немного, выходит — у нашего судьи Мрочека был очень крутой характер.

— Возможно, возможно… Но это не говорит о том, что у него был плохой характер. Просто был непоколебим в своих убеждениях. Тот, кто нарушал закон, был для него неполноценным человеком… Однако сердце у него было доброе. Вероятно, был способен и на любовь к семье, хотя не имел жены и детей. После смерти брата, когда племянник женился, он ездил на свадьбу и с тех пор все говорил, что хотел бы, чтобы они жили у него. Писал им письма. Пытался все сделать, чтобы убедить их в необходимости поселиться здесь, в Порембе. Недавно пришел ко мне и составил завещание. Вы, капитан, могли бы назвать это с его стороны предчувствием, — он почти незаметно улыбнулся, — но я знаю, что Станислав вовсе не имел в виду свою скорую смерть и не потому оформил письменно свою последнюю волю. Просто хотел показать завещание молодым, когда они приедут. Можно сказать, что завещание должно было бы их морально шантажировать, что ли. Но он об этом не думал. Был убежден, обсуждая со мной этот документ, что готовит приятную неожиданность для племянника.

— Каково содержание этого завещания?

— Не знаю, стоит ли рассказывать об этом сейчас? Впрочем, судья не требовал, чтобы этот документ запечатали, и не просил меня даже о сохранении тайны. Насколько знаю, он не хотел держать в секрете свою последнюю волю. Наконец, похороны уже состоялись, а закон утверждает, что завещание должно быть оглашено сразу после окончания траурной церемонии. Завтра хочу ознакомить с ним заинтересованных лиц.

— Наверно, нет препятствий, чтобы я мог окинуть взглядом тот документ?

— Думаю, что нет… — ответил после недолгого колебания Гольдштейн. — Правда, они должны быть первыми, кто ознакомится с текстом завещания, но поскольку вы представитель власти и не имеете никакого личного в том интереса…

— Конечно, — улыбнулся Желеховский. — Разве что судья Мрочек завещал все свои сбережения коменданту повятовой милиции. Но, думаю, это не пришло ему в голову.

— Вы правы. В завещании таки нет подобного раздела, — ответил старик нотариус вполне серьезно.

Оказавшись у кладбищенских ворот, Желеховский подошел к своему мотоциклу:

— Вы бы не хотели подъехать со мной? — спросил с некоторым сомнением в голосе.

— Отчего же? Сяду. Я еще не такой старый и немощный, как могут подумать молодые люди вашего возраста, тайком пренебрегая сединами. Только прошу, поезжайте не очень быстро, а то еще потеряете меня по дороге… Так я сяду? Или вы хотите, чтобы я бежал вслед за этой адской машиной?

Он подошел к мотоциклу и вдруг застыл на месте, опершись ладонью о седло.

— Что? — улыбнулся Желеховский. — Раздумали? Так, может, я сам зайду к вам в контору через час?

— Нет, нет! Не то. Я еду с вами… Только вот вдруг кое-что припомнил, капитан.

— Слушаю вас.

Гольдштейн покачал головой и ничего не ответил.

— Это касается моего последнего вопроса?

— Да… Вы спрашивали, не заметил ли я чего непривычного, необычного, — поправился быстро, — в поведении Стася… то есть судьи Мрочека.

— Да, спрашивал…

— Ну вот… а разве это может иметь какое-то значение?

— Говорите, говорите. Иногда вещи на первый взгляд малозначимые становятся… — он смолк, а затем продолжил. — Ну, что ж там такое было?

— Э-э, мелочи. Мы ужинали, как вы знаете, поочередно то у него, то у меня. У нас общая, то есть была общая прислуга. Так уж повелось. Просто хотели меньше забот ей доставлять, чтобы не бегала из дома в дом, разнося одно и то же блюдо. Наконец, мы оба не гурманы… Но не в этом дело. Накануне его смерти ужинали мы у Мрочека. Как только я вошел, услышал запах гари. Сразу сказал ему, потому, думаю, не заметил сам, а может, искра с сигареты куда упала… Но он объяснил, что тянет из печи. «Сжег сегодня хорошую кипу своего прошлого, — так дословно и сказал. — Кипу бумажного хлама. Не хотел, чтобы Тадек…» И махнул рукой. Больше не добавил ни слова, ну, а я, конечно, и не допытывался. Тадек — это племянник. Как видите, все это совсем незначительно. Но я подумал, что, может, вы спрашиваете о чем-то похожем.

— Интересно…

— Я думаю, речь шла только о том, чтобы племянник, который будет жить у него, случайно не наткнулся на бумаги, которых, может, не должен был видеть. Наконец у каждого из нас есть какие-то личные дела, в которые не хочет посвящать других. Пусть даже и не важные, не большие тайны. Вы же знаете людей. Часто мелочь может превратиться в самую большую тайну.

— А какие это могли быть бумаги? Может он обмолвился об этом хоть словом?

— Нет, не скажу вам. Никогда за время всего нашего многолетнего знакомства, лучше сказать, даже близкой дружбы, он не говорил мне о каком-либо деле, которое считал бы тайной. Может, какая-то давняя мимолетная любовная история?

— Может… — Желеховский вздохнул, покачал головой. — Пожалуй, никогда уже не узнаем об этом… Как бы то ни было, но узнал от вас о двух вещах. Во-первых, что завещание сделано недавно. Когда именно это было?

— Недели две назад. Дата проставлена на документе.

— Ну, не трудно проверить…

— А во-вторых, пан капитан?

— Во-вторых — уничтожение бумаг, которые не должны были попасть в руки родственников. Значит, и завещание, и сожжение совершено более или менее одновременно. Мне важно узнать, погиб ли судья трагически, случайно, или…

— Или… — повторил Гольдштейн.

— Или, например, имело место самоубийство?

— Самоубийство? Станислав?! Это исключено! Он был не таким человеком, чтобы кончать самоубийством! В конце концов, чего б это он должен был так поступить?

— Этого я не знаю. Я почти уверен, что все произошло так, как считают все в городке. Однако не до конца. Мрочек был судьей, через чьи руки проходили все важнейшие преступления в нашем повяте. Чтобы убедиться, была ли его смерть не случайной, должен провести тщательное и кропотливое расследование. Например, судью кто-то мог шантажировать…

— Глупости!

— Может, и глупости. Но даже у совершенно добропорядочных людей, у сильных натур есть свои психологические, так сказать, закоулки. Мрочек мог вынести ошибочный приговор, а эта ошибка стала для кого-то трагедией… Могла накатить на него волна слабости, что-то заставило прибегнуть к обману. Не знаю. Ничего сейчас не знаю. А там, где не выяснены истинные причины, ой-ой-ой, сколько возникает этих «может»! Теперь мне важно одно: подтвердить, что это был несчастный случай. Если так, с чистой совестью смогу закрыть это дело… Попрошу вас никому не рассказывать о нашем разговоре. Я доверил вам свои сомнения, надеясь, что как друг покойного вы поможете мне. Вы знали его лучше, и, наверное, я еще буду обращаться к вам не раз. Не хочу, чтобы это вас удивляло. И не хочу, чтобы весь город узнал о моих сомнениях.

8. Чтобы никогда не вернулся из моря!

Доктор Ясинская, развевая полами незастегнутого халата, миновала длинный белый коридор и задержалась перед стеклянной дверью с табличкой «Заведующий».

— Прошу… — пропустила вперед Галину. Мрочек вошел последним и неслышно прикрыл дверь. — Садитесь.

Немного помолчали.

— А тут неплохо… — чтобы нарушить молчание, сказал Тадеуш, — даже и не думал, что у вас такая большая больница.

— У нас есть все необходимые отделения. Уже много лет воюю, чтобы покончить с практикой отсылки тяжелобольных в воеводскую больницу. Повятовая больница должна, я считаю, не только выполнять функции амбулатории и родильного дома… но сейчас не об этом речь… Хотела б еще добавить: если решите остаться у нас, будете иметь вполне приличные условия работы. Думаю, что наши кабинеты и операционные залы оборудованы не хуже некоторых варшавских. Но, вероятно, к этой теме мы еще вернемся… — Она улыбнулась впервые за все время их знакомства. Но тут же стала серьезной, продолжив: — То, что должна сказать, носит частный характер. Скрывать ничего не намерена. Я двадцать пять лет уже проработала врачом и только дважды нарушила установки, принятые в нашей работе. Подчеркиваю — установки, а не врачебную этику, поскольку уверена, что оставалась верна ей всегда — и в этих обоих случаях тоже. Первый из них произошел почти двадцать лет назад, а второй — два дня назад…

Она замолчала и закурила. Ни Галина, ни Тадеуш не отозвались ни словом.

— Оба эти случая касаются меня и… вашего дяди.

— Моего дяди?

— Да. Должна начать со времени, когда мы все только что сюда прибыли. Я приехала чуть ли не самой первой, была еще молодой, чрезвычайно увлеченной своими обязанностями. Теперь почему-то не слышно, чтобы молодым специалистам доверяли полностью и восстановление, и оборудование, и руководство таким немалым хозяйством. А тогда не хватало врачей… Ваш дядя прибыл вскоре после меня. Он мне понравился: характер имел, может, и несколько суховатый, но в ту пору хаоса показался мне совсем не ординарным.

Благодаря таким людям, как он, можно было поверить, что здесь, наконец, воцарится порядок и законность.

Она замолчала, глубоко затянулась и погасила окурок. Галина, сидя напротив, заметила, что, не смотря на спокойствие, с которым Ясинская начала свой рассказ, рука, поднятая над пепельницей, отчетливо подрагивала.

— Словом, медработников нужной квалификации не хватало, и нечего было и думать, что так быстро их пришлют. Пришлось подыскивать среди здешних девушек, желающих работать в больнице, организовывать для них курсы и самой преподавать, хотя я и не имела достаточной практики. Но больные не ждали, требовали помощи. Среди отобранных мной девушек была одна, такая замечательная девчушка, откуда-то из захолустного приморского села. Оказалась врожденной медсестрой. Ассистировала мне при операциях, даже тяжелых, жила у меня, и вскоре я уже испытывала к ней не только доверие, но и дружеские чувства. В конце концов, мы были почти ровесницы… Однажды девушка, о которой я рассказываю, приходит ко мне и говорит, что приехала к ней младшая сестра, которой необходимо со мной встретиться. Ей семнадцать, уже пятый месяц как беременна. Пока могла, скрывала, а когда поняла, что невозможно дальше сохранять это в тайне, поехала к старшей сестре. В селе, где они родились, внебрачный ребенок считалась большим позором, чем кража или убийство… Поэтому девушка чуть не сошла с ума от отчаяния. Призналась, что хотела покончить жизнь самоубийством. Я попыталась убедить ее — не помогло. Обе сестры умоляли о спасении. Конечно, я не имела права, но, обследовав девушку, решила, что операция может пройти благополучно: пациентка молодая, здоровая. К тому же я была уверена, что другого выхода нет… И все-таки было уже поздно. Я чувствовала себя обязанной перед старшей сестрой и знала, что из-за моего отказа может произойти трагедия, поэтому решила оперировать. Иначе бы никогда такого себе не позволила… Опять замолчала.

— Умерла? — спросил Мрочек.

— Да. Вы врач, так что знаете больше других, что при таких обстоятельствах случается совсем непредвиденное. Операция была несложной, но девушка не пробудилась от наркоза. Сердце не выдержало. Честно говоря, все еще не понимаю, в чем дело. Сколько раз анализировала затем ход операции и не находила ответа. Обследовала ведь девушку перед этим так тщательно. А пациентка умерла во время операции, которую делать я не имела права… Ваш дядя как раз тогда поселился по соседству со мной. Нам, приезжим, предоставлялось здесь право выкупа земли и зданий, которые остались свободными после войны. Дяде вашему достался уже последний домик — он прибыл немного позже других, да и то лишь чуть ли не по настоянию Городского совета решил обзавестись собственным жильем. Это был самый заброшенный домик, дядя собственноручно ремонтировал его. Поскольку мы были самыми близкими соседями, то и подружились…

— Извините, пожалуйста, — вмешался Мрочек. — Дядя поселился на Пястовской улице уже в самом конце сорок седьмого года?

Она взглянула непонимающе, погруженная в свои мысли.

— Что? Весной сорок седьмого, насколько помню. Я еще помогала ему полоть огород. Да, это было весной… Но слушайте дальше. В тот же день я вернулась из больницы крайне разбитой. В морге лежала молоденькая девушка, которая доверилась мне, а рядом с ней рыдала сестра, одна из моих сотрудниц. И она в любой момент могла обвинить меня, хотя и сама присутствовала на операции и тоже хорошо понимала, что беда случилась совсем непредвиденно и не по вине врача. Я должна была что-то делать. Пошла к вашему дяде. Он был судьей и, как мне казалось, моим другом. Выслушал внимательно, а затем заставил заявить обо всем прокурору, еще и сам определил меру наказания — три года заключения. Определил, хотя знал все подробно. Конечно, я апеллировала в вышестоящие инстанции, и, наконец, меня оправдали. Возможно, дядя ваш поступил согласно параграфам закона, но мне до сих пор кажется, что закон человеческих отношений был на моей стороне. Наконец, высший суд это и признал… Так с того времени вплоть до смерти судьи мы ни разу не обмолвились наедине и словом, каждый считал другого своим врагом. Дело тогда не приняло огласки, и хотя сестра умершей до сих пор работает в нашей больнице, а люди понемногу обо всем забыли, однако я имела достаточно хлопот. В такой местности, где все жители знакомы между собой, авторитет себе завоевать можно лишь тогда, когда никто о вас не в силах сказать ничего плохого… К счастью, дядю вашего все знали как черствого человека, этакого буквоеда. Хоть все и уважали его, настоящих друзей у него не было, и, думаю, люди были на моей стороне. Но, — хотя сейчас искренне скажу, что были минуты, когда я откровенно ненавидела его, — дядя ваш был порядочным человеком, в этом я убеждена. А два дня назад, после такого долгого перерыва, мы снова встретились наедине… Он лежал в морге нашей больницы, меня попросили сделать вскрытие тела. Думала, что это просто формальность, и так ясно, что судья утонул… Я часто видела из окна, как он плыл в море своей моторкой. Может, это и ужасно, но, признаться, не раз мысленно желала, чтобы он оттуда не вернулся!.. Она глубоко вздохнула. — Так вот я сделала вскрытие. Дядя ваш утонул, это правда… Но в его желудке я нашла следы наркотика, выпитого, думаю, с утренним стаканом молока. Дядя ваш наложил на себя руки, и, оставаясь человеком, который всегда хотел служить примером другим, хотел, чтобы люди подумали, что произошел обычный несчастный случай… Я решила выполнить последнюю его волю. Правду рассказала вот только вам.

Она опять замолчала. Но затем молодой доктор тихо произнес:

— Вы сказали, что дважды нарушили медицинские установки. Неужели действительно, даже под секретом, вы никому не рассказали о результатах вскрытия?

— Никому. Пришлось бы, конечно, заявить об этом прокурору, но он сейчас в отпуске, в отъезде.

— А милиция?

— Я знала, что вскоре вы приедете. Не была уверена, скажу ли вам обо всем, даже первоначально не хотела говорить, но теперь вижу, что сделала правильно. Знаете, это не Варшава: самоубийство судьи вызвало бы море слухов и домыслов. Я очень люблю наш городок, горжусь людьми, которые первыми восстанавливали его, налаживали здесь новую жизнь. Не знаю, почему ваш дядя совершил самоубийство, но, думаю, что все мы — и Городской совет, и ответственные лица — не хотели бы огласки и скандала. Эта дешевая сенсация не помогла бы умершему, а только бросила бы тень на его светлую память…

— А не может ли быть другое предположение?

— Что? Какое может быть другое предположение?

— Не могло ли случиться, что наркотик попал туда без дядиного ведома?

— Что? — Галина заметила, как Ясинская сразу побледнела. — Разве это возможно?

— Конечно, я не утверждаю, что было именно так. Мой дядя мог и сам покончить жизнь самоубийством. Немного знаю о его жизни, он никогда не посвящал меня в свои секреты. Но когда погибает человек и вскрытие показывает, что смерть ускорило употребление наркотика, можем предположить, что кто-то в этом случае ему помог.

Глаза ее широко раскрылись, в них блеснули искорки внезапной догадки, а потом такой неподдельный ужас, что Мрочек быстро добавил:

— Конечно, вы еще не сказали, какой это был наркотик, и существовала ли возможность случайного приема именно такой его дозы, которая подействовала бы на организм дяди как раз тогда, когда старик был уже в море. Ведь очевидно, что так оно и было. Если бы дядя принял тот наркотик случайно, то, вероятно, не вошел бы и в воду, почувствовав на берегу, что ему стало плохо.

— Сейчас покажу вам результаты анализа. Я думаю, это было не что иное, как смесь большой дозы сильнодействующих болеутоляющих препаратов, растворенных в молоке. На вкусе молока это едва сказалось, а действовать смесь начала через четверть часа. Последствия: ослабление деятельности сердца, сонливость, замедленные действия. При обычных условиях скажем, в лодке, все это не могло стать причиной смерти, вызвало бы только длительную потерю сознания. А в воде, когда необходимы большие затраты физических сил, и принимая во внимание еще и возраст судьи, последствия могли быть только трагические. Тем более что ваш дядя отплыл довольно далеко от берега, а это требовало немало энергии и времени для возвращения назад.

— Понимаю, — кивнул Мрочек.

— Вот я и подумала прежде всего о самоубийстве. Трудно предположить, чтобы такое количество наркотиков могло попасть в его утренний стакан молока случайно, да еще и в виде порошка. Ну и невозможным кажется мне, чтобы кто-то чужой мог это сделать. Если бы кто-то хотел его отравить, применил бы яд, а не средства, которые только при определенных обстоятельствах и в определенный промежуток времени могли бы помочь убийце осуществить свой план. Ваш дядя должен был выпить это молоко в точно назначенное время, войти в воду тоже в точно назначенное время, к тому же и в воде находиться тоже определенный отрезок времени, пока не начали бы действовать наркотики. Ведь действие их начинается не внезапно, а постепенно, минута за минутой.

— Дядя был, как о нем говорят, человеком с очень точно расписанным распорядком дня…

— Да, это верно… — опять Галине показалось, что в глазах заведующей промелькнул испуг. — Но молоко? Все-таки трудно допустить, что кто-то мог ему перед завтраком всыпать столько порошка в молоко и размешать его так удачно, чтобы не осталось следов, осадка. Это могла бы только сделать молочница или же Вероника, которую так трудно заподозрить в том, что… Даже если бы они хотели совершить это — ни с того ни с сего убить вашего дядю, — то как могли осуществить такой план, который требует хороших знаний механизма деятельности человеческого организма? А кроме этих лиц — кто бы это сделал?

— Насколько я знаю, все имеют доступ к молоку, оно же стоит в бутылке на крыльце, — Мрочек говорил очень спокойно. — В конце концов, можно было бы заранее приготовить такую же бутылку и сделать подмену. Это очень просто. Бутылки с молоком ничем не отличаются друг от друга.

— Не подумала об этом… Но… это абсурд! Кому бы хотелось его убить? Это исключено…

— Не знаю. Вы же сами говорили, что был он твердым и непримиримым человеком, чувство справедливости ставил превыше всего… — Мрочек поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Были же моменты, когда и вы желали ему, чтобы он никогда не вернулся из моря. А таких людей, с такими же пожеланиями, могло быть немало, и один из них коварно решил, что моему дяде надо помочь, если сам не хочет утонуть.

— Вы не должны связывать меня с этим делом… — сказала тихо. — Во всяком случае, не должны говорить одинаково обо мне и о ком-то, кто… — вновь прервалась. — Прошу верить мне, что я всегда считала его порядочным человеком и оправдывала даже в связи с обидой, нанесенной мне, хотя и… Хотя сама и не нашла в себе мужества, чтобы ему все это простить. Вот поэтому и хотела сейчас сохранить о нем добрую память. Думала, вы будете благодарны…

— Ну конечно. Понимаю, что у вас были лучшие намерения. Но как вы думаете, положительно расценил бы мой дядя, если бы жил, тот факт, что врач утаивает результат вскрытия? Определенный врач — определенного вскрытия — по определенным причинам?

— Это зависит от причин. Существуют мотивы, оправдывающие такие действия.

— Мотивы, которыми руководствовались вы, делая операцию той девушке, были, по всей видимости, самые человечные. Я сам, вероятно, поступил бы так же, как вы. Но мой дядя был судьей, он был убежден, что люди не имеют права обходить законы, которые являются гарантией справедливости и общественного порядка. И это меня, собственно, и удивляет.

— Что именно?

— То, что, наложив на себя руки, он поступил именно так. Ведь мог просто заплыть в море и не вернуться, если бы хотел покончить с жизнью.

— Может быть, хотел умереть, но боялся, что в последнюю минуту инстинкт самосохранения возобладает.

— Возможно, — сказал Мрочек и встал. — Хорошо, что вы рассказали нам обо всем, хотя это и не прояснило дела до конца.

— Вы, конечно, сообщите в милицию?

Некоторое время не отвечал, потом вздохнул:

— Когда мы приехали сюда вчера, это был для меня печальный день. Однако мне и в голову не приходило, что… эти маленькие симпатичные городки полны маленьких, отнюдь не симпатичных тайн. К сожалению, я так мало знал своего дядю и так мало знаю, что он делал, как жил и какова причина всего того, что здесь так внезапно произошло. Конечно, милиция должна узнать об этом, но, может, лучше вы ее сами уведомите?

— Хорошо.

— И еще одно, — сказал Мрочек, находясь уже у двери. — Точно ли вы помните, что мой дядя поселился в доме на Пястовской только в сорок седьмом году? Извините, что спрашиваю об этом второй раз.

— В сорок седьмом? Да, наверняка тогда. А какое это имеет отношение ко всему этому? — поразилась она.

— Не знаю, — развел руками. — Не только вы одна хотите сохранить добрую память о моем дяде, оградить от сплетен и домыслов. В конце концов, я его ближайший родственник и… — замолк, улыбнувшись ей невесело, вынужденно. — Я хочу того же. До свидания. Спасибо за откровенность. Не знаю, поселимся ли мы здесь навсегда, но если да, то, надеюсь, придем к вам снова. Ваша больница замечательная.

— Буду очень рада, — ответила низким, глубоким голосом, принявшим сейчас уже привычное звучание. — Как я уже вам говорила, молодые способные специалисты в наших условиях — на вес золота…

9. Завещаю своему племяннику…

Капитан Желеховский взял в руки скрепленный печатью документ и пробежал глазами:

…Все мое движимое и недвижимое имущество в Порембе Морской, по ул. Пястовской, 8, завещаю своему племяннику Тадеушу Мрочеку, если он станет жителем Порембы Морской и будет жить здесь, работая, хотя бы один год. Если мой племянник не будет жив после моей смерти, а также не будет в живых его наследников, завещаю, чтобы вся недвижимость осталась моей домохозяйке Веронике Мациш, а после ее смерти продана, и средства перечислены на счет местной больницы…

Моему другу Ежи Гольдштейну завещаю шахматы из слоновой кости, столько нам обоим послужившие, а также ту картину из моего дома, которую он признает лучшей памяткой обо мне. Из суммы 40 тысяч злотых, которые хранятся в сберкассе, половину завещаю моей домохозяйке Веронике Мациш как доказательство признательности за многолетний труд у меня, вторую половину доверяю нотариусу Ежи Гольдштейну, чтобы он вручил его моему племяннику Тадеушу Мрочеку, если тот постоянно будет проживать в Порембе Морской. В противном случае я хотел бы, чтобы эта сумма также была переведена на счет городской больницы.

20 июля 1967 г, Станислав Мрочек.

Желеховский положил документ на стол.

— Значит, все достается племяннику, да?

— Да, такова была воля покойного. Все. Если он только переедет сюда.

— А как вы думаете, пан Гольдштейн, судья сказал младшему Мрочеку о наследстве?

— Насколько знаю, да. Он говорил мне, что несколькими днями позже написал племяннику письмо, давая понять, что, если он переселится в Порембу, то может считать усадьбу своей собственностью, так как соответствующий документ уже составлен. Когда это было?

— То ли 24, то ли 25 июля, точно не помню. Но почему это вас так интересует?

— Даже и не знаю. Откровенно говоря, не по какой-то там причине. Просто хочу убедиться на все сто процентов, что все в этой истории в порядке.

— Ох, конечно… — нотариус поднялся с кресла, будто давая понять, что наступил конец разговору. Капитан протянул ему руку.

— Еще одно. Это вы позвонили в Варшаву молодым Мрочекам, чтобы известить их о смерти дяди?

— Нет, — очень удивился нотариус. — Как мне известно, у них нет телефона. Во всяком случае, Станислав мне никогда об этом не говорил. Я не припомню, чтобы он когда-либо разговаривал с племянником по телефону… Я послал им телеграмму.

— Большое спасибо… До свидания. Еще раз прошу, чтобы этот разговор остался между нами. Я задал вам несколько вопросов, которые вряд ли имеют какое-то значение. Речь идет лишь о том, чтобы все подробно выяснить… До свид…

На столе зазвонил телефон. Нотариус снял трубку.

— Слушаю. Да, комендант у меня. — Он опустил трубку и посмотрел на Желеховского.

— Доктор Ясинская просит вас…

Желеховский поблагодарил кивком головы и потянулся к телефону:

— Алло. Желеховский слушает… Да, конечно. Когда вы хотите, чтобы я приехал? Ладно, буду через десять минут…

Нотариус остался один. Некоторое время смотрел на только что закрытую дверь, потом покачал головой. Медленно взял в руки завещание судьи Мрочека, старательно сложил его вчетверо и положил в ящик, который запер на ключ. Протянул руку к шляпе, висевшей на вешалке.

10. Заглянул в глубину ниши и…

Когда они снова оказались в дядином кабинете, Галина устало опустилась в кресло.

— Боже, какой ужасный день! Сначала лодка, потом похороны, а теперь эта врач. А вчера ночью вон то… — показала глазами на стену, завешенную ковром, к которому теперь был придвинут письменный стол.

Ее муж вдруг подошел к этому столу, отодвинул его и отогнул край ковра. Прямоугольник свежей штукатурки очерчивал границы замурованной ниши. Мрочек снова придвинул стол и уселся рядом с женой.

— Маленький домик в маленьком городке… — промурлыкал словно песенку. Пожал плечами. — Сам не знаю, что теперь делать? Ничего не понимаю во всем этом. Знаю только, что здесь что-то неладно. Я охотно сбежал бы отсюда, если бы мог.

— Но сейчас уже не сможешь! Нельзя уехать и оставить после себя эту стену. Слушай, а может, мы его сегодня в мешок с камнями… И твоего дядю освободим. Он ли это сделал или ему помогли в этом, — какое это теперь имеет значение? Давай что-то, ради бога, решать!

— Ничего он не сделал! — решительно возразил Тадеуш. — Ты же слышала, что говорила врач. Он приехал сюда в середине сорок седьмого, а того типа уже давно к тому времени не было в живых.

— Откуда тебе известно, что не было? Знаешь только, что он убежал. А мог скрываться, и твой дядя его…

Звонок в прихожей раздался остро и коротко, Мрочек вскочил на ноги. Но, вероятно, Вероника опередила его, потому что услышали ее голос, а потом стук в дверь.

— А, это вы, капитан…

— Извините, что снова пришел к вам, — сказал Желеховский, козыряя.

— Садитесь, пожалуйста! — Галина показала на кресло.

— Спасибо… — он сел. — Никогда раньше не бывал у вашего дяди. Очень милый домик.

— А мы начинаем иначе думать, — сказала Галина. — Наше пребывание здесь становится слишком разнообразным. И совсем не такой он и милый.

— Вы имеете в виду случай с моторкой и разговор с Ясинской?

— Вам и об этом известно?

— Я мог бы сказать, что городок наш очень маленький и все обо всем узнают. Но это было бы неправда. Ясинская сама сказала.

— И какого вы об этом мнения? — спросил Мрочек.

— Пока ничего определенного сказать не могу. Но как бы там ни было, сожалею, что Ясинская не известила меня сразу же о результатах вскрытия. Ну, а вам благодарен за то, что склонили ее быть со мной откровенной.

— Мне показалось, что я обязан поступить именно так. Не знаю здешних обстоятельств, однако…

— Понимаю вас. Очевидно, вы уже представляете себе, что перед следствием возникают две версии: самоубийство или убийство. Несчастный случай, как видно, исключается. Все, следовательно, приобретает значительно большее значение, чем казалось нам утром, когда… гм… произошел случай с моторкой.

Кивнули без слов.

— Поэтому хотел бы, чтобы вы ответили как можно подробнее на несколько вопросов. — Он встал и заходил по комнате, затем оперся о стену и посмотрел на Мрочека. — Не помните ли вы точно, когда Гольдштейн позвонил вам, извещая о смерти дяди.

— Позвонил? — переспросил Мрочек. — Нет. У нас нет телефона.

— Извините. Тогда в котором часу вы получили телеграмму?

— В… в… — Мрочек повернулся к жене, — ты же ее принимала, потому что меня не было дома.

— Вы были на работе, да?

— Нет, был выходной. Я еще с субботы поехал на рыбалку.

— А жена сразу же вас нашла?

— Нет, — ответила Галина. — Я не знала, где он. Да и не искала, потому что знала, что вечером вернется. Тадеуш всегда ездит машиной и часто остается ночевать, если найдет хорошее место для ловли.

— Вы были с друзьями или знакомыми, да?

— Нет… — Мрочек улыбнулся. — Принадлежу к рыбакам-одиночкам. Не выношу пустых разговоров и не выпиваю в честь каждой пойманной форельки.

— Но вы же где-то ночевали? В каком-то отеле?

— Нет. Взял с собой одеяло, еду. Ночь была теплая, переспал в машине. Так даже удобнее: проснулся — и за удочку.

— И никого не встретили?

Мрочек покачал головой.

— А когда выехали из дому?

— В субботу утром. Как раз был свободен от дежурства. А вернулся в воскресенье вечером.

— Почему вы обо всем этом расспрашиваете? — вмешалась Галина. — Что имеет общего рыбалка со смертью дяди?

— Не знаю… — Желеховский развел руками. — Скорее всего — ничего. Но хотел бы представить для себя «поле поисков». Следствие может затянуться и не иметь последствий. Сейчас мы знаем только одно: ваш дядя принял большую дозу наркотика. Мог всыпать наркотик в молоко сам, но, например, можно и предположить, что некто, заинтересованный в гибели судьи, подкрался утром, когда молочница поставила бутылку на пороге, и всыпал в нее порошок. Поэтому меня интересует, где находились в воскресенье рано утром все лица, которые неприязненно относились к судье или могли тем или иным способом воспользоваться фактом его смерти.

— Только что мой муж сказал почти то же самое — слово в слово — Ясинской. А теперь вы пытаетесь обратить все против него! — воскликнула Галина. — Или вы думаете, что мой муж убил своего дядю, чтобы получить в наследство этот проклятый дом с дырявой моторкой и скелетом в стене?

— Скелетом? — спокойно переспросил Желеховский. — Как это — скелетом в стене?

— Жена сказала в переносном смысле — попробовал улыбнуться Мрочек. — Это означает…

— Нет! Не в переносном, — она едва владела собой. — Надо открыть ему всю правду. Иначе он завтра скажет, что ты меня хотел утопить в моторке! — резко повернулась к Желеховскому. — Вот, чтобы вы знали: в стене! — она подбежала, отодвинула стол, потом сорвала ковер. — Видите? Это было нашим первым открытием здесь! Пожалуйста, выньте кирпич и заберите его оттуда!

Желеховский посмотрел на Мрочека с таким недоверием, что молодой доктор невольно улыбнулся, потом кивнул головой:

— Это правда, пан капитан… — тихо сказал. — Он там. Скелет человека, убитого из огнестрельного оружия. Три золотых зуба спереди. Боюсь, что знаю даже кто это, хотя понятия не имею, как он здесь оказался. В конце концов, сами убедитесь…

Он взял со стола большой нож для разрезания бумаги и воткнул его в стену, нащупав щель между кирпичами. Поддел один кирпич, другой.

— Пожалуйста, смотрите. Сейчас расширим отверстие. Капитан подошел ближе и заглянул внутрь.

— Ничего не вижу…

Мрочек вынул еще два кирпича, потом еще.

— Думаю, что теперь уже… — он сам посмотрел в отверстие и вдруг нахмурил брови. — Галина, посмотри!

Быстро вынул остальные кирпичи. Перед ними полностью открылась ниша в стене. Она была пуста.

— Его нет! — прошептал Мрочек.

Жена медленно провела пальцами по глазам, потом беспомощно опустила руки.

— Это невозможно!.. Невозможно! — пронзительно закричала она.

Желеховский выпрямился и потянулся за фуражкой.

— Не очень понял, для чего вы разыграли передо мной эту сцену, — сказал улыбаясь. — Это же ясно, что скелеты не появляются в стенах ежедневно или на заказ. Поэтому не понимаю вашего удивления. Было бы более странным, если бы действительно там был какой-то скелет.

— Но он был там! — в отчаянии сказал Мрочек. — Клянусь вам, что был там еще нынешней ночью. Мы вдвоем замуровали его. Я… я даже убежден, что это скелет того гестаповца, который был здесь бургомистром в первый год после освобождения. Дядя упоминает о нем в своем дневнике. И я… я… Ну конечно! Могу доказать вам, что здесь лежал скелет. Я вынул пулю и одну пломбу из зуба! И засохший цветок, который он держал в руках. Вот…

Он подбежал к столу и с триумфом вытащил сверток бумаги.

— Гм, — пробормотал Желеховский. Он взял осторожно пулю и стал лицом к окну. — Точно не уверен, но кажется, это пуля от ППШ — советского автомата.

Он завернул предметы и спрятал в боковой карман.

— Наверное, — начал энергично Мрочек, — его ранили при побеге, он вернулся сюда и… — заколебался.

— И судья Мрочек, человек, представлявший закон в этом крае, замуровал его тихонько, ни слова не говоря никому, в стене своего кабинета? Вы хотите, чтобы кто-то в это поверил? Не говоря уже о том, что никакого скелета здесь нет.

— Вы должны поверить нам! — взволнованно сказала Галина. — Здесь что-то происходит! Ведь если он был здесь, а теперь тут пусто, значит, кто-то забрал его!

Капитан взглянул на нее уже серьезно:

— Вы тоже видели скелет?

— Ну конечно. Как вот вас вижу.

— Гм… — Желеховский снова взялся за фуражку. — Будьте здоровы… Если возникнет необходимость, придется вас еще раз побеспокоить. Жаль, что никто из заинтересованных лиц не говорит правды, и к тому же не говорит вовремя. Кажется, что для решения этого дела милиция была бы как раз полезна, не так ли?.. А жаль, что вы не остановились в каком-нибудь отеле в ту ночь с субботы на воскресенье. По крайней мере, одной проблемой было бы меньше…

Вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Мужчина с женщиной переглянулись.

— Что он хотел этим сказать? — Галина перевела взгляд на закрытую дверь, потом — на стену.

— Не знаю. То есть знаю, но мне трудно с тобой об этом говорить. У капитана, кажется, здесь мало работы, зато он много читает детективов. Вот сейчас мчится на мотоцикле в город и, если бы, мог руль отпустить, от радости бы руки потирал. Ему кажется, что напал на след неслыханного преступления. А виновник, конечно, я, известный убийца родных дядей и похититель скелетов!

— Не мели глупостей! — Галина подошла к нише и еще раз заглянула. — Тадеуш… Тадек, что это все означает? Я боюсь… Уж не снится все это нам?

— Увы, нет…

11. Разговоры на Пястовской улице

Капитан Желеховский, выйдя из дома номер восемь, не помчался на мотоцикле в город, и у него вовсе не было охоты потирать руки. Он медленно побрел по тропинке среди кустов, тихо приоткрыл калитку, так же беззвучно закрыл ее, а когда оказался на улице, остановился возле своего мотоцикла и поправил фуражку.

— Что-то вы зачастили на нашу улицу!

Обернулся и увидел женщину, которая стояла за забором соседнего сада. В одной руке держала садовые ножницы, а второй подавала ему знак, чтобы подошел. Приблизившись, увидел еще и ее мужа.

— Да, — улыбнулся капитан. — У меня тут некоторые дела, не такие уж важные, но… Очень красивые розы у вас…

Женщина взмахнула ножницами, словно давая понять: ее цветы ничто по сравнению с тем, что она через минуту узнает от коменданта. Муж тоже медленно приблизился к проволочной изгороди, и стояли они теперь перед ним в окошке, вырезанном в зарослях хмеля, как идилличный образок XIX века. Однако речь женщины была отнюдь не идиллическая.

— Я вот говорила мужу сразу же после похорон: «Судья Мрочек был добрым человеком, хотя очень тяжелый нравом и слишком справедлив, но с его смертью что-то неладно». Так я сказала, правда, Франек? — и, не дожидаясь подтверждения, продолжала громким шепотом: — Я сразу же так подумала, увидев вас здесь в первый раз. Боже упаси, мы не хотим ничего выпытывать у вас, но вы сюда то и дело не приезжали бы напрасно, верно ведь?

— Ну, ничего особенного… — Желеховский посмотрел на нее внимательнее, не переставая, однако, улыбаться. — Некоторые формальности должен уладить. Вы хорошо ухаживаете за своим садом, правда? Наверное, с раннего утра возитесь здесь?.. Вы ничего не заметили интересного тем утром, когда судья утонул?

— Интересного? — обернулась к мужу. — Как это интересного? Воскресенье было, тихо. Муж не работал. Встали и возились возле цветов. Я была как раз на этом краю сада и видела, как судья шел к воде.

— Один?

— Наверное один. Кто бы к нему так рано мог прийти. Может, семь было, а может, чуть раньше или чуть позже. Ушел за дюну, и только его и видела… видели, — поправилась быстро.

— А на улице вы не видели перед этим никого?

— Если бы кто-то был, то увидела бы. Как раз тут, в этом самом месте, и работала все утро. Вероника может подтвердить. Она как раз к нему шла, поговорили еще немного через ограду. Но это уже было потом, когда он ушел…

— А молочницу вы не видели? — перебил капитан. — Она же раньше приходит, где-то в пять или шесть?

— Нет, в воскресенье чуть позже. Как раз как я встала, мальчик ее ехал и задержался у калитки.

— Мальчик?

— Да. У нас молоко развозит Старостова. А по воскресеньям всегда ее сын. Хороший мальчик — ребенок еще. Зовут Владек. Ездит на велосипеде с багажником и возит на нем бутылки.

— Вы видели его, когда он вез молоко?

— Конечно видела. Ведь и ты видел, Франек? — повернулась к мужу, который утвердительно закивал головой.

— Как раз встали, — произнес хриплым голосом. — Жена постель на балкон выносила, когда он подъехал. Ставит всегда велосипед посреди улицы и разносит бутылки по домам.

— А в котором часу это было?

— Кажется, после шести. Может, за полчаса до того, как судья вышел на пляж.

— А Владек разносит бутылки без разбора или у каждого своя собственная?

— Как это, пан капитан? У него полсотни бутылок в ящике. Вот и вынимает по очереди, от дома к дому… — она подалась к Желеховскому. — А что случилось?

— Нет… ничего… спасибо. Просто поинтересовался. Будьте здоровы… — небрежно козырнул и направился к мотоциклу.

— Видишь! — прошептала женщина мужу. — Наверное, недостача в молочном магазине! Но чтобы Владек у матери воровал — никогда бы не поверила. Такой порядочный мальчик на вид… Как можно ошибаться в людях!

— Не болтай! — ее муж покачал головой, нагнулся, стряхивая тлю с розы. — Судья всегда пил молоко, когда шел купаться…

— Боже! — прикрыла рот ладонью. — Всегда пил! Правда… Хоть бы тебя не заподозрили!

— Меня?

— Он же тебя упек в тюрьму.

— Ничего я к нему не имел. Заслужил, вот и посадили.

— А если комендант узнает, что в воскресенье тебя не было дома?

— На работе был, — мужчина пожал плечами.

— А ты действительно находился на работе?

— А где бы я должен быть! — однако при последних словах отвел взгляд, и женщина почувствовала страх.

Между тем комендант пошел к мотоциклу, но проминул его и приблизился к машине Мрочека, протер забрызганный номер, быстро записал его в блокнот.

Потом обернулся, услышав шаги. Нотариус Гольдштейн шел медленно, держа в руке пухлую папку.

— Только с работы? — спросил Желеховский.

— Да, да. С работы. Контора же одна на весь повят, — опустил папку на колесо автомашины, вытащил платочек и вытерся. — Все, хватит. Скоро пенсия. Еще год, да и, впрочем, уже не хочется работать, Когда он был жив, всегда ходили вместе на работу. А в последние дни дорога в город кажется мне гораздо длиннее.

— Да, это печальная история… — Желеховский отошел от машины. Гольдштейн подхватил свою папку и пошел рядом с ним. — Хорошо, что я вас опять встретил. — Капитан задержался возле своего мотоцикла. — Хотел бы поговорить, но… не на улице. Вечером, хорошо, если вам не трудно?

— Ну что вы! Пожалуйста, хоть сейчас! До вечера, — нотариус взглянул на часы, — еще много времени. Да и, честно говоря, со дня смерти Станислава не знаю, что делать по вечерам. Прошу…

Молча направились по улочке.

Когда оказались в просторном кабинете, напоминавшем какое-то конторское помещение, заполненное книгами, нотариус указал Желеховскому на кресло.

— Выпьете рюмочку, да, пан капитан?

— С удовольствием, но, в другой раз. Я на мотоцикле, знаете… Хочу поговорить с вами откровенно. В этот раз уже действительно речь идет о сохранении нашего разговора в абсолютной тайне.

Гольдштейн раскрыл рот, но капитан продолжал:

— Знаю, что вы хотите сказать. Но порой можно проговориться поневоле. Я хочу вас расспросить об одном человеке, который жил здесь раньше, сразу же после освобождения. Вы единственный, с кем могу говорить на эту тему откровенно. Человек тот был в Порембе первым бургомистром и…

— Ах, он! — Гольдштейн кивнул. — Но ведь это было так давно… Он был гестаповцем. Замучил тысячи людей в гетто. Прятался то тут, то там. Страшный был пес, скажу я вам. И удрал с поезда. На ходу стреляли по нему, но он сбежал. Он в Германии? Его нашли?

— Нет… — капитан отрицательно покачал головой. — Он мертв… насколько я знаю.

— Слава богу! Таких надо было сразу расстреливать как бешеных собак.

— Может, вы и правы, но это дело кажется мне еще не законченным. У него были три золотых коронки на передних зубах?

— Были ли? А ведь действительно да! — низенький нотариус оживился. — Ну, конечно. У него были не только три коронки из золота, но и масса наглости! Вы знаете, он был здесь бургомистром в течение года, и я… я! ему ежедневно руку подавал, а он знал, что я еврей и относился ко мне всегда с такой сердечностью! Он, который замучил стольких евреев!

— Именно поэтому я и пришел к вам. Видите ли, у меня есть данные, что тот человек, очевидно, был ранен во время бегства, вернулся сюда, и кто-то его укрывал, а потом, когда умер от ран, сообщник спрятал тело. Это значит, что в Порембе могут жить единомышленники раненого, а может, и военные преступники. Не могу сейчас точно сказать, кто что делал во время войны, и нет ли здесь людей с фальшивыми документами и биографиями. Не забывайте, что Поремба Морская — это маленький городок на самом краю Польши.

— Невероятно!.. — тихо сказал нотариус. — Невероятно… Здесь? Но почему вы пришли с этим именно ко мне?

— Потому что, во-первых, вы тут живете с первых дней после освобождения, а во-вторых, вы, как еврей, не могли быть его сообщником.

— Да, понимаю, — Гольдштейн задумчиво покачал головой. — Это страшно… — сказал глухо. — Вы знаете, о чем я сейчас подумал? Начал перебирать в уме всех, кто поселился здесь, и… искать, понимаете? — повысил голос. — И никому вдруг не поверил! Никому! — он сорвался с места. — Тот тоже был такой веселый и милый, и искренний на вид. Никто и подумать не мог. Как я могу жить здесь сейчас, если любой из тех, кто работал со мной с самого начала, может оказаться таким негодяем! Вы уверены в этом, пан капитан? — Он снова опустился в кресло.

— Не уверен. Но предположим, что кто-то нашел останки того человека, тщательнейшим образом спрятанные. Не значит ли это, что человек тот возвратился сюда к кому-то, кому доверял? Его сообщник мог ухаживать за раненым, а после его смерти очень хитро избавился от тела, чтобы не вызвать подозрения. А через несколько лет вдруг кто-то другой находит останки. Находит и… гибнет.

— Гибнет? — Гольдштейн наклонился к нему. — А вы… вы видели те останки?

Желеховский покачал отрицательно головой.

— Вы же не видели? Да?

— Один человек мне сказал, что видел. Даже довольно подробно описал. Это может быть и неправдой, сфабрикованной, чтобы замести следы. Но может оказаться и правдой, хотя, признаться, все, что я слышал, звучало достаточно фантастически… Пока не знаю ничего определенного. Не попытаетесь ли вы вспомнить, с кем бургомистр-гестаповец поддерживал самые тесные отношения, кто с ним часто бывал, и так далее? Спросим еще у тех людей.

— Но многие из них, уже умерли. Как с ними?

— Тех не берите в расчет. Если молодой Мрочек рассказал мне правду, этот человек тут должна быть и сейчас. И действовать.

— Мрочек! — опять сорвался с места Гольдштейн. — Вы думаете, что Станислав…

— Буду с вами абсолютно искренним. Судья Станислав Мрочек утонул из-за того, что вместе с молоком утром выпил большую дозу наркотика. Его племянник рассказывает об этом странные вещи. Но, с другой стороны, и сам этот племянник довольно странный. Он врач, хорошо разбирается в наркотиках. Кроме того, ездил в тот день на рыбалку в какое-то неопределенное место, никто его там не видел, и он никого не встречал. Кроме того, он что-то крутит. Хотел меня обмануть, не говорит правды. Почему? Не знаю. Если бы не его жена, до сих пор бы не знал о том скелете. Она едва не погибла сегодня утром. Не умеет плавать. — Махнул рукой. — А может, я просто зашел далеко? Словом, мало что понимаю в этом деле. Поэтому спрашиваю вас, судья не мог покончить самоубийством? Откровенно говоря, этот молодой Мрочек мне не нравится. Может, дело с тем гестаповцем возникло в его воображении? Но может быть и иначе. Правда может оказаться иной. Поэтому мне нужна помощь. Именно ваша. Вы живете напротив Мрочека. Приглядитесь, пожалуйста. Если он преступник, то, к счастью, слишком нервный. Может себя чем-нибудь выдать. Такие, как он, не терпят бездействия.

— Что он может сделать?

— Не знаю. Все так запутано. Как видите, дело раздваивается, расходится в две противоположные стороны. Все выяснится в конце. Пришел же я к вам, поскольку самому мне сложно вести следствие. Вы дружили с судьей, и я верю, что поможете мне.

Низенький нотариус встал и протянул ему руку.

— Можете мне довериться… — растроганно проговорил он. — Ни один замурованный в стене скелет, ни один затаившийся гестаповец не удержит меня от раскрытия истины… Но если вы говорите, что это может быть и неправдой, и что этот молодой… это было бы горько. Если бы Станислав знал!.. Он так его любил и хотел видеть все время у себя! Голова идет кругом от всего этого…

— Пожалуйста, только ничем не выдайте себя, — Желеховский засобирался. — Мне пора. Будьте бдительны, пан Гольдштейн. Я рассказал вам все, чтобы вы поняли, чего хочу от вас. Существует две версии, распутывать которые надо одновременно. Версии, противоположные друг другу. И в обеих вы можете мне оказать очень, очень большую помощь. Заранее благодарен и прошу прощения, что отнял у вас так много времени.

— Помочь узнать правду — моя обязанность. Так же, как и ваша, — ответил тихо Гольдштейн. — Не знаю, действительно ли сумею вам помочь, но сделаю все что в моих силах.

— Спасибо… — Желеховский задержал руку на ручке двери. — И еще есть ваша соседка, Ясинская. Знаете, она скрыла от меня результаты вскрытия. Странно, очень странно…

12. Рыба, привлеченная светом

Желеховский закрыл за собой калитку и минуту постоял, нерешительно оглядываясь вокруг. Затем ступил два шага в сторону мотоцикла, но повернулся и пошел к последней калитке в конце улочки.

Нажал на кнопку звонка и ждал, размышляя, как лучше задать вопрос доктору Ясинской. Услышал шаги в глубине дома, звон ключей. Дверь открылась.

На пороге стояла женщина лет тридцати восьми. Красивая, с большими голубыми глазами, которые с явным удивлением прошлись по лицу Желеховского, по его мундиру.

— Добрый вечер, — поздоровался. — А хозяйка дома?

Женщина покачала отрицательно головой и потом добавила:

— Нет. Звонила, что придет поздно.

— Спасибо, — Желеховский заколебался. Женщина, было видно, хотела поскорее закрыть дверь, ждала только его первого движения. Но капитан не отходил. — Я по одному делу, — колеблясь, проговорил. — Можно на минутку?

И, не ожидая приглашения, двинулся вперед. Женщина нехотя отступила и впустила его.

Прихожая была ярко освещена. У стены, на которой висела темная картина с изображением охоты на слонов, стояли глубокие кресла.

Картина старая и написана с такой экспрессией, что мгновение Желеховский всматривался в охотника, который целился из зарослей в слона… Потом быстро отвернулся от картины.

— Вы квартирантка доктора?

— Да. Живу в нее с самого начала.

— Где работаете?

— В больнице… — удивленно смотрела на него. — Я медсестра. Но сегодня у меня выходной.

— Понятно…

Не приглашала садиться, поэтому стояли друг против друга. Капитан вдруг вспомнил.

— Это, кажется, ваша сестра, — замялся на какую-то долю секунды, — умерла при таких печальных обстоятельствах?

Молчала. Лишь потом кивнула утвердительно.

— Вы знали судью Мрочека?

— Знала. Давала ему показания тогда… в суде, когда…

— А позже не виделись? Он же ваш сосед.

— Сосед, — тихо и неуверенно.

— Вы что, никогда между собой не разговаривали?

— Нет! — это прозвучало решительно и определенно.

— Почему?

Не отвечала.

— Почему? — повторил. — Он же ничего плохого вам не сделал.

— Пани доктор, — еле слышно сказала она, — самый лучший человек в мире. Она не виновата. Я была на операции. Наконец, на столе лежала моя родная сестра. Я объясняла судье. Говорила, что обе мы просили Ясинскую. Говорила, как это для сестры много значило. Она все равно покончила бы с собой, сама призналась в этом мне и доктору. И тогда пани доктор согласилась. А потом это произошло… Но он не хотел понимать. Ему главное было — бумаги, а не суд над живыми людьми. Не человек — камень… И если бы в высшем суде не были другие судьи, которые мыслили по-человечески, то… Если бы она попала в тюрьму, то пропала бы.

— Но судья Мрочек не настаивал, что ее надо посадить в тюрьму. Получила наказание условно, разве нет? Значит, суд квалифицировал ее поступок только как нарушение уголовного кодекса, смерть пациентки была следствием операции, сделанной при неблагоприятных условиях. Пошла на риск ради вашей сестры. И не удалось. А суд, осуждая условно, всегда дает возможность наказанному искупить вину своей безупречной работой, не сажает его в тюрьму, правда?

— Но, если бы приговор утвердили, она не могла бы руководить больницей! Вас здесь не было, вы не знаете, сколько она сделала для нашего города! Если бы не она… Впрочем, я защищала ее, я, хотя это моя сестра умерла! Это я должна бы ее осуждать, а не защищать. Но я защищала! И живу у нее столько лет и… и очень ее люблю, — неожиданно закончила, закрыв лицо руками и расплакавшись.

— Понимаю вас… — Желеховский быстро изменил тему. — Правду говоря, я не по этому делу… Передайте, пожалуйста, доктору, что хочу заскочить к ней в больницу, чтобы решить одну мелочь, ладно?

— Передам. До свидания.

Подошла к двери и открыла ее. Желеховский, натянув фуражку, козырнул, повернулся и… увидел на пороге Ясинскую, которая, очевидно, только что вошла.

— Вы здесь, пан комендант? — улыбнулась устало, немного вынужденно и протянула руку.

— Был здесь по соседству и заглянул на минуту.

— Все та же печальная история?

— Да. А еще ваш звонок. Тоже дал пищу для размышлений, — покачал головой. — Это не похоже на случайную смерть…

— Может, зайдете?

— Нет, нет! Вы, наверное, после работы устали и хотите отдохнуть. Да и, наверное, еще не обедали, правда? Я завтра зайду в больницу, если позволите. Хотел бы обсудить с вами это дело. Хорошо?

— Ну конечно. Заходите в любое время. До свидания.

Еще одна улыбка. Дверь закрылась за ним. Шагал по тропинке, посыпанной гравием, поскрипывающим под ногами, и размышлял:

«Зачем мне сдались отпечатки его пальцев? Действительно, зачем? Сделал их потому, что утром почувствовал необходимость расследовать аварию моторки. А судья же был…»

Мотоцикл тронулся. «Моторка? Ах да, конечно…»

Не выехал на дорогу, ведущую к площади, а свернул налево, в сторону маленького рыбацкого порта.

В небольшом домике возле набережной уже горел свет. Желеховский соскочил с мотоцикла, подошел, постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Высокий парень, одетый в расстегнутую на груди белую рубашку и джинсы, поднял голову:

— Привет, Янек! Что тебя принесло?

— Ночное приключение. — Желеховский положил фуражку на стол, сел и вынул пачку сигарет. — Закуришь?

Парень покачал головой:

— Только что погасил. Какое приключение?

— Я же сказал — ночное. На море… — он указал на принадлежности для подводного плавания, лежавшие на полках. — Хочешь поплавать со мной?

Парень кивнул.

— Даже не спрашиваешь, о чем идет речь?

— Сам скажешь.

— Да… Но это только между нами, понимаешь?

— Ну, конечно. А чего милиция спускается на дно моря? Наверное, не для того, чтобы движение регулировать. Рыба и сама знает, куда ей плыть.

— Понятно… — Желеховский вздохнул. — Милиция хочет спуститься на дно моря, чтобы узнать, почему сегодня утром затонула одна моторка… Лежит неглубоко, метров десять от поверхности.

— Может, лучше днем? — парень встал, подошел к полке и начал собирать свои принадлежности. — В десяти метрах от поверхности при солнечном свете и в спокойной воде видно прекрасно. А ночью можем заблудиться, даже хорошо зная, чего ищем — это раз. И видимости никакой — это два.

— Возьмем фонарь.

— Но это же не дневной свет. Ты должен все сделать ночью?

— Наверное… — проговорил колеблясь. — Собственно, это моя вина. Лодка затонула утром, и я имел достаточно времени и днем. Но было много дел, ну и, наконец, не хотел бы я, чтобы кто-то нас при этом увидел.

— Чья это была лодка?

— Судьи Мрочека, — неохотно ответил Желеховский.

— Гм…

Парень, сел, занялся баллонами с кислородом. Капитан молчал, присматриваясь к нему. Через несколько минут хозяин поднялся.

— Все нормально. Можем спускаться. Переодевайтесь.

— Плавки со мной. — Желеховский снял мундир и положил его на кровать, отстегнул кобуру и повесил ее через плечо.

— Берешь пистолет?

— Он, конечно, не нужен, но не хочу его здесь оставлять. Документы тоже заберу.

Через минуту направились к маленькой моторке, которая покачивалась недалеко от домика. Лодка тронулась.

— Это будет где-то напротив последних домов по Пястовской, если смотреть с берега, — тихо сказал капитан.

Парень кивнул. Огни городка удалялись за их лодкой.

— Это далеко от берега?

— Несколько сотен метров, — капитан всматривался в темноту, время от времени оглядываясь на освещенные прибрежные дома. — Примерно здесь. Еще метров пятьдесят… Глуши, — сказал через мгновение. — Двигатель затих.

Парень вытащил из-под сиденья стальной якорь:

— Ты прав. Здесь будет метров десять. Бросим якорь, чтобы лодка не отплыла от нас далеко.

Надели аппараты, еще раз проверили баллоны с кислородом.

Желеховский нажал кнопку электрического фонаря. Работая ногами и левой рукой, продвигался по его лучу ко дну. Через минуту стал, упираясь в дно — твердое, каменистое. Нет… И здесь нет… Луч фонарика вырвал из темноты якорную веревку от их лодки. Из-за нее выплыли четыре маленькие рыбки и, привлеченные светом, приблизились. Махнул рукой. Вспорхнули, как птицы. Вдруг услышал прикосновение к своему плечу. Оглянулся и сквозь окуляр увидел обнаженную руку, которая на что-то показывала. Пошел за товарищем. Моторка лежала перед ними, перевернувшись на борт. Песка здесь не было, поэтому ничуть не погрузилась. Желеховский наклонился над днищем. Хорошо знал, что искать. Ступая по скользким, покрытым водорослями камешкам, обошел борт лодки.

Не тут… Не тут… Наконец электрический луч остановился. В корме моторки, на самом дне, как раз под палубой, виднелось круглое отверстие. Сквозное. Дал фонарь товарищу и полез в карман плавок. Вынул оттуда плоскую пробку от термоса, приложил ее к отверстию, прихлопнул ладонью. Назад еле вытянул.

Оба снова наклонились, словно надеясь найти что-то интересное. Тот, кто придумал такой простой и действенный способ затопления лодки, видимо, был настолько хитрый, что не оставил после себя никаких…

Желеховский нагнулся еще ниже и протянул руку. Мешок, завязанный обычным шнурком и наполненный… Чем наполненный? Пощупал. Почувствовал что-то твердое и схватил мешок обеими руками. При свете фонаря развязал шнурок, сунул руку. Когда выпрямился и показал, что в ней, луч внезапно запрыгал.

Капитан держал в руке череп, который улыбался им золотыми зубами.

13. Начинаю теряться…

Плыли в полной темноте. Желеховский оглянулся. Где-то за ними, в глубине спящей воды, лежала затопленная моторка. Но сейчас ее таинственный груз лежал у его ног.

Невольно нагнулся и коснулся пальцами грубой, насквозь промокшей ткани.

Свет портовых сооружений приближался.

Через некоторое время снова оказались в домике на краю берега.

— Черт, — буркнул парень, когда заперли за собой дверь и Желеховский осторожно положил мешок у кровати.

— Сам увидел, — капитан зашелся тихим, невеселым, нервным смехом. — Скелет на глубине десяти метров под водой! К тому же, я знаю, чей он…

— Что — скелет?

— Да. Сегодня говорил об этом с двумя особами, а потом еще с одной. И вот ночью нахожу его в той лодке. Как ни странно, должен тебе признаться, что я не верил в его существование. Не так давно я заглядывал под палубу лодки Мрочека. Ничего там не было, — еще сорок восемь часов тому назад — между смертью судьи и плаваньем тех двух в море. Пробки в днище или не было видно, или была пригнана настолько плотно, что вокруг нее совсем не протекало. Понимаешь, в чем заключалась та шутка?

Положил пробку на стол. Парень взял ее и осмотрел.

— Пожалуй, да: была плотно прилажена к днищу и привязана нейлоновым шпагатом к свае. Когда лодка тронулась, шпагат натянулся и вырвал ее. Затем вода начала вливаться через отверстие в просвет между палубой и днищем, так что заметить это можно было не сразу, а лишь отплыв на приличное расстояние от берега. Очень просто придумано. Хотел бы когда-нибудь встретиться с изобретателем, — Желеховский улыбнулся, но глаза его оставались серьезными, неулыбающимися. — Чтобы вручить патент.

— Представляю себе, — парень начал медленно расчесывать короткую челку. — Одного только не понимаю.

— Чего?

— Почему та пробка не всплыла затем на поверхность, а так и осталась на дне? Ты же на дне нашел?

— На дне. Хм, я и не подумал об этом, — капитан потянулся к пробке и начал крутить ее в пальцах. — Ясно, — слегка дернул. Пробка распалась на две половинки. Внутри, в выдолбленном углублении, лежал тяжеленький оловянный шар. — Все предусмотрел… Хорошо проработанный и тщательно выполненный план. Ни одного сбоя. Никакой импровизации.

— Какой план?

— Ну! Если бы я знал какой, не было бы меня сейчас здесь. Но я вижу отдельные детали и начинаю увязывать их между собой, хотя, с другой стороны, немного теряюсь. Не могу понять, зачем бы Мрочеку надо…

Замолчал.

— Что? — переспросил парень, не скрывая любопытства.

— Да ничего, так себе подумал. Честно говоря, я не должен столько говорить, пока так мало знаю. Спасибо, дорогой. Никому ни слова.

Парень молча пожал плечами, потом скорчил гримасу, указывая на мешок у кровати:

— Надеюсь, ты не оставишь мне это удовольствие? Конечно можно и в таком обществе спать, но…

— Заберу, успокойся. Не оставил бы ни за что.

Они пожали друг другу руки на прощание. Капитан осторожно поднял мешок и легко покачал им, придерживая его перед собой в обеих руках.

— Бедный Йорик… — улыбнулся.

— Кто? — парень поднял брови. — Ты даже знаешь, как его звали? Правда?

— Ну, конечно, знаю, — капитан еще раз улыбнулся и направился к выходу.

14. Простой план доктора Мрочека

Сидели друг против друга в дядином кабинете, в том самом, в который вошли впервые вчера пополудни, ничего не предполагая. Галина уже не плакала, лишь на лице отразились отчетливые следы пережитого за последние часы.

Мрочек положил в пепельницу сигарету, разворошив целую кучу окурков и, стремясь избавиться от дрожи в руках, гасил ее необычно долго и тщательно.

— Мы должны отсюда уехать, — вдруг сказал он и встал.

— Ты спятил! — она сорвалась с места и стала напротив. — Он же сразу подумает, что…

— Кто он?

— Этот милиционер.

— Пусть думает, что хочет! Если бы мы выехали сейчас, то до рассвета были бы уже в Варшаве. А там плевать я хотел на него! В конце концов, он всего лишь повятовый комендант из глубокой провинции. Против меня у него никаких доказательств. И никогда не будет. Приедем, сразу же позвоню Владеку, Казику, еще кому-нибудь. Знаком с некоторыми людьми. Как-то справлюсь с тем капитаном. Одно дело эта глушь, другое — Варшава! Кроме того, в Варшаве почувствуем себя сразу иначе…

— Но как же объяснить наш внезапный отъезд? К тому же здесь еще столько дел, которые…

— Мы не обязаны отчитываться ни перед кем. Наконец, напишем сразу же по приезде этому старому нотариусу, чтобы уладил все наши дела, и укажем в этом письме, что, к сожалению, здешние условия жизни нам не подходят, потому что последние события оказали большое влияние на тебя. Таково наше окончательное решение. И все, моя любимая! Посмотрим, кто сможет нам запретить выезд отсюда! Едем, Галина!

Она медленно кивнула.

— Хорошо… — тихо сказала, — но поедем завтра. Сегодня нужно тщательно все продумать, обсудить и уладить здесь на месте, чтобы наш отъезд действительно не напоминал бегство. Не забывай, что… что мы известили милицию о том скелет в стене.

— Ты известила, — поправил ее сердито, но тут же махнул рукой. — Это не имеет значения.

Подошел к стене и отвернул ковер. Ниша, в которой беспорядочно валялись кирпичи вперемешку со штукатуркой, зияла пустотой.

— Тадек, мы не можем отсюда уехать!

— Почему? — это прозвучало резко, но в голосе его уже не было прежней уверенности.

— Потому что никакие знакомые, никакие связи не помогут вразумительно пояснить, отчего мы отсюда бежали, зная, что твой дядя погиб не случайно. Об этом сказала нам доктор, которая делала вскрытие… что тот скелет был недавно замурован в стене кабинета этого дома, а потом исчез… что моторка затонула как на заказ… А милиционер об этом знает. И знает, что нам все известно тоже, правда?

— Что все, Галина?! Мы обыкновенные случайные свидетели, впутанные в какую-то непонятную аферу. Сообщили обо всем, что знаем и что видели. Не будем же мы, черт побери, заниматься еще и следствием! Это не наше дело. Если милиция захочет иметь какие-то дополнительные сведения, то придет к нам ее представитель и опросит нас дома. Или пригласят нас к себе. Только не здесь, а в Варшаве! Но нам нечего добавить и нечего скрывать! Это дело милиции, вот пусть милиция им и занимается. С меня достаточно. Я сначала даже совсем не думал идти в милицию, но тебе захотелось рассказать тому капитану все, что знала. Ну, сейчас я даже рад этому. Все равно решили, что никогда сюда не вернемся. Да и все равно, что здесь, в городке, обо всем этом будут говорить. Сейчас напишем письмо нотариусу… а может, даже лучше будет, если спокойно зайдем завтра в его контору, а к вечеру вполне официально выедем себе в Варшаву. И точка!

— Хорошо, — сказала она тихо, еще не полностью уверенная, но в душе счастливая, что сможет навсегда выехать отсюда. — Уже поздно. Десять почти. А мы еще даже не ужинали. Я что-нибудь приготовлю…

На минуту замолчали, прислушиваясь к настойчивому звонку телефона, усиленного вечерней тишиной.

Мрочек подошел к аппарату.

— Да. Слушаю. — В голосе его не слышалось напряженности, но Галина видела, как старался он сейчас быть спокойным. — Что?.. Нет, почему! Еще не спим. Наоборот, вот жена собирается ужин готовить… Да, видимо, это варшавская привычка. Дома всегда ложимся поздно… Что?.. Но мы бы не хотели доставлять вам хлопот в такое время, — взглянул на Галину и скорчил мину, которая должна была бы означать, что не знает, как вести себя в этой ситуации. — Да, спасибо большое, но… Понимаю, завещание… Оно у вас дома? Может, было бы даже лучше ознакомиться с ним сегодня, так как завтра вечером хотели бы… — он замолчал. — В таком случае заскочим на минутку, потому что вам, вероятно, тоже утром рано вставать… Да, спасибо…

Положил трубку.

— Гольдштейн приглашает нас на ужин, — сказал Тадеуш. — Хочет заодно и прочитать дядино завещание.

— Но мы знаем его содержание, твой дядя писал, об этом недавно…

— Это так, но одно дело знать содержание, а другое — увидеть документ, который Гольдштейн должен нам вручить или зачитать, — так принято. А в какой форме это делается — не знаю. Никогда не имел дела с завещаниями.

— Боже, а я, — коснулась рукой волос, — даже не причесана. Думала, уже будем ложиться спать…

— Долго там не засидимся. Да и мне кажется, надо все-таки зайти к нему. Это сбережет нам массу времени. Уладим все сейчас, и, может, завтра утром и уедем.

— Ты скажешь ему, что завтра уезжаем?

— Скажу ли? Вполне возможно…

— В таком случае, почему бы нам не уехать сегодня? — сжала руками виски. — Голова раскалывается…

— Сегодня? — он мгновение постоял, прищурив глаза. — Хорошо! Но это значит, что должны все приготовить, перед тем как идти к нему. Как хорошо, что у меня достаточно бензина! Подожди, сейчас… Ну да, упакуем вещи и сразу отнесем в машину, а затем сходим к Гольдштейну и — в путь. Напишем ему доверенность, чтобы всем тут распоряжался. Да?

Лихорадочно приступили к сборам, беспорядочно засовывая вещи в чемоданы. В темноте перенесли их в машину. Галина вернулась в дом. Муж быстро уложил чемоданы на багажник, затянул ремни и пошел вслед за ней. Нашел жену на кухне. Была очень бледная, но аккуратно причесанная, даже губы слегка подвела помадой. Вскочила, когда вошел:

— Пошли! Я боялась здесь… оставаться одной в этом доме…

— Чего ты так боялась?

— А хотя бы того, кто унес отсюда скелет.

— Д-да, — Тадеуш пропустил ее вперед на темное крыльцо, запер входную дверь и положил ключ в карман. — Как-то не верится во все это. Будто спишь и ждешь, когда сон окончится. — Взял ее крепко под руку, и они направились к калитке. — Неужели все это действительно происходит?

— Да с нами! — слабо улыбнулась в темноте. — С такими обыкновенными людьми, которые совсем не искали приключений…

Тадеуш открыл калитку. Оказались на узкой, окутанной мраком безлюдной аллее. Пересекли ее и стали перед калиткой на противоположной стороне. Мрочек поднес было руку к звонку, но пока тронул его, калитка отворилась.

— Прошу… — сказал Гольдштейн, впуская молодых супругов.

15. Все не так просто!

Войдя в комендатуру, капитан заперся на ключ в кабинете, открыл шкаф, высвободил несколько полок и осторожно разложил на них фрагменты своей необычной ноши. Зажег сигарету и потер лоб рукой. Волосы были еще влажные.

Утром отдаст все это на экспертизу. Узнает, надо думать, когда этот тип погиб, может, даже удастся определить, при каких обстоятельствах пробыл столько лет в этом тайнике. Но это были вопросы, которые придется решать не в первую очередь.

Запер шкаф, сунул ключ в карман и вышел в соседнюю комнату.

— Иду домой, — сказал дежурному милиционеру. — Еще не поздно, видимо, до полуночи буду читать. Будите меня лишь в случае, если случится что-то действительно серьезное.

— Есть, шеф!

— Спокойной ночи…

Ночь была душная. Может быть, опять будет гроза? Запустил мотор и поехал.

Жил около комиссариата. Мотоцикл поставил перед домом, на втором этаже которого у него была комната. Свет уже погас чуть ли не во всех окнах. В маленьком повятовом городке, где не происходило ничего интересного, кроме свадеб, крестин и похорон, люди заблаговременно укладывались спать. А впрочем…

Открыл входную дверь и медленно стал подниматься по лестнице. На площадке остановился. Нет, не для того, чтобы посветить, знал здесь каждую ступеньку наизусть и даже любил идти в темноте. Да и через окно лестничной клетки пробивался слабый свет с улицы.

Стоял минуту неподвижно, затаив дыхание и беззвучно шевеля губами. Тряхнул головой. Но непонятное ощущение, что так неожиданно охватило его несколько секунд назад, не исчезало. Что-то тут было не так.

Медленно поднялся остальными ступеньками и оказался перед дверью своей комнаты. Вытащил ключ из кармана.

Что бы это было? Что-то незначительное, услышанное сегодня. Кем-то сказанное, хотя и не могло быть сказано. Не могло?.. Снова тряхнул головой. Вошел в комнату и тихо закрыл за собой дверь.

Да, это была чья-то фраза. Фраза, высказанная сегодня. И осталась она в подсознании, близко, почти осязаемая. И одновременно окутанная мраком.

Но кто? Где? Когда?

Направился в ванную. Включил теплую воду. Журчание ее сейчас, пока еще ванна не наполнилась, раздражало. Вернулся в комнату. Сел на тахте. Что это было? Что?

Потянулся за листом бумаги. Старательным каллиграфическим почерком вывел:

«1. Первое и для меня самое важное: судью Мрочека могли убить. Если да, то кого можно заподозрить в этом?

а) Францишек Скорупинский, сосед судьи, или его жена, или оба.

Мотив: судья когда-то приговорил его к заключению. Возможность мести. Мысль о мести могла зародиться у Скорупинского потому, что их усадьбы находятся по соседству. Он хорошо знал привычки Мрочека, мог легко, не замеченный никем, всыпать ему что-либо в бутылку с молоком, которая стояла на крыльце, пока судья еще спал.

Что говорит против этого? Скорупинский не похож на того, кто сумел бы так разумно подготовить яд, который бы не вызывал смерть сразу, а позволила судье поплыть в море. На это может решиться тот, кто знаком с медициной. Хотя тут ничего не известно… Кроме того, я не вижу связи между Скорупинским и скелетом…»

Желеховский на мгновение сомкнул веки, потом взял второй лист и быстро записал:

«Если Мрочеки говорили правду, то:

1) скелет они нашли прошлым вечером;

2) замурован минувшей ночью;

3) затоплен сегодня утром вместе с моторкой, что означает: ночью или ранним утром его повторно извлекли из стены, перенесли в моторку, а стену заштукатурили снова. Все это должно было происходить в доме, где остановились Мрочеки. Правда, спальня наверху… Но они были очень утомлены. Могли спать, ничего не слыша… Но тогда скелет должен был вынуть кто-то из тех, кто видел и знал, что они его нашли… Вопрос: зачем же кому-то надо было вынимать и переносить его в моторку?

Мог ли это сделать Скорупинский? Может, и так…

б) Доктор Ясинская, или ее квартирантка, или обе.

Мотив похож: месть. Значительно более близкое, совершенное, можно сказать, знакомство с наркотиками и способами их приготовления. Могла всыпать что-либо в молоко так же легко, как и Скорупинский. Тоже соседка, только проживает по другую сторону улицы.

А медсестра? Мотив несколько натянутый, как для причины убийства, хотя и видно, что не любила судью. Считает, что Ясинскую, которую она любит и уважает, очень обидели, убеждена, что виновник этой несправедливости один — Мрочек. Рассказывала, сколько ночей Ясинская провела в слезах и т. д. Она тоже могла легко подменить бутылку с молоком, а, много лет работая в больнице, разбирается также в наркотиках и обезболивающих средствах.

Замечание: почему Ясинская скрыла сначала результат вскрытия? Это вызывает очевидное подозрение. Но, с другой стороны, почему она сама рассказала об этом молодым Мрочекам? Ее же никто не принуждал к этому. Испугалась? Не хватило выдержки? Кроме того, трудно представить Ясинскую и ее квартирантку, как они пробираются к судейскому дому, вскрывают нишу, затем снова замуровывают ее, несут мешок к моторке. Зачем?

в) Тадеуш Мрочек, племянник погибшего. Врач, разбирается также в обезболивающих средствах, снотворных и т. д. Неизвестно, где находился в воскресенье утром. Уехал в субботу, теоретически мог оказаться здесь, спрятать машину где-нибудь в зарослях, а затем подменить бутылку. Здесь не жил, но несколько лет назад был у дяди, мог заметить, что судья ведет устоявшийся образ жизни и всегда выпивает стакан молока утром перед купанием. Конечно, ему и проще всего было перенести мешок в лодку. Но зачем было его извлекать из стены? Повод избавиться от дяди, конечно, был: ему доставался дом в наследство. Но он достался бы ему и так. Дядя племянника любил, хотел совместно с ним жить. А может, не так дом (зачем ему эта Поремба?), как несколько тысяч за него? А может, хотел избавиться от жены? Она не умеет плавать. Что с той моторкой?

Галина Мрочек, жена или сообщница? Жертва? Просто случайно втянута во все это, как и ее муж?

Могут быть невиновным оба.

Все могут быть невиновными»

Подумав, перечеркнул последние слова.

Нет, кто-то действовал за кулисами этой трагедии. Все же судья Мрочек не умер естественной смертью, в стене был скелет, результаты вскрытия не попали в милицию своевременно, еще до похорон. А верные ли результаты? Полагаться только на показания Ясинской? А может, она тоже из мести хотела создать впечатление о самоубийстве судьи? Может, судья погиб вполне нормально, как часто случается на воде? Покойник был у Ясинской на столе. Если и не нашла в желудке наркотиков, то просто могла их туда ввести. В таком случае никакой пользы от эксгумации.

— Черт! — буркнул тихо. Затем продолжал писать дальше:

«д) Вероника — домработница. Легко могла заменить бутылку с молоком. Но какой мотив? Может, знала о наследстве? Вполне вероятно, потому что судья мог оставить черновик на столе и пойти на работу. Домашние работницы, прибирая, многое видят. Если даже так, то был ли это повод для убийства? В крайнем случае, был ли это достаточный повод? Кроме того, поскольку дело затопления моторки так или иначе связано со смертью судьи, то трудно даже представить, чтобы Вероника продырявила лодку снизу, затыкала отверстие пробкой и т. д. Это не женских рук дело! Во всяком случае, не такой женщины, как эта домохозяйка. Если бы действительно Вероника хотела избавиться от Мрочека ради тех нескольких тысяч, что ей завещаны, применила бы, наверное, другой, более примитивный способ».

Пока все выглядело так, что один из семи человек, имена которых капитан выписал на бумаге, мог знать больше, чем сказал. Или кто-то из них — убийца? Да нет, он все еще не был уверен, что убийство вообще имело место.

Желеховский вздохнул и на чистом краешке бумаги дописал:

«Что я не могу вспомнить?»

Сидел с болезненно сосредоточенным лицом.

Что это было? Что это так поблескивало, раздражая, подразнивая и никак не укладывавшееся в отчетливую мысль?

Сказал себе:

— Пока отложим это.

Взял еще один лист.

«Скелет в стене. Молодой Мрочек и его жена утверждают, что видели его. Дали мне пулю и зубную пломбу. Конечно, может, это и сказочка про белого бычка, но… если это правда? В таком случае:

а) откуда взялся скелет в стене?

б) как исчез?

в) имеет ли это связь со смертью старого Мрочека?

Надо завтра осмотреть эту нишу еще раз. Там был новый кирпич, я видел.

Моторка.

а) кто положил туда скелет?

б) кто сделал дыру в днище?

Мог сделать ее даже сам судья, если хотел покончить самоубийством. Но нет, это было бы бессмысленно… Сделал кто-то другой. Правдоподобная гипотеза: тот, кто отравил Мрочека, не знал, какая будет погода, то есть он поплывет, или сядет в моторку. Вот и позаботился о том, чтобы в обоих случаях Мрочек оказался в воде, находясь под воздействием наркотика.

Это правильно. Но есть еще и другая гипотеза. Молодой Мрочек убивает дядю и придумывает ловушку с моторкой. А потом одним махом хочет избавиться и от жены. И когда дядя уже погиб, приступает ко второй части плана. Берет жену на прогулку, зная, что лодка утонет, а она не умеет плавать. Ясно, что помогал бы ей добраться до берега, но что произошло бы, если бы меня там не было? Мог бы сказать, что сделал все возможное, но силы оставили его уже недалеко от берега…

Это вполне правдоподобно. Но с чего бы молодой Мрочек хотел уничтожить всю свою семью? Надо завтра же телеграфировать в Варшаву, пусть сообщат, кто он такой, как живет, этот Мрочек…»

Отложил записи и снял ботинки. Ну да, сделал все, что от него зависело. Был у Гольдштейна и мог надеяться, что завтра старый нотариус расскажет ему что-нибудь интересное. Он знает здесь всех с первого дня. Еврей, должен был бы еще больше желать выявления сообщников палача из Лодзинского гетто… Завтра надо будет еще раз поговорить с Ясинской…

Начал снимать рубашку и вдруг застыл. Лицо медленно начало менять выражение.

— Наконец… — сказал громко, быстро подошел к тахте и принялся натягивать носки. — Ну конечно! Это удивительно, да? Откуда он мог об этом знать?

16. А я же вам не говорил…

Когда сели в кабинете старого нотариуса за столом, покрытым ослепительно-белой скатертью, вошла Вероника.

Галина слабо улыбнулась ей. Та неожиданно ответила почти веселой улыбкой. Поставила на столе графин, вытерла руки о фартук и сказала:

— Приятного аппетита. Больше ничего не надо? — обратилась к Гольдштейну. Не обращая внимания на их «спасибо», вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Прежде чем зачитать вам его последнюю волю и прежде чем мы поговорим о решении всех дел, — начал нотариус, завязывая под подбородком салфетку движением, которое Галина видела разве что в кино, — может, сначала по рюмочке?

Потянулся к графину.

— Правду говоря… — замялся Тадеуш.

— Нет, нет! Не хочу ничего слышать! Вид у вас, откровенно говоря, не блестящий, поэтому рюмочка пойдет на пользу. Тяжелый, изнурительный день, и этот человек… комендант. Был тут у меня и говорил очень странные вещи. С первых слов я был потрясен. Да, потрясен. Но сейчас думаю, что… Ну, сначала давайте подкрепимся. Домашняя наливка, сам делаю. Ей уже десять лет. Пожалуйста, попробуйте.

Мрочек с сомнением покачал головой:

— Знаете, я хочу еще сегодня сесть за руль, поэтому, вероятно, не смогу. А вот жене рюмочка не повредит.

Улыбнулся Галине, которая сидела напротив.

— Вам тоже одна не повредит, доктор, — Гольдштейн налил и ему. — Наливка некрепкая. Немного настроение поднимет.

Мрочек посмотрел на небольшую рюмку, наполненную светло-красным напитком, и махнул рукой:

— Одна таки не помешает.

Все трое подняли рюмки.

— За здоровье милых гостей, — сказал нотариус. Поднес рюмку ко рту, коснулся ее края губами и, подержав так пару секунд, отставил.

Галина, которая, как и ее муж, выпила залпом, откинулась в мягком кресле. Рюмка, выпущенная из безвольной руки, скатилась на ковер.

Мрочек попытался встать, приподнялся в кресле и схватился рукой за горло.

— Что это? — прохрипел. — Вы, вы…

Покачнулся и упал бы, если бы Вероника, которая так же бесшумно появилась в комнате, не поддержала его и не усадила обратно в кресло.

Нотариус по очереди склонился над обоими, дважды кивнул удовлетворенно головой и после короткого обыска вытащил ключи от автомобиля. Подал их Веронике. Оба торопливо вышли. По дороге нотариус схватил с полки большие ножницы, с обтянутыми резиной ручками.

В саду, у ограды, стояла лестница, скрытая ветвями старой березы. Над ней проходил провод, который тянулся к уличному фонарю. Нотариус тяжело, но бесшумно, взобрался на лестницу. Перерезал провод. Улочку окутала абсолютная тьма.

Вероника подошла к машине и включила двигатель. Нотариус распахнул ворота. Автомобиль тихо, на малых оборотах, въехал в сад. Нотариус закрыл ворота и в темноте начал заметать следы от шин. Машина исчезла под маленьким навесом на краю сада. Оба неслышно, словно тени, вернулись обратно. В кабинете нотариус сдвинул ширму, прикрывавшую одну из стен. За ней лежала куча кирпича и инструмент каменщика. Вероника сняла ковер, за которым появились в стене две ниши в человеческий рост.

— Ну, так, — Гольдштейн наклонился над бессильно сидящими в креслах фигурами, взглянул на часы и с улыбкой кивнул Веронике. Та подошла с мотком широкого лейкопластыря и ножницами. Отсекла куски пластыря, а нотариус ровно и гладко заклеил ими рты не пришедшим в сознание Мрочекам.

Вероника быстрыми, ловкими движениями связала им ноги и руки. Потом вместе, тяжело дыша, перенесли тела, сначала Галины, затем Тадеуша, в ниши и облокотили их о стену все в той же сидячей позе.

Гольдштейн наклонился и взялся за мастерок. Вероника подала первый кирпич. Нотариус положил его в ногах Тадеуша. Стена начала расти…

Мрочек тряхнул головой и открыл глаза. Почти одновременно пришла в себя и Галина. Кирпичи, быстро укладываемые старым нотариусом, достигали обоим уже чуть ли не до груди.

— А, добрый вечер, — сказал Гольдштейн. — Очень крепко спите!

Сквозь лейкопластырь Тадеуш пытался что-то говорить.

— Ох, нет, не говорите, прошу вас. Я знаю, что вы, наверное, немного удивлены. Признаю, ситуация несколько непривычная. Сейчас все объясню, но кратко, потому что когда положу последний кирпич, вы не будете меня уже так хорошо слышать, а кричать я, конечно, не смогу. Все должно остаться между нами.

Вероника, которая хозяйничала возле Галины, улыбнулась спокойно.

— Стало быть, ваш дядя должен был умереть, потому что нашел Бруно. Вы не знали Бруно? Бруно Хейдель, мой товарищ по СС. Только я был несколько благоразумнее. Мы вместе работали в концлагере. Был там один еврей с семьей. Даже стыдно признаться, немного похож на меня. Нотариус. Помер, бедняга. И вся его семья тоже. Все в один день. А документы я взял в канцелярии лагеря и припрятал на всякий случай. И вот понадобились позже, как видите. Психология, знаете, великая наука. Никому как-то и в голову не пришло, чтобы офицер СС после войны мог скрываться в личине еврея…

Он положил очередной кирпич. Тадеуш смотрел на него неотрывно. Следующий кирпич уже прикрыл его подбородок.

— Бруно, к сожалению, не повезло. Прибыли мы сюда втроем: он, его жена и я. Его опознали. Когда он сбежал, из последних сил к нам добрался. Умер на другой же день. Была зима. Все замерзло. А он был большой и тяжелый. Но как раз тот единственный дом на нашей улице не был заселен. Замуровали Бруно в надежде на то, что…

Тщательно положил новый кирпич. Теперь уже видны были только глаза и лоб молодого доктора.

— …что будет покоиться там до дня, когда наши вернутся на эти земли. Ну, а старый Мрочек случайно обнаружил его. Не было бы счастья, да несчастье помогло: с сообщением о своем открытии пришел прямо ко мне. Мало того, попросил никому не говорить. Доверился мне. А вот в способности молодого капитана Желеховского не очень верил. Боялся, что комендант может спугнуть возможного сообщника Бруно. Потому что, конечно, Мрочек догадался, что это именно Бруно, и понял, что похоронить его мог только тот, кто тоже был немцем. Да и Вероника положила умершему цветы на грудь. Это была ошибка, хотя и понятная тому, кто действительно кого-то любил. Мрочек хотел сам докопаться до истины. Ну а мы, конечно, допустить этого не могли, потому что неизвестно, как все может обернуться, когда начинают копаться в прошлом и сверять, например, документы. Поэтому мы и постановили, что Мрочек должен умереть. Но так, чтобы все приняли это за несчастный случай. А потом приехали вы, а стена еще не высохла. Случайно находите место вечного упокоения Бруно. Снова возникла очень неприятная ситуация. Это был самый плохой, наверное, час в моей жизни, когда я должен был вскрывать стену и забирать из нее Бруно, имея вас над головой. К счастью, все удалось. Моторка была готова к потоплению с тех пор, как мы решили избавиться от Станислава. Мог, выпив молоко, поплыть без моторки или в моторке. Если бы моторка не затонула, через пару часов мог бы прийти в себя где-то в море. Поэтому нужно было сделать так, чтобы он остался в воде, то есть под водой. С вами позже сложилась похожая ситуация. К сожалению, молоко ваше выкипело. Иначе бы, поплыв в лодке, пошли бы с ней на дно. А с вами заодно и спрятанный там скелет…

Нотариус поднял последний кирпич, но не положил его, желая закончить. Видел только глаза Тадеуша.

— Потом появился этот повятовый Шерлок Холмс в мундире. Он вас подозревает, представьте себе! Завтра, когда ваша машина будет разобрана и зарыта, он узнает от меня, что вы уехали. Вас будут искать. Не найдут, понятно. Может, извлекут со дна моторку и обнаружат в ней скелет? Это действительно будет интересно! Хаос в милицейских мозгах, не так ли? Есть еще несколько мелочей, с которыми…

Нотариус замолк. Раздался стук. Не очень громкий, но настойчивый. Бросил взгляд на Веронику. Она закрыла стену тяжелым ковром. Молниеносно спрятала мастерок и ведро с раствором под стол.

Нотариус быстро вытер руки и направился к двери.

— Кто там?

— Это я, пан Гольдштейн… — ответил приглушенный голос. — Хотел бы увидеться с вами на минутку…

Нотариус открыл дверь.

— Можно?.. — спросил капитан, и пока нотариус успел ответить или преградить дорогу, прошел в кабинет.

Вероника скрылась за косяком, так что в первый момент он и не увидел ее. Сейчас уже стояла, опершись спиной о ковер.

— Хотел вас кое о чем спросить, пан Гольдштейн.

— Слушаю вас… — низенький нотариус вежливо улыбнулся. — Спрашивайте, пан капитан.

— Да вот речь о том, каким образом… — вдруг замолчал. Откуда-то послышался приглушенное то ли хрипение, то ли рычание.

— Что это? — Желеховский поднял брови.

— Что это? — нотариус снова улыбнулся. — Может, и не следует об этом говорить, потому что не зарегистрировал еще, но, видите ли, начал разводить норок. Да, норок. Знаете, скоро на пенсию и…

Снова послышалось еще более отчаянное хрипение.

— Норки? — удивился Желеховский. — Мне кажется, это где-то близко, где-то тут…

Хотел повернуться к стене, но именно в этот момент Вероника, стоявшая сзади, подняла молоток.

— Послушайте, — быстро проговорил нотариус.

Тадеуш сверхчеловеческим усилием подался вперед. Ковер зашевелился.

Молниеносным движением нотариус выхватил из бокового кармана большой парабеллум и нацелил его на капитана.

Желеховский ударил его по руке. Раздался выстрел, и кусок штукатурки отлетел от потолка. Падая на пол, пистолет оказался в руках капитана.

— Ни с места! — не отрывая глаз от нотариуса и не опуская оружия, Желеховский дернул ковер. Увидев человеческое лицо в отверстии, схватил левой рукой один кирпич, другой. Нотариус и Вероника, которые стояли с поднятыми руками у стены, молча смотрели, как падали кирпичи и освобождался Тадеуш, а за ним Галина.

— Это эсэсовцы, фашисты! — крикнул Тадеуш, — оба!

— И подумать только, что я оказался здесь только из-за одной вашей оговорки, — капитан ласково улыбнулся нотариусу. — Мучился весь вечер, к счастью, вовремя вспомнил. Всплыли в памяти ваши слова: «Ни один скелет, замурованный в стене, не удержит меня от раскрытия правды». А я же вам не говорил, что тот скелет был замурован в стене!

— Ну что ж, комендант, каждый может ошибиться.

Вероника, которая стояла, выпрямившись и глядя на направленный в их сторону пистолет, вдруг прошипела по-немецки:

— Молчи!

— Да, да, вспомнил вовремя. Но забывчивость — не самый большой мой недостаток… — сказал Желеховский. Вдруг лицо его окаменело. — Вот черт! — сказал. — Я же оставил открытым кран в ванной!

Content

Казимеж Квасневский
Гибель судьи Мрочека

1. Дверь закрылась. Остались одни

2. Кто ему возложил цветы на грудь…

3. П. М. 1967

4. Первый бургомистр

5. Твоя жена не умеет плавать!

6. Наедине с ним

7. Завещание судьи Мрочека

8. Чтобы никогда не вернулся из моря!

9. Завещаю своему племяннику…

10. Заглянул в глубину ниши и…

11. Разговоры на Пястовской улице

12. Рыба, привлеченная светом

13. Начинаю теряться…

14. Простой план доктора Мрочека

15. Все не так просто!

16. А я же вам не говорил…