Игорь Исаакович Гарин

Закат христианства и торжество Христа

Ігор Ісаакович Гарін

Занепад християнства і торжество Христа

(Російською мовою)

* * *

© И. И. Гарин, 2021

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2021

© Издательство «Фолио», марка серии, 2018

* * *

Введение

Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?

Лука, 18:8

Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие.

Матф., 7:23–24

В этой книге не ставится цель умалить христианство, потому что я считаю Иисуса Христа величайшим из когда-либо живших людей, а его учение — грандиозной религией любви, оказавшей неизгладимое воздействие на человеческую культуру. На драматических виражах истории христианство было средоточием и символом духа многих наций, и жертвенная верность христианскому выбору позволяла народам сохранить национальную идентичность и независимость. Духовные силы христианства — любовь, мироутверждение, обетование спасения, прощение, благоговейное отношение к миру, порыв к небу. Подлинное христианство есть освящение мира, доверие к бытию, целостное его принятие, осознание правильности божественного мироустройства. Христианская этика — так, как она преподана Иисусом Христом, — бесспорно возвышалась над обветшавшими нравственными нормами языческого общества, погрязшего в материализме и фетишизме.

В лоне христианства вызревало новое сознание, крепилась высокая духовность, зрели неповторимая культура, искусство, гуманистическая традиция. Достаточно сказать, что только в текстах Уильяма Шекспира насчитывается более 1300 (!) библейских цитат. В христианских странах повсеместно открывались новые величественные соборы, университеты, создавалась европейская наука, а величайшие христианские мыслители оплодотворяли человеческую мысль идеями Христа, на два тысячелетия упредившими эволюцию человеческих помыслов и чувств.

Для меня христианство — религия спасения человека от его земного ничтожества, от трагического бессилия животного бытия. В Иисусе впервые зажигается сознание глубинной связи между Богом и человеком. Это уже вполне сознание родственной близости Бога, возможности освобождения человека от тварной природы и обретения им способности стать «чадом Божиим», реализовать свой глубочайший божественный потенциал. В христианском сознании впервые синтезируются и гармонизируются моменты трансцендентности и имманентности в отношениях между Богом и человеком: «Человек может и должен „обожиться“ — внутренне приобщиться божественному началу и проникнуться им, как единственно подлинной, глубочайшей основой своего существа. Но это божественное начало человека может стать основой человеческого бытия лишь при условии всего напряжения духа человеческого».

Ветхозаветную идею ничтожества и бессилия индивидуального человека пред ликом Божиим христианство обогатило возможностью Царства Божия — пронизанностью человеческой души Божественной эманацией. Отсюда идеи величия и спасения человека через его богочеловечность, принадлежность партии Христа. В евангельских текстах и апокрифах мы обнаруживаем развитие идеи о внутреннем родстве и связи между человеком и Богом. Апостол Павел в афинской речи со ссылкой на изречение античного поэта говорит: «Его же рода мы есмь»[1].

Величайшее последствие откровения Иисуса: человек выходит из встречи с Богом преображенным, просветленным. Теперь он един с миром и полностью принимает его. «Откровение есть процесс, тесно связывающий того, кто познает, с Тем, Кто ему раскрывается».

Мистический опыт первых христиан связан с переживанием реального присутствия некоего Высшего Начала, которое направляет и делает осмысленным как существование Вселенной, так и их собственное существование. Это ощущение часто давалось в акте непосредственного «ви́дения», исполненного такой же внутренней достоверности, какую имеет ви́дение собственного «Я». Но этот же опыт давал нечто большее — откровение, величайшим последствием которого было то, что человек выходит из Встречи преображенным, просветленным.

В связи со сказанным должен развить важную мысль: обожествление Иисуса Христа, как это ни покажется парадоксальным, унижает человека: во-первых, такое обожествление подразумевает, что уровень нового сознания Иисуса недостижим для других людей как существ небожественных; во-вторых, Бог, так или иначе обитающий в душе каждого и доступный каждому, подменяется неопределенной и недостижимой абстракцией, а земной и человечный Иисус становится существом более небесным, чем земным; в-третьих, Иисус, хотят того церковники или нет, входит в сонм других и далеко не лучших «земных богов» — фараонов, завоевателей мира, диктаторов и самозванцев.

Моя дочь постоянно учит меня позитивному и продуктивному мышлению, чуждому нагнетанию страстей и разгулу человеческого эго, — ведь даже христианский апокалипсис служил установлению Царства Божьего на земле, а смерть Иисуса Христа — его воскрешению в каждом из нас. По этой причине говорить об упадке или закате христианства можно только в свете надежды на его возрождение. Как говорил отец Александр Мень, даже похороненное, христианство будет постоянно воскресать, как и Иисус Христос.

Критика, сколь бы суровой она ни была, должна исходить из любви к критикуемому, из стремления улучшить, а не унизить, возвысить, а не опустить. Даже боль и зло присутствуют в мире для укрепления жизни, даже эволюция — со всеми ее возвратами и зигзагами — есть не что иное, как восхождение от земли к небесам. Поэтому главным акцентом здесь должен стать не закат, а торжество, не упадок, а рост.

В этой книге речь будет идти даже не о христианстве как таковом, а об упадке институализированной христианской церкви, не видеть который сегодня могут только слепые. У меня нет намерения усугублять этот упадок — тем более что я вижу свою цель не в споспешествовании закату, но в предотвращении такового. Хотя нынешняя тенденция развития церкви действительно ведет к ускоряющейся деградации, она не является неотвратимой — тем более что огромная стабильность церкви как института культуры делает резерв самосохранения почти неистощимым. Моя цель — исключительно позитивная: способствовать сохранению величайшего института культуры через его очередную реформацию, обновление, устранение многочисленных исторических ошибок.

Ведь основным, нормальным, естественным, продуктивным принципом развития духовности, знания, веры, религии, культуры, социума, всех созданных человечеством институтов является постоянное обновление, изменение характера и типа мышления, конкуренция идей, свобода самовыражения и выбора перспектив. Единственное, что в этом мире стабильно, — это его вечное обновление. Торжество христианства невозможно без борьбы с лжехристианством внутри каждого христианина.

Но что есть лжехристианство? Это отнюдь не еретичество или инаковерие! Лжехристианство — это внутренняя беспощадность, неистовость, фанатизм. Косные христианские ортодоксы не сознают даже того, что величайшие христианские мыслители масштаба Василия Великого учили не уничтожать язычество, но обучать юношество на сочинениях великих язычников, ибо это не просто величайшая культура, но и глубочайшее выражение человеческой психологии, порождение человеческой психики, искусство волхвования и взаимодействия с таинственными силами и чудесами бытия. Бороться с тысячелетним язычеством, с ересью, с иными видами духовности, искоренять иные миры — это автоматически означает бороться с человеком, с миром, с вездесущим и всепроникающим Богом. Казалось бы, так просто, а ведь до сих пор не понимают!.. Не понимают, потому что — «истинно верующие», «несгибаемые», «всегда и во всем правые» — жуткое и опасное племя, из века в век рождающее дьявольскую неистовость и террор.

Вот почему, говоря в этой книге о закате христианства, я буду иметь в виду не учение Христа, а его извращения многими христианскими церквами. Подлинное христианство — это сказанное самим Христом и донесенное до нас Павлом, и именно это я буду называть торжеством, еще одной попыткой Реформации и возвращение к первоистокам.

Мир — это движение, изменение, творческая эволюция. Всё, что этому сопротивляется, отмирает, исчезает. Царство Божие у Иисуса Христа символизируется ростом, его любимые притчи — о растущем семени. Основная идея евангелий — идея роста и становления. Бог в Библии говорит человеку: «Да, Я слышу тебя. Но Я тебе говорю еще, что впереди у тебя бесконечная цель, ты еще не достиг того, что Я хочу тебе дать». Согласно Писанию, многоразлична Премудрость Божия, тем более — пути человеческие, должны быть многообразны и плодотворны.

История развития познания, считает Александр Койре, суть скачкообразная смена типов мышления, своеобразных мутаций человеческого интеллекта, коренных перестроек оснований мышления, в чем-то подобных катаклизмам Кювье. Анри Пуанкаре в «Ценности науки» приводит близкую аналогию: развитие знания, духа человеческого сродни эволюции зоологических типов: они развиваются или скачкообразно меняются, становясь неузнаваемыми, но в них четко просматриваются следы работы предшествовавших веков.

Эволюция духа ведет к выживанию идей и концепций, которые лучше других отражают реальность и адаптируются к требованиям времени. Согласно Стивену Тулмину, возникновение новых идей, любые инновации — «ответ» данной «концептуальной популяции» на изменившиеся требования интеллектуальной или духовной среды.

Я ввел понятия «эволюция души» и «новое сознание»[2], главным образом, как антонимы однозначности, застоя, дремучести, консервации старого. Новое сознание — это непрерывное творчество Духа, открывающее не физические законы, а иные миры, ведущее к духовному очищению и катарсису личности, к ее единению с Высшим, к обретению Бога в недрах собственного «Я».

Наше понимание мира парадигмально, то есть подвижно, изменчиво, эволюционно, скачкообразно. Парадигма — это абсолютный сдвиг в восприятии. Новая парадигма как бы разрушает старое видение, создавая на его развалинах новую культуру. Каждая парадигма формирует свой собственный мир, в котором действуют ее сторонники. Смена парадигм — смена миров. Не факты и наблюдения организуют мир, но — идеи, от которых существенным образом зависят получаемые факты.

Божественный мир так устроен, что день за днем, шаг за шагом, идея за идеей раскрывается перед нашим изумленным взором, и наша духовность — так же, как наши божественность и человечность — способна развиваться лишь путем непрерывного творчества, пересмотра, углубления, пролиферации, отказа от ветхо- и новозаветных догм и заблуждений.

В конце концов, научные модели и теории отличаются от теологических лишь большей смелостью и логичностью. А по фантастичности наука уже давно конкурирует с мифологией. Коль на то пошло, то самообман является не только движущей силой религии, но и науки. Кстати, наука вполне может состязаться с религией по части сокрытия огромного пласта экспериментальных фактов, не вписывающихся в ее доктрины.

Даже твердыня науки на поверку оказывается не просто шаткой, но постоянно сотрясаемой, изменяемой, развиваемой, требующей смены не только альтернативных теорий, но и характера мышления. Более того, исследования в области теории систем и формальной логики[3] ставят под сомнение возможность рационального или однозначного объяснения всех процессов в мире — я уж не говорю о более глубоких реальностях, все еще находящихся вне методологии современной науки. Свидетельствует Илья Пригожин:

Наука парадигмальна, и ее движущей силой является преодоление консерватизма. Применение к природе одних и тех же методов и идей неизбежно кончается поражением: рано или поздно природа отказывается изъясняться на языке, предусмотренном данной парадигмой; кризис разражается с тем большей силой, чем более слепым было доверие к применяемому методу. Тогда все интеллектуальные силы бросают на поиски нового языка, чтобы исследовать тот «пучок» проблем, который объявляется решающим, поскольку он исходит как бы от самой природы.

Согласно Полу Фейерабенду, познание — это взаимодействие устойчивости и изменчивости: устойчивость гарантирует наследование традиций, изменчивость вводит в оборот новые идеи. Альтернативы, постоянная критика, новое мышление постоянно меняют содержание знания, «делают слабое сильным», как говорили софисты, и благодаря этому поддерживают движение целого. Выражением плюрализма науки является фейерабендовский принцип пролиферации, стимулирующий конкуренцию идей и обеспечивающий быстрый прогресс знания. Чем больше конкурирующих теорий, тем выше качество науки. Свобода и конкуренция позволяют реализовать весь континуум индивидуальных различий, склонностей, вкусов, мнений, ви́дений, складов ума, мировоззрений ученых, раскрывающих свои внутренние потенции.

Кстати, в отсутствии конкуренции знания сама наука вполне способна привести к пародии на саму себя, что особенно часто происходило в СССР, когда искоренялись не только генетика и кибернетика, но даже квантовая механика и теория относительности, я уж не говорю о перманентных фальсификациях истории. О тенденциозности тоталитарной науки свидетельствует тот факт, что материалисты и марксисты ставили под сомнение даже факт исторического существования Иисуса Христа[4] — это-то при наличии 25 000 древних списков евангелий и множества других исторических свидетельств. При этом евангелисты Матфей и Иоанн были непосредственными очевидцами и участниками описываемых событий, а Марк был секретарем очевидца и даже, возможно, писал под его диктовку. Достоверность описываемых событий подтверждается сведениями, которые мы можем найти у древнеримских историков — Тацита, Цельса, Плиния Младшего и Светония.

Альфреду Уайтхеду принадлежит замечательная мысль, что «столкновение теорий — не бедствие, а благо, ибо открывает новые перспективы». Без разногласий невозможен рост знания. Столкновение теорий необходимо, ибо новое знание, как правило, возникает именно в процессе такого столкновения. «Столкновение теорий, конфликт между бытием и становлением свидетельствуют о том, что новый поворотный пункт уже достигнут и возникла настоятельная необходимость в новом синтезе».

Спор Альберта Эйнштейна и Нильса Бора, дискуссия Анри Пуанкаре и Бертрана Рассела, как бы ни оценивать позиции сторон, стимулировали развитие физики и философии. Ныне мы являемся свидетелями переоткрытия времени, рождения новой парадигмы, возникающей из столкновения двух разных миров — динамики и термодинамики, обратимости и необратимости, порядка и хаоса, квантовости и классичности, необходимости и случайности. Всё, что долгое время считалось несовместимыми противоположностями, оказывается лишь элементами всеобщности, взаимно дополняющими друг друга.

Конкуренция есть движущая сила эволюции, мира — в такой же степени, как знания о нем. Мы живем не в замкнутой системе, но в системе открытой, постоянно обменивающейся энергией, веществом и информацией с окружающей средой. Открытый характер подавляющего большинства существующих систем (материальных, биологических, социальных, духовных) ведет к тому, что в мире господствуют не порядок, равновесие и стабильность, но неустойчивость, неравновесность и эволюционность.

Облики мира, как облака,

тихо уплыли.

Всё, что вершится, уводит века

в древние были.

«Какое отношение имеет всё сказанное к тематике этой книги?» — недоуменно спросит читатель. Прямое и непосредственное! Слышу возражение: религия — не наука, к ней неприменимы идеи развития знания, ее просто невозможно выстроить без догмата, канона, Священного Писания, Божьего Слова. Она — плод Откровения, Прозрения, Богообщения, Таинства, Завета…

Оппонирую: да, догмат, канон, Священное Писание, Откровение, Прозрение, Богообщение, Таинство, Завет, Божье Слово необходимы, особенно на ранней стадии развития религии, но они необходимы не как средства консервации или мумификации веры, но исключительно — как божественный толчок, как импульс для развития, совершенствования, духовного развития, творческой эволюции. Нисколько не отрицая консерватизма религии и церкви, призывающих к осторожности перед неконтролируемым и непредсказуемым ростом, я бы не привязывал «вечность» или «вечные ценности» к единственному институту — тем более что эволюция всегда берет верх над стагнацией. В этом отношении всё относящееся к знанию применимо к вере и религии — тем более что в основе самого знания тоже лежит вера, и инакомыслие здесь необходимо для обновления, развития, выживания, сохранения: «Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные» (1 Кор. 11:19).

Александр Мень даже атеизм называл даром Господним для церкви, ибо атеизм — величайшая, исцеляющая, оздоровляющая сила, позволяющая религии развиваться, эволюционировать, а не впадать в стагнацию. Атеизм, ереси, разномыслие так же необходимы для выживания, как микробы и вирусы — для укрепления жизни.

Я убежден в том, что можно обрести Бога, но не истину, потому что истина — вечный поиск, который не кончается никогда. Я не агностик и не считаю, что истину следует искать в узком коридоре между верой и неверием, но лучше ее все же искать, чем обрести с целью борьбы со всеми «неверными», «неправедными», «неистинными».

К религии вполне применимо дарвиновское понятие «естественного отбора», необходимого для адаптации доктрины к изменяющимся внешним условиям жизни и культуры. В книге «От текста к традиции» Лоуренс Шиффман внимательно проследил, как такой отбор и такое приспособление проходили в иудаизме при его соприкосновении с другими религиями и культурами. Только способность к адаптации, развитию, эволюции делает религию устойчивой, способной противостоять выветриванию времени.

Доктринальность не должна препятствовать реформируемости. Способность к последней фактически определяет выживаемость религии, и в этом отношении весьма показательна ситуация с древнейшей из них — я снова имею в виду иудаизм. В иудаизме давно произошел поворот от того, что именуют «иудаизмом Библии», к тому, что известно как раввинистический иудаизм (иудаизм Талмуда), который, в свою очередь, претерпел несколько периодов своего развития (персидский, эллинистический, римский, средневековый, современный). Я уже не говорю о модернистских его версиях, развиваемых как в Израиле, так и в США. По словам самих евреев, «в случае с иудаизмом стагнация привела бы к сравнительно быстрой его гибели». И еще: «Лишенная интерпретации и других технических приемов… традиция замерла бы на том или ином своем этапе».

Главная причина неприятия Иисуса иудаизмом связана именно с монотеизмом — надмирностью и запредельностью единого Бога. Для мудрецов Торы и Талмуда фраза «Слушай Израиль, Господь наш Бог, Господь один» (Втор. 6:4), среди прочего, означала, что ни один иудейский пророк, даже несущий искру Божию, не может подняться выше статуса смертного человека. Это прекрасно понимал сам Иисус, но полностью игнорировали «создатели нового Бога».

Приведу свидетельство историка о важности плюрализма и духовной преемственности в истории развития религии евреев:

Основополагающим для любого исследования истории иудаизма в эпоху поздней античности является вопрос о том, как понимать разнообразие его подходов и проявлений, существовавших в то время. История иудаизма наглядно показывает, как последовательно развивавшиеся, так и одновременно существовавшие направления мысли среди различных еврейских групп, каждая из которых предлагала свой ответ на главные вопросы о Боге, человеке и мире.

…Можно рассматривать различные проявления иудаизма как постоянно и активно взаимодействующие друг с другом. В этом случае они должны изучаться в контексте друг друга, а также в контексте предшествующих и последующих проявлений. Только так возможно увидеть постоянное взаимовлияние между подходами, а также понять, какое наследие каждый период и каждый подход оставили последующим поколениям[5].

В отличие от христиан, евреи не только никогда не открещивались от новых исторических документов, найденных в Кумране, Масаде, Наг-Хаммади и других местах, но считали их настоящими сокровищами, во многом «проясняющими историю библейского текста»: «По мере публикаций оставшихся текстов Мертвого моря можно ожидать, что они станут играть все возрастающую роль в воссоздании иудаизма эпохи Второго Храма» (Лоуренс Шиффман).

В отличие от евреев, христиане выстраивали церковную доктрину не на синтезе и плюрализме, а на разделении «свои-чужие» и гонениях на еретиков. Каждый раз, когда возникала опасность радикального преобразования церкви, последняя давала неверный ответ на исторический вызов — отвечала всплеском репрессий и фундаментализма. Как всегда случается в подобных случаях, многие еретические движения, такие как гностицизм, арианство, монтанизм, донатизм, филетизм, несторианство, монофизитство, пелагианство, ересь жидовствующих, становились более глубокими, мудрыми, дальновидными по сравнению с доктринальным путем, который предпочли «отцы церкви». Я убежден в том, что если бы вместо уничтожения ересей христианская церковь впитывала многие «крамольные» идеи, она вполне могла бы избежать нынешнего упадка, вызванного твердолобостью, доктринальностью и обрядовостью.

Кстати о том, насколько миру полезнее развиваться, нежели консервироваться, молча свидетельствуют руины византийской, российской и советской империй. Современный тупик во многом обусловлен неправильными ответами «отцов церкви» на исторические вызовы и их неспособностью адекватно реагировать на вышеуказанные исторические находки, подтверждающие ошибки тоталитарного института папства.

Движущая сила духа человеческого — сомнение, и даже вера дана нам для того, чтобы в ней усомниться. Все «неприступные крепости» пали еще в Средневековье, а доживший до наших дней догматизм проявил свою несостоятельность не только в политике, но и в науке. Как писал Пол Фейерабенд, «единодушие годится для церкви и тирании, разнообразие идей — методология, необходимая для науки и философии». Но, как будет показано в этой книге, единодушие точит даже церковь и тиранию — в отсутствии оппозиции гибнут великие империи и самонизвергаются тысячелетние религиозные доктрины и институты.

Присвоение церковью «права на истину» всегда чревато тоталитаризмом. Сознание христиан, что они обладают «истиной» и «правоверием», сделало их нетерпимыми. Уже Блаженный Августин учил, что еретиков должно вернуть к учению церкви силою. А слияние христианской церкви с государством усугубило ее тоталитарные поползновения, оказав пагубное, губительное влияние на церковь.

Запрещать инакомыслие и изводить еретиков — задача элементарная, но ее «окончательным решением» всегда является исчезновение запретителей, происходящее одинаково и как бы само собой…

Нет более надежного средства сохраниться в истории, чем правильные ответы на ее вызовы, а правильные ответы дают не догматики-запретители, а реформаторы-неофилы: здания, которые не реставрируют, рано или поздно подвержены разрушению. Никакая охрана — даже таблички «памятник архитектуры» — не спасает от обрушения самые прочные сооружения, когда-либо возведенные человеком. Пирамиды — и те выветриваются под действием факторов времени…

История — наиболее яркая свидетельница гибели цивилизаций, государств и народов, застывших в своем развитии. От Арнольда Тойнби мы знаем, что с древности до наших дней сохранилось только 5 государств (Китай, Индия, Персия, Греция и Израиль) — все остальные исчезли, оставив только черепки и прах. И произошло это по одной и той же причине: когда слишком рьяно охраняют «древлее благочестие» — так я образно называю человеческую дремучесть, — старое в прямом смысле слова берет верх над новым и не дает возможности молодым побегам сохранить лес.

В своих книгах я пытаюсь пропагандировать «новое сознание», потому что охранительство разрушительно не только для государств и народов, но и для идеологий, религий, даже культуры и науки. Народы, слишком рьяно охраняющие «наследие отцов», в лучшем случае остаются в первобытном состоянии — я удостоверяю это, побывав в первобытных племенах Африки, Австралии, Океании и Амазонии.

Нет, я не отрицаю необходимость культурного наследования — я предостерегаю от упадка, вызванного консервацией «старины глубокой», в равной мере — «незыблемых» и устаревших идей и их носителей геронтоманов.

Обратите внимание: даже крушение коммунизма, даже падение Российской империи не защищает от макашевых, варенниковых, зюгановых, прохановых и путиных, но будущее все же не за ними, а за Владимиром Соловьевым, Сергеем Булгаковым, Николаем Бердяеым, Львом Шестовым, Михаилом Бахтиным, Юрием Лотманом, Мерабом Мамардашвили…

Согласно К. Э. Мейнике, история государств и народов — это история их верований. Это означает, что реалии истории отражают правильность или ошибочность верований народов: именно оттого одни государства и народы процветают, а другие клонятся к упадку и исчезают с исторической арены. Сказанное в полной мере относится к религиям и церквам.

Борьба с еретиками в собственных рядах, выискивание инакомыслящих, болезненная сверхчувствительность к критике, защита устарелых догм, террористы-самоубийцы, взрывы 11 сентября в Нью-Йорке, «пороховой заговор»[6], израильско-палестинские войны, истребление сербов, хорватов, мусульман, повсеместные преследования евреев, североирландский конфликт, тоталитарные секты — далеко не полный перечень примеров религиозного фанатизма, ведущего к закату церквей и религий, к патологической вере и теологии.

Подобно тому, как неправильные ответы правящей элиты на вызовы истории содействуют брейкдауну (падению) государств, судьбы всех церквей определяются их способностью к радикальному реформированию. Отмирание язычества, закат орфизма, зороастризма, сабеизма, тенкуо, као даи, местных религиозных течений, карго-культов тихоокеанской Меланезии и Новой Гвинеи[7], падение влияния других церквей и религиозных конфессий связаны с их неадекватностью ситуации, нереформируемостью, привязанностью к умершим мифам.

Легенды и мифы восходящего христианства не действуют на его закате, кажутся несусветными анахронизмами. Есть такое выражение: «Несчастные, они этому верят». Но если на восходе христианства у несчастных действительно были основания верить в сказки, то нынешний клир не осознает, что в XXI веке уже невозможно мыслить категориями императора Константина, Крестовых походов, инквизиции и «ловить человеков» на мифы начала эры.

Религия, паразитирующая на страхе, наказании, аде, геенне огненной, воскрешении, втором пришествии, опасна и разрушительна. Она подрывает сознание верующих. Мстящий и карающий Бог — это религиозный абсурд, творящий Бога по образу и подобию племенного вождя, судьи или палача. У такой религии только два выхода — отречение от первобытного бесовства, царящего в душах духовников, или погибель.

Я не могу предсказать время падения тех или иных конфессий, но без радикального обновления, без нового лютеранства, без раскаяния за ошибки прошлого их брейкдаун неизбежен. Даже у тысячелетних церквей есть только один путь сохранения — адекватные ответы на вызовы времени. Христианство хранят и укрепляют положенные в его основу идеи любви и прощения, но разрушают лежащие в основании церкви фальсификации «святых отцов» — доктрин непорочного зачатия, божественной природы Христа, боговоплощения, Троицы, вознесения и возвращения, апокалипсиса, мстящего, карающего, кровожадного Бога, еще — феномены еретичества, допотопных церковных обрядов и таинств, языческого сонма бесов, ангелов и святых. Вера в непорочное зачатие, воскрешение, проделки сатаны или апостольские фокусы-чудеса кажется мне такой же примитивной и жалкой, как иудейская вера в первородный грех, «ошибку творения» или Бога-мстителя, мало совместимые со всемогуществом или благостью Творца.

В будущее нельзя войти с обремененным ошибками прошлым — еще никому и никогда не удавалось! Отцы всех христианских конфессий и даже наиболее продвинутого среди них протестантизма разрушают здание своих церквей собственной дремучестью, нежеланием обновления, в частности, реакционностью православия, в XXI веке разговаривающего с паствой на языке Аввакума. Увы, если религия или религиозная идеология приходят к власти, она неизбежно превращается в тормоз.

Подобно тому как правители разрушают страну имперскими замашками, евроазийством, «вертикалью власти», психологией «Старшего брата», отцы православия при кажущемся возрождении русской церкви, загоняют ее болезни вглубь, а это никогда и никого не вело к выздоровлению.

Я убежден в том, что для многих церквей мира, особенно христианской и исламской, проблема стоит таким образом: кардинальная реформация и отказ от «дремучести» — гарантия сохранения и даже процветания, или стремление удержать статус кво со всеми фальшивками и подделками — гарантия брейкдауна[8].

Здесь важна и принципиальна трагедия Исаака Ньютона, глубоко знавшего церковную историю и понимавшего разрушительность для церкви безнадежно устаревших доктринальных догм. Душевная жизнь Ньютона была исковеркана его глубинным «еретичеством» — пониманием порочности религиозных фальсификаций в период формирования институализированной церкви в III–IV вв. Не случайно «отец науки» коллекционировал сведения о зверствах христиан — видимо, получал удовлетворение от констатации того, к чему ведет дьявольство отказа от заветов Христа. Слава Богу, те времена прошли, но не прошло непонимание «отцами» нынешних церквей движения жизни к новым идеям и формам. Если «отцы церкви» рано или поздно не отвергнут фальшивки и «деяния» своих предшественников, разрушение христианских и исламских церквей станет исключительно делом времени, причем не столь отдаленного. Не спасут ни конформизм, ни вечный сон, ни невежество человеческих масс.

Религия несоизмерима с наукой, но они взаимодополнительны. Конфликт между ними непродуктивен и опасен. Обострение отношений между ними является проявлением дремучести и невежества: «опровержения» ученых в этом отношении ничем не отличаются от «доказательств бытия Божьего» теологов.

В этом месте уместно процитировать финальную мысль главного труда Исаака Ньютона «Математические начала натуральной философии»: «Такое изящнейшее соединение Солнца, планет и комет не могло произойти иначе, как по намерению и по власти могущественнейшего и премудрого существа. Если и неподвижные звезды представляют центры подобных же систем, то все они, будучи построены по одинаковому намерению, подчинены власти Единого».

Примером новейшего «научного» обоснования тринитаризма является эссе П. Я. Сергиенко «Символ Святой Троицы и применение его принципов в познании природы общества и мышления», ярко демонстрирующее только одно: если есть вера, то любые ее обоснования всегда найдутся, будь то гегелевская диалектика, синтетическая геометрия триалектики, системная триада, тринитарный архетип единства, геометрическая модель логического триединства, обрядоверие и т. д. Короче, вечный, великий и «незаменимый» принцип словоблудия…

В повседневной жизни на каждом шагу вы сталкиваетесь с ошибочными мнениями, базирующимися на превратной вере — от мелочей жизни до мировоззрения как такового. Я сам иногда ловлю себя на том, что восполняю дефицит информации и знаний верой, делая ошибочные заключения или впадая в состояние фанатизма, трактующего мир в свете безосновательных убеждений. Почти все идеологии — разновидности опасных вер, принимаемых за истины. Увы, слишком часто вера замещает дефицит и глубину понимания, подменяя реальность химерами, мифами и утопиями. Всё это, так сказать, негативы верований утопистов, экстремистов и фанатиков.

Как писал Карл Барт, религия переживается во времени, а откровение происходит в точке. Поэтому богоявление не может быть «историческим» — оно всегда носит профетический, пророческий характер. Когда вместо самостоятельного строительства индивидуальности (А. Я. Гуревич) — стадо, а вместо благодати — «две бездны рядом» (Ф. М. Достоевский), трудно говорить о богоявлении, пророчестве, движении к Богу. В сущности религии лежит огромный разрыв между Богом и человечеством, ибо познают Его не массы, а просветленные. Во втором послании Павла к Коринфянам по этому поводу сказано: «Потому отныне мы никого не знаем по плоти; если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем». Свидетельствует Рудольф Бультман:

Я избегаю всякой встречи с историческими явлениями, в том числе и встречи с Христом во плоти, и обращаюсь к единственной встрече с возвещаемым Христом, а Он встречает меня в керигме, которая застает меня в моей исторической ситуации.

Хотя номинально Запад считается христианским, на практике им управляет нечестивый триумвират — бог богатства Плутон, бог науки Аполлон и бог воров Меркурий. Дело осложняется раздорами и завистью: Меркурий и Плутон поносят друг друга, Аполлон потрясает атомной бомбой, словно молнией громовержца; с тех пор как философы XVIII века провозгласили Век Разума, он воссел на трон Зевса (временно недееспособного) в качестве регента этого триумвирата[9].

Увы, сплошь и рядом многие люди выстраивают жизнь на превратной вере. Да и любая жизнь во многом есть деяние веры. Поэтому качество жизни во многом определяется качеством и действенностью веры, которую мы выбираем. Как тут не вспомнить слов Христа, говорящего: «Не всякий говорящий Мне: „Господи! Господи!“ войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего небесного»? (Мф. 7:21; Лк. 6:46).

Позитивная вера в возможность единения с Бесконечным согревает жизнь. Утрата божественного светоча веры равноценна утрате человеком самого себя — ни философия, ни наука, ни утопия, ни «светлые идеалы» не компенсируют защитную функцию позитивной веры.

Увы, церковь до сих пор не осознает того, что пришли новые времена, радикально меняющее сознание людей, что на прихожан их церквей буквально обрушивается огромный поток информации, связанной с открытием новых документов, с важными и многочисленными текстологическими открытиями и ростом интереса неофилов не к каноническому, а к «историческому Христу». Историки, занимающиеся ранним христианством, такие как Элейн Пейджелс, Раймонд Е. Браун, Сюзан Хаскинс, Рамон К. Джусино, Клаудиа Сетзер, рисуют совсем иную картину новозаветных событий.

Лишь самые продвинутые христианские общины адекватно относятся к изменившейся ситуации — создают специальные исследовательские группы для изучения новых документов, тогда как официальная церковь с привычной двухтысячелетней твердолобостью объявляет ересью то, что могло бы лечь в основу ее реформации и обновления.

Я потому принимаю протестантизм в целом и кальвинизм в частности, что Реформация стала своеобразным возрождением, возвращением к первоосновам христианства. Мартин Лютер пытался воссоздать учение Иисуса Христа в его простом изначальном облике, не замутненном последующими историческими наслоениями и деформациями. В протестантизме христианин по набожности или по наследству превращался в христианина по убеждению. Противопоставление веры и обряда, учения Христа и практики церкви явилось реакцией на деградацию церкви. Ученые говорят, чтобы сдвинуть с места мир, нужно искать точку опоры вне его. По отношению к религии дело может обстоять иначе. Нужно пребывать в ней и притом в самой глубокой вере, чтобы пересмотреть негативы церкви и изменить основы веры. Это преобразование и обновление религиозного сознания есть реформация в церковном смысле. Неслучайно революция веры некогда началась в сознании монаха.

Осуждению со стороны реформатора подвергалась средневековая культура и особенно схоластика, именно потому, что была живым воплощением, уже едва ли не синонимом ее. Можно сказать, что она стала объектом критики не в меньшей степени, чем практика и догматика католической церкви. Жан Кальвин стремился доказать, что католическая церковь исказила заветы Христа. Он обвинял ее в кощунстве, поскольку она заменила единого посредника между Богом и людьми целым сонмом святых. Наконец, он обвинял ее в идолопоклонстве, так как она вместо поклонения Богу стала поклоняться реликвиям святых.

Принципиальный вопрос: как совместима констатация заката величайшей духовной культуры, созданной человечеством, с совокупной человеческой мудростью о необходимости позитивного мироощущения? Человеческая история является развернутым свидетельством того, что упадок — необходимый этап в перманентной тенденции роста. Эволюция — процесс перманентного восхождения посредством прощания с отжившим. В своих книгах я концентрируюсь на настоящем и будущем, а не на прошлом, потому что верю в духовный рост, в эволюцию души, в новое сознание. И если порой приходится анализировать негативные тенденции культуры, то исключительно ради их изживания. В этой книге я просто предупреждаю о сегодняшних проблемах и утратах христианства, чтобы хоть как-то приостановить дальнейший упадок.

У культуры и религии нет альтернатив, кроме духовного восхождения, а духовное восхождение невозможно путем затягивания прошлого в будущее. Я не сомневаюсь в том, что Бог — в нас, а это автоматически означает, как минимум, творческую эволюцию человека.

Говоря о христианстве, важно разделять идеи и поступки самого Иисуса Христа от интерпретаций и действий тех, кто именует себя его последователями. Слишком часто второе исключает или перечеркивает первое. Увы, мало что в мире искажалось в такой степени, как реалии Христа.

Как культуролог, я считаю своим долгом и обязанностью поддержать христианскую культуру на трудном этапе ее развития предупреждением о грозящих ей опасностях. Ведь всегда есть альтернатива: негативная — последовать по пути заката и уйти в небытие, и позитивная — прислушаться к критике и возродиться. Я уверен в торжестве Иисуса Христа, потому что ему удалось на несколько тысячелетий опередить духовное развитие человечества — и тем горше сознавать упадок и ошибки христианской церкви.

О религии

Должен существовать потусторонний мир, для того, чтобы был выносим мир посюсторонний.

М. Хайдеггер

Времена простого неверия так же мертвы, как времена простой веры.

Л. К. Стейплз

Как наиболее плюралистическая из человеческих институций, религия имеет наибольшее количество определений: от рациональных — «религия учреждается мудрыми законодателями в интересах общественного блага» или «религия суть коллективное бессознательное» — до мистических, эзотерических или эстетических. Такое многоообразие естественно, ибо религия пронизывает все сферы жизни.

Религия — множественна: каждый — сознательно или бессознательно — творит Бога сам. Скажи мне, кто твой Бог, и я скажу, кто ты. Как только не обретают Бога: рвением, нирваной, самоистязанием, трудом, покорностью, насилием, преследованием еретиков, благостью, молчанием, распятием, наукой, искусством, атеизмом… Способов добыть Бога бесконечное множество, пределов выбору — нет!

«Религия есть такое мышление о мире и такое мирочувствование, которое психологически разрешает контраст (лучше сказать — конфликт) между законами жизни и законами природы».

Сёрен Киркегор: «Лишь религиозное может при помощи вечного довести до конца человеческое равенство: человечность; богоугодное, существенное, немирское, подлинное, единственно возможное равенство — да будет в том его величие — религиозно, оно и есть истинная человечность».

Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской): «В отличие от животных, человек свои высшие ценности удостоверяет не чувствами тела, а жизнью духа — верой».

Религия — это порыв человеческого духа к вечности и бесконечности, к непреходящим ценностям. Здесь поток идет свыше, с неба. По словам отца Александра Меня, религия является формой культивации божественного дара нашей духовности. Древний завет между Богом и человеком построен на вере-доверии Авраама: «Да, я принимаю и внимаю». Религия, вера — это доверие к бытию, целостное его принятие, осознание правильности мироустройства, причем основанием религиозной веры человека может быть исключительно персональный духовный опыт, но никак не церковь, соборность или наследство.

Религия — поток вдохновения, плодотворная и животворящая сила. Достаточно одного того, сколько произведений искусства создано религиозным подъемом, чтобы оправдать религиозность. Религия — основа и стержень культуры: нет религии, нет культуры. Сам мировой процесс религиозен, с религиозным чувством должно его принимать и наблюдать, участвовать в нем своим трудом. Для огромного количества людей Бог — последняя надежда и мощный оплот в жизни. Трудно чем-либо заменить такие функции религии, как утешение, бессмертие души, религиозное вдохновение, спасение, духовная защита.

Без Бога Мир так же пуст, как человек без души. Божественное, священное необходимо человеку для того, чтобы не возвратиться в пещеры. Доказательства бытия Божьего изжили себя, потому что вера зиждется на интуиции, а не на расчете. Для меня духовное начало мира доминирует над материальным, а Бог существует, потому что размышления и интуиции о Нем лежат в основе духовной культуры человечества и неизменно сопряжены с высоким духовным напряжением. Вот почему мне по душе мысль Джона Темплтона: «Я верю в действующую силу Бога, которая удерживает на своем месте каждый атом Вселенной, — в Любовь!»

Для меня Бог — не просто источник духовности или любви, но то великое, во что превращается наше сознание, выходя за пределы нашего понимания. Для меня Бог — это главный ответ на вопрос Мартина Риза «Почему всё вообще существует?»

Вера, религия должна быть продуктивной, то есть, по словам И. А. Ильина, — «одухотворять, очищать, укреплять, растить, углублять и образовывать духовный опыт». Ильин считал, что вера принадлежит к самым глубоким, таинственным и духовно-драгоценным состояниям человека: «Это есть благодатное переживание великой душевно-художественной ценности и жизненной силы, которым надо дорожить, которое надо беречь и к которому не следует подходить, умничая и произволяя».

Вера дает разуму меру глубины, любви и окончательности; а разум дает вере энергию чистоты, очевидности и предметности. Разум, разрушающий веру, — не разум, а плоский рассудок; вера, восстающая против разума, — не вера, а пугливое и блудливое суеверие.

«Религиозный опыт» — это ориентация сознания на духовный рост, продуктивность, ответственность, вдохновение, очищение, благодарение, творчество, духовно-значительные акты. Религиозность не есть сочинение себе Бога, но обретение Его в себе.

Настоящий религиозный опыт требует от человека душевного очищения и углубления, духовной гибкости, сердечной полноты, смирения, непрерывного совершенствования. Узреть Бога значит воспринять реальное Совершенство сущее «в небесах», начав с совершенных реальностей земли и восходя от ее индивидуальных фрагментов, от единичных «лучей Божиих» к их сущему первоисточнику (И. А. Ильин).

Религия — водительница душ, учительница жизни, соборность народа. Религия — «с вязь с тем, что тебя основало, с тем, что тебя хранит и спасает, исходя из чего ты живешь».

Религия рождается из потребности ориентации в жизни, из необходимости ее понимания. Без религии, то есть без такой ориентации, люди живут в душевном разброде, живут убого и несчастливо. Хотя вера неизмерима и неконъюнктурна, религия призвана отвечать на вызовы современности, поэтому религиозная мотивация — это дела, а не догмы и слова. Вот почему так опасна унификация и догматизация веры. Разные взгляды не являются препятствием на широкой дороге к Богу — они только еще больше расширяют ее.

Свидетельствует Николай Бердяев: «Христианство освободило человека от власти космической бесконечности, в которую он был погружен в Древнем мире, от власти духов и демонов природы, оно поставило его на ноги, укрепило его, поставило его в зависимость от Бога, а не от природы. Но на вершинах науки, которые только и стали достижимы при независимости человека от природы, на вершинах цивилизации и техники человек сам открывает тайны космической жизни, раньше от него скрытые, и обнаруживает действие космических энергий, раньше как бы дремавших в глубинах природной жизни».

Религия необходима, потому что все величайшие и важнейшие проблемы жизни неразрешимы в своей основе, потому что само познание берет начало в той немыслимой глубине, где сознание соединяется с божественной первоосновой, потому что, как бы глубоко мы ни проникли в эти мистические глубины, человек все равно останется в заблуждении перед Господом. Я не отрицаю психологической предрасположенности людей к религии, но вижу ее причину не в легковерии, а, наоборот, в «сложноверии» — глубинном, бессознательном понимании бесконечной сложности мира по сравнению с рисуемой современной наукой. Для меня отрицание религии — это утверждение рациональной примитивности мироустройства. Скажем, такой, какой является объяснение феномена любви химическими реакциями внутри организма. Самообман — не религия, самообман — примитивная рассудочность, выдающая себя за всю полноту бытия.

Карл Саган считал, что религия монополизирует присущие человеку чувства удивления и восхищения природой, которые должна удовлетворять наука. Я полагаю, что наука и религия в этом отношении вполне совместимы, ибо в основе обеих лежит вера, а Бог — это ключ к природе и человеку. Естественное и сверхъестественное не противостоят одно другому, но находятся в единстве — естественное рождается из сверхъестественного по мере углубления нашего понимания природы. Бог — непостижимая абсолютная истина, дорога к которой — эволюция веры и познания. Кстати, именно это сказано в заключительной фразе книги Стивена Хокинга «Краткая история времени»: «И тогда мы прочтем мысли Бога».

Для атеиста за пределами естественного мира ничего не существует, для человека религиозного — не существует самих границ, для него Бог — безграничность мира. Некогда Фултон Дж. Шин патетически воскликнул, что никто в мире не отдаст жизнь за Млечный Путь. Здесь явная подмена понятий: Бог — не Вселенная, а ее глубина, запредельность, многоплановость, эволюционность, смысл, красота, ценность, духовность.

Религия — свободная зависимость, добровольная сопричастность Христу, ощущение себя органом Бога, выражаемое словами: «Что-то живет через меня». Религиозные чувствования, религиозные потребности человека укоренены в самых глубоких пластах бессознательного: пытаться доказать их истинность или ложность средствами разума — проявление человеческого неразумия. Это как если бы измерять глубину человеческой психики метрами или часами.

В отсутствие Бога человек замыкается в рационализме собственного эго, теряет душу, впадает в нигилизм и отчаяние, приходит к идее абсурда собственного существования. Утрата трансцендентных и мистических оснований человеческой жизни чревата утратой самой человечности, божественных основ бытия, единства божественного и человеческого начал.

Бог и логика несовместимы, аргументы теологии и атеизма — профанация веры. Но даже Паскаль, как никто понимавший тщету логики в теософии, не избег прагматизма. Верить или не верить? Есть Бог или нет Бога? Раз, основываясь на разуме, вы не можете держать пари ни за, ни против, взвесьте проигрыш и выигрыш, рассуждает Паскаль. Вот так называемый «аргумент пари» Паскаля — его знаменитые «весы»: «Потерять вы можете две вещи — истину и благо; поставить в заклад можете тоже две вещи — свой разум и свою волю, свое сознание и свое блаженство. Взвесим выигрыш и проигрыш, принимая положительное пари, что Бог есть. У вас два исхода: если вы выиграете, вы выигрываете всё; если же вы проиграете, то не теряете ничего. Поэтому без всяких колебаний держите пари, что Бог есть».

Рене Декарту неоднократно приходилось отвечать на следующий вопрос: может ли атеист быть математиком, уверенным в точности и правильности своих доказательств? Ответ Декарта однозначен: не может!

Религия — глубинная компонента человеческого духа, тот великий и таинственный источник, из которого рождаются верования, мифы, сакральные тексты, величайшие интуиции, прозрения, откровения, инсайты, вообще — динамические импульсы и биоритмы нашей высшей жизни. Поэтому отказ от религии и веры — это добровольная самокастрация, оскопление собственного духа.

Религия неслучайно сохранила роль консолидатора общества — она укоренена в социуме в силу своей способности откликаться на глубинные потребности человека. Можно сказать, что религия всегда задевала божественные струны в душах людей.

Религия, Библия, Евангелия объединяли раздробленные народы, а религиозная музыка и хоральные мелодии всегда были живой силой, обращающей жителей в граждан и аморфную массу — в личности, остро переживающие свое персональное «Я».

Религия — способ видения жизни, интерпретации бытия, указания смысла, цели и ценности существования человека. Не имея непосредственного доступа к «последним основаниям», человек в дополнение к «опыту жизни», хаосу и непредсказуемости существования, вынужден обращаться к «высшим порядкам», трансцендении, холизму, целостному видению бытия.

По словам Т. П. Бёрка, функция религии и состоит в том, чтобы принести порядок и единство в упомянутый хаос, предложив общую интерпретацию, которая к тому же выглядит цельной и убедительной. Переход от частных и конкретных видений жизни, даваемых знанием, к общим и единым является «логически оправданным» и «человечески необходимым».

Мне представляется, что здесь более важно единство трансцендентности и имманентности, приписываемое Богу, но и свойственное человеку. Трансцендентность — не главный атрибут Бога, но присутствие сверхчувственного и магического в недрах человека, «последняя глубина» всего человеческого опыта. Я убежден в том, что трансцендентность — не надмирность или запредельность, но последние глубины человеческого.

Религия для меня — институт, имеющий дело с божественными глубинами опыта, которые еще не нашли своего объяснения. Кстати, атеистически настроенный Зигмунд Фрейд понимал, что религиозные фантазии о духовных силах трансцендентного мира связаны с глубинами человеческого подсознательного.

Свидетельствует Д. Робертсон: «Необходимость имени „Бог“ доказывается тем, что существуют глубины нашего бытия, которые не может или не хочет признать натурализм».

Собственно, религия и претендует на такие глубины жизни как чувство неистощимой тайны, понимание конечного смысла существования и непобедимую силу безусловной самоотдачи.

Если мы пытаемся изгнать их в божественных образах, они возвращаются в образах демонических… Существуют глубины откровения, проблески вечности, сознание святости и священности, уверенность в безусловном, сверхчувственном и выходящем за пределы обычного опыта. Всё это невозможно объяснить в чисто натуралистических категориях без искажающей редукции. Существует Глагол Божий, «Так говорит Господь», и его слышат пророк, апостол и мученик, а натурализм объяснить его не может[10].

Эволюция религиозного сознания — это религиозный модернизм, переоценка ценностей, преодоление табу, освобождение жизни духа от дурацких оков «мнения», моральное освобождение от предрассудков, если хотите, — духовный эксгибиционизм, достигаемый исповедальностью, открытостью, поселением Христа в себе…

Как и все прочее в этом мире, религия развивается; религиозная свобода — первейшее из средств совершенствования религиозных чувств. Чем совершеннее религия, тем человечней человек. Фанатическая религия — сигнал из первобытности. Религия — это эволюционная человеческая деятельность, и те, кто недостаточно понимает это, не должен встречать закат той или иной религии как катастрофу.

Как сказал Ричард Бартон[11], удел всех организованных религий одинаков: «…Они возникали, воцарялись, боролись, а потом исчезали, подобно тому, как разрастается и исчезает в мире звук колокольчика верблюда». Надо иметь в виду, что человек именует добром то, что ему нравится, а злом то, что ему неприятно или приносит вред. Но эти понятия изменяются в зависимости от места, времени и людей. Знаете, «правоверие» опасно еще и тем, что слишком часто путает добро и зло, то, что нравится одним и не нравится другим. Любое «правоверие» суть чистая идеология, причем крайне опасная: «правоверные» — самые зашоренные и несправедливые люди в мире.

«Неужели вы полагаете, что Бог — католик? — некогда спрашивал ироничный Георг Кристоф Лихтенберг. И добавлял: — Удивительно, как охотно люди сражаются за религию и как неохотно живут по ее предписаниям». Джонатан Свифт блистательно развил мысль: «У нас много религий для того, чтобы ненавидеть друг друга, но мало, чтобы любить друг друга». И еще: «Любовь к Богу нередко разрастается до ненависти к людям» (Фридрих Риккерт).

У Бога действительно нет религии[12]. Вот что по этому поводу писал Махатма Ганди:

На основании долгих размышлений и опыта я пришел к выводу, что: 1. всякая религия истинна; 2. всякая религия заключает в себе некоторые заблуждения; 3. все религии почти так же дороги мне, как мой индуизм. Я отношусь к другим верам с таким же благоговением, как к своей собственной. Я поклоняюсь Богу через служение народу.

Не бывает «ложной» веры — бывает порочный духовный опыт, всегда сопровождаемый нетерпимостью, бескомпромиссностью, агрессивностью, авторитарностью, страхом, морализаторством, мотивацией наказания, сверхусердием в служении, негативными чувствами, закрытостью, ожиданием грядущей награды, бегством от мира и от себя, депрессивной пассивностью, консерватизмом и догматизмом церковной жизни. Не без оснований отец Александр Шмеман называл неочищенную и непросветленную религиозность средоточием демонизма.

Вообще же религия и вера, защищающие догматизм, ханжество, мракобесие, обскурантизм, предрассудки и привилегии клира, — саморазрушительны.

Американский публицист Сэм Харрис в бестселлере «Конец веры: Религия, террор и будущее разума», написанном по следам теракта 11 сентября 2001 года, жестко критикует все разновидности религиозной веры за то, что они не стремятся к совместимости и терпимости, не только порождая конфликты цивилизаций и препятствуя созданию здорового мирового сообщества, но приводя к религиозным войнам и международному терроризму.

Как только религия называет себя истинной, а все другие ложными, начинается ее закат. Притязания церкви на «истинного бога» свидетельствуют только о ее неразвитости. То, что примитивный человек принимает за «истинную веру», как правило, является зашоренностью или фанатизмом, потому что Бог не имеет ограничений, рамок и конфессиональной принадлежности. «Русский Христос» — просто нонсенс, потому что Христос всемирен и надмирен. Самые фундаменталистские из религий характеризуются самыми суровыми правилами поведения людей и следуют принципу «Расплата за грехи — смерть». Поэтому неудивительно, что они воспитывают фанатиков и экстремистов. Тоталитарные секты обычно рождаются в лоне таких церквей.

Церковь стремится превратить человека в автомат, разум его — в секрецию, а душу — в пустые слова. Религиозные разногласия — состязания в невежестве, когда каждый выдает свою тусклую лампу за свет яркого солнца[13]. «Ложные учителя и обманутые ученики напрасно преследуют миражи пустыни, в изнеможении возвращаясь назад. Они являются жертвами собственного воображения»[14].

Кстати, исламский суфизм, при всей молодости этой религии, привлекателен трансконфессиональной терпимостью и непрерывностью, выраженной в стихах поэта:

Семена суфизма

были посеяны во времена Адама,

дали ростки во времена Ноя,

расцвели во времена Авраама,

Начали развиваться во времена Моисея,

Созрели во времена Иисуса,

Дали чистое вино во времена Мухаммада.

В отличие от других религиозных деятелей, суфии полагали, что понимание и восприятие текучи и на каждой стадии развития люди постигают новую тайну и видят мир по-иному.

Ни одна церковь не имеет ни права, ни основания «распространять среди людей свое исповедание во что бы то ни стало», потому что исповедание идет не от церкви, а от персональных отношений взыскующей души с Богом.

Религия есть искание. Искание высшего смысла жизни, призывающей и освещающей благодати, обретение Бога в недрах самого себя.

Г. Э. Лессинг был не только «реформатором немецкой национальной литературы», но одним из отцов неопротестантизма, побуждающего к терпимости и взаимопониманию между религиями. В духе реформаторского прагматизма он попытался заменить проблему истинности религии ее действенностью. Лессинг рассматривал не столько притязания разных религий на обладание истиной, сколько эволюцию духовности и религиозную «педагогику» истории. То и другое ведет религии по ступеням развития ко все более совершенным формам и образам. Религии, опирающиеся на откровение, — это шаг вперед в сравнении с «естественными религиями», но без доминирования нравственных ценностей они остаются архаичными формами духовности.

Третье и вечное Евангелие Лессинг усматривал в религии, освободившейся от «спекулятивных истин разума», но обогащенных высокой моралью. Только освободившись ото зла и добившись терпимости, можно приблизиться к единому высшему сознанию и просветленному состоянию.

Людвиг Фейербах, в своем стремлении перевести теологию на язык антропологии[15], преследовал цель «опустить» божественность с небес на землю, иными словами, наделить человека божественными прерогативами любви, мудрости и справедливости — тенденция, в наши дни продолженная такими религиозными модернистами, как Джон Макмарри, Рудольф Бультман и Карл Барт.

Впрочем, Фейербах искал Бога не в глубинах человеческих, но в отношениях между людьми: «Человек вместе с человеком, единство Я и Ты, есть Бог». Впрочем, такая постановка имеет право на существование, ибо любовь действительно соединяет людей.

Модернизация религии — не столько продвижение к лучшему пониманию его божественности, сколько постижение реальности бесконечной глубины бытия. Религиозность суть признание, во-первых, божественной трансцендентности, стоящей за «материальной реальностью», и, во-вторых, признание ее присутствия в глубинах нашего «Я», дающего нам возможность соприкоснуться с «иными мирами».

Я не согласен с Сёреном Киркегором, который настаивал на существовании бесконечного качественного различия между Богом и человеком. Один тот факт, что Бог является в мир через нас, опровергает такого рода абсолютное различение[16].

Обретение Бога — ощущение духовного света, свидетельство благодати в душе человека. Осознав Бога в себе, человек сам становится пространством божественного сияния.

Религия — одна из главных духовных опор человека в суровом и безразличном мире материи. Но не только опора, но и поддержка, и стимул, и средство умиротворения. Она помогает человеку освоиться в мире, побуждает его к милосердию и добру, спасает от внутренних вожделений и внешнего давления.

Религия — победа человека духовного над человеком-зверем. Быть религиозным — значит пестовать духовность, обретать Бога в трансцендентных глубинах собственного «Я».

Религия необходима, ибо расширяет сферу духа за пределы рассудочного и земного, что особенно важно в том мире, где рациональность слишком часто обращается в свою противоположность.

Мухаммед говорил: «Набожные глупцы ранили меня в спину». Религиозная зашоренность не ранит, а убивает. Религия истинно духовных людей озарена и позитивна, она не знает зла, тьмы, еретичества, правоверия и абсолютизма. Это религия света и любви ко всему существующему. Без любовного приятия всего существующего вера впадает в самообман, ожесточается и угасает. Только через любовь можно прийти к Христу и наблюдать красоту во всех ее проявлениях.

Религия — это святость, это терпение, это милосердие, это любовь, то есть всё то, что больше всего необходимо нам сейчас. Религия — дитя милосердия, основа любви к живому. В том, что все религии, независимо от различий между Ману, Зороастром, Буддой, Моисеем, Иисусом, Павлом, Магометом, исповедуют любовь к ближнему, кроется глубочайшая духовная сущность: «Бог есть любовь». Ибо пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем (Апостол Павел).

Вера получает, любовь дает. Никто не сможет получить без веры, никто не сможет дать без любви. Поэтому, чтобы получить, мы верим, а чтобы воистину дать, мы любим. Ибо, если некто дает без любви, нет ему пользы от того, что он дал[17].

В мире растущего насилия религия все больше берет на себя функцию носительницы любви, уважения к личности, самоуважения, понимания других как самого себя. Формула этой любви: вести себя как личности, являющиеся членами общества личностей, говорит Г. Темпль.

Чем сильнее насилие цивилизации и науки над человеком, тем больше ему необходима защитная раковина религии, веры. Причина сбоев культуры — в том, что давление рационального нарастает, а защита иррационального смята.

Религия, позитивная вера — это история человеческой совести, ее становления и укрепления, ее раскрытия и ее торжества. Именно совесть — то главное, что отличает человека от животного, и именно религия — институт совести, организующий и направляющий человеческий дух по гуманистическому руслу культуры.

Религия, говорил Фридрих Ницше, возвестивший о смерти Бога, может быть средством спасения от грубости материи, прибежищем от грязи политической агитации.

Религия — устремленность человека к высшей чистоте.

Религия относится к сфере чувств, она то, что стоит за ними и их порождает. Она — забота о судьбах ценностей. И если материальная эволюция и прогресс духовных ценностей совпадают, то это и есть религиозный прогресс.

Религия потому и вечна, что ее главный предмет — абсолютные человеческие ценности.

Абсолютных религий не существует. Все они созданы людьми и все они человечны. Кроме того, творцы религий, как правило, лучше неофитов и прозелитов. Увы, это факт: божественность религии убывает среди людей. Как сказано в Бхагавадгите, большинство людей поклоняется богам потому, что хочет добиться успеха в своих земных делах. А столь ли много среди нас блаженных и святых?

Дональд Уиби, говоря о связи религии и истины, отмечает три отличительные черты религиозности — трансценденцию, конечность человека и спасение. Религия всегда имеет дело с трансцендентным миром, считает человека несовершенным (смертным, греховным, страдающим) и ищущим спасения, бегущим из наличного состояния в надежде на лучший (совершенный) мир.

Религия — не столько вопрос бытия Бога, сколько проблема состояния души человека и ее защиты. «Не то религия, что вера в бытие Божие, но то, что последует Ему — есть Он или нет», — писал Григорий Сковорода.

Не надо впадать в грех буквализма, начиная с дебатов о божественном, а проникаться проблемами земного: не искать ответы, а облегчать жизнь. Сегодня монастырские стены проходят через наши души: это — барьер, воздвигаемый против ударов бытия.

Сегодня мы знаем, что стадное сознание гоминоидов — это безрелигиозное или дорелигиозное сознание. Я утверждаю, что возникновение личности и зарождение религиозности происходили одновременно. Религия превращала гоминоида в человека по мере его самоосознания, выделения индивида из стада. Пробуждение человеческого «Я», возникновение ценностей, рождение религиозных чувств и нравственности — процессы, шедшие одновременно и окончательно распрямившие человекоподобное существо.

Не труд, а самоосознание, вера и религия создали человека. Личное начало и вера в существование высшего, надмирного позволили человеку достичь успехов в практической деятельности и подняться на новую ступень биологической и социальной эволюции.

По мнению Чарльза Дарвина, человек не мог бы достичь высот в умственном и нравственном отношении без сложного нюансированного религиозного чувства. Можно без преувеличения утверждать, что эволюция гоминоидов в человека произошла в процессе формирования и усложнения религиозных чувств.

Как и знание, религиозность была формой упорядочения представлений о мире. Появление ценностей, высших образцов, святынь выделывало стадное животное в человека, давало ему информацию о том, что, помимо осязаемых вещей, в мире наличествуют духовные сущности, которые можно использовать для объяснения скрытых движущих сил окружающего мира. Религия, как впоследствии производная от нее наука, расширяла мир человека, обогащала психику, объединяла внешний и внутренний миры. Именно религия давала человеку первичное объяснение окружающих вещей и его самого.

Важнейшая функция религии — преодоление экзистенциального раздвоения человека, обретение единства с миром и людьми. Отличительное качество человека — экзистенциальная тревога, связанная со свободой и возможностью выбора между добром и злом. Поскольку человеку не дано вернуться к животному состоянию, он страстно ищет иных способов единения с миром. Все мировые религии призваны помочь ему обрести это чувство — путем собственно человеческого самовыражения, укрепления духовности, предпочтения любви и прощения. В известной мере религия спасает человека от самого себя — от своей разрушительности, от неврозов, от так называемого «негативного экстаза», религия позволяет человеку стать личностью и бескорыстно любить.

Религия — способ охраны души, высшее проявление культуры, духовная потребность, необходимая для душевной стабильности. Разрушение атеистического общества и деградация атеистической культуры — не лучшие ли доказательства необходимости немедленного возврата к религии?

Мы говорим, что душа, дух — иллюзорны. Но разве не иллюзорна материя? Материя есть гипотеза, — так полагает не один Карл Густав Юнг. Когда произносят слово «материя», создают символ чего-то неизвестного, что может быть как духом, так и чем-либо другим; оно может быть даже Богом. Чем глубже погружаемся мы в глубины материи, тем больше проявляется ее божественная сущность. Может быть, исследуя материю, мы в известной мере исследуем структуру Божественного…

Душа — орган человечности, соединительное звено между небом и землей. Душа не противостоит плоти, но управляет ею: призывные голоса совести, долга, ответственности, чести звучат из сокровенных глубин духа человеческого. Именно душа печется о непрестанном совершенствовании духовных сил личности и укрепляет чувство ответственности за деяния. В душе коренятся вера, надежда, любовь, милосердие, нравственные добродетели.

Религия является одновременно глубинной потребностью человеческой души и курсом психотерапии. Если вы регулярно медитируете или молитесь, можете не ходить к психологам. Если хотите, религия мощнейший антидепрессант.

Религия необходима для стабилизации душевной жизни. Примиряя человека с трагизмом его удела и не давая ему полностью поработить себя, упорядочивая сознание и поведение, стабилизируя психику посредством молитвы и медитации, выражая основные принципы человеческого существования, религия является залогом психического здоровья. Упадок веры имеет своим первейшим следствием рост психических заболеваний, истерии, стрессов и фрустраций. Осознав глубинную связь теологии и психологии, Юнг гуманизировал ту и другую, освободив первую от предрассудков и вторую от рациональности.

Религия облегчает жизнь, она делает легким и радостным то, что без нее — ужас бытия. Вера придает жизни новое измерение и новую прелесть, которая может оказаться лирическим очарованием, а может — стремлением к суровости и героизму.

Религия — освобождение от зла мира путем приобщения к высшей силе.

Еще мудрый Аристокл заметил, что мало таких убежденных атеистов, которые в тяжкую годину не были готовы признать божественное провидение. Перед смертью запоздалое религиозное чувство посещает даже самых яростных богоотступников, таких как Дидро, Вольтер, Бодлер.

Как атеисты в час предсмертный свой

Трепещут перед тайной роковой…

Религия не делает человека счастливее, нравственнее или сильнее — она делает его защищеннее и богаче. Не умаляя самоценность человека, не ограничивая его антропоцентричность, она, в отличие от науки, не посягает на его место в мире: не отбирает у него сначала центральное место в мироздании (Н. Коперник), затем божественное происхождение (Ч. Дарвин) и, наконец, свободу выражения собственного «Я» (З. Фрейд).

Наряду с реальностью вещей существует высшая человеческая реальность — наш внутренний мир. Это самая непосредственная реальность. «Кошмар, — писал Ф. К. С. Шиллер, — обладает высшей реальностью, и он не станет менее тягостным от того, что мы найдем его причину».

Угасает человечность, угасает религия. Происходит возрождение человеческого, возрождается вера.

В начале XIX века Сёрен Киркегор предсказал, к чему приведет рост атеизма: к страхам, бесплодным фантазиям и утопиям, а также к утрате человечности.

В мире, где всегда «недостает света и милости Божьей», отказ от внутреннего Бога ведет к еще большему их дефициту — к бездне нищеты, бесправия и корысти.

Если хотите, центральная функция религии — поддержка человечности, регуляция духовности, равновесия идей и мотивов.

Все великие религии содержат в себе гуманистические моменты, способствующие творческой активности и самосовершенствованию человека. Все они объединяются именно гуманистической ориентацией. Вера в сверхъестественное обращается в веру в человека, как только высшей ценностью становится божественное в человеке.

Гений христианства заключается в остром чувстве приоритета персонального человеческого начала.

Нет ни одного человека без религиозной потребности, то есть без потребности поклоняться высшему. Просто предмет поклонения у каждого разный.

Личностный Бог — источник духовного богатства Человека. Из этого источника он черпает свою творческую энергию и свою надежду. Бог немыслим без Человека, ибо проявляется лишь через него. Бог — деятельная сущность людей. Бог — та сила, с помощью которой мы способны понять и оценить мир. Как говорил Эдгар Брайтман, ни один научный закон не может быть открыт без вмешательства божественного откровения, интуиции Творца.

Практическая ценность религии — в ее интимности. Логика, наука имеют дело с объектами, религия — с формированием субъективных переживаний. Раз человек переживает, он верит, а раз верит, он религиозен.

Ценность христианства (как и иудаизма) — в высотах человеческой субъективности: именно здесь, в той глубине, где человек соприкасается с Богом, мышление приобретает глубоко личностный характер и каждый становится мерой отношения к миру.

Религиозность — это и обращенность к другим людям, и интроспекция, и открытость, и интимность, и альтруизм, и спасение души. И все это — одно, разные облики Одного. Религия — не унификация, а плюрализация Божественного в нас.

В религии человек божий, Homo Dei, с религиозным пылом ищет самого себя. Наука и философия, конечно, тоже ищут человека, но извне его; здесь же он остается один на один с собой и Божеством.

Религиозный опыт — это творческий энтузиазм, состояние захваченности, полоненности, одержимости, но не в мире материи, а в бесконечном континууме непостижимого, чудесного, не поддающегося осмыслению и контролю.

Стержень религии — ненасилие, ахимса. Религиозный дух одерживает победу не тогда, когда приобщает к религии еще сто тысяч дикарей. Он одерживает победу, когда ослабляет насилие, напряжение, жестокость, вражду. Если бы религия имела лишь один такой аргумент, как Сергий Радонежский, или Франциск Ассизский, или Махатма Ганди, то одно это уже полностью оправдало бы ее.

«Не убий и не начинай войны; не помысли народ свой врагом других народов; не укради и не присваивай труда брата своего; ищи в науке только истину и не пользуйся ею во зло или ради корысти; уважай мысли и чувства братьев своих и все сотворенное ими сохрани и почитай; чти природу как матерь свою и помощницу; пусть труд и мысли твои будут трудом и мыслями свободного творца, а не раба; пусть живет все живое, мыслится мыслимое; пусть свободным будет все, ибо все рождается свободным…» — да если бы от религии осталось только это, то одного этого хватило бы, чтобы говорить о высочайшей культуре.

Бессмертие и Бог необходимы человеку, каждый раз, когда его подводит нравственное чувство. Фактически на этих основаниях человек строит культуру, зависающую в воздухе каждый раз, когда забывают о фундаменте. Но и сама религия только тогда может быть названа нравственной, когда не разделяет людей на враждующие лагеря и не требует уничтожения одного из них другим. Такими и были заветы Иисуса Христа, но, увы, не его апостолов и не церкви, присвоившей себе его имя.

Религия как средство запугивания для меня хуже атеизма. Когда в «Сумме Теологии» Святого Фомы я читаю: «Да возрадуются святые благодати Господней, разрешившей им лицезреть мучения проклятых в аду», — то даже с учетом времени написания этих страшных слов сказанное является свидетельством некрофилии, а не святости.

Как Гор Видал, я являюсь оппонентом трех мировых религий бронзового века, исповедующих грозного и мстительного бога и считающих женщин существами низшего ранга. Но при этом я не могу забыть двух фундаментальных вещей: культуры, из них выросшей, и нового сознания, проклюнувшего в Иисусе Христе.

Религия пракультурна: все философии имеют религиозное основание, все религии имеют философский смысл. На самом же деле — не только философии, но все человеческие институты, ибо все они вышли из религии. Жрецы рабовладельческого Египта были хранителями древнего знания, и в средневековой Европе Просвещение, как оно того не отрицало, рождалось в монашеских кельях. Достаточно сказать, что величайший ученый всех веков и народов Роджер Бэкон был монахом, как и математик Луллий, как и Мерсенн, как и Иоанн Креститель Реформации — Эразм Роттердамский.

Христианство было не менее плодотворным истоком культуры для новой эры, чем эллинизм для варваров. При этом следует иметь в виду не только ортодоксальную линию Августина — Аквината, но все многообразие христианской культуры, все ереси, все внутренние религиозные процессы, в том числе — Абеляра, Эриугену, Иоанна Скотта, Аверроэса, Уиклифа и т. д, и т. п. вплоть до Джордано Бруно и других инакомыслящих, подрывающих основы христианства и тем самым укрепляющих его.

Религия не просто культурно-плюралистична, но и неисчерпаема. Она говорит не только на языках Августина, Оригена, Фомы Аквинского или Мартина Лютера, но на музыкальных языках литургий и ноэлей, на поэтических языках Тассо и Данте, на математическом языке Луллия, на физических языках Ньютона и Паскаля.

Религиозность для меня никак не связана с влиянием религиозных догм на убеждения и нравственный выбор: религиозность по своей сути должна раскрепощать, а не зомбировать человека. Великая вера не должна развязывать страх, эксплуатировать эгоизм и конформизм, играть на темных силах массы, вселять в душу отвращение к здоровому инстинкту.

Ничто не подрывает религию и церковь так, как неверный акт, несущий верную проповедь, как проповедник Христа, лишенный любви, веры, совести и жизненно-совестных дел… Пастырь с искренним горящим сердцем строит веру и церковь; пастырь, лишенный сердца и не умеющий молиться, создает мертвый приход и подрывает бытие своей церкви (И. А. Ильин).

Религия цементирует цивилизацию и объединяет людей — и не только нравственностью, самабхавой[18], но традицией, духовностью, небом. Без религиозного начала человек теряет главное — гуманность. Религиозная идея, в отличие от философской или научной, доступна всем — и высоколобым, и простолюдинам.

В недрах культа вызрели наука (календарь, астрономия, математика Пифагора), поэзия мифа, философия откровения, этика с ее понятиями сарводайи, милосердия и добра, гуманизм с его благоговением перед жизнью.

Нации тоже возникли благодаря религиям. «Религия придает нации дыхание». До религий были племена, полисы, империи, но не было национального самосознания. Боги и вера делают вчерашних огнепоклонников народом. Кстати, вклад «темных веков» в создание наций является определяющим.

А литература, музыка, живопись? Не будь религии, не было бы искусства. Оно замерзло б на точке создания идолов.

Все виды искусств зародились в недрах религии. Первоначально музыка выступала как средство экстаза, харизмы, экзорцизма, а колдун — как священный певец и плясун. У истока изобразительных искусств находятся иконы, настенная церковная живопись. Первичным источником поэзии были мистически-эротические гимны и ноэли, культивирующие любовь к Богу. А великая поэзия мифов?

«Религиозная жизнь, — писал Вильгельм Дильтей, — является основой интеллектуального развития, непреходящей фазой смысла человечества. Она является первоначальной основой исторической жизни и во все времена останется составной частью человеческой природы».

Мифология и философия не просто произошли из религии, но и неотделимы от нее, как от веры. Быть философом и не верить нельзя. Ведь даже атеизм объединяет с религией вера — из веры произошло само неверие.

Петрарка считал, что теология — та же поэзия, но обращенная к Богу. Называть Христа то львом, то агнцем, то червем — разве это не поэтический прием, и их так много, что невозможно перечислить. И в самом деле, что такое притчи Спасителя в евангелиях, как не аллегории? Но аллегория является самой сущностью и основой поэзии. Псалмы — тоже поэзия, и почти всё, что писали Отцы Церкви, — поэтично. Почитайте-ка Августина Аврелия! Задача поэзии — религиозна: направить мысль людей к божественным вещам, к дао.

Религия не только хранила дух благоговения человека перед Богом, но и бережно укрывала в своих недрах все великие искусства.

Великие реформаторы церкви, такие как Мартин Лютер, становились величайшими реформаторами музыки, великие мистики, такие как Филипп Николаи и Иоганн Франк, — величайшими песенными поэтами.

Если бы религия создала только одного Баха и только одни «Страсти по Матфею», эту музыкальную сублимацию христианской культуры, то только ради одного этого следовало бы верить в Бога. Если бы она оставила только Библию, эту основу, этот словарь, этот код современного искусства, то и ее хватило бы для оправдания всех ее заблуждений. Библия — не только величайшая святая книга, но учебник и антология поэзии, как творчество Тассо, Данте, Шекспира, Гёте.

Евангелие — не просто метафоричность, это — афористический символизм. Евангелие — это извечность, незыблемость человека, неизменная компонента человеческих качеств и человеческого удела.

Красота интеллектуально-интуитивной теологии очень близка к Красоте вообще, к Красоте, безразлично к чему приложенной: к науке, познанию, философии, жизни, этике, гуманизму.

Бог создал человека безгрешным, но возложил на него бесконечную ответственность для того, чтобы своим умом и своими силами возвыситься до понимания Божественного мира. Этот процесс медленного просветления и возвышения твари до Творца я называю эволюцией Души. По словам Я. С. Друскина, сделано это для того, чтобы «с моими конечными, как у сотворенного, силами у меня открылись глаза, чтобы я получил лицо, взгляд, увидел Его взгляд и стал святым, как и Он свят».

Я не знаю, по чьей воле я нахожусь здесь — Бога или слепого случая, — но, поверьте мне, я не желаю идти в никуда. Поэтому с Богом мне комфортнее, чем с мертвой пустотой[19]. «Тот, кто сознает, что основа жизни его — дух, знает, что он находится вне всякой опасности», — говорил Лао-Цзы.

Мне трудно представить себе личность без Бога в душе. Жизнь человека, не знающая божественных прикосновений, не направляемая верой в существование иных миров, кажется мне бессмысленной и пустой. Николай Бердяев говорил: «Личность есть лишь в том случае, если есть Бог».

Я не считаю, что цель религии — спасение души[20], но без Бога в душе невозможно человеческое существование как таковое.

Бог глубок, его нельзя творить по человеческим меркам. В святоотеческой литературе бытие Бога не доказывается, а показывается. Кто-то из мудрецов сказал: Profeсto nоn Deum, quem сogitare nоn possunt, sed semetipsos pro illo сogilantes, nоn illum sed se ipsos, nоn illi sed sibi сomporant[21].

К Богу неприменимы человеческие понятия познаваемости, но, по большому счету, это относится и к квантовой реальности. В обоих случаях проблема связана с отсутствием адекватного языка «божественных имен». Григорий Палама не случайно говорил о «божественном мраке», а Дионисий Ареопагит считал Бога «выше не только знания, но и непознаваемости».

По христианскому учению, Господь умаляет Себя, чтобы возвыситься. Он спускается с высот абсолютного Бытия в пространство и время, в человеческое, а если правы эмбриологи — и еще ниже, в другие формы жизни, к самым корням сотворенной Им природы. Но спускается Он, чтобы подняться и поднять к Себе весь падший мир (К. С. Льюис).

Религиозное восприятие мира — это чувство его пронизанности духовным посланием и присутствием смысла. Здесь бытие не сводится к материи, а означает нечто большее, одухотворенное. В каждом явлении проступает нечто несказанное, выступающее за границы природы. Всё остальное — комментарии к сказанному.

Религия — связующее звено между человеком и бытием. Не противопоставление, не инакость Бога и человека, не присвоение человеком прерогатив Бога, не самообожествление, а именно неразрывность, единство, непрерывность человеческой и божественной реальностей.

В самом вопросе: существует ли Бог? — заключено непонимание сущности веры. Существуем мы. Бог — за пределами существования. Можно ли, допустимо ли входить с метром в высшие сферы духа? Религия есть высшая духовность, и спрашивать надо иначе: если материя исчерпывает материальный мир, то исчерпывает ли она мысль, интуицию, боль, идею, память, откровение, вдохновенность, экстаз, благодать, вечность, ничто? Исчерпывает ли она время, пространство, законы, эволюцию, мораль, тысячи эйдосов, из которых состоит идеальный мир? И еще сложнее: почему — мир, а не пустота, время, а не вечность, законы, а не хаос, дух, а не одна только материя, не задающая вопросов? Для чего Миру познавать Себя через нас? Откуда музыка, поэзия, откровение — эта высшая форма познания?

Почему — вопреки собственным законам — природа только тем и занимается, что усложняет себя?

Так вот: только ответив на эти вопросы, только изменив себя и природу вещей, только научившись управлять законами, мы получим право усомниться в том, существует ли Бог.

Религиозное чувство — прежде всего, ощущение бездны, которая отделяет мир физический и рациональный от мира духовного и морального, жизнь от смерти, время от вечности, радость бытия от превратности судьбы.

И если мы сегодня слабы в идеальной области, то лишь потому, что интеллект оторвался от вдохновения.

Религии творят не боги, а люди. Качество религии производно от качества ее творцов. Вот почему даже боги могут быть опасными. Одни спасительны, другие вызывают к жизни темные, разрушительные силы. Так что, критикуя религию, мы критикуем только ее создателей, уровень их культуры или бескультурья. Главный же предмет критики всегда находится вне критики, ибо Бог достаточно мудр, чтобы «не оставить следов».

Религия — часть культуры, может быть, главное в ней. И не только потому, что Библия принадлежит всем, атеистам и верующим, но потому, что здесь средоточие Чистоты и Красоты. Нет, религия даже не часть культуры, а ее остов, потому что без нее большая, долгая, плодотворная культура практически невозможна.

Сергей Трубецкой считал религию осью культуры. Философия, писал он, есть лишь особый фазис движения религиозных идей. Никогда ничего, кроме религии, не создавало искусства, — добавляла Анна Ахматова. Даже наука религиозна, она требует верить в знание и отлучает «неверных».

Какой была бы культура без религии? Ужасной! Я имею в виду даже не аморальность, а беззащитность. Сколько бы миллиардов несчастных, гонимых, угнетенных, беззащитных покинули бы этот мир с ожесточением? Один тот факт, что огромные массы людей находят в религии единственное утешение от абсурда смерти, делает разрушение веры безнравственным, антигуманным и бесчеловечным.

Самое страшное преступление, какое можно совершить, — это отнять у человека веру, не дав ему лучшей. Прогресс — это прежде всего прогресс веры; регресс — это в основном ее утрата.

Суррогат Бога — это самый страшный из суррогатов. Свидетельствует поэт Александр Галич:

Что знал я в ту пору о Боге

На тихой заре бытия?

Я вылепил руки и ноги

И голову вылепил я.

…

Когда ж он померк, этот длинный

День страхов, надежд и скорбей,

Мой бог, сотворенный из глины,

Сказал мне: Иди и убей!

Весь наш опыт демонстрирует, что сокровищницу культуры трудно наполнить, разбазарить же ее можно так же быстро и легко, как низвергнуть Бога. А сокровищница религии — не только религия, но и религиозное искусство, и величественные храмы, и чудотворные иконы, и этические системы, и монастырская организация труда и жизни, и религиозная философия, и… наука. Нам слишком долго внушали, что наука возникла как контроверза религии, но мы-то знаем, кем были Роджер Бэкон, Луллий, Рабле, Эразм Роттердамский; мы-то знаем, что все Отцы Просвещения — воспитанники тех или иных Ля Флеш[22].

Альберт Эйнштейн, которого необоснованно зачисляют в атеисты или пантеисты, признавался:

Правда, я иудей, но лучезарный образ Иисуса Назорея произвел на меня потрясающее впечатление… Никто так не выражался, как Он. Действительно, есть только одно место на земле, где мы не видим тени, и эта Личность — Иисус Христос. В Нем Бог открылся нам в самом ясном и понятном образе. Его я почитаю.

Знать, что существует сокровенная реальность, которая открывается нам как высшая красота, знать и ощущать это — вот ядро истинной религиозности.

Я утверждаю, что космическое религиозное чувство является сильнейшей и благороднейшей из пружин научного исследования… В наш материалистический век серьезными учеными могут быть только глубоко религиозные люди. Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадающее на долю человека, — это ощущение таинственности. Оно лежит в основе религии и всех наиболее глубоких тенденций в искусстве и науке. Тот, кто не испытал этого ощущения, кажется мне если не мертвецом, то во всяком случае слепым.

Наши моральные взгляды, чувство прекрасного и религиозные инстинкты помогают нашей мыслительной способности прийти к ее наивысшим достижениям.

В книге об Альберте Эйнштейне[23] я собрал большую коллекцию высказываний творца теории относительности о религии и Боге, полностью разрушающих сложившуюся концепцию о его атеизме или пантеизме. Здесь нет надобности повторяться, потому что Эйнштейн на собственном опыте прекрасно знал, что такое религиозное чувство в самом традиционном смысле. Скажем, еще в детстве, к удивлению своих нерелигиозных родителей, он стал настолько глубоко верующим, что упрекал папу с мамой за отступления от кошерной диеты. А даже когда «религиозный рай» детства трансформировался, по его собственному выражению, в «фанатическое свободомыслие», он продолжал постоянно углублять свои представления о религиозном чувстве (или инстинкте) и о соучастии столь «ненаучных» сил в жизни науки.

Я бы усилил мысль: рассуждения Эйнштейна о религиозном чувстве поражают многообразием и глубиной. Эйнштейн в равной мере иронизировал как о «профессиональных атеистах», так и о теистах-профессионалах — «попах, которые могут нажить капитал» на его высказываниях. А вот истоки собственного религиозного чувства он видел «во многих псалмах Давида и в некоторых книгах библейских пророков», вдохновенно заявляя, что верит в Бога, который «являет себя в гармонии всего сущего», но не «занимается поступками и судьбами людей». И там, где это чувство отсутствует, наука вырождается в «бескрылый эмпиризм». Собственное религиозное чувство он описал не как естествоиспытатель, а как настоящий поэт: «Смиренное изумление порядком, открывающимся нашему слабому разуму в доступной части реальности». Познаваемость мира Эйнштейн считал «чудом, которое лишь усиливается по мере расширения наших знаний».

Он не заявлял пафосно, что за этим чудом видит Творца, создавшего мир ради человека, но фактически именно это выражал шутливо, говоря: «Господь изощрен, но не злонамерен» или «Больше всего мне хочется знать, как Бог создавал этот мир, что Он думал при этом и мог ли Он создать мир иным».

Говоря о религиозном инстинкте, Эйнштейн неоднократно связывал его с интуицией, эмоциональным или сердечным настроем, художественным видением, духовной теплотой, высшим смыслом бытия. «Инстинкт» этот не врожденный, а обретенный в процессе приобщения к культуре, основанной на глубоком мировосприятии всей целостности бытия.

Вот что по этому поводу писал другой крупнейший физик нашего времени Нильс Бор: «Религия использует язык совсем не так, как наука. По языку религия гораздо ближе к поэзии, чем к науке. Мы склонны думать, что наука имеет дело с объективными фактами, а поэзия — с субъективными чувствами. И думаем, что религия должна применять те же критерии истины, что и наука. Однако тот факт, что религии на протяжении веков говорили образами, притчами и парадоксами, означает просто, что нет иных способов охватить ту реальность, которую они подразумевают. Но это не значит, что реальность эта не подлинная. И не является возражением то, что разные религии стараются выразить это содержание в весьма различных духовных формах. Возможно, мы должны смотреть на эти различные формы, как на взаимно дополнительные описания, которые, хотя и исключают друг друга, нужны, чтобы передать богатые возможности, вытекающие из отношений человека со всей полнотой мира».

В таком «эмоциональном настрое» и можно видеть «религиозный инстинкт», который помогал Эйнштейну, как и его великим предшественникам от Коперника до Планка, окрылял разум, гарантировал творческую свободу и укреплял настойчивость в познании мира. Используя слово «инстинкт», Эйнштейн выразил лишь глубину чувства, а не его биологическую природу.

Следует разделять содержание религиозных чувств и способность к такому чувству, которая, как и все способности, дается людям неравномерно. И Эйнштейн признавал, что «очень трудно объяснить религиозное чувство тому, кому оно совершенно неведомо».

Здесь само собой напрашивается отступление о разнокачественности самого понятия «вера». Даже если отбросить такие крайности, как фанатизм, атеизм или обрядоверие, глубокая, выстраданная, достойная вера — огромная редкость. По оценке академика Б. В. Раушенбаха, лишь ~10 % людей способны на глубокое религиозное чувство. Таким людям, как Альберт Эйнштейн или Нильс Бор, присуща повышенная способность к самопознанию и потребность в нем. Для «истинно верующих» сам вопрос религиозного самоопределения не слишком важен, и они ведут себя «как принято в обществе», следуют общим «трендам», «вере отцов», «моде», «приличиям» и сравнительно легко переходят из состояния как-бы-верующих в как-бы-неверующие.

Фактически все мудрые люди, включая крупных ученых, во все времена были глубоко верующими, но, во-первых, их вера радикально отличалась от общепринятой, а, во-вторых, была практически столь же недоступной для нашего читателя, как книги Л. Шестова, К. Барта, П. Тиллиха, Р. Нибура, К. Ранера, Д. Банхоффера, Ж. Маритэна. Лучшие книги читают только лучшие люди, а народ их просто не замечает. Что до теологии, то я сомневаюсь, что ею интересуется «человек с улицы», никогда не открывавший ни Ветхий, ни Новый Заветы.

В «Философии „как если бы“» Ханс Файхингер обратил внимание на то, что мыслительная деятельность изобилует допущениями, чья беспочвенность вполне нами осознается. В сущности, все теории построены на фикциях и исходят из того, «как если бы» они существуют и «как если бы» мы верили в эти фикции. Но почему то, что дозволено науке, не дозволено вере? Если существуют конкретные фикции конкретных процессов, то почему необходимо отказываться от абсолютных и вечных фикций, сохраняющихся независимо от того, какой век за окном и какая теория возобладала?

Конечно, между символами науки и фикциями религии имеется принципиальное различие — эксперимент. Но разве рядом с научным опытом нет опыта религиозного, разве то, что происходит в наших душах, менее важно, чем то, что происходит в электрических проводах, разве сам «человек верующий» — фикция, которой нет? Разве психика и ее глубины — внеопытны? Разве феномен «вера» — обман?

Человек выделился из животного мира благодаря вере в высший, божественный авторитет, который подсказал ему, кто он есть, и приказал ему быть тем, кто он есть. Человек, прежде всего, — человек религиозный, верующий. Другое дело — во что.

Вот почему с упадком веры и религии неизбежно происходит расчеловечивание человека, нивелирование его в стаде, возврат к первобытности. «Бог умер» — тождественно равно смерти человека как человека.

Христианство продержалось тысячелетия потому, что дало экзистенциальное описание человека: его незавершенности, его бесконечного потенциала, беспредельности восхождения к высшему. Да, человек — прах, червь, тварь, но и — венец творения, субъект, открытый культуре, самосовершенствующаяся личность.

Религия — это паскалевское стремление выйти за пределы данного. Человек не мог бы преодолеть все свои сомнения, если бы в нем не было ничего, превышающего разум.

Религия учит, что есть нечто за пределами суетной горячки земной жизни. Почитать неисследуемое, а не проклинать, не открещиваться от него — вот что такое вера как высшая ценность, как абсолют, не тронутый разочарованием, несбывшейся надеждой. Ведь только то, что не обесценивается ни при каких обстоятельствах, есть Бог.

Немного об атеизме

В том великом единении существ, где все тихо говорит о Боге, неверующий видит одно только вечное безмолвие.

Ж. Ж. Руссо

Мне претят рационализм и глубинная аморальность безбожников, чуждых сокровенных тайн и таинств пути:

Если тебе еще не знакомы эти состояния, пройди мимо,

не присоединяйся к невежественной фальши безбожников…

ибо никто из них не знает тайн пути[24].

Но я — верующий не потому, что в окопах или на смертном одре нет атеистов и не потому, что меня убеждают «теологический аргумент» или «пари Паскаля», но потому, что я хочу принадлежать партии Паскаля, а не партии Маркса-Энгельса-Гитлера-Сталина, партии человеческой культуры, а не партии якобинцев и голодранцев. Одно то, что в лоне христианства творили Боттичелли, Рафаэль и Микеланджело, заставляет меня преклонить голову перед христианством.

Гордиться своим атеизмом, к чему призывает Ричард Докинз[25], для меня тождественно равно гордиться своим невежеством или убожеством. Даже если вы не верите в Бога, то гордитесь не неверием, а великой культурой, выросшей в лоне мировых религий. Лично я горжусь принадлежностью к партии верующих, создавших грандиозную человеческую культуру, а не к разрушительной партии атеистов, на счету которых французская гильотина, гитлеровский геноцид и ленинское мракобесие. Атеизм может носить не менее фундаменталистский характер, чем терроризм. По крайней мере в России все террористы были атеистами. Одно то, что три величайших злодея XX века, Ленин, Гитлер и Сталин, были атеистами, должно подталкивать людей к вере. Я согласен с писателем, который сказал: «В человеке, разрушающем веру другого, есть что-то злое». Вот почему верующие и неверующие обитают в разных мирах.

Да, Бог принципиально необнаружим и Его существование не является логически необходимым, да, многие высказывания веры лишены смысла и не подлежат проверке, да, религия — человеческое изобретение, удовлетворяющее различные психологические и эмоциональные потребности, да, вполне возможна мораль без Бога (хотя Федор Михайлович Достоевский считал, что если нет Бога, то всё дозволено), да, существует положительная связь между религиозностью и жестокостью[26].

Но при всем том никакими научными методами нельзя показать или доказать, что «Бога нет», поскольку нет способа логически доказать или проверить «несуществование» чего-то, находящегося за пределами, доступными исследованию. Поэтому здесь работает только свобода выбора — то, что выбираете лично вы, то есть мир как неодушевленный часовой механизм, покинутый ангелами, или мир, заполненный Божественной духовностью и Божественной красотой вне и внутри вас.

Меня удивляет Ричард Докинз[27], считающий, что логически доказать бытие Бога нельзя, а Его отсутствие можно. Впрочем, даже атеисты, оспаривающие бытие Бога, пишут статьи под названием «Атеисты — за Иисуса»[28].

Лично мне удобнее жить в мире, в котором холодное обмораживающее безмолвие бесконечных пространств заменено теплом Высшей и Всеодухотворяющей Силы. Религия для меня не навязчивая иллюзия, а мировое тепло души, непреложная часть культур всех народов. Меня удивляет рассудительный энтузиазм рационалистов, верующих в то, что логическое обоснование холода более основательно, чем душевное тепло, сердечный трепет или присутствие Божественной силы в глубине человеческого «Я». Вера дополнительна к разуму, и по принципу дополнительности обогащает миропонимание. Я не верю в существование «корня всех зол»[29], тем более — в то, что таким корнем является вера в Бога, являющаяся одним из главных родовых качеств человека.

Меня не устраивают атеистическая философия объективизма, строгого эмпиризма, нигилизма, логического позитивизма или марксизма, потому что я на собственной практике знаю, к чему приводят лозунги «опиум для народа» или «отмирание религиозных предрассудков». Энвер Ходжа провозгласил Албанию первой атеистической страной в мире, но слишком хорошо известны последствия этого для Албании. Неслучайно после падения Берлинской стены число активных антирелигиозных режимов существенно уменьшилось.

Бог для меня гораздо шире физических законов природы, потому что принадлежит более глубокой реальности, из которой проистекают все другие, открывающиеся нам по мере нашего интеллектуального и духовного развития. Космическая религия — комична, для нее Божественное выглядит в виде мировых колес или мировых линий. Но Бог — не механика, не геометрия и даже не пространство-время, как это представлялось Спинозе.

В отличие от Виталия Гинзбурга[30], я убежден в том, что вера в Бога не только совместима с научным мышлением, но что такая вера гуманизирует науку, заставляя умерить рвение по созданию оружия судного дня. Мыслящий человек, проживший всю жизнь в атеистической стране, волей-неволей должен задуматься о «плодах атеизма».

В конце концов, «религия — вера в Бога, атеизм — вера в Его отсутствие». Атеизм является своеобразной формой религии или веры, ибо отрицание существования высших сил требует такой же уверенности в их отсутствии, как у теистов — в их существовании.

Для кого-то сказанное окажется неубедительным, но Гольбаху, Фейербаху, Шопенгауэру, Новалису, Дьюи я могу противопоставить не менее глубокие умы:

Даже самые глубокие умы признавались, что богоотступничество порождает у них странное беспокойство, тоскливую жуть, какие можно испытать в доме умалишенных, потеряв из вида провожатого (Г. Гейне).

Отрицание Бога есть иная форма связи с Ним (Д. С. Мережковский).

У Бога разные дети — верующие и атеисты (М. Арсанис).

Воинствующее безбожие есть расплата за рабьи идеи о Боге (Н. А. Бердяев).

Атеизм — готовность категорически отрицать то, чего даже нельзя ясно определить (А. Круглов).

Материализм — вера, что, в сущности всё — неживое (А. Круглов).

В одних религиях почитают мучеников, в других — палачей (С. Е. Лец).

Покуда в мире есть атеисты, Бог может надеяться, что он еще не забыт (Х. Каспер).

Иисус Христос

Есть только одна дверь к жизни, и эта дверь — Иисус Христос.

Н. В. Гоголь

Обычные люди подстраиваются под мир, а необычные подстраивают мир под себя. Таков был Иисус.

И. И. Гарин

При крайней ограниченности первоисточников количество образов Иисуса Христа — в теологии, искусстве, литературе — безгранично: одна из ипостасей Бога, Вседержитель-Пантократор, грядущий судья Апокалипсиса, Машиах (Мессия), пророк, судия мира, учитель праведности, вождь угнетенных и обиженных, защитник бедных и обездоленных, лидер апокалиптического движения, харизматический целитель, основатель независимого религиозного движения, муж скорбей, еретик «Поэмы о Великом Инквизиторе», Распятый Галилеянин Ницше, страдалец Ренана, Иисус «Последнего искушения» Казандзакиса, «Иуды Искариота» Леонида Андреева, «Двенадцати» Александра Блока, «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова. Исследованию жизни Иисуса посвящено огромное количество книг[31].

В XIX–XX вв. появляется евангельский роман, представляющий собой особый жанр современной литературы. В свое время к библейским мотивам и непосредственно к образу Христа обращались Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, И. В. Гёте, А. Франс, Т. Манн, У. Фолкнер и очень многие другие писатели и поэты. Для некоторых из них было характерно очень бережное отношение к образу Христа — они как бы вглядывались в него, не очень веря в его Божественность (Мориак, Ренан, Швейцер и т. д.), но не отходя от канонов. Другие писатели (Н. Казандзакис, Ж. Сарамаго, С. Эрдега, Н. Мейлер) в своих романах создавали заведомо неканонический образ Христа.

В евангелиях Иисус стал ярким символом единения божественности и страданий — идеи, которой не было в Ветхом Завете. Последователи Христа видели в Нем «Спасителя», Альфу и Омегу (начало и конец), Бога-Сына, Логоса, «не имеющего ни начала дней, ни конца жизни» (Послание к евреям 7:3)[32], Сеятеля, Свет Миру (Ин. 9:5), Хлеб Небесный, Агнца (Жертву) мира, Судью, Воскресение и Жизнь (Ин. 11:25), Пастыря (Ин. 10:11), Предвечное Слово, Сладчайшего Жениха, Хлеб Небесный, Премудрость Божию, Солнце правды, Мздовоздаятеля (Рим. 12:19), но главное — Мессию, обещанного в пророчествах Ветхого Завета[33]. Для меня всё это многообразие является не констатацией чьих-то фантазий, но ярким свидетельством духовной мощи Иисуса Христа, продолжающего излучать гигантскую энергия даже через два тысячелетия после трагического ухода…

В культуре христианских народов образ Иисуса также очень многогранен: в византийском типе иконографии — это отрешенная царственность, аскетическая власть над собой, тонкость ума; у Франциска Ассизского — идеал радостной нищеты; в культуре позднего западного Средневековья — «Муж скорбей» в терновом венце, требующий эмоционально-образного погружения в тайну муки; для сознания XIX в., отчасти продолжающего жить, например, у Бориса Леонидовича Пастернака, — образ страдающей человечности[34].

Христос, превращенный в чистую «аллегорию», возносится на недосягаемую для человека высоту. Пантократор-Вседержитель — единственный известный здесь образ Спасителя, иконографический тип которого, как полагают, восходит к Зевсу работы Фидия… После Доброго Пастыря (Гермес Криофорс) пришел Христос-Асклепий, Милосердный Врачеватель IV и V столетий; затем Христос-Зевс, — пишет об историческом развитии образа Христа Георгий Федотов. — Представить, что такой Бог мог ходить по земле почти невозможно… Христос этого мира — не Спаситель, а Судия.

В сущности, от евангельского христианства здесь не остается ничего, и тот же Федотов справедливо замечает: по сути, вся византийская религия могла бы возникнуть без исторического Христа, как Он предстает в Евангелиях, — только на одном мифе о небесном спасителе, сходном с эллиническими мифами об избавителе. В сущности, это религия не Христа, а занявшей Его место священной бюрократии.

Замечательный, величественный образ Иисуса Христа не просто продолжает жить во времени, но непрерывно трансформируется, наполняется новым и новым содержанием, привлекает интерес огромных масс людей. Перед нами всегда разный Иисус: разный у разных апостолов, у Иакова и Павла, у Иуды и Марии Магдалины, у гностиков и александрийцев, у Цельса и Иосифа Флавия, у Отцов Церкви и еретиков, у современных теологов и философов… Я мог бы написать огромную книгу «Лики Христа», но, поскольку у каждого свой Христос, то ограничусь тем образом величайшего из когда-либо живших людей, который создало мое собственное сознание. Я прекрасно понимаю, что своим творением вызову бурю негодования многих христиан, приученных к «искуплению-воскресению-вознесению», но меня не смущает их суггестивный гнев, потому что Бог во мне подсказывает, что «мой Христос», то есть самый знаменитый человек на свете, ближе к божественной реальности, нежели «Бог козявок» или карающий Пантократор.

Согласно современной точки зрения науки на христологию — я имею в виду школу изучения «истории форм», — сегодня, за недостатком информации, нет возможности воссоздать реальную биографию Иисуса Христа: он так или иначе остается символическим персонажем. Как ученый я понимаю сомнения ученых-рационалистов, но, в отличие от них, считаю символизм выше реализма, ибо для меня важна духовная, а не материальная составляющая жизни Иисуса Христа. Это означает, что при всех лакунах и наслоениях, важны не те или иные события его жизни, а дух того, чему он учил. Одно то, что личность Христа привлекает художников более полутора тысяч лет и что у каждого века — свой Христос, для меня более важнее споров тех или иных научных школ в области христологии.

У меня нет намерения воспроизводить евангельскую историю Иисуса или, как Ренан, пытаться воссоздать его биографию по причине хрестоматийности того и другого. В этой книге поставлена совсем иная цель: по-возможности отделить «семена» от «плевел», воссоздать даже не «исторического Христа», но тот комплекс его идей, который позволяет говорить о «Сыне Божьем», на тысячелетия упредившем свою варварскую эпоху. При этом в понятия «Сын Божий» или «Бог в человеке» я вношу вовсе не тот смысл, который создан традиционным христианством: для меня нет различия между Сыном Божиим и Сыном Человеческим, ибо каждый человек несет в себе Божественную искру, и в этом отношении Иисус отличается лишь тем, что Его искра светит человечеству вот уже около двух тысячелетий.

Бог в тебе. Самопознание есть постепенное распознание божественной сущности внутри и вне нас. Как говорил Кабир, истинный Бог не в храме, а в сердце человека. «Ищите Бога в своем собственном сердце, вы не найдете его больше нигде», — гласит арабская пословица. И даже у православных есть такое изречение: «Бог находится ближе к нам, чем мы сами».

«Бог в тебе», «Сын Божий» — подразумевает связь человеческого сознания с трансперсональным, божественным, присутствие в индивидуальной душе чего-то большего, чем просто разум, — того, что позволяет человеку «овладеть землей» (Быт. 1:28). Стать Сыном Божиим, в конце концов, должен стать каждый, ибо, как говорил А. Силезиус, тот, кто не сумеет сделаться Сыном Бога, навек останется в хлеву со скотиной.

Принято говорить о несоизмеримости Бога и человека. Но присутствие Бога в человеке, оплодотворение души Святым Духом свидетельствуют о неком богоподобии, лежащем в основе интуиций Священного Писания. В любом случае Бог в нас делает нас больше нас, возвышает нас над животным миром.

Согласно гностикам, цель человеческого существования — пробудить экстатическое или интуитивное знание о Боге и соединить индивидуальную душу с Мировым Духом. Гностики-христиане воспринимали миссию Иисуса как откровение, которое помогает людям, имеющим в себе «дух», обрести прозрение.

Когда апостол Павел говорит, что «никто не спасается делами Закона, а только верою во Иисуса Христа», то это можно объяснить все тем же Богоприсутствием. Ни системой догм или религиозных обрядов, ни церковными правилами и установлениями, но только Христовою силой духа, только обнаружением и обретением Бога в себе возможно спасение. Что такое спасение? Спасение — это приобщение к Божественной жизни, соединение земного и небесного, эфемерной и временной жизни с бессмертием и Богом.

Благодать суть благо, которое дается даром, — это и есть Бог в душе, приход Бога к человеку не извне, а из собственных недр. Здесь не нужна ни церковь, ни догматика, отпадает надобность в священнослужителях — только благодать, величайший пример которой преподан Иисусом Христом — и снова-таки не в виде догм, а личного примера, через внутренний опыт встречи с Богом. «Это как любовь, это как ликование, это как победа, как музыка сфер! Благодать — это новая жизнь» (отец Александр Мень).

Кстати, это прекрасно понимали первые христиане, но позабыли их внуки и правнуки. Апостол Павел говорил: «Вот спорят между собой люди. Одни — сторонники сохранения старинных, ветхозаветных обрядов, другие — против этого. А ведь ни то, ни другое не важно, важно только новое творение и вера, действующая любовью». Вот это и есть христианский завет, а все остальное на нем — только внешняя оболочка, антураж, примесь.

Состояние богоприсутствия и мироединства ощутил и прекрасно передал Г. Р. Державин:

Частица целой я вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей ты телесных,

Где начал ты духов небесних

И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь — я раб — я червь — я Бог!

Иисуса называют Логосом и «живым присутствием Бога», потому, что он стал символом возможности богообщения — живой связью человека с бесконечным Творцом. Можно сказать, что в Иисусе Бог обрел Свой голос и Свой язык. От Христа, — об этом говорили еще гностики, — люди узнали, что они могут открыть свою единоприродность с Богом. Своей жизнью Иисус продемонстрировал, что малый и слабый человек имеет в себе орган восприятия Божественного: «Но для того чтобы этот орган начал действовать, Бог приходит к нам и становится с нами на тот уровень, на котором мы можем воспринимать Его. Это и означает Воскресение».

Может быть, апостол Павел, говоря: «Благоволил Бог открыть во мне Сына Своего», — до конца не понимал проблему богоприсутствия, но именно Иисус сделал понятной идею «Бога в тебе» — возможность каждого человека ощутить и пережить Бога в себе.

Притягательность Иисуса Христа — в богоприсутствии, в излучении божественной энергии и божественной силы. Христос говорит Филиппу: «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца». Это означает, что Иисус — зеркало, в котором отражается Бог. Иисус Христос — это человеческий Лик Бесконечного, Вечного, Необъятного. Когда Христос говорит: «Я есть дверь, врата в небо», — то это как раз и означает возможность встречи человека и Бога, погружение в бездну духовности.

Я выступаю против монофизитства, видевшего в Христе только божественное и фактически отрицавшего человеческое начало. Для меня Иисус является высшим образцом человека, Сына Божьего, ощутившего, распознавшего и реализовавшего Бога в себе, так что известный американский востоковед А. Олмстэд имел все основания считать Иисуса Христа «центральной фигурой мировой истории»[35].

Для меня Иисус — величайший образец нового человека, нового мышления, нового сознания, нового мира. Это подтверждается и словами Священного Писания: не только нового человека увидел ясновидец Иоанн — возрожденного, воскресшего, приобретшего, по замыслу Божию, великие силы, — но также увидел он новое небо и новую землю, ибо старые миновали.

Я отдаю себе отчет в том, что исторический Иисус вполне мог отличаться — и довольно существенно — от символического, каким он предстает в этой книге. Для него ничто человеческое не было чуждо, и множество свидетельств тому представлено в евангелиях. Но важно не это, а то, что две тысячи лет тому назад появился человек нового сознания, на тысячелетия опережающий человечество, — и благодаря этому он обрел образец высшей человечности, по которой люди могут равняться вот уже две тысячи лет.

Фигура Иисуса Христа столь величественна, что порой ставит под сомнение гегелевскую или дарвиновскую направленность эволюции — я имею в виду то, что два тысячелетия тому назад в лице Христа эволюция достигла такой вершины, что человек своими собственными усилиями смог стать Богочеловеком, духовный уровень которого до сих пор невозможно превзойти.

Иисус — современная греческая транслитерация арамейского[36] имени Иешуа (Йэ-шуа или Иошуа), в свою очередь являющегося усечением имени Йехошуа («Господь есть Спасение» или «Яхве есть Спасение»). Семитское имя Йэ-шуа при переводах превратилось в греческое Ihsous, Иэсус, латинское Iesus, Йэзус, русское Иисус.

Иехошуа/Иешуа — одно из самых распространенных еврейских имен евангельских времен. Оно давалось в память об ученике Моисея и завоевателе Земли Израильской Иехошуа бин Нун (ок. XV–XIV вв. до н. э.), которого русская синодальная Библия также называет Иисусом Навином.

Греческое слово «Христос» — эпитет и титул, указывающий на характер миссии Иисуса с точки зрения христианства. Это перевод арамейского слова «Машиах» или «Мешийа» (Мессия, «Помазанник»). Такое имя евреи присваивали исключительно царям и священникам. Возведение на трон или акт служения совершались в Израиле через торжественное помазание елеем. Но в эпоху Иисуса Машиахом (Мессией) именовали долгожданного Божьего посланца — Того, которому будет «дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится» (Дан. 7:14).

В «Евангелии от Филиппа» автор оспаривает каноническую трактовку имени Иисуса «Иисус Назареянин Христос» (Мессия). Это не подлинные его имена, утверждает Филипп, так называли его апостолы. Подлинное имя сокрыто в символах и иносказаниях: «Иешуа» — это искупление, «назара» — истина, «Назареянин» — тот, кто от истины (а не по месту жительства). Общий же смысл имени следующий: «Христос — тот, кто измерен. Назареянин и Иисус — тот, кто измерил его».

Такое отношение к слову «назареянин» показывает, что ко времени создания Евангелия Филиппа общепринятая подробная версия жизни Иисуса еще не сложилась, что были зафиксированы и почитались священными только предания, касающиеся самых существенных с точки зрения нового вероучения событий его жизни. Главным продолжало считаться содержание речений Иисуса, а не факты его биографии.

Год рождения Иисуса — 1 год н. э. — как начало новой эры был установлен в 525 г. стараниями римского монаха Дионисия Малого по расчету дней Пасхи, но это скорее условная, чем реальная дата, — ее используют для подсчета лет по юлианскому и григорианскому календарям. Настоящая дата рождения Иисуса Христа определена весьма приблизительно. Самым ранним обычно называют 7 или 12 год до н. э. (год прохождения кометы Галлея, которая, по некоторым предположениям, могла быть евангельской Вифлеемской звездой), а самым поздним — 4 год до н. э. (год смерти Ирода Великого).

Согласно другой версии, Вифлеемской звездой, по которой держали свой путь волхвы, шедшие приветствовать рождение Машиаха, скорее всего было необычное небесное явление — совпадение небесных путей двух ярких планет, именно Юпитера и Венеры, произошедшее во 2-м году н. э. Это явление стало тем «знаком небес», о которых повествуют евангелия. Надо иметь в виду, что «Звезда Вифлеема» была опасным знамением для Иисуса, противопоставляющим его римскому императору Августу. Богопомазание в те времена могло касаться лишь одного гражданского человека в империи, печатавшего монеты с изображением звезды — таким человеком был император Август, «конкурировать» с которым в небесных знамениях не имел права даже гражданин, которому предстояло стать самым знаменитым человеком на свете.

Условно принятая точка отсчета нашей эры «от Рождества Христова», предложенная в VI веке, не может быть выведена из евангельских текстов. Месяц и день рождения, 25 декабря, тоже были определены только в IV веке, возможно, с тем, чтобы заменить языческий праздник поклонения солнцу (Митре) в римских Сатурналиях.

Более-менее достоверно известно, что Иешуа родился в Назарете, (а не в Вифлееме, как это принято считать по христианской традиции). Его отец Йосэп (Иосиф) и мать Мирйам (Мария) были людьми простого звания (Лев. 12:8 и Лк. 2:24): Мирйам, по всей вероятности, была пряхой, а Йосэп — плотником (Мф. 13:55)[37]. По прошествии восьми дней ребенок был обрезан (Быт. 17:12; Лев. 12:3; Лк. 2:21) и ему дали имя — Йэшуа (Лк. 2:21).

Рождение Иисуса канонические евангелия от Матфея и от Луки, написанные через 90 лет после его появления на свет, трактуют по-разному, что, видимо, связано с целой цепочкой передачи информации из уст в уста. Кстати, Т. Флинн опубликовал в журнале «Свободная мысль» серию статей, выявляющих противоречия и несообразности в описании рождения Иисуса в этих евангелиях — разногласия, тщательно скрываемые от верующих.

Большинство ученых ставят под сомнение как факт рождения Иисуса в Вифлееме, так и мистические обстоятельства его появления на свет. На самом деле вырисовывается такая картина: беременная Мирйам и Йосэп на пути в Вифлеем не нашли место на постоялом дворе и Иешуа появился на свет, так сказать, «в пути». Скорее всего это произошло на нижнем этаже крестьянского дома, где в те времена размещался хлев для домашних животных (а хозяева жили на втором этаже). Ясли, о которых обычно идет речь в канонических текстах, таким образом, были обычным загоном или кормушкой для коз. Роды Марии, следовательно, происходили не в лучших санитарных условиях, и младенцу просто повезло благодаря крепкому здоровью. Здесь уместно напомнить, что в те времена 25 % новорожденных погибали при родах и еще 25 % — до 20-летнего возраста.

Христиане исповедуют доктрину непорочного зачатия Христа (от Святого Духа) и считает сверхъестественным не только зачатие, но и рождение Иешуа, совершенно безболезненное, при котором не нарушилась девственность Девы Марии. Так, в православном задостойнике говорится: «Бог из боку твоею пройде», — как и сквозь двери затворенные. Это, в частности, изобразил Андрей Рублев на иконе «Рождества», где рожающая Богородица смиренно отвела взгляд в сторону, склонив голову.

Я не биолог, но у меня имеются сомнения относительно «устройства» ДНК ребенка, родившегося путем «непорочного» зачатия, то есть из неоплодотворенной яйцеклетки — даже в случае чуда такая «непорочность» разрушает божественные законы природы. Конечно, это можно назвать мелочью по сравнению с чудом творения, но чудеса не отменяют законов сотворенного.

После рождения Иешуа на три года был увезен родителями в Египет, дабы избежать избиения младенцев царем Иродом (Мф. 2:14). После смерти Ирода родители с сыном вернулись в Назарет.

Об Иосифе как отце Иешуа упоминается лишь в рассказах о рождении и детстве Иисуса, что может свидетельствовать либо о смерти Иосифа до начала пророческой деятельности сына[38], либо об отсутствии отцовской поддержки этой деятельности сына. Существует также версия, согласно которой родители к тому времени развелись. Тогда Мария осталась одна с семью детьми на руках. Возможно, отсюда категоричность Иисуса по вопросу о разводе (Мф. 5:31–32; 19:3–9; Мк. 10:11–12; Лк. 16:18).

У Иешуа были братья и сестры (Мф. 12:46–47; Мк. 3:31–32; Лк. 8:19–20; Ин. 2:12; 7:3,5,10; Деян. 1:14; Гегезипп у Евсевия. — Eus.HE.III.20). Его сестры в H’цэрете вышли замуж. Имена братьев Иешуа мы узнаем из евангелий (Мф. 13:55; Мк. 6:3): Яакоб, Йосэй, Шимон и Йуда (Иаков, Иосия, Симон и Иуда).

Как это ни удивительно, но судьба женской половины семьи Иешуа — его матери и сестер — после ухода Иешуа неизвестна: все евангелисты как-то дружно забыли о них. Существует несколько версий относительно эмиграции Мирйам (Марии) с одним из апостолов за пределы Иудеи, и я даже побывал на месте «последнего пристанища» Марии в Турции близ древнего Эфеса (в районе нынешнего турецкого Кусидаси), но эмиграция Марии, скорее всего, не более чем вдохновенная мистическая легенда.

Первые годы жизни Иисус провел в Назарете, позже плотничал и «пас овец». Об этом свидетельствует Юстин Гностик у Ипполита. Как было принято в традиционном обществе, сыновья наследовали профессию отца, так что до 30-летнего возраста Иисус имел полную возможность освоить «жизнь низов» и хорошо познать иудейское «дно». Он испытал и изнурительную повседневную работу наемного работника, и познал тайные учения, и Его лицо приобрело смуглый вид от постоянного пребывания под жарким галилейским (или египетским?) солнцем, руки были покрыты мозолями и трещинами, то есть в реальности сильно отличались от последующих живописных изображений.

Кстати, об иконописи. Поскольку прижизненных изображений Иисуса не существовало, каноны художественного творчества не имели никаких ограничений. Достаточно сказать, что на мозаиках II–III вв. Иисус предстает в виде языческого Диониса, а привычный нам облик Христа возник в живописи лишь спустя тысячелетие после его смерти.

По непонятным причинам все канонические евангелия умалчивают о детстве и юности Иешуа, кроме единственного упоминания: после возвращения из Египта родители однажды потеряли сына на ярмарке в Иерусалиме. Каково же было их изумление, когда через три дня они нашли двенадцатилетнего ребенка в синагоге, где ребенок дивил священнослужителей своей недетской разумностью.

Учеба. Некоторые историки объясняют почти абсолютное и потому неестественное молчание апостолов о жизни Иешуа до 30-летнего возраста его пагубным родством с римским легионером, что делало его чужаком, гоем. Мы знаем, что Цельс в «Правдивом слове» писал, что в юности Христос вторично отправился в Египет, где мог освоить премудрости (колдовство) египетских жрецов и блестяще развил свой мистический дар — таланты целителя и экстрасенса. В трактате Шаббат Иерусалимского Талмуда также записано, что Иисус «вынес свои чары из Египта».

Являясь сторонником наследования культур, я вполне допускаю, что целый ряд идей и символов христианства своими корнями уходят в древнюю культуру — я имею в виду не только мистерии, умирающих и воскрешающих богов, совмещение ипостасей Бога Отца и Бога Сына, но и учение о Святом Духе, символы креста, пасхальной пирамиды, учение о Страшном Суде (из египетской «Книги Мертвых»), идея Святого Семейства (Озирис, Изида и их сын Гора), Богоматерь с предвечным младенцем на руках (Изида-Гор), Гор, который временно пришел на землю, дабы затем снова вернуться к Богу Отцу. Всему этому Иисус вполне мог обучиться в Александрии.

Кстати, тринитарная идея также заимствована христианами у египтян. Египетский политеизм уживался с идеей высшего Божества: «Бог един в своей сущности, но не един в своем воплощении». Я привожу эту египетскую формулу, почти тождественную христианской, с единственной целью — демонстрации скрытого политеизма христианской Троицы. Кстати, это чувствовали многие первохристиане: здесь достаточно упомянуть так называемую ересь монархианства — учение о Троице, защищающее «монархию „Бога-Отца“»[39].

Увы, глубинная связь между мировыми религиями утрачена, но ее существование не вызывает сомнений. Например, суфизм связан с зороастризмом Дария, укорененного, в свою очередь, в мудрости индийских браминов, которую персы почерпнули, вторгшись в Верхнюю Индию. На гробнице персидского царя начертано: «Дарий Гистасп истребил мидийских магов и прогнал халдейских теургов из Вавилонии в Малую Азию». Мудрость Иисуса Христа неслучайно увязывают с Древним Египтом или Древней Индией: в конце концов не так важно, обучался ли он там — это просто глубочайший символ духовной связи народов и эпох. Прямым указанием на такую символическую связь является присутствие восточных магов при рождении Христа!

Всечеловечность и глобальность мышления Иисуса являются свидетельствами его высокой культуры, выходящей за рамки одной нации и страны: «Уже не существует ни грека, ни иудея, ни обрезанного, ни необрезанного, ни язычника, ни скифа, ни раба, ни свободного…» Проповедь Иисуса была обращена ко всем людям, независимо от их национальности и конфессионной принадлежности. Его психология и идеи — яркое свидетельство внутренней глубины и внешней широты, я имею в виду человекомирие, широкий взгляд на мир. Кстати, и от своих учеников он требовал того же: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всему творению» (Мк. 16:15).

Мыслить так глобально мог только человек, который долгие годы прожил в многонациональном мегаполисе Древнего Мира, каким была Александрия, население которой, по мнению многих историков, в начале Новой Эры достигало 1 000 000 человек. Если бы Иисус прожил почти всю свою жизнь в местечковом Назарете, мыслить столь масштабно он бы не мог (Б. В. Сапунов).

О том, что Христос был хранителем древних традиций, свидетельствует его уважительное отношение к давно существовавшим идеям и ритуалам, практикуемым древнееврейской цивилизацией. Его образ мыслей и его заветы внешне повторяют то, что было во множестве религиозных сект до и после него: ессеи, кумраниты, терапевты, гностики принимали крещение в воде, собирались с двенадцатью избранниками и вкушали вино из чаши. У кумранитов еще до рождества Иешуа был некий Учитель, умерщвленный нечестивым жрецом, который предсказывал пришествие Царства Света.

Существуют только догадки о становлении личности Иисуса. Возможно, ее формирование обязано ученичеству Иешуа у ессеев, которые, судя по всему, были хранителями мистериальных знаний древности и носителями нравственности. Они вполне могли воспитать Христа в духе «бессмертия души и вознаграждения праведностью», как писал еврейский историк I в. н. э. Иосиф Флавий (Иосиф бен Мататьягу)[40].

Сирийские ессеи представляли собой орден благочестивых и аскетически ориентированных мужчин и женщин, проводивших свои дни в простых трудах, а вечера в молениях. Иосиф Флавий описал их образ жизни как наилучший среди окружающих народов, отметив «приверженность возделыванию земли».

Слово «ессеи» сирийского происхождения и означает «врачеватель» — это можно интерпретировать как врачевание души и тела праведной жизнью. Иногда ессеев относят к последователям пророка Самуила, но более вероятно их происхождение от восточных мистиков, прошедших школы египетских и халдейских мистерий. Любопытно, что многие ессеи были искусными гончарами и плотниками — не отсюда ли глиняные воробышки, которых любил лепить Иисус, и унаследованная от Иосифа специальность?

Ессеи считались самыми образованными среди евреев — римляне не случайно выбирали среди них учителей для своих детей. Как и гностики, ессеи были эманационистами и толковали Закон Моисея в духе секретных символов, передаваемых из поколения в поколение. Если они были каббалистами, то вполне естественны их упования на приход Машиаха, предсказанный писаниями Ветхого Завета.

Согласно Филону Еврею, ессеи были вдохновителями освободительного движения первых христиан: «Ессеи видели в рабстве насилие над законом Природы, которая сотворила всех людей свободными братьями». Именно ессеи предвосхитили христианскую любовь, равенство всех перед Богом и братство людей, что со временем подорвало аристократическую и имперскую структуру Рима.

За два века до Иисуса Христа ессеи проповедовали нравственное воспитание, целомудрие, благочестивую жизнь, отказ от денег. Ессеи были убеждены в бессмертии души, заключенной, как в тюрьме, в смертном теле, и верили в посмертное воздаяние по заслугам (кумранские «Рукописи Мертвого моря»).

Есть основания полагать, что родители Иисуса были членами ордена ессеев. В детстве Мария была посвящена орденом Богу, и апокрифы содержат множество свидетельств о чудесах, происходящих с ней в раннем возрасте. Даже в жены Старому Плотнику она была отдана чудесным образом: согласно преданию, когда Захария, следуя повелению ангела, искал мужа Марии, белый голубь сел на голову престарелого Иосифа.

Если Иисус действительно получил воспитание среди ессеев, то он должен был пройти через их мистерии и стать посвященным. Однако учеба Иешуа у ессеев не более чем предположение, догадка. В нем видели и страстного реформатора иудаизма, и борца против фарисейства и начетничества, и первого учителя непротивления, и «посвященного» в грандиозную мистерию бытия. Каждый пытался найти свой ключ к «загадке Иисуса», исходя из собственного представления и персональных воззрений.

Тот факт, что Иешуа часто именовали титулом сопэр (книжник) (Мф. 13:54 и сл.; Ин. 7:15) или рабби (учитель) (Мф. 26:25,49; Мк. 9:5; 11:21; 14:45; Ин. 1:38,49; 3:2; 4:31; 6:25; 9:2; 11:8), свидетельствует о его хорошем знании иудейского канона Писаний — Танаха, где его особенно привлекала религиозная поэзия псалмов (ср. Мф. 5:5 и Пс. 36:11; Мф. 7:23 и Пс. 6:9; Мф. 11:25 и Пс. 8:3; Мф. 22:44 и Пс. 109:1). Любимые выражения Иешуа — Сын Человеческий и Царство Небесное — заимствованы из Сэпер Данийель (Дан. 2:44; 7:13–14). Некоторые христологи считают, что знания Иешуа не шли дальше еврейского канона, потому что в те времена лишь изучение Торы было свободным и достойным еврея. Но мне представляется, что духовное учение Иисуса универсально, общечеловечно: я много писал о пересечениях христианства с индуизмом и буддизмом — образ доброго, отеческого, всё понимающего Бога, проповедь непротивления злу насилием, общинная жизнь ашрама, идеи монастырства и иконописи. Согласно недостоверным версиям, молодой Иешуа мог учиться и в Индии и даже умер в этой стране. Кстати, как христиане, так и буддисты видят между Буддой и Христом больше сходств, чем различий.

Если бы Иисусу сказали, что душа умершего человека отправляется в рай или ад, как утверждает сегодня подавляющее большинство христиан, то Иисус бы крайне удивился. Он впитал в себя иудаизм, александрийскую мистику, идеи ессев, некоторые элементы эллинистического учения. В частности, идею установления Царства Божия на земле Иисус мог заимствовать у ессев, в секте которых прошел свои «университеты».

Иоанн Креститель. Согласно раннехристианской традиции, еще одну «школу» Иисус прошел у своего родственника Иоанна Крестителя. Как позже Иисус, Иоанн также был проповедником, вокруг которого сформировалась небольшая группа учеников. Проповедь эта содержала призывы к духовному очищению в ожидании скорого конца мира и установления Царства Божьего на земле. Иисус вслед за Иоанном Крестителем также часто говорил о приближении конца света. Видимо, Иисуса привела к Иоанну близость взглядов по вопросу покаяния для прощения грехов.

Церковь скрыла родственные отношения Иоанна Крестителя и Иисуса и зависимость учения второго от проповеди первого. Роль Иоанна Крестителя в истории христианства принижена, как сокрыт факт, что самостоятельная карьера Иисуса-проповедника фактически началась после смерти Иоанна. С определенной долей достоверности можно утверждать, что Иисус выступил как продолжатель идей Иоанна, и поэтому ради величия Иисуса церкви пришлось умалить роль его близкого родственника в становлении христианских идей. Это было сделано вполне сознательно и преднамеренно: по мере редактирования и корректировки евангелий роль Иоанна Крестителя неизменно преуменьшалась, а божественное в Иисусе все больше перевешивало человеческое.

Кстати, общепринятая приставка к имени Иоанна — Креститель — неточна. Евангелисты именуют его Окунателем, потому что у евреев крещение является таинством очищения путем полного погружения в воду (т’била). А потому греческое слово «баптистэс» является переводом еврейского слова «хамтаббэль» — производного от «т’била» (погружение). Признание крещения чисто христианским обрядом — тоже грубая ошибка. Для Иоанна омовение было средством приготовления евреев к приходу Мессии. Крест стал символом христианства лишь после распятия, и поэтому крещение с его использованием — это позднейшая версия таинства. Меня всегда смущал крест как орудие пытки и казни в качестве религиозного символа и крестного знамени.

Иоанн Креститель был предтечей Христа, избранным Небесами вестником, которого Иисус высоко ценил: «Говорю вам, среди рожденных женами нет ни одного большего, чем он». Иоанн первым разглядел в Иисусе Мессию, который явился не повелевать, а служить, не карать, а исцелять и проповедовать Благую Весть. «Он — спасающий, и Его дела есть знамения Царства». Даже первые ученики Иисуса, галилейские рыбаки Андрей и Иоанн, перешли к нему от Иоанна Крестителя.

Каноническая версия христианства умаляет роль Иоанна: согласно ей, увидев пришедшего Иисуса, удивленный Иоанн говорит: «Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?» На это Иисус ответил, что «надлежит нам исполнить всякую правду» и принял крещение от Иоанна. Но вот как проблему крещения Иисуса освещает так называемое «Евангелие Евреев»: «Матерь и братья Господа сказали Ему: „Иоанн Креститель крестит в отпущение грехов, пойдем и крестимся“. Но Он сказал им: „Какой же грех Я совершил, что Я должен креститься от него? Разве только Мои слова есть грех по неведению“».

«Кожа загорела и обветрилась, щеки ввалились, глаза горели. Правая рука сжата в кулак. Точно таким же был Креститель… Смиренная овца и лев соединились, стали одним целым»[41].

Жизнь Иисуса. Вероятно, Иисус некоторое время жил в Кане, откуда вышли один или двое его учеников (Ин. 21:2; Мф. 10:4; Мк. 3:18). Иисус многократно посещал Капернаум, где мог познакомиться с сыновьями Ионы и Зеведея (Мк. 1:16,19; Лк. 4:31,38).

Первыми учениками Иисуса стали неграмотные рыбаки из Капернаума Петр, Иаков и Иоанн. Рыбаки Галилеи также принадлежали к беднейшим слоям населения, и им не могла не импонировать часто повторяемые Иисусовы заповеди: последние станут первыми и блаженны нищие духом. Во все времена беднейшие уповают на перемены и всегда идут за теми, кто обещает им Царство Небесное на земле. Вот уже два тысячелетия бедняки и изгои близко к сердцу принимают обещание быть первыми в этом Царстве Божьем. Кроме того, их глубокая вера в Учителя имела практические основания: все они были свидетелями не просто ошеломляющих проповедей, но его дара исцелять страждущих. Эти исцеления происходили прямо на их глазах и часто — мгновенно. Какие были нужны иные доказательства, свидетельствующие о богосыновстве Иисуса?

Община, собравшаяся вокруг Иисуса и, по некоторым данным, насчитывающая до 500 человек, строилась не на колоколах, иконах, пышных храмах, барочных алтарях или блестящих облачениях, а исключительно на личном примере Учителя и взаимной помощи братьев и сестер. И с того момента, когда всё это перевернулось с ног на голову, начался упадок движения Иисуса Христа. Потому-то на всех виражах истории громко звучал призыв духовников ориентироваться на изначальное евангельское апостольское христианство, на личный пример Иисуса Христа.

Начав свое служение, Иисус постоянно был в пути, обходя селение за селением, городок за городком. Галилея — очень небольшая провинция Древней Иудеи. Во времена Иисуса ее население составляло чуть больше десяти тысяч человек, и Иисус видел свое призвание в том, чтобы довести до всех них Слово Божие, тихим огнем пылавшее в его просветленной мистической душе.

Впрочем, слово тогда еще не стало тем всемогущим средством, которым харизматик мог завлечь неофитов. Гораздо большей популярностью пользовался его целительский и пророческий дары: наложением руки он мгновенно снимал боль, внушением снимал симптомы, а часто и устранял причину болезни. Если хотите, поначалу Слово носило вспомогательный характер: он был именно таким целителем, о которых говорят: врачом может быть лишь тот, после встречи с кем наступает сильное облегчение.

Иисус Христос приходит из простой деревни, где он вел жизнь рядового человека. В Нем всё было готово. Он никуда не поднимался, Он, наоборот, спускался к людям… У Христа нет сознания греховности. И у него нет сознания того, что Он чего-то достиг, — Он приходит к людям, неся им то, что в Нем Самом есть изначально, от природы.

Его царственное происхождение — чисто символическое, Он не учился ни в каких академиях, Он жил как самый обычный человек; Он спустился на дно жизни, был оплеван толпой, был осужден гражданским и религиозным судом, Он был в конце концов признан богохульником и мятежником — Он принял на Себя все страдание мира, включился в него (отец А. Мень).

Миссия Иисуса выглядела следующим образом: его приходу в селение предшествовала «группа поддержки», состоящая из учеников и ранее вылеченных им, которая обходила поля и веси, предупреждая о приходе Учителя, исцеляющего душу и плоть. Иисус был талантливым оратором, но привлекал массу страждущих прежде всего своими уникальными целительскими способностями — магией «наложения руки».

В те времена медицина лишь зарождалась, вне крупных городов население не знало профессиональных лекарей и востребованность столь одаренных «волшебников» была огромна. Достаточно сказать, что во времена Иисуса 50 % людей не доживало до 20-летнего возраста, а инфекционные и иные болезни косили огромные массы людей.

Поскольку переносчики инфекционных заболеваний были неизвестны, повсеместно бытовало мнение, что главной причиной эпидемий являются многочисленные грехи человеческие, и отпущение считалось высшей формой целительства. В евангелиях прямо сказано, что Бог исцеляет через «освобождение от подспудных страхов, чувства обиды, самоозабоченности и чувства вины, каждое из которых может вызвать болезнь».

Из Иисуса исходила огромная иррадиация добра, обладающая мощным суггестивным действием. По приблизительным оценкам, количество исцеленных им страждущих во время странствий по Галилее составило несколько тысяч человек. Многие случаи были столь наглядны, что он быстро завоевал славу чудотворца, каковым и был в действительности.

Появление Иисуса на рыночной площади всегда собирало массу жителей селения, и именно здесь сеансы исцеления сопровождались яркими проповедями, глубоко западавшими в темные и невежественные души иудейских низов. Выходец дна, Иисус прекрасно владел искусством «ловца душ»: яркие и образные притчи, многочисленные вопросы и афористические ответы, и главное — обещание скорого Царства Небесного — всё это не могло не множить количество неофитов и учеников, которых он обещал обучить своим небесным дарам.

Иисус исцелял многие хвори, но главное целительство было обращено к душам соплеменников, жаждущим лучшей жизни, скорого наступления Царства Небесного здесь, на грешной земле. Именно это и обещал страждущим Иисус. Получив свой дар то ли чудесным образом, то ли храмовой практикой, Иисус не без оснований считал, что отныне в нем живет целительная сила Бога. Исцелению страждущих во многом способствовала и их вера в чудесные способности Иисуса, ныне именуемая «плацебо», но — главное — из него действительно исходила сила, в которой внушение сочеталось с мощной экстрасенсорной способностью.

Нечто подобное можно утверждать о нынешней практике плацебо, о которых Р. А. Ганн сказал: «Попросту говоря, вера вызывает болезнь: вера убивает; вера исцеляет».

Сын Марии ходил из селения в селение… радостный, исполненный сострадания и любви, одетый в белое, как жених, и Земля была его невестой. Там, где он ступал, распускались цветы; под его взглядом зацветали деревья; когда он садился в рыбачью лодку, попутный ветер надувал паруса[42].

Противоречия и сомнительные исторические сведения, содержащиеся в евангелиях, касаются второстепенных моментов жизни Иисуса и вполне объяснимы проблемами человеческой памяти и субъективным характером любого рода информации. Несмотря на изначальную теологическую направленность этих текстов, они дают яркий, объемный и человечный портрет Иисуса. Большинство психологов-аналитиков сходится во мнении, что безыскусным последователям Учителя просто не под силу было бы выдумать столь могучую и привлекательную личность и столь возвышенную этику — это было бы еще большим чудом, чем чудеса, описанные в евангелиях.

Кстати, о чудесах. Надо иметь в виду, что даже сами евангелисты, говоря о чудесах Иисуса, отмечали, что он творил их только среди «чужих». У Марка упоминается, что в своем родном городе Иисус не мог совершить никакого чуда, «только на немногих больных возложив руки, исцелил их». В «Евангелии от Матфея» мысль повторяется: «И не совершил там многих чудес по неверию их» (Мф. 13:58).

Пока проповедническая и лекарская деятельность Иисуса ограничивалась Галилеей, он находился вне поля зрения римской власти. Странствующие проповедники и целители в те времена были весьма распространены, а содержание их речей мало интересовало оккупационные власти, поскольку римские захватчики проводили довольно толерантную политику по отношению к религиозным воззрениям завоеванных народов. Религиозные тексты вообще не подлежали римской цензуре при условии, что в них не содержались подстрекательства против императора или сомнения в легитимности, божественности и справедливости власти.

Можно смело утверждать, что, не приди Иисус в Иерусалим, не было бы и распятия. Но тогда не было бы и христианства! Хотя, как впоследствии Магомет, Иисус был неграмотен, в нем жила значительно более мощная культурная сила: огромная интуиция, природная мудрость и глубина понимания, и — главное — совершенно уникальный пророческий и провидческий дар, позволявший ему видеть будущее так же ясно, как и настоящее.

Перед Иисусом стояла альтернатива: остаться бродячим проповедником, популярным в Галилее, или стать Всемирным Учителем и Высшим образцом человека нового сознания, подобным Аврааму, Иосифу, Моисею и другим ветхозаветным пророкам. Зная грядущее, он прекрасно понимал цену, которую придется заплатить за второе, как и осознавал спокойную и относительно безоблачную жизнь провинциального проповедника, ничем не тревожащего римскую власть.

Иисус прекрасно понимал, что проповедь любого царства, в том числе Царства Божьего, на территории Римской империи самоубийственна, даже если царство это «не от мира сего» — в таких тонкостях власти просто не стали бы разбираться. Проповедь одного царства на территории другого всегда каралась смертью, и для этого даже не требовалось понятия «патриотизм», возникшего много веков спустя. Цезарь Римской империи был помазанником Божиим, и конкуренты были ему не нужны. А у римских наместников не было более важной задачи, чем оберегать кесарево на вверенной им территории.

Направив свои стопы в пасхальный Иерусалим, Иисус фактически сделал выбор и уже имел план реализации своего замысла, приведшего его на Голгофу. Фактически Иисус сам организовал собственную казнь, но это был высший образец нового сознания: выбрать свой собственный неповторимый путь, зная, что он приведет к мученической смерти.

Кроме того, его уже давно влек Иерусалимский храм, место Божественного присутствия, в котором он, остро ощущавший собственное богосыновство, мог «встретиться» с Отцом. Короче, для него уже не было выбора: все дороги вели Галилеянина в Иерусалим, город, который распнет его.

Жизненный путь Иисуса, скрытый всеми евангелиями, неведом еще и потому, что их авторы плохо понимали духовную практику Учителя, его порыв к Отцу, мощь импульса к свету и небу, обусловленную открытием Бога в недрах собственного «Я». В евангелиях внутреннее подменено внешним, возвышение духа — правилами поведения, сложная символика обретения Бога — «дорожными правилами» текущего момента. Творцы евангелий полагали, что непорочным зачатием, предвечной жертвой, евхаристией, распятием, воскрешением, троицей можно заменить грандиозную работу духа человеческого — и потому институализированная церковь заменила эту работу балаганом с церковными петрушками. Впрочем, это относится не только к христианству: мой опыт путешествий по буддийским странам показал, что великое духовное учение Шакьямуни во многом подменили соревнованием в строительстве гигантских глиняных статуй, курением ароматных палочек и казарменным монашеством.

Чтобы понять поведение Иисуса в том храме, разрушение которого до сих пор оплакивают иудеи у сохранившейся Стены, надо вспомнить, что во времена Христа для входа в святилище необходимо было платить налог, не говоря уж о том, что тут заправляли менялы, а церковная власть обслуживала римского наместника. Конечно, Иисус не мог не знать об этом, но, придя к храму и воочию убедившись, что он больше напоминает меняльную лавку или вертеп разбойников, чем святилище, человек, призывавший к небесному терпению и «второй щеке», не смог оставаться спокойным.

Поведение Иешуа в храме — бесспорно, свидетельствует не о смирении, а о возмущении. Такого рода очищение храма — его самый революционный поступок, и естественно, он вполне осознавал, что мятежное поведение не может не привести к столкновению с властью. Фактически это было покушение на имущественные права сильных мира сего, то есть самое опасное преступление, которое власть никогда и никому не прощает. Римлянам не могло понравиться и Иисусово Царство Божие, конкурирующее с земной империей Августа. Мятеж Иисуса в храме открывал прямой путь на Голгофу, потому что он мог спровоцировать народные волнения, опасные как для церковной, так и для светской власти.

Возникает вопрос, насколько был продуман этот поступок Иисуса? Был ли он спонтанным возмущением или тщательно спланированным актом вхождения в вечность? Если верить Евангелию от Иуды (см. далее), то следует отдать предпочтение второй версии. В этом Евангелии, обнаруженном в 1978 году, фактически повествуется об организации Иисусом собственного крестного пути на Голгофу и фактическом назначении Иуды душеприказчиком Христа.

Тайная вечеря происходила отнюдь не в здании, как ее представляют великие живописцы и библейские историки, а на плоской крыше небольшого домика, принадлежащего иерусалимскому неофиту Иисуса. Это был типичный домашний пикник того времени, на котором присутствовали не только будущие апостолы, но члены его семьи и несколько женщин-последовательниц.

Каноническая версия приговора Иисуса повествует о том, что при встрече с Каиафой он назвал себя Сыном Божиим, после чего первосвященник отдал его Пилату. Евангелисты пытаются смягчить роль Понтия Пилата в вынесении приговора, свалив вину на иудейского первосвященника. Однако до сих пор приоритет двух исторических фигур — Каиафы и Понтия Пилата в судьбе Иисуса — остается нерешенной проблемой, ибо у каждого из власть предержащих были свои резоны послать его на крест — я уж не говорю о том, что эти люди жили в совершенно разных мирах.

Свидетельства евангелистов, пытающихся по возможности «выгородить» римского наместника, не кажутся убедительными: христианам предстояло еще три века жить в окружении оккупантов и портить отношения с ними означало встать на самоубийственный путь Иисуса. Именно поэтому евангелисты и решили возложить всю ответственность на иудейского первосвященника как гораздо менее опасного для движения персонажа.

Понтий Пилат был назначен наместником Иудеи в 27 году. Он жил в Кейсарии, а не в Иерусалиме, где появлялся наездами. Иосиф Флавий оставил литературный портрет Понтия Пилата, весьма далекий от евангельской терпимости. Это был жестокий человек — вполне отвечающий римским нравам своего времени, то есть не знающим прощения и пощады. Чтобы понять жестокость той эпохи, достаточно прочитать римских историков, где жестокость ничем не отличается от изуверства и некрофилии. Для римского наместника послать безвестного иудея на крест было чуть ли не ежедневной практикой, не нуждавшейся в сантиментах. К тому же вызов, брошенный Иисусом оккупантам, был чрезвычайно серьезен: ведь только Цезарь — подлинный наместник Бога на земле, а здесь какой-то самозванец не просто объявляет себя Сыном Божиим и Царем Иудейским, но еще и подбивает местных на бунт. Какие тут могут быть сомнения?..

В непризнанном церковью Евангелии Петра, отрывок из которого был найден в Египте, суд над Иисусом описан следующим образом: во главе судей находился Ирод Антипа, правитель Галилеи (что соответствовало галилейскому происхождению Иисуса), и именно он произнес смертный приговор. После казни Иисуса, по словам этого евангелия, «народ роптал и ударял себя в грудь», а иудейские старейшины бежали к Пилату и просили его поставить стражу к гробу, «дабы как-нибудь ученики, пришедши не украли его, и народ не поверил бы, что он воскрес из мертвых, и не сделал бы нам зла». В «Евангелии от Матфея» есть похожее место, только там отсутствуют (в соответствии с общей концепцией евангелиста) слова о страхе перед народом (Мф. 27:64). Каковы бы ни были роли Ирода, Понтия Пилата или синедриона в судебном процессе над проповедником из Галилеи, без санкции римских властей казнь Иисуса не могла быть осуществлена.

Христианский символ казни Иисуса понятен и прост: боговоплощение неизбежно ведет к богостраданию в косном мире богооставленности. Иисус Христос не только повторил судьбу гонимых пророков с Богом в душе, но как бы сошел в самый ад уничижения и предательства. Но сила Его духа превзошла глубину падения в бездну. Идеи Христа восторжествовали, хотя дело его казалось совершенно разрушенным, последователи разбежались и всё в мире, казалось, было против Него. Для меня всё это является ярким свидетельством мощи духа, духовной иррадиации, духовного заражения: полное историческое уничижение, физическое уничтожение, предательство учеников — и посмертное торжество, абсолютная победа. «Нас почитали мертвыми, но вот мы живы» — так позже выразился апостол Павел.

Иисуса распяли отнюдь не на кресте, а на поперечине т-образного орудия смерти тех времен. И на Голгофу он нес не неподъемный 150-килограммовый крест, а только верхнюю поперечную балку, одеваемую сверху на вертикальный столб вместе с привязанной к ней жертвой. Совершенно не случайна и издевательская табличка, вставленная в верхнюю перекладину I. N. R. I., — Иисус Назаретянин, Царь Иудейский[43] — так будет со всеми, кто покушается на божественный статус Кесаря!

Казнь Иисуса поставила человека и его свободу выше любых идеологий и государственных интересов, возможно, именно поэтому он и был распят современниками.

Есть два основных типа «бессмертия»: одни умирают, чтобы посмертно стать великими, другие слывут великими при жизни, но оказываются чудовищами после смерти. Первых Бог бережет от земной славы, вторые сами пытаются выглядеть богами, и только история демонстрирует нам их дутое величие. Подлинно великие люди, подобно звездам на небосклоне часто обращают на себя внимание только тогда, когда они исчезают[44]. Бесспорно, Иисус — самый яркий представитель человеческого величия, выросшего из прижизненной безвестности и трагического конца.

Я, конечно, разумею привлекательность идеи безграничной любви: любовь Бога к этому миру столь велика, что Он отдает Себя, Сына Своего отдает, дабы мир был спасен. И все же в спасении через распятие есть какой-то большой дефект, какая-то фундаментальная ошибка, какой-то возврат к язычеству, к египтизму, к богу Осирису. Это не просто негуманно, но бездуховно, как движение к высшей цели любой ценой, как устроение Царства Небесного на чьих-то костях… Нам, пережившим трагический опыт коммунизма, это особенно понятно…

Воскресение и обожествление. После смерти Иисуса только вера в воскресение Учителя могла поддержать его растерявшихся и разбежавшихся учеников. Поэтому видение Христа Марии Магдалине пришлось весьма кстати.

Согласно Александру Меню, воскресение Иисуса не следует воспринимать, как событие, локализованное во времени и пространстве, — это бытие Христа во времени и пространстве, ценное как возможность каждого духовно повторить его Путь: «Мы с вами можем встретиться с Христом, который идет из Вифании в Иерусалим, в памяти, в тексте, в воображении, в кинофильме, в книге. Но с тем Христом, Который восстал из мертвых, мы встречаемся внутренне. Потому что это и есть голос Бога, очи Бога, облик Бога, соотнесенность вечного с временным, бесконечного с конечным, Божественного с человеческим». В этом смысле воскрешение Христа — гигантский символ торжества духа над косностью и насильственностью материи, символ обретения Бога в душе, возможности каждого человека стать Сыном или Дочерью Бога.

Во время Своего явления Марии Магдалине после воскресения Иоаннов Иисус драматически изменяет пасхальное послание, чтобы сказать: «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» (Ин. 20:17). Иными словами, уверовавшие в Иисуса становятся детьми Бога.

Впрочем, воскрешение Иисуса описывается только в канонических евангелиях, где оно толкуется отнюдь не символически. Ни семья Иисуса, ни Иаков, ни гностики, ни манихеи, ни многие христианские общины не приняли этой версии Отцов Церкви. Согласно манихейству, Иисус был одним из великих пророков и сверхчеловеческим существом, отнюдь не равным Богу (Свету). Ислам тоже учит, что Иисус вознесся на небо без какого-либо распятия и воскресения, в отличие от традиционной христианской веры о смерти и воскресении Иисуса Христа. Даже апостолы, во многом содействовавшие обожествлению Иисуса, в жизни называли его Иисусом Назареянином Мессией, но отнюдь не Богом. По мнению Д. Робертсона, вершиной откровения апостола Иоанна стало явление Иисуса Христа как «человечности Бога», а не как божественности человека. Из современных интерпретаций смерти Иисуса мне близка мысль Мераба Мамардашвили:

Паскаль сказал странную вещь: «Агония Христа будет длиться вечно, и в это время нельзя спать». Обычно мы воспринимаем мир так, как будто в нем есть случившиеся события. Христа — распяли, агония Христа совершилась и занимает свое место в цепи объективных событий. А Паскаль говорит совсем другое. Под агонией Христа он имеет в виду такое событие, которое совершается все время. Это растянутый на совершенно неопределенное время, длящийся акт, который есть само дление и больше ничего, в нем нет никакой возможности различать одно состояние от другого. Внутри него мы не можем отличить прошлое от настоящего и от будущего. И в это время нужно не спать, а бодрствовать, или, на нашем языке, — полностью присутствовать. Ибо только это является условием понимания действительного мира и его законов, по которым мы живем в нашем недействительном мире, не зная о законах.

Важнейшим документом раннего христианства, написанным одновременно с самыми ранними евангелиями, а возможно, и раньше их (ориентировочно в 60 г. н. э.) является «Дидахе» («Учение двенадцати Апостолов»). Фактически это кодекс христианской этики, основанный на учении Иисуса, а заодно вероучительный и литургический памятник первохристианской эпохи. Тем не менее «Дидахе» не только не вошло в христианский канон, но по сей день пренебрегается как католической, так и православной церквями. Почему? Хотя здесь много говорится о Троице, Иисус предстает со страниц «Дидахе» исключительно как «Отрок Божиий», дарующий жизнь, просветление и веру. Однако вера в самого Христа здесь не связана с непорочным зачатием, божественной сущностью или воскрешением — об этом в «Дидахе» не говорится ни слова. Христос предстает перед нами как духовный и нравственный учитель, наставляющий на «путь жизни». Еще — как образец любви Божией, совершенства и святости. Еще одна причина замалчивания «Дидахе» может быть связана с эсхатологическим пророчеством, которое церковь могла принять на свой счет: «В последние дни приумножатся лжепророки и губители, и обратятся овцы в волков, а любовь превратится в ненависть. Ибо когда возрастет беззаконие, [люди] возненавидят друг друга, будут преследовать и предавать друг друга; тогда явится искуситель мира, словно Сын Божий, сотворит знамения и чудеса, земля предастся в руки его… и соделает он беззакония, каких никогда не бывало от века».

Сомнения в божественности Христа зрели и в недрах раннего христианства. Приведу несколько примеров. В V в. в Византии возникло движение несторианства, основателем которого стал патриарх Константинопольский Несторий (428–431 гг.), подвергший критике мистическое христианское понятие «богочеловека». Согласно Несторию, дева Мария родила человека, который впоследствии, преодолев человеческую слабость, возвысился до Сына Божьего (Мессии). Во Христе человеческое и божественное начало пребывают в относительном единстве, никогда полностью не сливаясь. На Эфесском соборе 431 г. (третьем Вселенском) несторианство было осуждено как ересь. Несториане бежали в Иран, Среднюю Азию, а затем в Китай.

В евангелиях, особенно гностических, Иисус Христос также показан только человеком, налет божественности — результат последующих наслоений. Он предстает перед нами даже не как вестник или глашатай, вещающий от лица Божия, но как посвященный, просветленный, озаренный высшим прикосновением.

Человечность, историография. Именно человеческая природа Христа помогает нам понять и пережить «Его страдания как наши собственные, — писал Никос Казандзакис. — Ведь если бы в нем не было частицы человеческого тепла, вряд ли он смог столь глубоко тронуть наши сердца, стать путеводной звездой нашей жизни».

Иисус Казандзакиса близок мне своими сомнениями, колебаниями, страстями, тяжелыми раздумьями и связанными с ними поступками, которые раскрывают образ Христа наиболее полно и ярко, делают его биографию как бы синтезом биографий лучших сынов человечества.

Крайне важно понять, что Иисус Христос — отнюдь не лишенная человеческих недостатков и слабостей фигура, зовущая людей в Царство «не от мира сего», но выразитель огромных духовных сил, глубоких страстей и решительных действий, вызревающих в творениях Божиих.

Высшая человечность Иисуса Христа заключается именно в явлении миру нового человека, новой жизни, нового сознания. Весь его образ жизни, все деяния являются примером и живым образцом человечности во всех отношениях — от одежды и манеры поведения до простого и образного языка, открытости, общительности… Образная речь Иисуса в сочетании с ясностью и глубиной каждого слова и каждой фразы притягивали и покоряли окружающих.

Его речь — это само слово жизни, его мораль — служение, прощение, любовь, доминирующие качества его личности — смирение, терпение, доброжелательность. Как правило, у него нет нравоучений — разве что символизм притч, яркость образов, убедительность аллегорий, истинная настойчивость, сила личного примера. Мы сакрализовали его личность и его речи, но все они человечны, трогательны, образны, внутренне поэтичны и очень жизненны. К ним буквально применимо известное изречение, что стиль — это человек. Эрнест Ренан об Иисусе Христе:

Эту великую личность, ежедневно до сих пор главенствующую над судьбами мира, не в том, однако, смысле, что Иисус вмещал всё божественное или может быть отождествлен с божеством, а в том, что он научил род человеческий сделать один из самых крупных его шагов к идеалу, к божественному. Взятое в массе, человечество представляет собой скопище существ низких, эгоистов, стоящих выше животного только в том одном отношении, что их эгоизм более обдуман, чем у животного. Тем не менее среди этого однообразия обыденщины к небесам возвышаются колонны, свидетельствующие о более благородном призвании людей. Из всех этих колонн, показывающих человеку, откуда он происходит и куда должен стремиться, Иисус — самая высокая. В нем сосредоточилось всё, что есть прекрасного и возвышенного в природе. Он не был безгрешен; он побеждал в себе те же страсти, с какими мы боремся; никакой ангел божий не подкреплял его, кроме его собственной чистой совести; никакой сатана не искушал его, кроме того, который каждый носит в своем сердце. Как много из его великих черт потерянны для нас из-за непонимания его учеников, точно так же, вероятно, многие из его недостатков были скрыты. Но никогда ни у кого интересы человечества не преобладали до такой степени, как у него, над светской суетой. Беззаветно преданный своей идее, он сумел всё подчинить ей до такой степени, что вселенная не существовала для него.

Этими героическими усилиями он и завоевал небо. Не было человека, быть может, за исключением Сакьямуни, который до такой степени попирал землю ногами, все радости бытия, все мирские заботы. Он жил только своим Отцом и божественной миссией, относительно которой он был убежден, что выполнит ее.

Надо сказать, что даже в канонизированном Новом Завете апостолы воспринимают Христа как обычного человека, странника, сына простого плотника: «Не Иосифов ли это сын?» (Лк. 4:22). «Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона?» (Мк. 6:3). «Иудеи сказали Ему в ответ: не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство и за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом» (Ин. 10:33). Его обвиняют в богохульстве за то, что Он назвал себя Сыном Божьим (Мк. 14:61–62, Ин. 10:33), но, как мы видели, в это понятие сам Иисус вкладывал совсем иной смысл, чем его обвинители. Иисус действительно утверждал: «Я и Отец — одно» (Ин. 10:30), «…Видевший Меня видел Отца…» (Ин. 14:9) и «Я есть путь, и истина, и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14:6). Но, как я показал во многих своих книгах, всё это только формулы нового сознания, богоприсутствия, богосыновства.

«Земность» и «человечность» Иисуса проглядывают во многих местах священных текстов. Достаточно упомянуть версию о безумии Иисуса Христа, имевшую хождение между близкими ему людьми (Мк. 3:21), где говорится, что он находился «вне себя». Наряду с позитивными обращениями («первосвященник», «царь», «пророк», «пастырь добрый», «свет миру») различные лица именуют его богохульником (Мк. 2:7; Мк. 14:64; Мф. 9:3), самозванцем (Ин. 8:13), злодеем (Ин. 18:30; Лк. 22:37; Мк. 15:28), развратителем народа (Лк. 23:2), мятежником (Мк. 15:7).

Упоминания об Иисусе в римской историографии ограничены несколькими краткими фразами, но, по мнению всех античных критиков, христианство представляло собой еретичество и сектантство (Публий Корнелий Тацит, Гай Светоний Транквилл, Плиний Младший, Лукиан, Цельс). Все они в один голос писали о христианстве как о «зловредном, гибельном суеверии, преступной секте… вредных и преступных фанатиках и непримиримых врагах общественного строя». «Нехристианские писатели относились к христианству либо с равнодушием, как Иосиф Флавий (37–100), либо с враждебностью, как Публий Корнелий Тацит (58–117) и даже Плиний Младший (62–114), либо, наконец, с презрительной иронией, как Лукиан (120–190) и Цельс (II в.)».

Согласно Тациту, основатель христианства был распят при Понтии Пилате, однако подавленное на время движение все равно вспыхнуло с новой силой. Это, кстати, основной путь христианства: непрерывное воскрешение после бесконечных падений, дающее нам надежду, что иррадиация духа Иисуса Христа все-таки не даст ему окончательно закатиться, умереть.

В «Древностях» Иосифа Флавия ничего не говорится о совершаемых Христом чудесах, а его воскрешение описывается не как факт, а как один из многочисленных мифов.

Все остальные внебиблейские свидетельства об Иисусе, претендующие на древнее происхождение (I век — 1-я половина II века), являются плохо сфабрикованными подделками.

Запись евангелий. Очень важный вопрос: почему Иисус не облек в письменную форму свое учение, а фактически доверил это мало подготовленным для столь ответственной миссии ученикам? Ведь он прекрасно сознавал их неподготовленность и недопонимание его идей, чреватые искажениями и даже извращением смысла учения. Когда я читаю в евангелиях об угрозах, мести, огне, разделении, то неизбежно возникает вопрос, чья рука держала перо, из-под которого вышли тексты: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34); «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк. 12:49); «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение» (Лк. 12:51). «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14:26). «Если не уверуете, что это Я, то умрете во грехах ваших» (Ин. 8:24). «Ныне суд миру сему» (Ин.12:31). «Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Мк. 10, 15; Лк. 18, 17). «Посмотрев на них с гневом, Он сказал: „О род неверный и развращенный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас“» (Мф. 17:17; Лк. 9:41). «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин. 15:6)[45]. Даже в Нагорной проповеди, где было провозглашено милосердие и прощение, указанный мотив повторяется еще раз: «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плоды добрые, срубают и бросают в огонь» (Мф. 7:18–19).

Увы, если о маловероятной нетерпимости Иисуса мы узнаем из вторых уст, то у апостолов она выражена прямой речью. Во Втором послании к Тимофею и послании галатам апостол Павел грозит недовольным жесточайшими карами, а Петр пугает паству лжепророками и лжеучителями, которые введут пагубные ереси и навлекут сами на себя скорую погибель (2 Пет. 2:1). Бог, предупреждает Петр, так же беспощадно, как он карал падших ангелов, будет карать еретиков, «а наипаче тех, которые идут вслед скверных похотей плоти, презирают начальства, дерзки, своевольны и не страшатся злословить высших» (2 Пет. 2:10). Последних он уподобляет псам, возвратившимся к своей блевотине, и свиньям, валяющимся в грязи. Такого рода искажений учения Христа в Евангелиях множество.

Для меня бесспорно, что это не стиль мышления Иисуса Христа, а сильнейшие деформации его учения, глубоко не осознанного нерадивыми учениками. Кстати, он прекрасно сознавал опасность таких деформаций и потому запрещал записывать его живое слово, считая устное наследие более надежным…

Конечно, апостолы сознавали, что у Иисуса — «дар Божий», более того, они пытались внушить своей пастве, что сами обладают даром благовестия и что пастырство невозможно без божественной благодати (I Тим. 1:14, 4:14), но мне трудно себе представить, что Иисус передал свой дар всем своим ученикам — не по этой ли причине следы большинства его учеников теряются сразу после его смерти?..

Апостолы многого не понимали в учении Иисуса, потому что оно на века опережало свое время и, кроме того, у него был дар ясновидения: он знал то, чего не могли знать простые люди. Ученики считали, что с приходом Христа (Мессии) вера укрепится, римляне будут разгромлены, а Иерусалимский храм станет еще более величественным. Но Христос сказал им, указывая на Иерусалимский храм: «Придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего» (Лк. 19,43–44). Все это действительно исполнилось в дни Иудейской войны в 70 году.

Христос не оставил письменного учения, потому что учением была вся его жизнь. Учением было его рождение в тихую вифлеемскую ночь, его жизнь в нищете и любви к людям, его странствия по дорогам Галилеи, его трогательные беседы и исцеления бедных, его мученичество и любовь вопреки всему злу жизни. Об этом и следует помнить каждому, читающему Новый Завет.

Иисус не оставил ни строки письменной речи, страшась канонизации, обоготворения буквы, логоса, слова. Даже Священное Писание не было им заповедано. Вы не найдете в Священном Писании слов: «Идите и напишите!» Вместо этого иные слова: «Идите и научите», покажите своим примером. Ну и каков пример?..

«И чтобы не было у вас, как у язычников, где цари господствуют над народами, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий — как служащий, у вас пусть каждый будет слуга», — кто из высших сановников церкви может сказать, что следует этой заповеди Иисуса? Многие высказывания Матфея, Луки и Иоанна, приписанные им Учителю, я интерпретирую только как непонимание идей Иисуса — особенно это касается текстов, связанных с обожествлением Учителя или необходимостью поклонения ему…

Человеческое сознание авторов евангелий вполне могло исказить и омрачить идеи, снизить идеал Христа и приписать Ему слова, которые он вряд ли мог произнести. В словах, приписываемых Иисусу, истинно всё, что соответствует духу любви, и ошибочно всё, что проникнуто местью и угрозами. Ведь несколько коротких фраз об огне и мече, якобы сказанных Иисусом Христом, заставили великого английского философа и сторонника ненасилия Бертрана Рассела отказаться от христианства.

Хотя Иисус Христос, страшась обожествления Слова, всегда противился записи учения, нынешние апологеты-фальсификаторы приписывают ему не только инициативу Нового Завета, но и борьбу с еретичеством: «Но как Господь предвидел, что впоследствии возникнут ереси, и наши нравы испортятся: то Он благоволил, чтоб написаны были Евангелия, дабы мы, научаясь из них истине, не увлеклись еретической ложью, и чтоб наши нравы не испортились совершенно»[46].

Я не люблю заповедей и заветов, потому что, когда мы облекаем моральные нормы в слова, то часто получаются косные штампы. Именно по этой причине Великие Учителя человечества запрещали ученикам записывать их мысли, зная, что мистериальное или мистическое переживается, а не пишется. Ограниченная природа слов не позволяет выразить ими глубинное прозрение или божественное откровение.

Даже заповеди Моисея опошлены словами — я уж не говорю — многовековой аморальной практикой церкви. Откровение невыразимо, а о невыразимом нельзя говорить, но следует молчать. Проблемы иудаизма и христианства как церкви начинаются с неправильного понимания слов, потому что любая духовная практика требует молчания разума. Иисус учил не заповедями, а духовными упражнениями, и не его вина, что нерадивые ученики поняли это на свой примитивный лад. В каком-то смысле христианство пошло по «легкому пути» — подменило духовидение словоизвержением. Но как нельзя заменить образ жизни правилами или поведение описанием, так нельзя заменить глубокую мораль заповедями морали. Когда этим живут, то об этом нет надобности разглагольствовать.

Учение. Я уже говорил о вполне естественном запрете Иисуса записывать учение: живое слово, вдохновенная, экстатическая, метафорическая, символическая речь при записи неизменно превращается в мертвые заповеди, сухие заветы, безжизненные догматы.

Представьте себе, что вам в преклонном возрасте необходимо зафиксировать на бумаге блестящую, экстатическую речь, которую вы услышали в юности или, хуже того, переданную вам во втором-третьем поколении. Что из этого выйдет? Я уже не говорю о передаче обстановки, внешних атрибутов, духовной атмосферы. Надо побывать в Церкви блаженства на горе Заповеди блаженства, своими глазами увидеть холм над Галилейским морем, где, по преданию, Иисус произносил Нагорную проповедь, дабы осознать сокровенную связь между словом и обстановкой, духом и природой…

Ко всему этому следует добавить огромную разницу между содержанием и пониманием — уровнями старого сознания учеников и нового сознания Иисуса, а также малую толику идей Иисуса, дошедшую до нас в неискаженном виде. Как говорил евангелист Иоанн, если бы все сказанное Иисусом Христом «описать подробно, то, думаю, и самому миру не вместить написанных книг» (Ин. 21:25).

Но даже при всех этих осложняющих обстоятельствах, даже с учетом того, что евангелия доносят до нас не столько живое слово Иисуса Христа, сколько его не всегда адекватные интерпретации, можно только бесконечно удивляться тому огромному энергетическому заряду, который в них содержится и который около двух тысячелетий подпитывает христианство.

Даже дошедшая до нас скелетная и выхолощенная форма сохранившихся заповедей, даже тысячелетние искажения, даже жесткая редакторская «правка» Нового Завета «отцами церкви», даже церковная адаптация идей Иисуса Христа не помешали тому, чтобы проникнуться его духом, осознать величие человека, два тысячелетия тому назад проповедующего о любви и прощении, ощущающего Бога в недрах собственного сознания, чувствующего себя Сыном Божиим, исцеляющего больных, наставляющего на путь, истину и жизнь.

Мир, в котором он жил, был грубым миром насилия, ненависти, жестокости и коварства. И величие Иисуса Христа состояло именно в том, что «возлюбить ближнего как самого себя» можно даже в таком инфернальном мире. Иисус подавал пример нового сознания не в наши либеральные и демократические времена, но в эпоху жутких тибериев и калигул, вопреки реалиям которых грядет Царство Божие на земле, возможное именно благодаря присутствию Иисуса и наследников его идей, других Сыновей и Дочерей Божиих.

Я понимаю все трудности реконструкции подлинной проповеди Иисуса Христа и руководствуюсь не столько документами, сколько интуицией. Главный мой мотив — только колоссальная духовная иррадиация величайшего из когда-либо живших людей могла сохранить и донести до нашего времени Благую Весть, которую он, будучи странствующим проповедником-реформатором в маленькой группе единомышленников, сумел послать человечеству из крошечной древней Галилеи.

Иисус Христос не проповедовал христианство как доктрину, концепцию или идеологию — он возвестил его людям как «благую весть», как «радостное известие», согласно которому человек должен доверять мирозданию, чувствовать себя своим в мире и довериться бытию, потому что мир божествен и возможно устроение Царства Божия на земле. Само выражение «Царство Небесное» (позже — «Царство Божие») впервые появляется у Матфея, но из «Евангелия от Фомы» мы знаем, сколь острой была тогдашняя полемика о месте его нахождения (небо, море, земля, душа человека).

Высший смысл проповедей Иисуса Христа — Благая весть о грядущем Царстве Божьем, которое может быть осуществлено через деятельность вестников, посланников или Сынов Божиих, которых он призван готовить: «Ищите Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам». «Кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него». Обретение Царства Божьего и есть спасение, возможное с приходом на землю Христа и его последователей. Путь к спасению открыт всем, кто отвергнет земные блага ради духовных и кто возлюбит Бога больше самого себя.

Вот мысли Иисуса о Царстве Небесном: «Чему уподобим Царство Божие? Или какою притчею изобразим его? Оно — как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков, и пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные».

«Если те, которые ведут вас, говорят вам: „Смотрите, Царствие в небе!“ — тогда птицы небесные опередят вас. Если они говорят вам, что оно — в море, тогда рыбы опередят вас. Но Царствие внутри вас и вне вас».

Иисус противопоставлял абсолютно безнравственному миру абсолютную нравственность, «блудодеянию» — аскетизм и самопожертвование, ненависти — любовь к ближнему. Иисус прекрасно понимал, что демоническим, разрушительным началам в людях может противостоять только дух любви и милосердия, жертвенности и уважения к личности. Приход Царства Божия — это и есть торжество любви, прощения, победа света над смертью, рост человечности и добра в мире.

Иисус Христос призывал не к бунту и борьбе, а к любви и прощению. Он особо указывал на то, что молитва, умение прощать, искренность, смирение и щедрость являются необходимым условием для вхождения в Царство Небесное (Н. Б. Абгарян).

И уже сегодня Царство Божие тайно является среди людей. Когда вы творите доброе, когда вы любите, когда вы созерцаете красоту, когда вы чувствуете полноту жизни — Царство Божие уже коснулось вас. Оно не только в далеком будущем, оно не только в футурологическом созерцании, оно существует здесь и теперь. Так учит нас Иисус Христос. Царство придет, но оно уже пришло (А. Мень).

Очень тонкий момент в жизни Иисуса: то, что мы сегодня именуем христианством, связано не с самим Иисусом, а с бурной деятельностью его учеников. Фактически он не ставил задачу создания церкви, а в варварскую эпоху своей личностью демонстрировал будущему человечеству высший пример для подражания. Так, в частности, его характеризует еврейский историк Иосиф Флавий, не имевший никакого отношения к христианству: «В это время жил мудрый человек, которого звали Иисус. Образ жизни его был достойным, и он был известен своей добродетелью; и многие люди из иудеев и из других народов стали его учениками».

В основе проповеди Иисуса лежала готовность к отказу от выгод и социальных преимуществ, от гарантированной обеспеченности — как решающего критерия духовной жизни. Своей жизнью странствующего проповедника, «не имеющего, где приклонить главу» (Мф. 8, 20; Лк. 9, 58), он подавал яркий пример такой жизни.

К сожалению, нам не дано прикоснуться к «чистому источнику» идей Иисуса Христа, и мы можем лишь довольствоваться их апостольскими интерпретациями, понимая все возможные деформации. Но даже в таком усеченном виде Нагорная проповедь и евангельские речения Иисуса дают нам возможность ощутить новое слово, несомое им человечеству.

В Нагорной проповеди (Мф. 5:1–7:29; Лк. 6:12–41) Иисус Христос высказал суть своего учения, но многие авторы считают, что Матфей и Лука собрали здесь воедино все элементы его учения. Проповедь начинается с 9 заповедей блаженства (счастья), учащих тому, какие душевные расположения мы должны иметь, и кончается Притчей о благоразумном строителе, которая учит что именно во время беды ясно видно преимущество жизни по заповедям Закона Божия.

Кто блажен? По Иисусу, блаженны и, следовательно, счастливы нищие духом, плачущие, ибо они утешатся, кроткие, ибо они наследуют землю, жаждущие правды, ибо они насытятся, милостивые, ибо они помилованы будут, чистые сердцем, ибо они Бога узрят, миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими, изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Христианство учит не только жить по заповедям, но и изгонять из себя греховные привычки, то есть постепенно менять себя к лучшему. Заповеди Блаженства показывают нам путь этого исправления.

Свидетельствует Сергей Аверинцев:

Проповедь Иисуса Христа по внешним чертам своего оформления примыкает к весьма древней библейской традиции пророческой речи. Речь эта была ритмической и пользовалась множеством созвучий; и ритмы, и созвучия (особенно заметные при попытках обратного перевода речений Христа на арамейский язык) имели, между прочими, утилитарную мнемотехническую функцию, помогая ритмико-синтаксическому отрезку задержаться в памяти слушателя. У древней проповеди — особая интонация, решительно непохожая, например, на ту интонацию чуть ли не митингового ораторствования, которая так характерна для известного фильма Пазолини «Евангелие от Матфея». Нашему воображению лучше ориентироваться на чуть-чуть речитативное произнесение, столь неизбежное для сферы учительства в восточном роде; этот легкий распев нисколько не мешает ни взрывам экспрессии (как учат нас мелодии фольклорных причитаний), ни предельной простоте, однако задает тому и другому особый контекст.

Я попытался собрать воедино рассыпанные в разных текстах мемории Иисуса Христа и вот что получилось:

— Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как я возлюбил вас.

— Узнаю, что вы — мои, если будет между вами любовь.

— Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.

— Прощайте людям согрешения их, и прощены будете.

— Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете; давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше; ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам.

— Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу.

— Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи.

— Отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах.

— Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.

— Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.

— Будьте милосердны, как и Отец ваш милосерд.

— Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.

— Кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду.

— Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам.

— Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад.

— Не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды…

— Нельзя служить Богу и маммоне.

— Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

— Если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах.

— Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится.

— Терпением вашим спасайте души ваши.

— Мир дому сему.

— И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

— Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные.

— Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие.

— Нет ничего тайного, что бы не сделалось явным.

— Покайтесь, ибо приблизилось Царство Божие.

— Кто хочет быть первым, да будет всем слуга.

— Не называйтесь владыками, учителями, отцами — не владычествуйте.

— И будут первые последними и последние первыми; ибо много званых, а мало избранных.

— И чтобы не было у вас, как у язычников, где цари господствуют над народами, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий — как служащий, у вас пусть каждый будет слуга.

— Не заботьтесь о том, что вам есть завтра и что вам пить.

— Не хлебом одним живет человек, но всяким словом Божиим.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

— Мир — это мост; по мосту ведь переходят.

— Избирайте тесные врата и узкий путь.

— Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие.

— Тот, кто обладает знанием истины, — свободен. Свободный не творит греха, ибо тот, кто творит грех, — раб греха.

— Мать — это истина, а знание — согласие.

— Если вы познаете истину, истина сделает вас свободными.

— Познай то, что перед лицом твоим, и то, что скрыто от тебя, откроется тебе.

— Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем.

— Истина не пришла в мир обнаженной, но она пришла в символах и образах. Он не получит ее по-другому.

— Если же вы не познаете себя, тогда вы в бедности и вы — бедность.

— Тот, кто знает всё, нуждаясь в самом себе, нуждается во всем.

— Ибо дерево познается по плоду своему, потому что не собирают смокв с терновника и не снимают винограда с кустарника.

— Я родился и пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Тот, кто на стороне истины, тот слушает меня.

— Я бросил огонь в мир, и вот я охраняю его, пока он не запылает.

— Тот, кто напился из моих уст, станет, как я, и тайное откроется ему.

— Я с вами остаюсь во все дни до скончания века.

— Я не оставлю вас сиротами, но приду к вам.

— Ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего.

— От избытка сердца говорят уста.

— Пусть каждый отдаст себя, возьмет свой крест (то есть свое служение в страдании и в радости) и тогда за мной идет.

— За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда.

— Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит.

— Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит.

— Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека.

— Если плоть произошла ради духа, это — чудо. Если же дух ради тела, это — чудо из чудес. Но я, я удивляюсь тому, как такое большое богатство заключено в такой бедности.

— Вера без дела мертва.

— Кто против вас, тот за вас.

— Все, взявшие меч, от меча погибнут.

— Осел, ходя вокруг жернова, сделал 100 миль, шагая. Когда его отвязали, он находился все на том же месте. Есть люди, которые много ходят и никуда не продвигаются.

Если просуммировать главные идеи учения Иисуса, то они следующие:

— Древнее прошло, теперь всё новое.

— Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь.

— Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.

— Рождение свыше силой Духа Святого можно рассматривать как обретение Бога в себе.

— Спасение требует исключительно личной воли — собственных усилий в следовании за Богом.

— Спасение подразумевает веру в Единого Бога, любовь к Нему и любовь ко всем людям, личное благочестие, терпение, самопожертвование, чистоту сердца.

— Одна из главных идей Христа — чистота сердца, заповеданная нам Библией[47]. В Нагорной проповеди Христос открывает нам, какая высочайшая награда обещана тем, у кого чисты сердца: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8).

Я особо обращаю внимание на первую мысль Иисуса, донесенную до нас Павлом (2 Кор. 5:17), как яркое свидетельство нового сознания, нового миропонимания, нового жизнеощущения, вечного обновления, так и не усвоенных церковью, носящей его имя.

Иисусовы заповеди касаются покоя и мира в душе, жизни в мире и согласии, скромности, искупления грехов, кроткости, христианской любви, миротворчества, жизни по правде и по Закону Божию, милосердия и сочувствия, помощи в беде, преодоления нехороших и нечистых помыслов, желаний и чувств. Нужно не унывать и помнить, что Господь все видит и знает и за правду наградит.

Обратите внимание, что Христос практически не говорил о событиях своего времени — только о том, что относится ко всем временам. Его временем была вечность…

Самое заветное из своего учения Иисус Христос излагает притчами. Это позволяло ему в доходчивой форме и привычной для слушателей образной системе раскрывать смысл и значение божественной мудрости. Когда ученики спросили Иисуса, почему он говорит притчами, ответ был таков: «Вам знание о Царстве уже было дано, они же этого еще не знают. У кого есть, тому будет дано еще, и дано в избытке. У кого же нет, у того отнимается и то, что есть. Я говорю им притчами потому, что они смотрят, но не видят, слушают, но не понимают». И еще: «Говорю притчами тем, кому не дано знать Царства Небесного. Они видя не видят и слыша не слышат и не разумеют».

Приведу перечень евангельских притч Иисуса: притчи о сеятеле, о светильнике, о потерянной овце, о сорняках, о горчичном зерне и закваске, о зарытом кладе и драгоценности, о рыболовной сети, о не прощающем слуге, о добром самаритянине, о богатом безумце, о бесплодной смоковнице, о великом пире, о потерянной монете, о блудном сыне, о нечестивом управителе, о богаче и Лазаре, о вдове и судье, о фарисее и сборщике налогов, о работниках и винограднике, о десяти талантах серебра. Три примера:

Вы — соль земли. Если соль потеряет свою силу, то, что сделает ее соленой? Она уже ни к чему не пригодна, ее останется лишь выбросить на попрание людям. Вы — свет мира. Город, стоящий на вершине горы, скрыть невозможно.

Зажженный фонарь не прячут, а ставят повыше, чтобы светил всем в доме. Пусть же свет ваш светит людям, чтобы они видели ваши добрые дела и славили вашего небесного Отца.

Притча о сеятеле:

Земледелец вышел сеять. Когда он бросал семена, некоторые из них упали у дороги, и птицы склевали их. Другие упали на камни, там, где было мало плодородной почвы. Эти семена быстро взошли, потому что почва была неглубокой. Но когда взошло солнце, ростки засохли, так как у них не было корней. Другие семена попали в колючий кустарник, который разросся так, что заглушил ростки. Остальные семена упали на хорошую почву и принесли плоды во сто, в шестьдесят или в тридцать раз больше того, что было посеяно. Слушайте, если у вас есть уши.

Так слушайте же, что означает притча о сеятеле. Когда кто-либо слышит весть о Царстве и не понимает ее, то приходит дьявол и выхватывает то, что было посеяно в сердце. Это — семя, упавшее при дороге. Семя, упавшее на каменистую почву, — это о человеке, который слышит Слово и сразу же с радостью принимает его, но, так как у этого семени нет глубоких корней, оно долго не проживет. Это — о человеке, который отдастся греху, как только мир постигнут преследования и трудности. Семя, упавшее в тернии, — это о человеке, который слышит Слово, но заботы жизни и обманчивость богатства заглушают его, и семя не приносит плода. Семя же, упавшее на хорошую почву, — это о человеке, который слышит Слово и понимает его. Он приносит урожай во сто, в шестьдесят или в тридцать раз больше посеянного.

Я категорически отвергаю версию революционности Иисуса, как вступающую в абсолютное противоречие с глубинным духом его учения. Более того, Иисусово установление Царства Божия на земле происходит исключительно в душах людей, а не путем социальных движений и преобразований. Он явно избегал конфронтации с властями, тем более что Его главной идеей было духовное очищение каждого человека.

Иисус не являлся революционером и в отношении религии отцов. Фактически он подтверждал и расширял закон Моисея: требовал всем существом своим любить Бога (в постоянном покаянии (Лк. 15:1–32, Лк. 18:10–14); затем любить ближних своих (всех людей) как самого себя (Мф. 25:31–46); и наконец, любить себя как творение Божие и Его образ (Ин. 6:48–58), чрезмерно не привязываясь к ценностям материального мира.

Апостолы сильно исказили идеи Учителя, представив его чуть ли не разрушителем иудаизма. На самом деле Иисус говорил только о необходимости обновления, реформирования, отказа от карающего Бога, но никак не о создании новой религии, кардинально отличающейся от самодостаточной религии отцов. Судя по всему, проповеди Иисуса далеко не выходили за рамки дискуссий иудаистов-фарисеев, а его Тайная вечеря была обычным пасхальным седером, в котором участвовали духовно близкие люди.

При всем том Иисус нередко нарушал формальные табу религиозной практики иудеев, постоянно отдавая приоритет милосердию: исцелял в субботу, общался с грешниками и ритуально нечистыми лицами и так далее. В евангелиях подчеркивается, что учил он — «как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф. 7:29; Мк. 1:22), то есть как харизматик и неофил, а не догматик и охранитель.

Иисус Христос — одновременно реформатор и продолжатель еврейских традиций[48], в том числе главной из них — идеи пророчества. Как и его праотцы, он обладал даром получать прямое откровение от Бога. Как Моисей в Книге Исхода, так Иисус в евангелиях — вестник, посланный к народу для передачи божественной воли. Неслучайно в некоторых гностических евангелиях он представлен как одержимый духом, получающий Божественные указания и вещающий в состоянии транса.

Чарлз Додд, один из крупнейших библейских толкователей, директор издания The New English Bible показал, что большинство речений Иисуса были ритмичными, они были поэтически-медитативны и произносились как стихи.

Здесь надо иметь в виду, что Иисус Христос учил не столько проповедями, сколько техникой пробуждения души. Будучи просветленным человеком, он искусно владел мистериальным знанием, к которому допускались только хорошо подготовленные и достойные «ловцы душ». Во времена Иисуса раскрывать тонкости духовных истин профанам считалось опасным, что замечательно иллюстрируется историей самого Иисуса. В отличие от ессеев, Иисус не стремился ни к созданию организации, ни к строгой догматике. Как любое мистериальное знание, первоначальное христианство не предназначалось «для широкого пользования» и поэтому можно было априори предполагать, что его, так сказать, омассовление приведет к утрате сокровенной компоненты и неуправляемым деформациям, что и произошло на практике на самых ранних стадиях развития христианства как массового движения.

Иисус прекрасно владел мистериальными и духовными практиками. В Послании Иакова (5:14–15) говорится, что молитва веры исцелит болящего и что восставит его Господь; и если он соделал грехи, они простятся ему. Божественное исцеление есть, таким образом, форма прощения грехов. Молитва веры спасает больного, и Господь восстанавливает его. Фактически здесь речь идет о молитвенной терапии, спасшей огромное количество страждущих и болящих.

Не случайно молитву иногда именуют «вздохом восстанавливаемого творения» и «близостью Божию». Мудрость молитвы как разговора с Богом — не в испрашивании благ, сил, здоровья, но в единении людей, в проникновении в духовную реальность, в любви, бескорыстии, кротости, смирении, вере, чистоте, правде, благодати.

Дело Иисуса, говорится в гностическом «Евангелии Истины», — дать свет тем, кто пребывал в темноте: «Он дал им свет. Он дал им путь. Этот путь — истина, которой он учил». Здесь Иисус — «плод знания об Отце». Кстати, в этом евангелии Иисус вовсе не воскресает, а становится извечным Словом и Мыслью Божией. Он сбросил «смертные одежды» и облекся в бессмертие, которое никто не может отнять у него.

Когда Иисус говорит: «Я есть Альфа и Омега — начало и конец» или «Если Я не уйду, то не будет у вас Духа», то это означает начало грандиозной работы духа человеческого по восхождению к Богу, торжество божественного начала в человеке, то чудо, которое трансформирует человека-животное в богочеловека.

Недаром Иустин Мученик во II веке говорил о Христовом «семени Слова», а С. Н. Трубецкой называл Иисуса «истинным педагогом человечества и человека».

Когда Иисус говорит: «Я есть путь, истина и жизнь. Никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Иоанн 14:6), «Я свет миру, кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Иоанн 8:12) или «Я есмь дверь: кто войдет, Мною тот спасется» (Иоанн 10:9), «Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам» (Ин. 15:14), «Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца» (Ин. 6:38), то это свидетельствует не о неслыханной самонадеянности или божественности, но о глубоком осознании пути к Богу, Его обретении внутри себя самого. Это — важнейшая идея Иисуса, позволяющая Ему преодолеть «слишком человеческое» — волю к власти. Обещание воскрешения для пошедших за ним тоже относится к сфере духа: речь Иисуса на Тайной вечере глубоко символична и не может восприниматься иначе, чем духовное завещание ученикам — последовать по его духовному пути к вечной жизни души.

Хотя я всегда остерегаюсь носителей истины, человек нового сознания, который подобно Иисусу Христу, суфийскому мученику Мансуру Халладжу или буддисту, заявляет, что он — истина, обрел право на такое утверждение — тем более, что индийские мудрецы, представляющие новое сознание, не стеснялись называть себя Богом.

Когда Иисус говорит: «Кто хочет за Мной идти, тот пусть отвергнется себя», то это означает не утрату личности, самости или души, но обретение того, что раньше обрел он сам — обретение Бога, осуществление в себе Божественного идеала.

Важнейшие мотивы учения Иисуса Христа — богосыновство и богочеловечество, то есть не просто союз Бога и человека, но осознание богоприсутствия, глубинного внутреннего, духовного сродства человека и Богом.

Церковь — не повитуха, не патрон, не водитель, но Бог в нас, глубинная духовная открытость вечности и бесконечности, еще — высокая ответственность за данное нам сокровище души.

Христос почти никогда не произносил слова «Бог», но только — Авва, Отец, ибо отношение между Ним и Богом строилось на абсолютном доверии, любви, верности. На древнееврейском «вера» звучит как «эмуна», от слова «верность». Это — родственные отношения, потому что идут из глубины души. Христос открывает Бога в собственной душе как Небесного Отца. Тем самым возникает огромный духовный союз братьев и сестер, ибо братья и сестры возможны, лишь когда у них есть общий отец. «…Общий духовный Отец — это Бог, а открытость сердца к вести Иисуса Христа — это и есть тайна Евангелия» (А. Мень).

Своими деяниями Иисус учил людей обустроению Царства Божия на земле, Божественному уделу, боговоплощению. Когда апостол Павел говорит, что церковь есть Тело Христово, то это означает лишь то, что это принцип воплощения Христа в самой церкви и в каждом ее члене. В ней и в нас должна быть осуществлена Божия активность. «Вы имеете ум Христов, — говорит он. — Живу не я, но живет во мне Христос». Иными словами, христианство мыслилось как искупление из рабства, как освобождение, но уж никак как закабаление догматами, ритуалами, обрядами, душевной слепотой или пустотой.

Р. Ф. Фейнман рекомендовал своим ученикам, не понимающим квантовой механики, просто решать задачи. С учением Христа дело обстоит подобным образом — важно не понимать, а следовать Христу, жить по нему, походить на него. Правда, во все времена это оказывалось куда трудней понимания науки, теории, идей Иисуса Христа…

Иисус Христос как явление Бога в человеке

Двухтысячелетняя история, берущая свое начало от Рождества Христова, в значительной мере «вращается» вокруг совершенно необыкновенной личности основателя христианства. Всё многообразие подходов к личности Иисуса Христа, в первом приближении, можно свести к двум позициям, которые я обозначил бы следующим образом: Иисус Христос как человек, ставший символическим воплощением идеи «Бог во мне» (мистическая и культурологическая трактовка), и Иисус Христос как Сын Божий, Богочеловек, Воплощенный, соединяющий в себе два начала — природное человеческое и трансцендентное божественное (каноническая христианская трактовка).

И Слово стало плотью,

И обитало среди нас,

И мы увидели Славу Его,

Славу как Единородного от Отца,

Полного благодати и истины…

Ибо Закон был дан через Моисея,

Благодать же и истина через Иисуса Христа.

Бога никто не видел никогда:

Единородный Сын, Сущий в лоне Отца,

Он открыл[49].

В последнем случае Сын Божий предстает одной из божественных ипостасей — Божественным Глаголом, Словом Сущего, Богом в действии. Моя цель — продемонстрировать, что, при всей кажущейся несовместимости двух указанных интерпретаций сущности Христа — человека с Богом в душе или Сына Божия, способного проникнуть в самые недра творения, — они, эти трактовки, являются не взаимоисключающими, а дополняющими одна другую, а в эволюционном плане можно говорить о движении от природного человека к духовному богочеловеку, эволюционизирующему, согласно Тейяру де Шардену, от твари к Творцу. Творческая эволюция — божественное восхождение по лестнице, устремленной в небеса: земные твари, Ветхий Адам, Новый Адам. «Так возлюбил Бог мир, что дал Сына Единородного…» Как образно выразился святой Афанасий, Бог стал человеком, чтобы мы стали богами.

Я не отрицаю ни Богоявление, ни Боговоплощение, ни Богосыновство, но вкладываю в эти понятия совсем иной смысл — это Богоприсутствие, Боговдохновенность, Божья искра в человеке, Бог в нас, принадлежность нашей души Божественной Душе мира. Тайна феномена Иисуса — благодать откровения, когда «видящий становится глазом, а глаз — видящим». Вот уж где воистину «присутствующий для Бога отсутствует для людей»[50].

Жизнь Иисуса является для меня расширенным свидетельством его богочеловечности — максимальной, предельной реализации рожденным человеком того, что я именую «Богом в себе». После своего тридцатилетия Иисус всегда пребывал с Тем, Кого он называл своим Авва, Отцом. Мне представляется, что Иешуа — глубочайший символ этого феномена и иллюстрация возможности всемирного возрождения и Царства Небесного на земле. Нам еще предстоит разговор о мистике как преодолении пропасти между Творцом и творением. Мистика рождения, жизни и смерти Иисуса[51] — наглядное и развернутое свидетельство присутствия Бога не только в нем самом, но и в многочисленных пророках, которые задолго до его рождения предсказали приход Мессии, в тех языческих поэтах, в которых, подобно Вергилию, рождение чудо-ребенка вызывало грезы о всемирном возрождении человечества, или в тех персидских волхвах, которые, по указанию звезды, прошли тысячи километров, дабы приветствовать появление младенца в Вифлееме[52].

Вслед за отцом еврейского народа Моисеем Христос осознал свои особые отношения с Богом. Но возвышенным отношением к Творцу он обязан не столько иудаизму, сколько собственной великой душе, бывшей основой его существа и вмещавшей в себя весь мир. Я вполне согласен с Эрнестом Ренаном в том, что для людей с огромной душой, таким как Кришна, Будда, Платон, апостол Павел, блаженный Августин, святой Франциск Ассизский, вопрос о бытии Бога не был абстрактной или теологической проблемой — все они ощущали Бога в себе, и в этом ряду первым стоит Иисус, смотревший на свои отношения к Богу как на отношения Сына к Отцу.

Бог не говорит с ним, как с существом, стоящим вне его; Бог в нем; он чувствует в себе Бога и извлекает из своего сердца то, что оно говорит ему об Отце. Он живет в лоне Бога, в ежеминутном общении с Ним. Он не видит Его, но слышит, не нуждаясь для этого ни в громе, ни в пылающей купине, как Моисей, ни в буре-провозвестнице, как Иов, ни в оракуле, как древние греческие мудрецы, ни во внутреннем демоне, как Сократ, ни в архангеле Джабраиле, как Магомет. У него нет фантазий и галлюцинаций, какие были, например, у святой Терезы. Экстатическое состояние суфия, объявляющего себя равным Богу, тоже есть нечто совершенно иное. Иисус ни на одну минуту не провозглашает святотатственной идеи, что он — Бог. Он думает, что состоит в непосредственных сношениях с Богом, он считает себя Сыном Божьим. Высшее познание Бога, существовавшее когда бы то ни было в человеке, принадлежало Иисусу[53].

Для Карла Густава Юнга личность Христа символизировала феномен самообожествления путем идентификации личности с коллективным бессознательным, неизбежной на пути к индивидуации. «Следовательно, проблема заключается в преодолении самообожествления, что сопоставимо со смертью Христа, смертью, сопровождающейся величайшими мучениями».

На самом деле можно говорить о некой эволюции Иисуса от человека, ощутившего Бога в себе, к Сыну Божию, к Пути, к «Я ЕСМЬ»[54]. Начинающий проповедь Иисус строго и однозначно отделяет себя от Всеблагого. Знатному юноше, назвавшему его благим, Иешуа отвечает: «Что ты меня зовешь благим? Никто не благ, кроме одного Бога». В другой раз, когда братья попросили его стать арбитром при разделе наследства, он отказывает: «Кто поставил меня судить или делить вас?» Но даже незадолго до смерти, еще до произнесения знаменитой формулы «Я ЕСМЬ», приписываемой иудеями только Господу, Иисус обращался к враждебно настроенным жителям Иерусалима: «Если бы Бог был Отец ваш, вы любили бы меня, ибо я от Бога пришел», что свидетельствует не столько о боговоплощении, сколько о богоприсутствии, то есть о Боге в душе.

Одна из основополагающих идей Иисуса — идея Царства Божия — однозначно свидетельствует об обретении человеком Бога в собственной душе: «Царство Божие внутри вас». Оно не запретно, но доступно каждому, в чьей душе воцаряется Господь, каждому, кто способен огромным усилием и долгим созреванием приблизить Его, ибо «немногие находят его» и «Царство Божие усилием берется»[55].

Любопытно, что Царство Божие у Иисуса постоянно связано с символом огня, света — того просветления, истинного бытия, о котором свидетельствуют все мистики, достигшие акта единения с Богом. Аналогичным образом, темная ночь души наступает всякий раз, когда это царство утрачивается. Истинная жизнь человека пребывает лишь в Боге — чем больше света в душе человека, тем полнее единение и тем богаче личность. Одну из своих книг я начинал с образа битвы Бога и дьявола в душе человека. Приблизительно о том же говорит Христова притча об «овцах и черных козлищах»: деление людей на добрых и злых нельзя понимать буквально, ибо грань между светом и тьмой проходит через сердце и душу одного и того же человека.

Из евангельской истории мы знаем, что Иешуа долго шел к признанию своего мессианства. Даже его слова о пастырстве, о том, что он — дверь, врата, через которые входят в Царство Божие овцы «малого стада», можно интерпретировать как ощущение собственного посредничества, связи земли и Неба: «Никто не приходит к Отцу, как через Меня».

Бог Иисуса, которого он ощущает в себе, близок ему по духу — это не грозный и карающий ветхозаветный судья, осуждающий на вечные муки, не Господин, который вершит нашими судьбами, но — любящий Отец, олицетворяющий высшую добродетель и высшее братство, Творец Царства Божия, того Царства, что носит в своем сердце. Царство Божие, Царство Небесное — любимые выражения Иисуса, символизирующие внутреннее состояние его собственной души и те идеи, которые ему дано нести миру. Царство Божие — высшее состояние человеческой души и божественный дар, ищите Царство Божие, и «всё остальное приложится вам». Бог Иисуса Христа — могучая сила, высший образец для подражания, олицетворение духовности, нравственности, и главное, любви: «Да будете сынами Отца вашего небесного, ибо Он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми… Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный».

С Иисусом Христом в мир пришла великая и абсолютно новая идея богопочитания, всецело основанного на любви, чистоте сердца и братстве всех людей. Если Бог внутри тебя, тебе не скрыться, ибо невозможно скрыться от себя самого. Если Бог в твоем сердце, то тебе ничего не остается, кроме как самому стать богоподобным, нести Царство Божие людям — идеи довольно ясные и простые, но так и не ставшие путеводными для абсолютного большинства христиан, и даже — для большинства «отцов» христианской церкви.

Благая весть — это учение Христово, названное так самим Иисусом: Бесора — так это слово звучит по-арамейски, Евангелие — по-гречески. Благая весть — не философская доктрина, не проект социальных реформ и не мистическое познание иных миров. Благая весть — это возможность изменения отношений человека с Богом, снятие пелены с лика Творца, это весть о высшем призвании человека, о его возможности приобщения к божественной жизни, но также и о том блаженстве, которое дарует человеку прикосновение к Отцу. Если в Ветхом Завете речь шла преимущественно об отношениях Творца с народом, то Благая весть Нового Завета возвещает прямую связь человеческой души с Богом. «Добрый пастырь каждую овцу зовет по имени» и готов «положить за нее жизнь», — провозглашает Иисус как сын человеческий и учит не столько о Боге «в самом себе», сколько об Авве, Отце, обращенном к миру и к конкретному человеку, о Господе, живущем в нем[56]. Если в Ветхом Завете перед нами Господь, Отец — грозный небесный владыка и повелитель, то Иисус постоянно говорит об Отце, которого может обрести любой страждущий. Собственно, Благая весть несет людям дар богосыновства: для того, кто принимает ее, исполняются обетования Христа[57]. Благая весть — весть Иисуса о том, что каждый может говорить с Творцом, как с любящим Отцом, ждущим ответной любви.

Если Отец печется о самом малом творении своем, то, тем более, Он не может забывать детей Своих, которые Ему дороже всех иных творений. В «Евангелии от Матфея» читаем: «Итак, не заботьтесь и не говорите: „что нам есть?“ или: „что нам пить?“ или: „во что одеться?“, ибо всего этого ищут язычники; знает Отец наш небесный, что вы нуждаетесь во всем этом». «Послал, — пишет апостол Павел, — Бог Духа Сына Своего в сердца наши, Духа, взывающего: Авва, Отче! Так что ты уже не раб, но сын»[58].

Еще Благая весть, которую Христос принес миру у колодца Иакова, — это весть о близости Царства Божия. Тот, кто нашел Царство Божие, часто повторял он, должен купить его ценой всех своих богатств, так как при этом можно только выиграть, обрести радостное и неповторимое чувство близости небесного Отца. Подобно другим просветленным, Иисус считал, что единение с Богом превосходит все ценности и идеалы, все иные соблазны и радости, ибо, обретая Его, мы обретаем ВСЁ. Ожидание и обретение Царства Божия с тех пор становится символом приверженности к Иисусу. Хотя это выражение и раньше было в широком употреблении у евреев, Христос придал ему не только новый моральный смысл, но глубокое личностное значение: Царство Божие — это царство духа, и близкое освобождение есть освобождение духа. Царство Божие внутри тебя, и только там ты можешь обрести его. Мир во зле лежит, мир враждебен Божественному Глаголу, но изменить этот мир можешь только ты сам и в самом себе.

Начни с себя! Начни с себя, и если у тебя хватит сил, то ты сам убедишься в близости Царства Божия, ибо оно исключительно в тебе самом! Это царство — твоя чуткая душа, тонкость, красота и нежность сердца, твоя любовь ко всему существующему. Я бы назвал Иисуса Христа основателем Царства Божия в человеке, творцом идеи свободы духа, способной творить самые настоящие чудеса, еще — олицетворением и символом величественного идеализма, превозмогающего материю и не знающего природных ограничений[59].

Мысль о том, что всемогущество достигается страданием и смирением, что над силой можно восторжествовать благодаря чистоте души, — вот собственная идея Иисуса. Иисус — не спиритуалист, ибо у него всё обусловлено осязательной осуществимостью. Но он настоящий идеалист; материя для него — лишь символ идеи, реальное, живое отражение невидимого…

Став неиссякаемым источником нравственного возрождения, он создал небо чистых душ, где находится то, чего тщетно ищут на земле: совершеннейшее благородство сыновей и дочерей Божиих, святость, отрешение от мирской грязи, — наконец, свободу, которую реальное общество считает невозможной, и которая достигает своей полноты только в области сознания. Иисус же является великим учителем тех, кто ищет прибежища в этом идеальном рае. Он первый провозгласил царство духа, он первый возвестил, по крайней мере, своими поступками: «Царство мое не от мира сего[60]».

«Царство мое не от мира сего» — так Иисус парировал вопрос Пилата, действительно ли он считает себя царем иудейским. Иисус ощущал присутствие Божьего Царства, царства духа, в самом себе и, возможно, переоценивал силы человеческие в его скором достижении. Царство Божие коренилось в самих недрах его натуры, и поэтому он ощущал себя поверенным Бога в делах людских, исполнителем Его чаяний. Грядет конец одного царства и начало другого, возрождение не за горами (это слова самого Иисуса Христа). Своим примером он действительно нес Царство Божие людям и, являясь харизматической личностью, был способен преодолеть любые препятствия, возникавшие на его тернистом пути. Возможно, он чувствовал себя всемогущим, но, надо сознавать, что сокровенное чувство духовного могущества и есть непосредственное следование идее «Бог в тебе». Если Бог в тебе, ничто тебе не страшно и ничто не способно противостоять твоей воле, все ангелы небесные на твоей стороне.

По свидетельству апостола Иоанна, Иисус разъяснил Пилату, кстати отнюдь не жаждущему его смерти, свое понимание царского достоинства: «Царство мое не от мира сего» — это царство есть истина, и он, Иисус, явился в мир провозгласить ее. Но Пилат был человеком земли, далеким от идеализма Иисуса. Христос представлялся ему всего лишь неопасным мечтателем, живущим в мире грез. Религиозный прозелитизм был чужд практичным римлянам — преданность какой бы то ни было истине казалась им химерой, иллюзией. Не будь козней первосвященников, прокуратор, без сомнения, отпустил бы Иисуса на свободу.

Иисус не называл себя ни сыном Давидовым, ни царем иудейским — идея о его царском происхождении коренится в верованиях древних, будто необыкновенный человек генеалогически является Помазанником, Машиахом, Мессией. Кроме того, еще из Исаии следовало, что Машиах родится от девы. Вся древняя эгзегетика — поклонение волхвов, рождение под новой звездой, близость к древним святым — подталкивала первых христиан к идеям мессианства и боговоплощения. Увы, обвинение, выдвинутое еврейскими фарисеями и начетниками против реформатора иудаизма, укоренилось в сознании потомков, и поэтому «евреи за Иисуса» все еще редкость…

Иисуса Христа трудно назвать основателем той церкви, которая носит его имя, ибо его религия — без жрецов, без храмов, без внешних формальностей культа, без установленной обрядности — религия, основанная всецело на любви и чистом сердце, на непосредственном и интимном общении каждого с Отцом небесным, на благодати и благодеянии. Посредники и церковь здесь просто не нужны. Зачем ставить другого на прямой, как луч света, дороге между тобой и твоим Отцом? Зачем молиться вместе и на виду у всех? Бог видит тебя изнутри, ибо обитает в тебе самом.

Лицемерие фарисеев, которые, молясь, оборачивали голову, чтобы узнать, видят ли это люди, — которые творили милостыню напоказ и накладывали на свои одежды особые знаки, чтобы отличить себя, как людей благочестивых, — все эти кривляния ложной добродетели вызывали в нем негодование. «Они уже получают награду свою, — говорил он. — „У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне, и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаясь молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно“».

Это высокое понимание отношений между человеком и Богом, которое после Христа могли воспринять лишь очень немногие, — выливалось у него в одну-единственную молитву и преподанную им своим ученикам. Эта молитва «Отче наш»[61].

Даже теологи далеки от ответа на вопрос, ставил ли Сын Человеческий задачу основывать новую церковь. Даже само это слово (по-арамейски Kenalla) используется им в исключительных случаях. На самом деле для Иисуса Kenalla — не институт, не организация, но духовная общность носящих Царство Божие в своей душе — соли земли и света мира (так определяет он сам в «Евангелии от Матфея», 5:13). Целью Христа было соединение человека с Богом не в мишурных и балаганных традициях церкви, позже присвоившей себе его имя, а путем высокого просветления каждого человека, отвечающего словам евангелиста Матфея, — просветления как «практики, которую я предписываю вам, чтобы вы выросли до сознания Христа». Церковь может состоять из тех, кто обрел Бога в себе, кто страстно стремится к этому: «Тот, кто далек сегодня, будет завтра близок». Дабы войти в эту церковь, мало взывать: «Господи! Господи!» — необходимо иметь Бога в себе и исполнять волю Отца, Который на небесах.

Евангелисты Матфей и Лука свидетельствуют, что незадолго до смерти Иисус все-таки заповедал строительство своей церкви, поручив это Симону бар-Ионе, больше известному как апостол Петр: «И Я говорю тебе: Ты — Скала[62], и на этой скале Я построю мою церковь, и врата адовы не одолеют ее. Я дам тебе ключи Царства Небесного…» При всем величии Христа нельзя пренебречь влиянием на человечество его учеников, особенно апостолов Петра и Павла, которых многие рассматривают как первых отцов христианской церкви. Существует даже такая точка зрения, что не неси они идеи Христа в массы, «труды и имя Иисуса исчезли бы вместе с поколением тех, кто слышал его лично…»

Но, как мы увидим, роль апостолов Петра и Павла оказалась двойственной: они всколыхнули массы экстатической верой в Христа, и они же создали организацию, часто извращавшую идеи своего основателя, подменившую религию просветления и богообщения религиозными догмами, а учение Иисуса в учение об Иисусе. Здесь не место и не время подводить итоги тому, как апостолы и папы исполнили заветы Учителя. Достаточно напомнить, что в 1054 г. Константинопольский патриарх и Папа Римский взаимно отлучили один другого от христианской церкви и прокляли друг друга…

Есть основания полагать, что Иисус не любил храма, даже говорил, упреждая грядущих реформаторов, что из домов молитв сделали воровской вертеп. О том же свидетельствует известный эпизод об изгнании им торгашей из храма. В почитании Отцу не было места традиционному иудейскому преклонению перед храмом. Ни храмовая литургия, ни совместная молитва не могут заменить персонального богообщения, сокровенной и страстной беседы с Отцом. Молитва — таинство индивидуальное, не нуждающееся в языческих сооружениях. Отцу поклоняются «в духе и истине», а не в храме. «Поэтому храм внушал благоговейные чувства только иудействующим христианам. Настоящие новые люди питали отвращение к этой античной святыне»[63]. Не был Иешуа и жестким поборником ритуалов, постов и епитимий — любая аскеза была для него лишь средством, а не целью, целью же являлась близость к Богу, обретение Его в собственном сердце.

Мифологичность и символичность событий жизни Христа не должна заслонять нам главного в нем — того, что он с детства жил в сфере сверхъестественного, что духовное и мистическое начала возобладали в нем над «положительным знанием» и еврейским рационализмом его времени, что он испытывал доверие к беспредельному могуществу человека, способного изменить движение облаков и остановить болезнь и саму смерть, что он абсолютно верил в непобедимую силу любви, добра и истины.

Духовность Иисуса неотрывна от его принадлежности к земле — это ярко проявляется в отношении к кровным узам и семье. Из того, что мы знаем, можно предположить, что «Бог в нем» возобладал над родственными и национальными чувствами, не имевшими для него какого-либо значения. Своих духовных собратьев Иисус ставил выше братьев по крови и связь с ними ценил гораздо выше кровного родства[64]. Со всей глубиной Иисус познал максиму «нет пророка в своем отечестве»: многие его ближайшие родственники, братья и сестры, однокашники и назаретяне не только не поняли его, но, узнав о проповедях в Капернауме, расценили, что их земляк «вышел из себя», попросту говоря, обезумел[65]. Не пользуясь любовью и почитанием в своей семье и на своей родине, зная скептическое отношение братьев[66], он ставил «Бога в себе» выше крови, отчизны, ближних своих, тяготея к дальним, его идеи разделявшим. «Те, кто рядом со Мной, Меня не поняли». Отсюда «отныне враги человеку — домашние его». Отсюда «любящий отца и мать более Меня недостоин Меня». Отсюда «тот, кто будет исполнять волю Отца моего небесного, тот мне брат, и сестра, и мать». Отсюда его категорический императив «оставить дом свой, жену, братьев, родных, детей, ради Царства Божия и жизни вечной». Отсюда его реакция на слова прохожей: «Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя питавшие!» — Нет! «Блаженны слышащие слово Божие и соблюдающие его!»

Духовность Иисуса — не книжная, но нравственная, блаженная, просветленная, от нее веет необыкновенной кротостью, парадоксальным образом соединенной с внутренней мощью и силой: «Придите ко мне все нуждающиеся и обремененные, и я успокою вас. Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим. Ибо иго мое благо, и бремя мое легко».

Даже исследователи, враждебные христианству, подчеркивают гармоничность духа сына Марии, возникшую не в результате внутренней борьбы, но путем естественного самораскрытия внутренних сил: «Все характеры, очищенные борьбой и сильными потрясениями, например Павел, Августин, Лютер, сохранили неизгладимые следы такой борьбы, их образ дышит чем-то суровым, резким, мрачным. Ничего подобного нет у Иисуса. Он сразу предстает перед нами как совершенная натура, повинующаяся только своему собственному закону, признающая и утверждающая себя в своем сознании, не имеющая нужды превращаться и начинать новую жизнь»[67].

Между тем личность Христа неисчерпаема, она превосходит все обычные мерки; вот почему каждая эпоха и каждый человек могут находить в Нем новое и близкое им. Об этом, в частности, свидетельствует и история искусства. Если мы сравним фреску в катакомбах Рима, или древнерусскую икону с изображением Христа у Эль Греко, или модерниста Шагала, то легко убедимся, как по разному преломлялся Его образ на протяжении веков[68].

Со страниц евангелий перед нами встает просветленный человек, желавший только одного: «Творить волю Пославшего Его»[69]. Глубоко человечный, далекий от аскетизма, он плачет, скорбит, удивляется, радуется, смеется, обнимает детей, любуется природой. «Вот человек, который любит есть и пить вино», — говорят о нем святоши. Речь равви[70] дышит снисходительностью к человеческим слабостям и любовью к павшим. Кроткий и справедливый, он бывает ироничен и резок, но неизменно справедлив и снисходителен. В нем нет ничего жреческого, он не знает пафоса и надрыва, ему присуща просветленная трезвость, но часто он говорит глубокими аллегориями и притчами[71], увы, далеко не всегда понятными для окружающих. В нем живет огромная духовная сила, заставляющая даже врагов относиться к нему с почтением и уважением. Скажем, у того же Понтия Пилата скупые речи Иисуса вызвали непроизвольный трепет.

Ж. Ж. Руссо одним из первых заметил, что выдумать такую личность просто невозможно, а И. В. Гёте считал, что на евангелиях «лежит отблеск той духовной высоты, источником которой была личность Христа и которая является божественной более, чем что-либо иное на земле»[72].

Любопытно, что при всей необъятности фигуры Иисуса в евангелиях нет ни его портрета, ни прорисованных черт его характера. Хотя можно понять, что у многих он вызывал симпатию и расположение, тем не менее у него было и много врагов. Святой Иустин, Климент Александрийский и Тертуллиан, видимо, на основании утраченных документов утверждали, что он был невзрачен лицом, Цельс уточнял: «Раз в теле Христа был Дух Божий, то оно должно было резко отличаться от других ростом, красотой, силой, голосом, способностью поражать и убеждать… Между тем оно ничем не отличалось от других и, как говорят, не выделялось ростом, красотой, стройностью»[73].

Евангелисты бесспорно чувствовали дистанцию, отделяющую их от Учителя, и это нашло свое выражение в Новом Завете. Не всегда понимая его, они и в Писаниях своих давали понять, что в нем оставалось много невысказанного. «У него были человеческие чувства, — пишет современный экзегет Джон Макензи. — Он не скрывал их, но ученики видели, что Его чувства, в отличие от их собственных, всегда остаются под контролем. Он обладал редкостным достоинством и авторитетом. Но, несмотря на сдержанность, слова и поведение Его были всегда искренними; ни в уловках, ни в дипломатии Он не нуждался».

Хотя Христа считают основателем величайшей из мировых церквей[74], у него практически не было ни догматов, ни системы — только твердая решимость, которая оказалась сильнее любой идеологии и поныне управляет душами значительной части человечества.

Поскольку речь зашла об апостолах, я хотел бы отметить их сложные отношения с Учителем, часто выражавшиеся в непонимании, отказе, даже предательстве. У апостолов было мало «Бога в душе» — потому-то Иисус незадолго до смерти бросил им: «Есть между вами такие, которые не веруют». Даже теологи вынуждены признать, что во время последней встречи с учениками мало кто понимал его и что «Иисус был среди них одинок, как никогда»[75]. Иисус настолько упредил свое время, что даже авторы евангелий — это постоянно чувствуется — говорят о том, что многие речи превосходят их понимание, их собственный уровень. Как сообщает евангелист Иоанн, после Тайной вечери «многие из учеников Его оставили и больше с Ним не ходили». Мы знаем также, что немногие «ходившие», в страхе быть обвиненными заодно с Учителем, отказывались признаться в знакомстве с ним. В евангелиях без обиняков говорится, что после захвата Иисуса легионерами все друзья его скрылись: «При виде Учителя, Который покорно дал увести Себя, их охватила паника, и они забыли, как обещали идти за Ним на смерть»[76].

Иисус, на несколько тысячелетий упредивший время, понимал, сколь трудно овладение Богом в собственной душе, пересоздание человека, обремененного заблуждениями и пороками своей эпохи, и ясно видел, что во многом это относится и к его духовным братьям. Хотя долгие дни и ночи апостолы проводили с Учителем, хотя они видели в нем служителя Господня, все они не были готовы к страдающему и гибнущему Христу. Они ждали его земного торжества, а не поругания. «Будучи избраны апостолами Царства, они все же оставались бесконечно далекими от Христа»[77].

У Иисуса не было фундаментальных обоснований своего учения и он никогда не требовал от своих учеников напряженного внимания или специального сосредоточения. Он проповедовал не свои убеждения, а самого себя, того Бога, которого ощущал живым присутствием в своем сердце. И именно это живое присутствие оказывало столь сильное влияние на ум и волю неофитов[78]. Налицо отождествление собственного вдохновенного «я» «Сына Человеческого» с объектом почитания и любви. Пожалуй, главная, но все еще плохо усвоенная идея Иисуса Христа состоит в том, что все люди со временем могут стать сынами Божиими. Харизматичность Иисуса — это богоприсутствие и богооткровение, раскрывавшие ему сокровенные тайны и сердца людей. Позже ему приписывали встречи с Илией и Моисеем, сверхъестественные связи с небесами, но разве всё это и многое другое, что нам о нем известно, не проясняется более простым и естественным путем — харизматическим ощущением Бога в себе, богосыновства, возвращения к Отцу?

Могучее, часто поэтическое, красноречие Иисуса, привлекавшее к его проповедям людей, уставших от начетничества и религиозного догматизма, особенно ярко проявлялось в борьбе с лицемерием и ханжеством. Как известно, еврейские книжники и фарисеи посредством казуистики ограничивали доступ к Царству Божьему простого люда, что многократно вызывало негодование Иисуса: «Горе вам, книжники и фарисеи, что, как гробы поваленные, снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых… Так и вы по наружности кажетесь людьми праведными, внутри исполнены лицемерия и беззакония». «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворили Царство Небесное человекам». «Царство Божие будет отнято у вас и дано приносящему плоды народу».

Иисус в своем земном странствии предпочитал иметь дело не с высоколобыми книжниками, но с «ам-хаарцами», деревенщиной. Книжники говорили: «Невежда не боится греха, ам-хаарец не может быть праведным». Иисус окружал себя простыми людьми, отверженные и парии находили в нем друга и заступника. Среди его друзей и учеников мы видим презираемых мытарей[79] и уличных женщин. Это шокировало саддукеев, но сам Иешуа говорил: «Не здоровым нужен врач, а больным… Я пришел призвать не праведных, но грешных»[80].

Иисус — человек вдохновенного духа, человек высокой идеи, дух и идея для него всё. Дух человека — высшая божественная сила, делающая своего носителя всемогущим. Человек, ощущающий Бога в себе, защищен от превратностей судьбы и сам является чудотворцем и высшим примером для подражания. Приняв возложенную на себя миссию, он жил своим божественным призванием, своим Отцом и несокрушимой верой в свои небесные силы. В «Евангелии от Фомы» Христос говорит: «Я — свет, что над всеми, Я — всё, всё появилось из Меня и Всё достигло Меня. Расколите кусок дерева, и вы найдете там Меня; поднимите камень, и там тоже есть Я». Разве это не высочайший пример реализации феномена «Бога во мне»? Потому-то именно ему доверено право учить, отпускать грехи и порой вершить чудеса. Потому-то ему повинуется природа, как она повинуется тому, кто молится и верит. Чудеса, творимые Иисусом[81], как и осуществление его пророчеств, не более чем мистические и магические феномены «расширенного сознания» — тот «дар Божий», которым наделены избранники человечества во все времена и у всех народов, от легендарных Эскулапа, Гермеса Трисмегиста и Аполлония Тианского до Блаватской и Гурджиева[82]. В этом отношении Иисус является образцом, эйдосом для таких вероцелителей и mental healers[83], как Махариши-Махеш Йога, Свами Рама, Фредерик Хауфф, Ф. А. Больциус, Д. Хоум, Э. Кейси, Э. Дэвис, Т. Эдвард, Джуна Давиташвили.

Иисус бесспорно был вероцелителем и это во многом способствовало укреплению веры в чудотворца[84]. Но сам он гораздо больше ценил чудеса, совершающиеся в душе человека (Бога в нем), нежели телесные исцеления. Исцеления привлекали к нему гораздо больше людей, чем к Иоанну Крестителю, который не совершал чудес. Впрочем, Иешуа никогда не злоупотреблял своим даром и не добивался звания чудотворца или заклинателя. «Не рассказывай никому», — часто просил он человека, которому возвратил здоровье. Евангелист Матфей свидетельствует (Мф. 9, 30–31), что люди разносили весть о небывалых событиях помимо воли чудотворца. Что до приписываемых ему воскрешений мертвых, то их вполне можно толковать в том смысле, что для верующих он сам был воскрешением и жизнью в духовном и мистическом смысле.

Но надо отметить, однако, что религиозная мысль Иисуса не знала таких слов, как «сверхчеловеческий», «сверхъестественный», слов, заимствованных уже из нашей, скудной представлениями, теологии. В его глазах природа и развитие человечества не составляли какой-то особой области, находящейся вне влияния Бога; они не были для него какой-то жалкой реальностью, подчиненной особым законам, строгим и непреложным. Для него не существовало ничего сверхъестественного, ибо и природу он не выделял из всего. Опьяненный бесконечной любовью, он забывал о тяжких оковах, сковывающих плененный человеческий ум. Гордым полетом мысли он переносился чрез бездну, отделяющую, вследствие человеческой ограниченности, Бога от человека, и непреодолимую для большинства людей. В этих словах Иисуса нельзя не признать зародыша той доктрины, которая видела в нем божественную ипостась и то отождествляла его с «Глаголом», то видела в нем «второго Бога» или «Ангела метатрона»[85].

Уже в течение почти двух столетий спекулятивная мысль иудаизма постепенно склонялась к созданию реальных образов путем соединения божественных атрибутов и отдельных выражений, относящихся к божеству, так, например, в словах «Дух Божий», часто встречающихся в Ветхом Завете, было усмотрено указание на существование особого существа, «Святого Духа». Точно такими же самостоятельными существами становятся и «Премудрость Божия», и «Слово Божие». Это было начало того процесса, который породил сефирот кабалистики, эоны гностицизма, ипостаси христианства, — одним словом, всю ту сухую мифологию, к которой вынужден прибегать монотеизм, когда он хочет ввести многообразие в понятие «Бог» и которая состоит в олицетворении абстрактных понятий[86].

Здесь необходимо добавить, что в самом иудаизме глубоко заложена идея Божественного Глагола: со времен Моисея сам Дух Божий проявлялся через наставников, пророков, отцов. Живая преемственная связь между ними позволяла народу ощущать актуальность Слова Божия во все времена. Александр Мень обратил внимание на то, что враждебная позиция фарисеев в отношении Иисуса Христа связана не столько с его учением, радикально не порывающим с заветами отцов, сколько с тем, что он сам, его свобода и личность были невыносимы для людей, культивировавших каноны, ритуалы и уставы и видевших в себе непогрешимых стражей правоверия. Кроме того, толпы слушателей, окружавших галилейского наставника, вызывали у них зависть: «Поэтому они ревниво следили за ним, старались найти в его поступках то или иное нарушение Закона. Они строили гробницы пророкам, но, когда среди них во плоти явился истинный Пророк, они не поверили Ему и тем более не захотели узнать в нем Мессию»[87]. Человеческое, слишком человеческое…

Читая сегодня грозные речи Иисуса, направленные против фарисеев и книжников, многие христиане усыпляют свою совесть, думая, что они относятся лишь к верхушке иудейского общества I века. Но тогда за этими речами остался бы только исторический преходящий смысл. Между тем каждое их слово полностью приложимо к недостойным представителям любой религии или церкви, к их самодовольству, ханжеству, консерватизму, обрядовости. Законники и клерикалы всех мастей легко превращались в гонителей… Извращения веры, гордыня, дух культового формализма, расчеты «задобрить» Бога исполнением внешних уставов живучи, как и все человеческие грехи. Древних фарисеев больше нет, но отнюдь не умерло само фарисейство[88].

Своими исцелениями Иешуа демонстрировал, чего можно достичь с помощью «Царства Божьего» или «Слова», живущего в душе. Он так и говорил: для того, кто достигает полного слияния с Господом, «нет ничего невозможного»[89]. «Истинно, истинно говорю вам: верующий в меня будет творить дела, которые Я творю, и больше этих будет творить» — этими словами он подчеркивал, что чудеса не являются его прерогативой, но доступны всем тем, в душе которых Свет Господен.

Было бы неверно, как делают многие толкователи, расценивать чудеса Писания только как иносказания или аллегории. За исключением разве что воскрешения Лазаря через пять дней после смерти последнего, большая часть чудес Иисуса неоднократно повторена людьми, в совершенстве овладевшими холотропным состоянием своего сознания. Сам Иешуа называл чудеса «знамениями», признаками наступления Царства Божьего в душе человека. Завоевав это царство (на современном языке — овладев экстрасенсорными способностями) совершенный человек может одолеть привычные правила и законы повседневности. Скажем, среди многочисленных чудес Иисуса неоднократно упоминается его указание неудачливым рыбакам места, где много рыбы. Ныне известно, что некоторые экстрасенсы-провидцы способны не только указывать, но даже «призывать» добычу в нужное место. Подобным образом Иисус однажды словами «молчи, стихия!» прекратил опасное волнение в Галилейском море. Имеются многочисленные свидетельства этнографов о том, что способностью управлять погодой обладают многие сильные шаманы. Сам Учитель постоянно подчеркивал тесную связь между состояниями тела и души. Как-то исцелив паралитика, он предупредил его: «Вот ты стал здоровым, больше не греши, чтобы не случилось с тобой чего худшего»[90]. Как и современные вероцелители, Иисус считал главным условием выздоровления веру больного, без которой плацебо не действует. Поэтому он никогда не совершал чудес в Назарете, «где был воспитан» и где в него никто не верил[91]. Подобным образом, внимательный читатель Нового Завета должен заметить, что Иисус каждый раз категорически отказывался творить чудеса (знамения), когда этого от него требовали враги, «род лукавый и прелюбодействующий». По словам евангелиста Марка, чудесные исцеления свершались там и тогда, где и когда живущий в Иисусе Господь «видел веру их»[92]. В этом случае Сам Бог как бы действовал через Иисуса.

Иисус неоднократно подчеркивал, что творимые им чудеса — небесный знак его посланничества: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю. Истинно, истинно говорю вам: не может Сын творить Сам по Себе, если не видит Отца творящим, ибо что Он творит, то и Сын творит так же…» — может ли быть лучшее свидетельство могучей силы, живущей в человеке, с которым Бог?

Подобно всем иным реформаторам в человеческой истории, сложившейся консервативной системе идей, так сказать, вере отцов, Иисус противопоставил религию, идущую от сердца, питаемую бескорыстным энтузиазмом, а не традицией, наследованием или принадлежностью к определенному народу. Вера должна питаться не рабским, бездумным идолопоклонством или родовыми связями, а исключительно персональным и свободным поиском Бога. Собственным примером Иешуа подтверждал правоту книги Иова: «Мудрость не является более достоянием старцев». История изобилует примерами исторического поражения власть предержащих и торжества оппозиции. Величайшие новаторы, вызывавшие бурное брожение идей, изменявшие лик и ход истории, — чаще всего те, кого она посылала на эшафот. Величайшего из мудрецов Древней Греции Эмпедокла родина вынудила броситься в жерло Этны. Сократ прославил Афины и выпил цикуту. Данте стал величайшим гражданином Флоренции и был ею с позором изгнан. Лютер реформировал католичество и только по воле случая унес ноги от императора. Спиноза был величайшим из евреев современности и был изгнан раввинами. Примеры можно множить и множить. Пифагор был распят, а его университет сожжен; Гипатию сдернули с колесницы и разорвали на части; память о Жаке де Молэ пережила убивший его костер; Савонарола был сожжен на площади во Флоренции; Галилея заставили отречься на коленях; Джордано Бруно был сожжен инквизицией; Роджер Бэкон вынужден был проводить свои опыты в секрете и оставить свои знания зашифрованными; Фрэнсис Бэкон постоянно находился под угрозой уничтожения. Россия, которую называли страной Владимира Соловьева и Льва Толстого, предала забвению первого и посылала намыленную петлю второму. Униженный и поруганный Иисус был славой Израиля и был им распят на кресте[93]. Я уж не говорю о том, что эта страна веками ждала Машиаха, но не захотела признать таковым величайшего из своих сыновей.

Как величайший религиозный реформатор, Иисус провозглашал новую религию всего человечества, а не избранного народа. Ибо все люди — дети Божии, носящие Бога в своем сердце. Может быть, впервые в истории человечества Иисус бросил вызов ксенофобии — инстинкту неприязни к «чужакам»: «Несть ни эллина, ни иудея пред ликом Моим». Он даже предвидел, что его идеи найдут почву не столько на родине, сколько на Востоке и Западе: «Говорю вам, что многие придут с Востока и Запада, и войдут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царство Небесное». Фактически Сын Человеческий провозглашал религию человечества, основанную на чувстве любви, а не на крови, на доверии, а не на законе. Симпатии Иисуса вообще не были связаны с семьей, классом, нацией и даже верой — его симпатии лежали на стороне презираемых и отверженных, поэтому язычникам и иноверцам не был закрыт вход в Царство Божие. Люди становятся чем-то единым и несокрушимым исключительно тогда, когда любят друг друга, когда объединены общей идеей и все устремлены к общему благу. Естественно, всё это далеко отстоит от Моисея, Иуды Гавлонита[94] или Йоана Гиркана[95].

…Истинно братские отношения между людьми устанавливаются не верой, а чувством милосердия. «Ближним», под которым иудаизм подразумевает преимущественно своих единоверцев, Иисус считает всякого человека без различия секты, который жалеет подобных себе. Братство людей в самом широком смысле, вот чем дышат все его поучения[96].

Осознать феномен Иисуса — это понять подвижника, всецело и полностью принадлежащего своему назначению, готового следовать ему вопреки любым преградам. Его глубинное чувство богоприсутствия, соединенное с необыкновенно страстным темпераментом, далеко выводило его за пределы нормы, делало неотмирным рыцарем веры, влекло к нему ищущих и страждущих. Совершенно очевидно, что то движение, которое он возглавил благодаря указанным качествам, имело совершенно уникальную энергетику, которой хватило на тысячелетия для привлечения неофитов. Еще более ясно, что никакие доказательства и никакая логика не смогли бы заменить страсти и влечения сердца — всего того, что именуется харизмой и проявляется в виде мощной духовной иррадиации. Но страстность, лежащая в основе его существа, невозможна без пристрастности, часто ведущей к необъяснимым и резким поступкам, просвечивающим даже через его агио- и иконографию. Более того, любое духовное движение в принципе невозможно без преодоления мощного сопротивления и исключительно по правилам этикета. Возможно, что даже оппозиция Христу питалась из того же источника — из реальных и мифических перехлестов, из невозможности каждодневно следовать его высоким идеалам, из сверхчеловечности, не знающей ни отдыха, ни перерывов. Ведь любое просветление — это вспышка, минутный экстаз, мгновенный прорыв в иные миры, а не постоянное состояние, не образ жизни…

Иисус создавал религию души, религию сердца. Правоверный иудаизм, религия фарисеев были основаны на следовании канонам и обрядам. При всей терпимости Иисус не мог не расходиться все больше с «верой отцов». И хотя в своем реформаторстве веры отцов он старался обходиться без прямых вызовов, хотя его идеи были близки к тем, которые до него излагал великий Гиллель, оставшийся признанным отцом иудаизма, фарисеи ставили Закон выше душевных порывов и формализм культа выше пламенной веры[97]. Как реформатор, Иисус, сознавая или не сознавая того, не просто шел дальше Моисея, но, указывая на Храм Соломона, произнес пророческие слова: «Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне», которые можно понимать не столько в прямом, сколько в символическом смысле.

В последние свои дни он раз за разом возвращался к теме разрушения храма. Елеонская речь Иешуа полна сокровенных пророчеств — от апокалиптических разрушений до «начала мук рождения» и благовестия об очищении и преображении мира — приходе Царства Небесного. Вот краткие выдержки из его речи на Елеоне:

«Когда же увидите, что Иерусалим окружен войсками, тогда знайте, что близко запустение его». «Истинно говорю вам: не пройдет род сей (то есть нынешнее поколение), доколе всё это сбудется»[98].

Был ли последний приход Иисуса в Иерусалим роковой ошибкой или закономерным итогом? Он обрел здесь бессмертие, но заплатил за него жизнью. Его великие проповеди, рассчитанные на пылкое воображение и душевную чистоту рыбаков Галилеи, падали здесь на непривычную почву непоколебимых догм и твердолобых принципов. В Иерусалиме Иисус был не просто среди чужих — его постоянно ставили в положение экзаменуемого, виноватого, оправдывающегося.

Он, который так хорошо чувствовал себя на берегу своего очаровательного маленького озера, стеснялся, чувствовал себя не в духе лицом к лицу с этими педантами. Его постоянные речи о самом себе становились скучны. Он должен был стать крючкотвором, юристом, экзегетом, богословом. Его речи, полные очарования, сделались громкими фразами спорщика, нескончаемыми схоластическими словопрениями. Его гармонический гений притуплялся о бессмысленную аргументацию по поводу Закона и пророков, где хотелось бы порой не видеть его в положении нападающего. С оскорбляющей нас уступчивостью он дает бестактным противникам подвергать себя лукавому экзамену. В общем, он с большой тонкостью разрешал те затруднительные положения, в которые его ставили. Но так или иначе его втягивали в опасные дискуссии и заставляли произносить опасные речи[99].

Ярким примером мудрости Иисуса в неконтролируемых обстоятельствах провокаций является известный эпизод, в котором фарисеи пытались склонить его на непривычную почву политики и скомпрометировать участием в партии Иуды Гавлонита. Надо было обладать глубокой проницательностью и острым чувством грозящей опасности, чтобы не позволить втянуть себя в провокацию против существующей власти. Когда иродиане под прикрытием религиозного рвения и лести задали Иисусу в Иерусалиме провокационный вопрос, позволительно ли подать кесарю или нет — в расчете на ответ, который позволил бы передать Учителя в руки властей, — последовал удивительный и мудрый ответ, совершенно неожиданный для вопрошавших: «Отдайте кесарево кесарю и Божие Богу». Это глубочайшее изречение не только не компрометировало Христа в глазах власти, но, полное мудрости и чудесной справедливости, легло в основу последующего разделения светской и духовной властей, создав основу для истинного либерализма и грядущей культуры.

Тем не менее, судьба Иисуса в Иерусалиме была предрешена. В сущности, главное обвинение первосвященников, сторонников Анны (Ханаана) и Каиафы, против Христа имело основание, если буквально понимать его слова: «Я разрушу храм сей рукотворный и через три дня воздвигну другой нерукотворный»[100]. Речь здесь шла, естественно, не о великом святотатстве, наказуемом еврейским законом, — физическом разрушении великой святыни, а о реформации закосневшего учения, замены его новым «нерукотворным» храмом — учением Иисуса[101]. По принятым установлениям, всякий человек, провозглашавший новое учение в религии, считался преступником и должен был бит каменьями без всякого суда. Тем не менее разрушение храма предсказывали многие пророки до Христа. По свидетельству Иосифа Флавия («Иудейская война», VI, 5, 2) некий Иисус Бен-Ханан ходил по Иерусалиму, предрекая гибель городу и храму. Ессеи верили — об этом свидетельствуют тексты Кумрана, — что на месте прежнего будет воздвигнут новый храм. Так что, по существу, Иисус только повторял сказанное другими пророками.

Но опасная фраза была произнесена, и было делом техники повернуть ее против сказавшего — именно эти слова легли в основу обвинения Иисуса в богохульстве и посягательстве на религию Моисея. Хотя движение Иисуса было исключительно духовным и враги сознавали это, их ненависть была слишком велика и сделала свое черное дело, погубившее Христа[102]. Можно вслед за Ф. Рефуле назвать Иисуса — Тем, Кто пришел из иного мира[103], лучше сказать — из будущего.

Как провидец, Христос не только отдавал себе отчет в грозящих ему опасностях, но предсказал друзьям и собственноручно подготовил свою скорую кончину. Он понимал как то, что должен умереть, так и то, что его смерть «спасет мир» — откроет его для жизни духовной. В самый тяжкий период своей жизни он вел себя не как Бог, но как человек, ощущавший Бога в себе и покорившийся своей судьбе и предназначению. В этом свете понятно его поведение во время Тайной вечери и в Гефсиманском саду, где, покинув друзей, он пал ниц на землю и долго молился в предчувствии страшного конца.

На мгновение проснулась в нем человеческая природа. Быть может, он усомнился в своем деле. Страх и сомнение овладели им и вызвали состояние слабости, которое хуже самой смерти… Вся его внутренняя борьба осталась, очевидно, тайной для его учеников. Они ничего не понимали в этом и дополняли своими наивными предположениями то, что было для них загадкой в душе учителя. Несомненно только то, что его божественная сущность (Бог в нем) скоро одержала в нем верх. Он мог еще избежать смерти, но не хотел. Его увлекла любовь к своему делу. Он решил испить чашу до конца[104].

Есть основания считать смертный выбор Иисуса сознательным и искупительным, хотя и не в том смысле, который придают ему клир и церковь. У него было свое мнение, как лучше содержать «виноградник Отца» и послужить Царствию Небесному. Вот речь самого Иисуса, обращенная к грекам-прозелитам, которые приехали в Иерусалим на богомолье, речь, произнесенная незадолго до казни и в предчувствии ее. Судите сами: «Пришел час быть прославленным Сыну Человеческому. Истинно, истинно говорю вам: если зерно пшеничное, упав на землю, не умрет, оно останется одно. Если же умрет — принесет много плода». Искупительный подвиг — отказ от непонимания окружающих во имя будущей жатвы, предвидение единственной возможности, среди всеобщего отвержения, сделать жатву богатой, долговечной и плодотворной. В этом величайший пророк не ошибся…

Осознать феномен Иисуса Христа можно вчитываясь в евангелия, расшифровывая глубину символов Нового Завета, но не путем буквальной трактовки текстов, как к тому тяготеет официальное богословие. Во-первых, апостолы, прежде всего Иоанн, могли приписывать Учителю то, что сами признавали за истину — это подтверждает многовековой человеческий опыт. Кроме того, мученическая смерть Учителя делала его совершенным и безупречным в глазах учеников. Во-вторых, мы имеем дело с художественным творчеством: скажем, реальный исторический Сократ — вовсе не человек, нарисованный в диалогах Платона. В-третьих, и это, может быть, главное: мистический опыт и реальная жизнь разнятся как небо и земля, а евангелия являются исключительно плодом мистического опыта людей, приобретенного в общении с Учителем. Я уж не говорю о проблемах творчества, пристрастиях и личных вкусах авторов и о той обработке, которой подверглись евангельские тексты. Даже нынешние редакции синоптических текстов несут на себе печать личностей их авторов, скажем кристальной ясности и беспристрастности мысли апостолов Марка и Матфея, вдохновенной и рельефной яркости апостола-художника Луки и символических намеков апостола Иоанна.

Вослед Канту, Гегелю, Ренану, Штраусу и Гарнаку[105] я ставлю под сомнение божественность Иисуса Христа, но, в отличие от них, считаю его высшим образцом богочеловечности, то есть присутствия Бога в человеческой душе — качества, которым в избытке был наделен Иисус. У меня нет необходимости примирять веру с историей и мистику с физикой — с позиции просветления и откровения в самом акте экстатического слияния с Богом проявляется целостность и единство, в том числе — человека и Бога[106]. Я вполне солидарен с автором «Жизни Иисуса» в том, что скрытые в тайниках человеческого сознания проявления Божества глубоко различаются одни от других; они действительно носят тем более божественный характер, чем они грандиозней и неожиданней[107].

Я не согласен с концепцией, согласно которой Иисус — явление чудесное, единственное и неповторимое. Многие вестники, пророки и творцы религий до и после Христа признавались, что они носили Бога в своей душе и творили под Его диктовку — я уж не говорю о том, что конец жизни Иисуса во многом напоминал античную мистерию, происходящую в Египте или Греции, разве что исполненную не в подземельях Элевсина, а в реальной жизни.

Очень важная мысль: сам Иисус не приписывал себе чудес и не считал себя мессией. Говоря о себе как Сыне Божьем, Он имел в виду божественную сущность любого человека: «Я сказал: вы боги и сыны Вышнего все»; «Не вы будете говорить, но Дух Отца будет говорить в вас». О себе Иисус говорил, что Он и Отец — одно, но ведь и сам Иисус будет жить в своих учениках, они и он составляют единое целое, подобно тому, как и он с Отцом. Может ли быть более четкая формулировка понимания сущности богосыновства, чем это?

Даже в «Евангелии от Иоанна» — единственном, где явно говорится о божественности Иисуса, есть места, где обвинения в том, что он считал себя богом или равным ему, названы клеветой со стороны евреев (Ин. 5:18 и далее; 10:33 и далее). В этом евангелии Иисус открыто заявляет, что он ниже Отца, что ему открыто далеко не всё и что от Бога его отделяет целая бездна. Да, он сын Божий, но ведь и все люди дети Господа или могут стать таковыми. Все люди должны называть Бога своим отцом. В иудаизме Сыном Божиим было принято именовать и саму страну, и царя, и Мессию. Кроме того, надо иметь в виду, что в семитских наречиях и в Ветхом Завете слово «сын» употребляется в очень широком смысле, и что согласно иудаизму, вся Вселенная проникнута единым духом: дух человека — всегда частица духа Божьего. Что до Иисуса, то в глазах уверовавших в него он был «святым Божиим», Наставником, Пророком, Избавителем, Машиахом, и о тайне Воплощения открыто заговорил лишь незадолго до мученической смерти, но и тогда даже ближайшие ученики долго не могли осмыслить ее.

Кстати, словосочетание «сын человеческий» в семитских языках, особенно в арамейском, было синонимом человека, а вовсе не означало трансценденцию вочеловечивания Бога. Иисус часто и с видимым удовольствием применял это словосочетание по отношению к себе, но оно было для него символом смиренной принадлежности к человеческому роду, по большей части заменяя местоимение «Я». Словосочетание «Сын Божий» или просто слово «Сын» позже стало применяться по отношению к Иисусу как эквивалент «сына человеческого» и как синоним «Мессии», хотя сам Иисус старался не употреблять такие слова.

Величие Христа как пророка — в единении слова и дела, в божественной харизме, привлекшей к нему молодых людей, способных восстать против враждебного мира и победить его.

Слава принадлежит тому, кто был силен и на словах, и на деле, кто постиг благо и ценой крови своей завоевал ему торжество среди людей. Иисус с этих обеих точек зрения не имеет равного себе; и слава его не увянет и пройдет даль веков, постоянно обновляясь[108].

Сущность религиозной жизни можно определить как взаимодействие человека и Бога. В христианской религиозной жизни речь идет, прежде всего, о человечности или очеловечении Бога, ибо Бог без человека был бы голой абстракцией.

Основной миф христианства есть драма любви и свободы, разыгравшаяся между Богом и человеком, рождение Бога в человеке и рождение человека в Боге. Явление Христа-Богочеловека и есть совершенное соединение двух движений, от Бога к человеку и от человека к Богу, окончательное порождение Бога в человеке и человека в Боге, осуществление тайны двуединства, тайны богочеловечности[109].

Тайна богочеловечности — глубина сознания человека, его способность проникнуть в божественные слои, достичь просветления. Существуют разные способы и приемы расширения сознания, пробуждения: медитации, молитвы, «молчание разума», пустынножительство… В пустыню уходили Иисус Христос и святой Антоний. Моисей и Мухаммед уединялись на вершине горы. Будда и Иоанн Креститель[110] долгие годы жили в одиночестве. Эта практика стала примером для тысяч и тысяч отшельников и монахов последующих времен, уединявшихся с единственной целью: совершить восхождение на высшие уровни собственного сознания, соединиться с Богом в себе.

Иисус идет первым в ряду величайших подвижников человечества, отвергнутых собственным народом и своим временем. Казненный первосвященниками, преданный некоторыми последователями, забытый, он воистину воскресает из пепла истории как птица Феникс только после своей мученической смерти. Даже в недрах иудаизма он не оставил глубокого следа. Филон, умерший в 50 году, через два десятилетия после казни Иисуса, не написал о нем ни строчки. Иосиф Флавий, родившийся через несколько лет после смерти Христа, упоминает о ней в нескольких словах как о факте третьестепенной важности. Перечисляя современные секты, он даже не вспоминает о христианах. Другой историк, современник Флавия, также не упоминает Иисуса. В иудейской Мишне мы не обнаруживаем даже намека на его учение. В Гемарах его имя упоминается, но в местах, подвергшихся редактированию не ранее IV–V вв. Нет пророка в своем отечестве — можно ли привести более впечатляющий пример справедливости этой грустной констатации, нежели история творца величайшего из духовных учений?

О проблеме божественной тринитарности и «втором пришествии»

Вы будете слышать, но не поймете, будете смотреть, но не увидите. Сердца этих людей огрубели, они почти не слышат своими ушами, они закрыли глаза. Ведь они могли бы увидеть своими глазами, могли бы услышать своими ушами, понять своими сердцами и обратиться, и Я бы исцелил их.

Пророк Исаия

За проблемой божественной тринитарности, ставшей причиной многих схизм, кроется, в общем-то, простая идея, согласно которой Бог Отец по самому своему существу не может быть без Слова, Его выражающего, и без Духа, Его утверждающего, точно так же, как Слово и Дух могут быть лишь божественными ипостасями. Объявление Иисуса Словом, таким образом, может означать явление боговоплощения — вселение Божественного Духа в человека и его озвучивание человеком. Я не вижу здесь какой-то особенной трансценденции, за исключением, может быть, абсолютно трансцендентной веры самого Иисуса в абсолютное единство с Путем, Истиной и Вечной Жизнью, то есть с Богом.

Сама идея Божественного Логоса, скорее всего, принадлежит современнику Ирода и Христа Филону Александрийскому, который учил, что божественная сила и тайна необъятны и невыразимы, но когда Он проявляет свою благость, то действует через Слово. Слово, Логос, таким образом, форма Богоявления[111]. Именно Глаголом Сущий творит и поддерживает Вселенную, с его помощью Он открывается смертным. Логос — посредник между Творцом и творением, посредством Слова Бог входит в творение.

Конечно, Логосу можно придать чисто мистическое содержание единства безусловно-сущего, осуществленной божественной идеи, так сказать, мистической «материи» Бога. По определению В. С. Соловьева, «Христос, как цельный божественный организм — универсальный и индивидуальный вместе, — есть и Логос и София[112]», но, мне представляется, что здесь речь идет не столько о трансцендентной природе, сколько о языке теософии, родственном поэтическому:

И просветлел мой темный взор,

И стал мне виден мир незримый,

И слышит ухо с этих пор,

Что для других неуловимо.

И с горней выси я сошел,

Проникнут весь ее лучами,

И на волнующийся дол

Взираю новыми очами.

И слышу я, как разговор

Везде немолчный раздается,

Как сердце каменное гор

С любовью в темных недрах бьется;

С любовью в тверди голубой

Клубятся медленные тучи

И под древесною корой

С любовью в листья сок живой

Струей подъемлется певучий.

И вещим сердцем понял я,

что всё, рожденное от Слова,

Лучи любви кругом лия,

К нему вернуться жаждет снова,

И жизни каждая струя,

Любви покорная закону,

Стремится силой бытия

Неудержимо к Божью лону.

И всюду звук, и всюду свет,

И всем мирам одно начало,

И ничего в природе нет,

Что бы любовью не дышало[113].

София была для В. С. Соловьева связующим звеном между человеком и Богом, ликом Богочеловечества, но также — слиянием веры и разума, высшей истиной, символом мудрости богочеловеческой, принципом социально-исторического развития. София — идеальное воплощение Божественной идеи, достигшая совершенства материя, в соединении с Божественным Словом, — это Христос-Богочеловек, по божественности своей, — Логос, по человечеству своему, — София, Премудрость Божия. Идея Софии и идея Богочеловечества — величайшие сокровенные тайны мира и глубочайшие мистические переживания одновременно.

Поэтому земное происхождение Христа, его материальное происхождение, его телесное водворение в человечестве с особенной силой подчеркиваются у Владимира Соловьева, объединяются в одну и единую в богочеловеческой основе, но по своей субстанции земную, и притом социальную, природу. Вот эту земную социальную утвержденность божества он и именует Софией, предельным проявлением и осуществлением божественной мудрости. Св. Дева, Христос и Церковь, взятые в целом, как некое неразрушимое единство, и есть эта богочеловеческая София[114].

Естественно, соловьевское понимание феномена Иисуса Христа иное, отвечающее духу канонического христианства. Бог, будучи сам по себе трансцендентным, внемирным, вместе с тем по отношению к миру является как действующая творческая сила, то есть вочеловечивается, становится элементом эволюции, ступенью мирового процесса.

Таким образом, это последнее, то есть воплощение Божества, не есть что-нибудь чудесное в собственном смысле, то есть не есть нечто чуждое общему порядку бытия, а, напротив, существенно связано со всей историей мира и человечества, есть нечто подготовляемое и логически следующее из этой истории. «Воплощается в Иисусе не трансцендентный Бог, не абсолютная в себе замкнутая полнота бытия (что было бы невозможно), а воплощается Бог-Слово, то есть проявляющееся во вне, действующее на периферии бытия начало, и его личное воплощение в индивидуальном человеке есть лишь последнее звено длинного ряда других воплощений, физических и исторических, — это явление Бога во плоти человеческой есть лишь более полная, совершенная теофания в ряду других неполных подготовительных и преобразовательных теофаний»[115].

В Христе воедино совмещаются Божественное начало, Логос, и начало человеческое, София, и в этом втором, Христос, как причастный человеческому началу, есть также человек или, по выражению Священного Писания, второй Адам. В отличие от первого Адама, в котором доминирует природное начало, второй, Христос, является вочеловеченным богом, существом не столько животным, сколько духовным, подготовленным всей божественной эволюцией, входящим в общий план мироздания, в какой-то мере итогом божественного процесса. Христос — высший образец человеческой личности, вплотную приблизившейся к Богу. Впрочем, трансцендентно-божественное начало Иисуса Христа В. С. Соловьев переносит и на человека: своей глубочайшей сущностью, говорит он, человек «коренится в вечном божественном мире», является «некоторым соединением Божества с материальною природою» и именно его причастность к небесам объясняет две фундаментальные христианские истины — человеческую свободу и человеческое бессмертие. Как природное существо, человек смертен, как божественное — богочеловечен и бессмертен. Как природное существо, человек обладает человеческой волей, как божественное — свободным духовным действием: «Таким образом, понятие духовного человека предполагает одну богочеловеческую личность, совмещающую в себе два естества и обладающую двумя волями»[116].

При этом особенно подчеркивается роль свободной воли, без которой невозможно истинное соединение, согласование и действие человеческого и божественного начал. Согласно соловьевскому принципу всеединства («всё существует во всем»), существует безусловное первоначало — Бог и существует созданный Им мультиверсум — мир, в котором «всё существует во всем». Мир в своем развитии проходит эволюцию природы и эволюцию духа, итогом которой является утверждение царства Бога. Человек является итогом эволюции жизни, но в нем впервые проявляются божественные начала — сознательность, духовность, творчество, свобода, катарсис, искупление. Душа человеческая возвышается над всеми царствами мира, ибо в ней заключена божественная бесконечность. Богочеловеческая личность, по Соловьеву, отвечает всей полноте божественной жизни, или «благости животворящей», иными словами — личности, готовой на подвиг богочеловеческого самоотвержения во спасение человечества (кстати, это определение вполне соответствует буддистским бодхисаттвам или аватарам).

Идея Всеединства, или всеобщей целостности, — идея преодоления несовершенств жизни и приобщения человека к окончательному идеальному состоянию человечества. Иными словами, это философия жизни, объемлющая весь космос как целостность, как воздействие духа на материю с целью совершенствования жизни и мира.

По мнению Соловьева, целое и части не только невозможны друг без друга, но целое (Бог, Богочеловечество, Всеединство, теократия) образует собой нечто новое, чего нет в частях. С другой стороны, целое присутствует во всех своих частях — в этом и заключается мистика или таинство Всеединства: «Мы знаем природу и материю, отделенную от Бога и извращенную в себе, но мы верим в ее искупление и ее соединение с Божеством, ее превращение в Богоматерию и посредником этого искупления и восстановления признаем истинного, совершенного человека, то есть Богочеловека в его свободной воле и действии».

В. С. Соловьев также полагал, что развитие богочеловечества есть не что иное, как рост и развитие «тела Христова», эволюция идей Христа от апостольских общин ко всему человечеству и ко всей природе в одном вселенском богочеловеческом организме вплоть до истинного богочеловеческого общества, созданного по образу и подобию самого Богочеловека. По словам Николая Бердяева, «Христос пришел для всего мира, для всех людей и для всех эпох… в Христе и через Христа раскрывается вечный лик всякого человеческого существа». Чем, по существу, это отличается от идеи следующего этапа эволюции жизни — духовного движения от человечества к сверхчеловечеству? Будущее Богочеловечество — это предельная полнота, в которой космос сливается с Богом. Оно нуждается в самовоплощении и само создает «новое небо» и «новую землю».

Природа укоренена в Боге и поэтому имеет вневременное и предвечное существование. Человек — духовно-телесное существо, соединяющее в себе природную и божественную сущности. Человечество как целостный организм есть мировая душа. Эта мировая душа, вознесенная через Христа к Божественному началу, есть Церковь. Посредством Церкви и через нее происходит постепенное восхождение к Богочеловечеству.

Человек есть некоторое соединение Божества с материальною природою, что предполагает в человеке три составных элемента: божественный, материальный и связующий оба, собственно человеческий. Чтобы божественное начало одолело природное, необходимо, чтобы оно восторжествовало в душе:

Явление этого начала, теофания, определяется историей и средой: национальным характером, местом, особенностями народа. Индусскому духу оно открывается как нирвана, эллинам — как эйдос, иудеям — как субъективность. Чтобы лишить материю присущего ей зла, духовное начало должно возобладать над плотским — иного пути нет. Религиозное чувство — вот единственная опора истории.

Бог — всё во всех, абсолютная целостность всего сущего. Но не пассивное богопочитание, а богодействие: совместное действие Бога и человека, претворяющее и пресуществляющее материю в дух. Стыд, жалость, любовь, сострадание приобщают нас к миру духа. Цель мира — в соединении с Богом в любви, в создании Его царства.

В Богочеловечестве В. С. Соловьев довел до логического конца протестантское учение о божественности материи, о «святой телесности». Обвинения в бесовстве и пантеизме, часто выдвигаемые православными теологами в адрес Владимира Сергеевича Соловьева, обусловлены именно его воистину реформаторским одухотворением материи. Богочеловечество для него не только воплощение божества в материи, но и возвышение материи до степени божества:

И как некогда земля в силу действия на нее Духа Божия произвела из себя в лице Адама творение сверхземное — разумного человека, подобным же образом впоследствии сама человеческая природа в силу вновь нашедшего на нее Духа Божия породила в лице Христа существо сверхчеловеческое. Адам — сын земли, но не просто земля, а, так сказать, Богоземля; Христос — сын человеческий, но не просто человек, а Богочеловек. Совершенный плод земли — больше, чем земля, совершенный плод человеческой природы — больше, чем человек…

В согласии с традиционным богословием, В. С. Соловьев принимал формулу «всё есть Бог» и отвергал другую — «Бог есть всё».

Богочеловек — индивидуальное проявление Царства Божьего. Но человечество и история движутся к универсальному проявлению этого Царства Божия «в собирательном целом человечестве», которое «должно было совершиться через собственное испытание человечества, для чего потребовался новый процесс развития христианского мира, крестившегося, но еще не облекшегося во Христе».

Важнейшей особенностью христианства, вытекающей из личности Иисуса Христа и особенно подчеркнутой в Реформации, стало обособление человеческой личности, выделение персонального начала, сознательный и свободный выбор каждым человеком своей веры, его обращение к божественному началу, предоставленная человеку возможность войти в сознательную и свободную связь с Богом. Само такое приобщение подспудно подразумевает не только то, что каждый человек имеет божественное значение, но и содержит в себе какую-то частицу Бога, или, по словам Владимира Соловьева, — божественные права, божественные силы и божественное содержание.

Причиной борьбы христианства с манихейством было преодоление дуализма, резкого противопоставления Бога и творения, церкви и мира. Всякое человеческое бытие, учили Отцы Церкви, изначально укоренено в Боге, человек — не кукла, а частица Бога, а вне Бога — лишь небытие, зло и грех. В отличие от животных, человек в духовном или мистическом плане способен войти в соприкосновение с духовной первоосновой бытия, с божественной действительностью. Человек — единственное существо, являющееся связующим звеном между природным и божественным мирами. Личность, наделенная божественным духом, есть нечто больше, чем природа, и в этом преодолении природного, в этом стремлении к свободе и самопреодолению кроется потенция реализации божественного начала человека.

Личность есть Божья идея, Божья искра в человеке. Личность неотделима от духовности, а духовная жизнь — это выход из собственной природной ограниченности и самопоглощенности, преодоление тварности человеком. Подобно тому, как человеческая личность, целостный лик человека заложен в Боге, именно через нашу личность реализуется Бог в нас. Надо отдавать себе отчет в том, что Бог действует в мире через нас, через человеческий дух.

«В нас, — заключает древний поэт, — в нас, а не в звездах небесных и не в глубоком тартаре обитают вечные силы всего мироздания», — и поэту вторит великий христианский философ: «В нас самих заключается бесконечное богатство сил и содержания, скрытых за порогом нашего теперешнего сознания, через который переступает постепенно лишь определенная часть этих сил и содержания, никогда не исчерпывающая целого»[117]. Сама эволюция, это воплощение божественной идеи в мировом процессе, являющее собой цель всего мирового движения, есть такое соединение земного и небесного, человечного и божественного. На вопрос, почему Бог медлит с достижением этой цели и осуществляет процесс боговоплощения столь сложным путем, можно дать такой ответ: того требует свобода, свободный выбор, восхождение по ступеням лестницы всеединства:

Если всё существующее (в природе или в мировой душе) должно соединиться с Божеством, — а в этом цель всего бытия, — то это единство, очевидно должно быть обоюдным, то есть идти не только от Бога, но и от природы, быть и ее собственным делом… В человеке мировая душа впервые внутренне соединяется с Божественным Логосом в сознании как чистой форме всеединства. Человек, как подобие Божие, не только имеет ту же внутреннюю сущность жизни — всеединство, — которую имеет и Бог, но он свободен восхотеть иметь ее, как Бог, то есть может от себя восхотеть быть, как Бог[118].

Чем, в сущности, такое понимание отличается от идеи «Бога в себе», развиваемой в этой книге? Чем «одухотворение человека через внутреннее развитие божественного начала» отличается от обретения Бога в себе?

Особое место в христологии и христианском богословии занимает так называемое второе пришествие. Надо сказать, что идея эта не нова. Адептов, достигших в элевсинских мистериях мистического просветления, именовали дигенами, или «родившимися дважды». Возможно, христианство позаимствовало эту метафору у греков, назвав «вновь рожденным» Иисуса Христа и сделав своим символом миф о Воскрешении Тела. Это глубочайшая метафора многих религий: сначала просветление сознания — затем бессмертие.

Иисус никогда не определял сроков «второго пришествия» или наступления Царства Божия, отвечая на вопросы в том смысле, что сроки ведомы лишь Отцу, который не открывает их ни ангелам, ни сыну[119]. Еще он говорил, что Царство Божие не может прийти в момент тревожного ожидания — оно явится нежданно, как неожиданными были события во времена Ноя и Лота, люди должны быть всегда готовы к нему[120]. Апокалипсис, написанный Иоанном Богословом, называет срок в три с половиной года, принимаемый также в «Вознесении Исайи». Ученики Христа верили в то, что второе пришествие наступит еще при их жизни. Когда апостолы начали покидать юдоль земную, вера в сроки второго пришествия и воскрешения мертвых пошла на убыль, и напророченный конец мира сменился его христианским обновлением, гораздо больше отвечающим чаяниям Христа, выраженным в его Нагорной проповеди.

Возможно, трансформация великого человека в Божественный Логос, в «Слово Божие» обязана как раз угасанию апостольских упований на скорое возвращение Учителя, на Царство Божие на земле. Христос как Божественный Глагол, по словам Эрнеста Ренана, мог быть плодом разочарований первого поколения христиан в неопределенной отсрочке их упований:

Каждый момент промедления в пришествии Иисуса был новым шагом в сторону его обожествления. И это настолько верно, что божественное происхождение Иисуса было окончательно провозглашено в тот момент, когда исчезла последняя мечта хилиастов[121].

Уже в послании Павла к Колоссянам Иисус рисуется в образе невидимого Бога и существа, родившегося до всех творений: чрез Него всё было создано, всё держится Им, в нем телесно воплотилась вся полнота Божества.

Сегодня мы понимаем, что второе пришествие Христа — пробуждение Его в себе. Будда, Иисус, Лао-Цзы не приходят извне — они пылают внутри. Потому не ищи в Писаниях, ищи в себе.

Человечность Иисуса облегчала христианскому мистику созерцать Бога в самом себе. Обращая взор к историческому Христу, верующий говорил себе: я возвышаю внутреннюю глубину души до божественного созерцания, данного мне в явлении Христа, посредством Него могу я в себе подняться к высшему.

Становление и укрепление христианства как бы наглядно демонстрировало, что Царство Божие, царство духа, на глазах из горчичного зерна превращается в посаженное Христом зеленеющее древо, дающее побег за побегом. Страшный суд в сознании масс начал постепенно вытесняться земным Градом Божиим, как его узрел Учитель в своей великой проповеди с апофеозом слабых, преданностью народу, любовью к бедным, восстановлением попранных прав всех, кто смирен душой и наивен сердцем, то есть христиан, учение которых все больше завладевало миром. Ведь чему учил Иисус незадолго до смерти? Отречься от земных благ, устремить свои помыслы к царству духа, основанному на свободе и сыновней любви, создать новую жизнь человечеству и новый порядок вещей…

Сам Иисус во многих случаях прибегал к таким формам поучения, какие совершенно не встречаются в апокалиптической теории. Он нередко говорил, что Царство Божие уже началось, что каждый человек носит его в себе и может наслаждаться им, если он вел праведную жизнь, что царство это создаст себе всякий неприметным образом, искренним обращением сердца к добру[122]. Царство Божие есть в этом смысле не что иное, как благо, более совершенный порядок вещей, чем существующий ныне, царство справедливости, которому должен служить каждый верующий по мере сил своих, — свобода духа, нечто подобное буддистскому «освобождению», плод отречения от старого мира.

Всему этому Иисус учил своих учеников, постоянно внушая им мысль, что все они — его продолжение и могут всё то, чему научился он сам. То, чему Иисус учил их, ныне именуется расширением сознания, просветлением, единением с Богом в мистическом акте. Сам Сын Благословения говорил об этом своим ученикам: «Вы же знаете Его (Бога), потому что Он с вами пребывает и в вас будет». Все они, как и Учитель, умели излечивать наложением рук, прогонять демонов, пророчествовать, хотя не все достигли совершенства своего Великого Учителя[123]. Иисус был великим практикующим мистиком, а не теоретиком-богословом — поэтому христианская теология создавалась другими людьми и в другое время и часто искажала идеи самого Христа. Скажем, если для Иисуса Дух Святой был тождествен вдохновению, вечно исходящему от Отца, то Отцы Церкви придали ему вид одной из трех ипостасей Бога.

Русское богословие вряд ли продвинулось далее соловьевской интерпретации феномена Христа, дальше менялись лишь нюансы и детали. Скажем, Н. А. Бердяев писал, что через Христа, через Логос род человеческий обращается к Богу, отвечает на Божий призыв, на Божественную потребность в любви: «В человеке раскрывается тайна Библии, тайна Бытия»[124].

Главный богословский аргумент в пользу христианского догмата «единосущности Отцу» — божественной трансценденции Иисуса — состоит не в его возвышенной этике и даже не в творимых им чудесах, но именно в ощущении им Бога в себе. Ведь ни Будда, ни Моисей, ни ветхозаветные пророки, ни Конфуций или Платон не объявляли себя мессиями, видя дистанцию, отделяющую их от Предвечного. Поздний же Иисус уже не скрывал ни своего мессианства, ни «единосущности с Отцом», ни того, что он — Сам Сущий. Догмат Воплощения придумал не «апостол народов» (Петр), но сам Иисус, — говорит отец Александр Мень.

Да, это правда: Иисус Христос часто говорил о Боге как своем Отце и утверждал, что он и Отец суть одно, что следующий за ним следует за Отцом. Однако, будучи духовидцем и визионером, он чувствовал собственное единство с Богом, ощущал Его присутствие в себе и говорил о богосыновстве в символической, аллегорической форме — так же, как в Нагорной проповеди следует понимать фразу: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими», или: «Да будете сынами Отца вашего небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных».

Данные тексты показывают, что выражение «Сын Божий» имело первоначально совсем не тот смысл, который был дан ему впоследствии. Миф о том, что Христос — в буквальном смысле — сын Божий, был создан постепенно, в течение нескольких веков. И хотя догматический христианин будет отрицать языческое происхождение этой идеи, она слишком напоминает сюжеты греческой мифологии. Привычка считать великих людей сынами божеств — чисто греческая форма мышления о взаимоотношениях между божествами и их посланцами на земле. Тем не менее эта идея греческих мифов перешла в христианство и стала главной его догмой. В догматическом христианстве Христос — сын Бога совершенно в том же смысле, в каком Геракл был сыном Зевса, а Асклепий — Аполлона.

Исторической ошибкой христианства, обожествившего Христа в то время, как основатели всех религий никогда не претендовали на божественность, стала подмена восхождения человека к Богу в акте просветления — чудом непорочного зачатия. Символ оплодотворения человека Богом был понят христианством слишком прямолинейно, создав огромные трудности в оценке исторической и эволюционной роли Иисуса Христа, если и отождествлявшего себя с Отцом, то исключительно в акте мистического просветления.

Институциональная христианская церковь говорит нам, что Иисус был единственным Сыном Бога и что он воплотился как человек с целью умереть на кресте для искупления наших грехов и таким образом спасти мир. Но это — печальная карикатура, бледное отражение действительной истории, превращающие Иисуса в героя волшебной сказки, а христианство — в выродившийся культ личности. Как отмечал Р. У. Эмерсон еще столетие тому назад, институциональное христианство стало скорее религией об Иисусе, чем религией самого Иисуса, новым идолопоклонством. А религия самого Иисуса призывает каждое человеческое существо расти в своем осознании до того же состояния космического единства и целостности, которое продемонстрировал нам сам Иисус[125].

Поклонение кресту входило в священные ритуалы многих народов — от Японии и Китая до североамериканских индейцев. Следует помнить, что само распятие — космическая аллегория, символизирующая жертву Богочеловека за грехи всего человечества. Мученичество Богочеловека и искупление мира через Его кровь входило во многие мировые религии, как бы являясь постоянным напоминанием того, что божественная природа человека распинается через физическое тело. Воскресение Христа означает, что Он никуда не уходил — он остался как вечный символ богосыновства, присутствия Бога в человеке, прощения и любви.

В ряде языческих мистерий посвященных символически «распинали» на кресте или крестообразном алтаре. Согласно легенде, Аполлоний Тианский был инициирован в Великую Тайну Египта в Великой Пирамиде, где висел на кресте, пока не потерял сознания. В это время его душа прошла в обитель бессмертных и вернулась в физическое тело, символизируя «прохождение через смерть» — важнейший элемент всех мистерий.

Перечень бессмертных смертных, пострадавших за людей, чтобы те могли получить вечную жизнь, весьма впечатляет. Среди тех, кто исторически или аллегорически связан с распятием, — Прометей, Адонис, Аполлон, Атис, Вакх, Будда, Кришна, Гор, Индра, Митра, Пифагор, Кецалькоатль, Семирамида и Юпитер. Согласно фрагментарным сведениям, все эти герои отдали свои жизни служению человечеству и, за одним или двумя исключениями, умерли мучениками в борьбе за прогресс человечества. Таинственным образом обстоятельства смерти многих из них скрыты, но вполне возможно, что они были распяты на кресте или на дереве. Первый друг людей Прометей был распят на вершине горы на Кавказе, и птицы клевали его печень и рвали когтями его плоть. Прометей ослушался Зевса, когда принес человеку огонь и бессмертие. Этот человек терпел мучения до тех пор, пока Геракл не освободил его от вековых пыток[126].

Персидский Митра также был приговорен к смерти через распятие и воскрес из мертвых 25 марта. В этот день митраистские жрецы пели на его могиле: «Его смерть и страдания дают нам спасение».

Будда не прошел через смертные муки на кресте, но и в его биографии присутствует аллегория символической ссылки на смерть на дереве, записанная его учениками в «Книге Великой Кончины». А вот Кришна, этот индийский эквивалент боговдохновенного Спасителя человечества, согласно одной из легенд, был распят врагами на дереве. Луи Жакольо в книге «Библия в Индии» писал:

«Тело Богочеловека было подвешено к дереву его убийцами с тем, чтобы оно стало добычей стервятников. Новость о смерти Кришны быстро распространилась, и там собралась ведомая любимым учеником Кришны Арджуной толпа, которая хотела забрать священные останки. Но материальная смертная плоть Спасителя исчезла — она, несомненно, обрела небесное жилище, и дерево, на котором висело тело, вдруг внезапно покрылось красными цветами, распространявшими тончайший аромат». В книге Мура «Индусский пантеон» приведена даже литография распятого Кришны, ноги и руки которого пробиты гвоздями…

Похоже, что идея божественного человека, который должен принять мучения за грехи человечества, является общим достоянием человечества. Во всяком случае Спаситель Мира в Центральной Америке Кецалькоатль также претерпел крестные муки: одна из страниц Кодекса Борджиа содержит гравюру, иллюстрирующую его распятие, по поводу которого лорд Кингсборо написал: «Евреи Нового мира (таковыми лорд считал мексиканцев) приписывали своему Мессии не только пророчества из Ветхого Завета, но и все события жизни Христа, изложенные в евангелиях».

Франц Хартманн следующим образом подводит итог мистическому символизму распятия:

Крест представляет земную жизнь, а терновый венец — страдающую душу и тело, а кроме того, победу духа над элементами тьмы. Тело обнажено, что говорит о том, что кандидат на бессмертие должен избавиться от всех желаний земных вещей. Фигура прибита к кресту, что символизирует смерть и отказ от собственной воли: не нужно пытаться свершить что-либо по собственной воле, а нужно просто исполнять Волю Божественную. Над головой надпись: I. N. R. I., наиболее важным значением которой является In Nobis Regnat Iesus («Внутри нас правит Иисус»). Но значение этой надписи может быть практически известно только тем, кто действительно умер для мира желаний и поднялся над искушениями личного существования, или же, другими словами, тем, кто хочет стать живым во Христе и в ком, таким образом, Царство Иисуса утвердилось.

Присвоив Иисусу атрибуты Богочеловека, церковь следовала многочисленным прецедентам Мировых Учителей. Впрочем, обожение человека часто описывают как прямое родство с Богом: богочеловек, наделенный всеми качествами Бога, символизирует божественную природу каждого человека. В этом отношении Иисус — образец для каждого, символ единения земного с божественным «Я».

Союз с бессмертным «Я» и составляет бессмертие, и тот, кто найдет свое истинное «Я», тот «спасен». Этот Христос, или божественный человек в человеке, является реальной человеческой надеждой на спасение — это живой Посредник между абстрактным Богом и смертным человеком.

Так как Христос был богочеловеком, заключенным в каждом создании, первым долгом посвященных было освободить или «воскресить» этого Внешнего внутри себя. Тот, кто достиг воссоединения с его Христом, был впоследствии поименован, или назван Христианином или христианским человеком[127].

Сегодня, по прошествии двух тысячелетий, очень трудно восстановить «исторического Христа», но можно восстановить иное — многовековые попытки христианской церкви «отрубить корни», извратить и фальсифицировать преемственность, предать анафеме колыбель, разорвать связи с более древними культурами, из которых вышел сам Христос.

Нет никаких сомнений в том, что христианство (не как учение Иисуса, а как духовное движение) впитало в себя иудейский и античный мистицизм, позаимствовав у Платона представление о теле как гробнице души и у раввинов мысль, что весь народ, а не избранные, должен принять участие в «посвящении» и «спасении». То, что Аристотель назвал духовной пищей, апостол Иоанн поименовал Словом, Глаголом. Апокалипсис Иоанна Богослова может быть понят именно как мистическое предание, а история воскрешения Лазаря — как символ «посвящения», обретения Слова — Новой Души. Само его воскрешение — не из мертвых, а из духовно спящих: Христос вселил в него «вечное Слово», обратил его, пробудил от летаргической болезни спящего духа к истинно новой жизни. Р. Штейнер писал, что Лазарь созрел для того, чтобы пережить на себе этот акт, пройти через символическую смерть. Он познал, как достигается воскресение. Совершилось посвящение в мистерии. Произошло то, что во всем Древнем мире разумелось как посвящение. И произошло через Иисуса как посвятителя.

Главный парадокс феномена «Иисус Христос» и главное свидетельство его реального богосыновства, считают христианские теологи, состоят в том, что он невероятен, необъясним, что его, по словам Т. Моммзена, невозможно понять умом человеческим. Сама Божественная Мудрость «более всего проявилась через Иисуса Христа»[128]. Иисус Христос — главное чудо истории[129]. Даже пантеист И. В. Гёте «склоняется перед ним, как перед божественным откровением высшего принципа нравственности».

Иисус Христос явил миру не только образ высшего человека, богочеловека, но и символ «космического Христа», духа Вселенной, смысла ее создания и развития. «Разгадка Вселенной — это Иисус Христос», что означает, на другом языке, что именно в личности Христа впервые реализуется антропный принцип — возникновение Наблюдателя и изначальное присутствие духовных условий существования мира — божественной ноосферы, в которой «Бог обнимает и проникает в нас, создавая и оберегая нас». Так что мы созданы как объект деятельности Бога, направленной к одной-единственной цели — к тому, чтобы мы «объединились с ним в одно целое», как это впервые продемонстрировал Иисус Христос.

Значение Иисуса не только в том, что он был носителем спасения, но в том, что он был моделью совершенства. Поэтому правильное отношение к нему — почтение, уважение, а не религиозное поклонение. Иисус показал нам путь к высшему состоянию бытия и призвал сделать его реальным, проявленным — как индивидуально, так для всей человеческой расы[130]. Иисус Христос — символическая демонстрация человеческой способности возвыситься до Божественности через собственную природу. Христос — это концентрация Божественной энергии в человеке, душа Плеромы, Тот, по словам апостола Павла, в Котором всё воссоединяется, в Котором все вещи приходят к совершенству — посредством Которого всё здание творения обретает постоянство…

В своей сущности послание христианства — это призыв быть универсальным, призыв стать космически сознательным. Это призыв поместить Бога в самый центр нашей сущности — не с помощью слепой веры, а с помощью озаряющего осознания, не посредством жесткой приверженности ритуалам и догмам, а с помощью воплощения в себе космических принципов. Это призыв «будьте как боги»[131].

Тейяр да Шарден видел проявление Христа в каждой частице сотворенного мира, и прежде всего в эволюции сознания, направляемой энергией Бога. Эволюция жизни и сознания — наглядное свидетельство богоприсутствия, духовности бытия, движения материи от низших форм, лишь в незначительной форме наделенных сознанием, к высшим и богоподобным.

Христос действительно на тысячелетия упредил эволюцию человеческой духовности, дав выдающийся пример преображения, на которое способны лучшие и высшие люди. Он действительно продемонстрировал обетованное богоявление в человеке, воплотил в себе и ярко выразил божественное начало и те сверхъестественные способности, которые открывает «Бог в нас». Сын Человеческий стал тем, кто в Законе и Пророках именовался «Сыном Благословения» или «Сыном Пророческим»[132]. Но это трансцендентное соединение человеческого и божественного, земли и неба, Сына человеческого и Сына Божия, не содержит ничего больше, кроме просветления, кроме появления в человеке огромной внутренней силы, не знающей преград, не демонстрирует ничего, лежащего вне холотропного сознания и хорошо известных мистических феноменов — всего того, что в этой книге я именую «Богом в нас». Богосыновство Иисуса стало тем Путем, который открылся перед человечеством в его эволюции к новому сознанию[133].

Библия

Библия учит, что сестрой мудрости являются Божьи заповеди, и разум — ее родственник.

Д. Пёрлз

Для меня Библия не просто Книга или Текст, но огромный Мир, соизмеримый с Книгой природы — грандиозная попытка людей выстроить величественную скинию духа, в чем-то эквивалентную окружающей Вселенной. Величайший подвиг еврейских мудрецов заключался в одушевлении «пустых пространств», в одухотворении бытия, в признании грандиозной и многоуровневой реальности. О том, что — при всех издержках — это им удалось, свидетельствует многовековая жизнь Книги, иррадиация которой, вопреки всем издержкам, все еще продолжает питать высокое духовное напряжение человечества. Сказанное отнюдь не означает, что я принимаю всю Библию — нет, только вечное и бесконечное в ней, ее огромную ни с чем не сопоставимую роль в мировой культуре.

Если язычество основывалось на племенных поверьях, традициях, мифах, сказаниях, установлениях, мистериях, то монотеистические религии берут свое начало с божественного вдохновения, данного в назидание неофитам. Без Ветхого Завета[134], Танаха[135], Евангелий, Корана немыслимы иудаизм, христианство и ислам. Сам факт передачи высших заповедей, Господнего Слова через Моисея, Христа или Магомета является отправной точкой этих религий. Под Господним Словом я понимаю внутренние голоса или голоса бытия, как их определил Мартин Хайдеггер, увы, в дальнейшем подвергшиеся существенной церковной редактуре…

Как известно, Библия[136] не является единым авторским текстом, но представляет собою обширное собрание весьма разнообразных литературных памятников: законодательные тексты, фрагменты хроник и летописей, социально-политические и религиозные памфлеты в прозаической и в поэтической формах, подлинные исторические документы и исторические повести, произведения поучительного и религиозно-философского характера, духовная поэзия и даже сочинения любовно-эротического плана. Все эти стилистически и филологически разнородные произведения создавались в разных вариантах на протяжении более тысячелетия: от XII в. до н. э. вплоть до середины II в. до н. э. Близкая к современному виду Тора появилась лишь после возвращения евреев из вавилонского плена, когда Эзра впервые зачитал ее еврейскому народу.

Даже нынешний текст Священного Писания оформлялся в течение многих веков, причем Библию как единую книгу никогда никто не писал, а первые авторы разрозненных преданий, позже выстроенных в исторической и смысловой последовательности, как правило, никому не известны, потому что до записи большей части текстов они передавались от поколения к поколению изустно.

Формирование канонического текста Библии происходило не по Божественному указу, а по воле конкретных живых людей, принимавших решение, что признать Божественной истиной, а что считать опасной ересью. Библия — результат сознательного и целенаправленного отбора таких текстов, которые были угодны зарождающейся церкви, и исключения тех, что ставили саму необходимость церкви под сомнение.

Надо иметь в виду, что библейские события начались задолго до письменных записей: эпоха иудейских патриархов относится к началу II тысячелетия до н. э., переселение евреев в Египет произошло в XIV в. до н. э. а их исход из Египта — около 1280 г. до н. э., завоевание Ханаана происходило ок. 1250–1200 гг., а библейские цари Саул, Давид и Соломон жили XI–X вв. до н. э., то есть за 300 лет до начала систематических записей Священного Писания.

Библейский период охватывает почти полтора тысячелетия — от эпохи патриархов до падения Иудейского царства и разрушения Первого Храма Навуходоносором (586 г. до н. э.), но только Амос и Осия (VIII в. до н. э.), были первыми, чьи пророчества дошли до нас в письменном виде. Они произносили свои речи публично и, очевидно, записывали их либо для своих нужд, либо для более широкого распространения.

Ветхий Завет был записан только во времена царя Езекии (727–698 гг. до н. э.) и, по некоторым данным, в его основу легли четыре разных источника, собранные воедино. Но после разрушения Иерусалима и вавилонского пленения все полные рукописи были утрачены и Ездре пришлось по памяти или из уцелевших фрагментов создавать обновленный текст Ветхого Завета. Но он тоже непрерывно модифицировался, изменялся еврейский язык, римляне разрушили второй храм и дважды стирали Иерусалим с лица земли, а потом на 200 лет выселили евреев из Израиля. Старые обветшалые рукописи заменялись новыми.

Надо также иметь в виду не только «темную глубь веков», но постоянное изменение исторических обстоятельств и интересов. Ярким примером влияния политической конъюнктуры на образы Священного Писания является библейская Мириам — жрица и пророчица, которую в соответствии с правилами древней политкорректности превратили в сестру Моисея, дабы умалить ее роль в освобождении евреев из египетского рабства[137].

У современных библеистов нет сомнений в том, что Священные Писания евреев переписывались множество раз, так что каждое поколение восстанавливало старые и утерянные еврейские Книги по-своему, «в духе времени». Пятикнижие Моисея много раз переписывалось в древности (VII–VIII вв. до н. э.) и после Ездры, то есть после того, как раввины выступили за новый исход. Дело в том, что даже у приписываемой Моисею Торы было несколько авторов, и для согласования разных текстов потребовалась работа древних «корректоров», соединивших воедино более ранние тесты, что, впрочем, не устранило всех имеющихся противоречий.

В комментариях средневековых еврейских ученых и экзегетов Раши и Кимхи ко 2 Цар. 22:8 содержится агада, согласно которой иудейский царь Ахаз (735/734–719 гг. до н. э.) сжег в период своего правления все свитки Торы, за исключением одного, который удалось спрятать в стене Храма. Первосвященник Хелкия около 600 года до н. э. распорядился переписать книги Завета, что и сделал писец Шафан (2 Пар: 34). Потом свитки вновь были утеряны. И лишь в 425 году до н. э. Ездра по памяти будто бы восстановил 40 книг за 40 дней.

Судьба и текст Книги до периода Первого храма (586 г. до н. э.) покрыта густым туманом истории[138]. Что же до канонизации книг Священного Писания, то это было исключительно делом рук человеческих, хотя любой религиозный деятель парирует эту мысль утверждением о присутствии при писании Духа Святого. Тем не менее проблема связи любого канона с Высшим первоисточником всегда была и остается открытой.

В еврейском мире кодификация и канонизация Библии осуществлена только около 100 г. н. э. синедрионом в Ямнии, но и после этого еще несколько столетий продолжался процесс редакторской обработки текстов Священного Писания. Окончательный вариант составлен еврейскими текстологами-талмудистами Тивериадской раввинской академии лишь к началу II в. н. э. Но только к Х в. н. э. (!) библейский текст на иврите был окончательно зафиксирован как не подлежащий никаким дальнейшим изменениям. Он сохранился до наших дней под названием Масоретского текста[139].

Первые сохранившиеся и дошедшие до нас рукописи Масоретского текста датируются концом IX и началом Х в. н. э. (!) Это рукопись Кетер Арам-Шева в израильском Музее книги, рукопись Алеппо («Кодекс Ашера»), свитки Британского музея и две рукописи Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург). Большинство остальных сохранившихся до наших дней библейских рукописей относятся к XII–XVI вв. н. э.

Обнаружение кумранских рукописей библейских книг, датируемых IV в. до н. э. — I в. н. э., дополнительно подтвердило факт бесчисленных исправлений библейских текстов в ходе их переписывания. В кумранских свитках они представлены различными версиями и редакциями.

Если Священное Писание действительно дано человеку Богом, то главной проблемой канона является аутентичность текста. Но с учетом возраста Ветхого и Нового Заветов безукоризненность Книги весьма сомнительна — об этом свидетельствует детальный текстологический анализ ее частей. Например, даже разбиение Ветхого Завета на 24 книги зафиксировано лишь на рубеже I в. н. э., а среди многочисленных опубликованных версий Танаха практически нет одинаковых — это при том, что на них часто написано, что это переиздания Масоретского текста. В применении к Торе можно сказать, что Божественный текст (как и хранящий его Ковчег Завета) — некая абстракция: даже если таковые существовали у Моисея, то тысячелетнее переписывание и редактирование Завета в эпоху, далекую от каноничности и «авторского права», вряд ли может свидетельствовать об аутентичности или даже релевантности дошедшего до нас результата… К тому же всегда надо иметь в виду, что текст пророческих книг, как правило, сложнее и шире любой его интерпретации.

Хотя каббалисты предприняли небезуспешную попытку обнаружить в Пятикнижии Божественный код[140], возможный исключительно при аутентичности текста записям Моисея, недавние текстологические исследования свидетельствуют о том, что только у Торы было, как минимум, четыре автора, хотя евреи признают лишь то, что последние 8 фраз Пятикнижия записаны не Моше (Моисеем), а Иешуа бен Нуном (Иисусом Навином).

Многочисленные и непрерывно ширящиеся текстологические и иные исследования подтверждают, что Библия действительно далеко не безупречна: как мы видим, на протяжении многих веков ее передавали изустно, затем писали и переписывали, в нее включали одни тексты и исключали другие. Хуже того, как еврейский, так и христианский канон — это уж точно не вызывает сомнений — дело рук церкви, а не Бога: христианский возник в IV веке на протяжении жизни всего одного поколения и в результате огромного греха, который приняла на себя церковь — я имею в виду Слово Господне, подвергшееся суровой церковной цензуре. Никейский и Лаодикийский соборы фактически привели к созданию компиляции древних текстов, прошедших через воистину оруэлловскую редактуру и цензуру.

Некоторые церковные историки действительно считают, что бесконечное «переписывание» библейских текстов мало чем отличалось от того, что происходило в сталинской России. Даже если это не касается радикальных деформаций Торы, то в полной мере относится к церковным христианским соборам IV–V вв., приспосабливающим евангельские тексты к «новым веяниям церкви».

Поскольку Библия всегда была духовным и культурообразующим фактором в жизни европейских народов, то от аутентичности, правильности текста, глубины его понимания и адекватности интерпретации во многом зависело, в какие формы облечется духовная мысль Европы, какими путями пойдет мировая цивилизация.

Правка и редактура Священного Писания не завершилась созданием канона, но продолжалась и далее его многочисленными переписчиками, переводчиками, толкователями. Первый перевод Священного Писания на греческий датируется 100 г. до н. э. Когда блаженный Иероним Стридонский, один из образованнейших людей своего времени, в IV веке н. э. переводил Священное Писание на латынь, то это был отнюдь не аутентичный перевод, а очередное редактирование еврейского текста (Масоретский текст Библии, которым пользовался Иероним в своей работе, по мнению Блаженного Августина, не мог считаться оригиналом). Согласно современным воззрениям, Масоретский текст действительно не может быть признан аутентичным первоисточником, но сам являлся только редакцией-адаптацией более раннего Ветхого Завета.

Признанный специалист в области библеистики Юджин Ульрих свидетельствует: «Теперь ученые осознают, что Масоретский текст не является „исходным текстом“ еврейской Библии и даже не является „текстом“. Это собрание текстов, разных в отношении каждой из книг, каждый из которых являл собой воспроизведение одного из вариантов книги, существовавших в иудейских кругах на исходе периода Второго Храма».

Уже Блаженному Августину приходилось, по его словам, «исправлять ошибки в латинских кодексах по греческим рукописям». Не вызывает сомнений и то, что Августин ставил греческий перевод текста Ветхого Завета выше иеронимского латинского. Более того, единство греческих и латинских церквей, по его мнению, держалось именно на греческом тексте.

Здесь важно отметить, что сам Блаженный Августин, будучи одним из отцов христианской церкви, никогда не видел Священное Писание целиком, но имел дело только с отдельными рукописями и пользовался несовершенной старолатинской версией Ветхого Завета, бытовавшей в различных переводах и разных редакциях. Более того, он не считал аутентичность перевода Книги высшим критерием точности, ставя гораздо выше аутентичности текста не вполне определенную богодухновенность (святость) греческих переводчиков.

Александрийские грекоязычные иудеи (а таковых было 70 человек), трудившиеся в Египте во II–III вв., создали знаменитую Септуагинту (или «Перевод 70 толковников») и почитали этот греческий текст Завета как священный и боговдохновенный. Греческий текст Септуагинты (как наиболее приемлемый) затем часто использовали для переводов Книги на другие европейские языки. Но греческие переводчики часто не понимали темнот начального текста и, кроме того, переводы разных толковников не были согласованы между собой. Открытие свитков Мертвого моря, датируемых периодом 250 г. до н. э. — 68 г. н. э., подтвердило, что греческие переводчики пользовались еврейским текстом, существенно отличавшимся от канонизированного Масоретского текста.

В Септуагинте нет даже деления Библии на канонические части Танаха (Тора, Навиим, Ктувим) и ее книги выстроены по совершенно иному принципу — судя по всему, Иероним (первый переводчик Ветхого Завета на латинский язык) даже не знал порядка расположения книг Библии у евреев и поэтому отдал предпочтение тематическому, а не хронологическому принципу. Соответственно, если мы посмотрим Писания ранних Отцов Церкви и всевозможных христианских авторов, то мы тоже увидим полнейший разнобой в том, что касается порядка расположения книг.

Блаженного Августина весьма смущали многочисленные разночтения Писаний на греческом и еврейском языках — рано или поздно это приведет, пророчески предвещал он, к отдалению латинской церкви от греческой. В одном из писем Августина к Иерониму читаем: «Если вдруг окажется, что кто-нибудь в переводе с еврейского обнаружит нечто непривычное и выдвинет обвинение в фальсификации, то едва ли можно будет добраться до еврейских свидетельств, дабы защитить пререкаемое».

Результаты современных текстологических исследований рукописей Мертвого моря свидетельствуют о том, что греческие создатели Септуагинты пользовались лишь одним из многих кодексов древнееврейского текста Библии. Кроме того, расхождения еврейского Масоретского текста и греческой Септуагинты объясняются тем, что переводчики Библии на греческий язык имели иную рукописную традицию. В Септуагинте есть места, отсутствующие в еврейском тексте, а также добавления Оригена из перевода Феодотиона. Иудейские знатоки Книги говорили о плачевном состоянии Септуагинты как текстовой определенности. Тот же Иероним ставил в упрек Августину то, что он читает Септуагинту в редакции Оригена, уже испорченной добавками иудея и богохульника Феодотиона, тогда как переводом скромного христианина (то есть иеронимовским) пренебрегает.

Наличие двух неаутентичных европейских вариантов перевода еврейской Библии — Септуагинты (греч.) и Вульгаты (латин.)[141] — создавало почву для текстологических коллизий и разночтений. Скажем, то, что братья Кирилл и Мефодий, создавая славянскую версию Библии, основывались на Септуагинте, далеком от совершенства греческом переводе, во многом определило развитие православия, по сей день ставящего славянский перевод греческого текста выше (?!) еврейского оригинала. Я не оговорился, в этом — всё православие, именно так писал митрополит Филарет (Дроздов) (1782–1867) в работе «О догматическом достоинстве и охранительном употреблении греческого Семидесяти толковников и славянского переводов Священного Писания»…

Если процесс предварительной канонизации Библии у евреев происходил примерно в период разрушения Второго Храма, то в христианстве аналогичный процесс затянулся на более долгое время и продолжался вплоть до эпохи Реформации. Что до русской православной церкви, то можно без преувеличения сказать, что он продолжается до сегодняшнего дня. Что я имею в виду? Современный русский перевод Масоретского текста с иврита был сделан только в XIX веке (!). В то же время русская церковь веками пользовалась славянским вариантом Книги, который некогда был сделан с Септуагинты и существенно расходился с каноническим еврейским текстом. Иерархи православной церкви, некогда толковавшие о «русском Христе», ныне задаются вопросами, зачем в качестве первоисточника вообще необходим еврейский текст или почему Масоретский текст лучше, чем какой бы то ни было иной. Они считают, что вообще не следует вмешиваться в допотопный перевод, сделанный с Септуагинты. Нет оснований считать, аргументируют они, что евреи сохранили библейский текст лучше, чем греческие святые отцы. Это, так сказать, к вопросу о «русских слонах», которые, как известно, являются лучшими слонами в мире…

Итак, Божественный или боговдохновенный текст Библии, в результате драк еврейских и христианских церковников ныне представлен, как минимум, четырьмя главными формами, заметно отличающимися по составу и происхождению:

1. Еврейский канон (Танах), в основном сформированный в иудаизме до новой эры;

2. Основанная на александрийской версии иудейского канона грекоязычная Септуагинта, принятая православной церковью;

3. Вульгата — латинский библейский канон католической церкви;

4. Протестантский канон, возникший в XVI веке и занимающий промежуточное положение между первым и двумя последующими.

О нынешней «творческой работе» над Священным Писанием свидетельствует широкая практика его бесконечных современных адаптаций: Библия для подростков, Библия для девочек, Библия для крестьян и т. д. и т. п.

Немного о содержании Священного Писания. Библейские заповеди трудно признать божественными инструментами спасения души, потому что они носят, в основном, запретительный характер:

Они не говорят, что делать, а только то, чего не делать. Это родительский наказ, оставленный детям, которые, иначе, перевернут всё вверх дном. Такие запреты нужны, когда к людям нет доверия, — и это снова возвращает нас к старой логике — раб, оставленный без присмотра, начинает бесчинствовать. Поэтому и нужна дубинка из заповедей и Божьего гнева, которая бы всегда висела на видном месте.

В этих заповедях много человеческого и нет даже намека на божественное, священное или праведное. Заповеди исходят из преступной, а не духовной природы человека. Это скорее устрашающий кнут или дубинка, чем инструмент совести. Трудно представить, что они необходимы просветленному или даже мало-мальски культурному человеку: не убий, не прелюбодействуй, не кради…

Не убивай, не ври, не кради — и всё будет хорошо, ты станешь таким же духовным и счастливым. Но это будет очень большой ошибкой, потому что причины и следствия здесь перепутаны местами.

На первом месте всегда стоит уровень духовного развития — именно он формирует поведение. Провернуть этот механизм в обратном направлении невозможно. Сколько из себя не изображай просветленного, духовности от этого не прибавится, а скорее даже убудет.

Просветленный человек выглядит праведником не потому, что ему хватает твердости и силы воли следовать всем мыслимым заповедям. А грешник не становится менее грешником от того, что, стиснув зубы, не позволяет себе нарушить установленный закон.

Настоящий праведник живет вообще без правил — у него больше нет той мотивации, которая порождает греховные поступки, поэтому он и выглядит праведником. Но вместе с тем он может совершать и такие действия, которые абсолютно не согласуются с христианскими заповедями, и это все равно не будет для него грехом, потому что за каждым его поступком стоит сам Бог (Самость).

Ну, а грешник потому и грешник, что живет только по правилам, а самостоятельно не может для себя решить, что зло, а что благо. Как бы он ни напрягался, что бы из себя не изображал, — до тех пор, пока он следует чужим заповедям, он так и останется грешником. Словами апостола Павла — «Где нет закона, нет и преступления (Рим 4:15) …Ибо и до закона грех был в мире; но грех не вменяется, когда нет закона (Рим 5:13)».

Не соответствуют действительности и широко распространенные аргументы об уникальности Библии — ее богодухновенности, благодатности, благовестии, сверхъестественных пророческих предсказаниях, божественном удостоверении, единственности христианского пути к спасению. Здесь желаемое выдается за действительное.

Я не считаю Библию «книгой жестокостей», но то, что она является хаотической книгой, почти не вызывает сомнений. Но что иное можно ожидать от беспорядочно сгруппированных текстов, многократно писаных и переписанных огромным количеством людей?.. Как справедливо заметил епископ Джон Шелби Спонг в «Грехах Писания», люди, желающие «жить по Библии», либо не читали ее, либо не поняли.

Увы, можно согласиться с выводом атеистов о том, что в Библии «племенная мораль» подается вместе с инструкциями для геноцида, а «десять заповедей» постоянно соседствуют с прославлением убийства, насилия и жестокости. О ней можно сказать многое, но нельзя сказать одного, что это — канон нравственности… Бог, карающий скопом и поодиночке, сжигающий города и вызывающий потопы, отдающий приказ забить «грешника», собирающего хворост в субботу, — не мой Бог.

Я никогда не мог понять, почему иудейский Иегова суть «Адонай или Элохим, Бог поражающий, Человек Войны» — все еще устраивает «избранный народ». Когда я читаю на страницах Библии многочисленные рассказы о грозном и мстительном Боге, у меня постоянно возникает такая картинка: огромный человек, разрушающий муравейник только за то, что ничтожная мурашка ущипнула его за палец… Если в Священной Книге постоянно говорится о Божественном гневе, мщении, сожжении городов, разрушении башни, Всемирном потопе, то разве это не высшая форма хулы на Отца и Святого Духа?! Кстати, в этом отношении Бог Ветхого Завета существенно отличается от христианского:

Многие полагают, что хотя бы Ветхий Завет евреев и христиан общий. Это глубокое заблуждение… Ведь Бог Авраама не имеет ничего общего с триединым божеством христиан[142].

Вклад Ветхого и Нового Завета в оправдание человеческого и божественного насилия столь велик и столь разрушителен, что нередко можно услышать голоса о необходимости альтернативной Библии, лишенной религиозной и этической бескомпромиссности, нетерпимости и фанатизма. Я считаю, что Книгу не обязательно заменять новой — достаточно включить в нее Евангелие от Марии Магдалины, Евангелие от Фомы, другие гностические апокрифы, замещающие куцую правду церковников более полной и рельефной картиной. Тогда можно задаться вопросом, что это за Страсти Христовы без грешника-Иуды, который привел это в движение? Но как быть, если всё это привел в движение сам Иисус — я уж не говорю о проблематичности самих страстей, как это следует из новой Библии, американского «Курса Чудес»…

Приведу оценку Библии создателем теории эволюции Чарльзом Дарвином:

Я постепенно пришел к сознанию того, что Ветхий Завет с его до очевидности ложной историей мира, с его Вавилонской башней, радугой в качестве знамения Завета и пр. и пр., и с его приписыванием Богу чувств мстительного тирана заслуживает доверия не в большей мере, чем священные книги индусов или верования какого-нибудь дикаря.

Критикуя христианский догмат мстительного и беспощадного Бога-тирана, Дарвин писал:

Вряд ли я в состоянии понять, каким образом кто бы то ни было мог бы желать, чтобы христианское учение оказалось истинным; ибо если оно таково, то незамысловатый текст [евангелия] показывает, по-видимому, что люди неверующие — а в их число надо было бы включить моего отца, моего брата и почти всех моих лучших друзей — понесут вечное наказание. Отвратительное учение!

В притязаниях христиан на Ветхий Завет и еврейско-христианскую традицию кроется какая-то червоточина: во-первых, у евреев нет «Ветхого Завета», а есть Танах, и понятие «ветхости» прямым образом ведет к необходимости Нового Завета; во-вторых, Иисус никогда не считал себя революционером, ломающим еврейский канон, из которого почерпнуто большинство его идей, наконец, в-третьих, всё, с чем евреи могли бы согласиться в христианстве, взято из иудаизма. Вот что по этому поводу пишет Элиэзер Беркович:

Христианин, читая Ветхий Завет, видит в нем совсем не то, что видели еврейские мудрецы в Торе. С точки зрения христианина, Ветхий Завет — это preporatio evangeliсe — подготовка к «Благой Вести», к Евангелию, к Новому Завету. Христианин вкладывает в термин «иудеохристианский» особый смысл. Для него иудейская традиция означает нечто иное, чем для еврея. И библейские патриархи, и пророки воспринимаются христианами совсем иначе. Ведь Бог Авраама не имеет ничего общего с триединым божеством христиан[143].

К сказанному следует добавить, что на протяжении многих веков христианская церковь не просто ограничивала доступ верующих к Библии, но наличие Книги в доме расценивалось как преступление и сопровождалась наказанием. Даже после создания церковного канона потребовались века и века для того, чтобы неофиты получили возможность и право знакомиться с церковными вариантами Священного Писания.

Английские церковные власти (речь идет об одной из наиболее продвинутых стран Европы) долгое время препятствовали переводу Библии на английский. Протестантскому реформатору Уильяму Тиндейлу (1494–1536) пришлось бежать в Германию, где, невзирая на все запреты, он проделал гигантскую работу, чтобы перевести сначала Новый, а затем и Ветхий Завет на английский с еврейских и греческих источников. Как и другие переводчики, Уильям Тиндейл дважды подвергал свой перевод Нового Завета тщательному редактированию.

Власти отвергли перевод Тиндейла, а епископ Лондонский скупил большое количество экземпляров и устроил их торжественное сожжение. За сожжением книг последовал и сам переводчик: в 1536 году Тиндейл был схвачен в Антверпене и недалеко от Брюсселя подвергся аутодафе как еретик.

Наличие нескольких «авторизованных» английских переводов Книги привело к необходимости «возврата к чистоте Писания». Только с началом Реформации группа пуритан во главе с преподобным Джоном Рейнольдсом обратилась к королю Якову I с прошением о создании нового перевода, лишенного ошибок предшествующих.

Для решения проблемы король Яков I созвал в январе 1604 года так называемую Хэмптон-Кортскую конференцию, где были рассмотрены ошибки в предшествующих переводах. Новым переводом с греческого (Textus Reсeptus и Септуагинта) и иврита (Масоретский текст) занимались 47 переводчиков — членов англиканской церкви, но все равно часть текста пришлось переводить с латинской Вульгаты…

Евангелия

На раннем этапе, то есть до создания евангельского канона, христианство развивалось благодаря устным проповедям и рассказам[144], а позже в церковной практике использовались многочисленные записи, весьма далекие от будущего канона. Все эти тексты были обработками устной традиции или, возможно, — более ранних записей максим и афоризмов Иисуса, ныне известных как «логии» или «логионы» «Евангелия от Фомы».

Крупный американский библеист Барт Эрман считает, что значительное количество книг Нового Завета являются псевдоэпиграфами, то есть более поздними текстами с поддельным авторством (Эрман называет это подлогом). В книге «Великий обман. Научный взгляд на авторство священных текстов») (2011 г.) он ярко демонстрирует, как широко подложное авторство было распространено среди раннехристианских писателей. Согласно Эрману, авторы этих текстов сознательно выдавали себя за апостолов, скорее всего, для придания своим текстам авторитетности.

Даже само понятие «евангелие» («благая весть») поначалу не имело значения писаного произведения. В посланиях Павла это слово употребляется в значении устной проповеди о новом учении или как обозначение самого учения. Ожидание христианами скорого конца света и отсутствие единого вероучительного центра не способствовали записи христианских поучений и преданий — этим, скорее всего, объясняется то, что они появились много лет спустя после смерти Иисуса Христа. Но и здесь евангелиям предшествовали послания проповедников тем общинам, которые они в данный момент не могли посетить (например, послания Павла, самые ранние из которых могли быть написаны только во второй половине I в.).

Надо также иметь в виду, что первые христианские проповедники меньше всего думали о записи «Благой Вести», так как на это имелся запрет Иисуса. Возникшие позже «евангелия» первоначально означали проповедь, раскрывающую смысл новой веры. Проповедники выступали в еврейских синагогах, частных домах, опустевших ремесленных мастерских и под открытым небом. Такая картина вырисовывается из «Деяний апостолов» и некоторых других произведений, в том числе антихристианских.

Первые евангелия, содержавшие биографические сведения о Христе, написаны лишь во второй половине I в., то есть после смерти большинства участников событий и не по письменным документам, а по преданиям, передававшимся из уст в уста.

Хотя синоптические евангелия относятся к древнейшим памятникам раннехристианской литературы, некоторые гностические тексты, позже отвергнутые церковью, также датируются приблизительно тем же временем. О том, что даже в середине II в. евангелия были почти неизвестны, можно судить по свидетельству Иустина (около 150 г. н. э.), который говорит только о «словах Иисуса» и «воспоминаниях апостолов».

Надо также иметь в виду, что античное понимание авторства существенно отличалось от современного: автором считался тот, чьи идеи выражала книга, а вовсе не обязательно тот, кто записал их на папирусе. Так или иначе на начальном этапе своего развития из-за отсутствия единой церкви христианство носило относительно плюральный характер — ортодоксия и каноничность начали возникать лишь во второй половине II в., а рассказы о деяниях Иисуса существовали в разных формах — яркое свидетельство того, что не реальные события формировали традицию, но церковь формировала «реальные события». Более того, имена непосредственных учеников Иисуса отнюдь не означали их авторства евангелий — они как бы «освящали» записанный текст, причем сами писатели могли искренне верить, что излагают «благовестие», переданное теми, кто непосредственно слышали проповеди Иисуса.

Раймонд Е. Браун[145] убедительно показал, что процесс создания евангелий был многостадийным и включал не дошедшие до нас первоначальные, доевангелические версии, возможно, действительно написанные учениками Иисуса; доевангелическую же доработку текстов, проделанную самими евангелистами или иными писателями, обрабатывающими текст, и, наконец, окончательную версию, созданную редакторами после смерти учеников Иисуса. Иными словами, канонизированные тексты — это не оригиналы, а окончательные версии, в конечном итоге принятые церковью без особых разбирательств, за исключением единственного критерия — «чистоты веры»…

Блаженный Августин по этому поводу говорил, что верит евангелиям лишь потому, что за них ручается церковь. Но Августин принимал церковь как живой опыт святых — то «письмо» на скрижалях сердец, о котором говорил апостол Павел. Проблема заключается в том, дает ли история церкви, в том числе ее опыт принятия канона, основания для святости и «письма» на скрижалях сердец? Записи евангелий диктовались необходимостью замены авторитета устного предания и устранения разногласий. Но к моменту начала письменной традиции благовестия почти не осталось проповедников, слушавших учеников Иисуса. Первоначальные записи были преимущественно анонимны, но затем различные евангелия, содержавшие поучения и жизнеописание Иисуса, стали приписываться ученикам Иисуса, что придавало авторитет записям и как бы «освящало» их.

Переписчики евангелий искренне верили, что излагают учение, переданное людьми, слышавшими проповеди Иисуса (недаром новозаветные евангелия в греческом подлиннике называются «По Марку», «По Матфею» и т. д.). Однако, как ни велика была роль реальных евангелистов, производивших записи христианского учения, они не могли претендовать на обладание особой благодатью и не могли соперничать с пророками, которые произносили свои проповеди, как бы получив откровение непосредственно от Бога (И. С. Свентицкая).

Искажения вкраплялись в евангельские тексты уже в момент записи, потому что они фиксировались на папирусах по устным преданиям, прошедшим через уста многих людей. Но всё это было только начало — далее книги попали в руки переписчиков, редакторов и творцов канонов. Можно сказать, что на протяжении многих столетий, находясь в полной зависимости от своих хранителей, эти тексты подчинялись извечному негласному правилу власти: куда хочу — туда и ворочу. В сказанном легко убедиться, сравнив самые древние писаные евангелия, целиком дошедшие до наших дней — это Ватиканский и Синайский кодексы, датируемые второй половиной IV века. Их тексты сильно отличаются от современных. Например, в «Ватиканском кодексе» нет следующего текста, отвечающего «Евангелию от Марка (16:9–20)» и принципиального для всего христианского учения:

Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов. Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим; но они, услышав, что Он жив и она видела Его, — не поверили. После сего явился в ином образе двум из них на дороге, когда они шли в селение. И те, возвратившись, возвестили прочим; но и им не поверили. Наконец, явился самим одиннадцати, возлежавшим на вечери, и упрекал их за неверие и жестокосердие, что видевшим Его воскресшего не поверили. И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет. Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы. И так Господь, после беседования с ними, вознесся на небо и воссел одесную Бога. А они пошли и проповедовали везде, при Господнем содействии и подкреплении слова последующими знамениями. Аминь.

Большинство библейских текстологов уверены, что Марк этого и не писал: разделы (Мк. 16:1–8 и 16:9–20) плохо стыкуются между собой, а столь необходимое для доктринального христианства место дописано при редактировании, преследуя сразу две цели — укрепить доктрину воскрешения Иисуса и умалить роль Марии Магдалины, «одержимой бесами».

Кроме значительного количества подобных «вкраплений», в евангелиях, датируемых разным временем, имеются разночтения, связанные со «шлифовкой» текста. Например, к фразе «Я пришел призвать не праведников, а грешников» позже добавили «к покаянию» (Лк. 5:32). К словам — «Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе» добавили «явно» (Мф. 6:4). К высказыванию — «блаженны нищие» добавили «духом» (Лк. 6:20). Молитву «Отче наш» тоже улучшили: ее древний вариант отличается от нынешнего[146].

Один из широко известных случаев правки евангельских текстов — в несение Эразмом Роттердамским в «Откровение Иоанна Богослова» около девяноста изменений. Великий гуманист при этом не убоялся угроз самого Иоанна в отношении потомков, покусившихся на его первоначальный текст.

Скрупулезные текстологические исследования Священного Писания, с результатами которых можно познакомиться, например, по книге Барта Эрмана «Искаженные слова Иисуса. Кто, когда и зачем правил Библию», свидетельствуют о том, что разные христианские церкви множество раз занимались корректировками текстов.

Современные текстологи, дотошные исследователи Нового Завета, насчитали 200 000 разночтений (!) в разных вариантах древних евангельских рукописей, и это количество продолжает расти по мере увеличения количества найденных папирусов. Просто диву даешься, когда видишь, что священные тексты, множество раз переиначенные в соответствии с требованиями «текущего момента», легли в основу философских и теологических концепций, претендующих на то, что они получены из рук Бога.

У меня нет сомнений в том, что Моисей, Иисус Навин, Христос, Иоанн Богослов, как и многие другие религиозные подвижники-праведники, верили, что их устами глаголит Бог: это даже не требует доказательств — это непосредственно следует из вдохновения и высокой внутренней энергии всех святых книг. Но… разные церкви занимались неблаговидной деятельностью — не просто подвергали непрерывной корректировке эти вдохновенные тексты, но не гнушались их подтасовками, передергиваниями, сокрытиями и даже запретами, ограничивая доступ паствы к текстам священных книг.

Обращаю внимание на то, что заповеди любви, прощения, милости, «второй щеки» вполне совмещались в евангелиях с нетерпимостью к иноверцам: «Кто не со Мной, тот против Меня; и кто не собирает со Мной, тот расточает» (Мф. 12:30). По мере укрепления христианства любовь и прощение постепенно отступали на задний план и все чаще говорилось о том, что в евангелиях много заповедей, трудных для исполнения, которые не всё «могут вместить». Из указанного количества расхождений 95 % не искажает общий смысл текста, но около 10 000 носят смысловой характер. Такая «необязательность» постепенно распространилась и на заповедь Христа о непротивлении злу.

Непрерывная корректировка евангелий преследовала цели обожествления Иисуса Христа — умаления его человечности ради божественности, а также сглаживания содержащихся в разных текстах противоречий.

Ярким примером исторических фальсификаций являются подделки хроник эпохи Иисуса. Например, в «Иудейских древностях» Иосифа Флавия Иисус характеризуется как мудрец, чудотворец и даже Помазанник Божий, но это явная подделка текста, сделанная переписчиками в более поздние времена: религиозный еврей, каковым был Иосиф, не мог признать «еретика» Мессией, и к тому же Ориген прямо упрекал Иосифа Флавия в том, что тот не считает Иисуса Мессией. Кроме того, в сирийской версии «Иудейских древностей», которой не коснулась рука христианского редактора, место, посвященное Иисусу, звучит не как авторский текст, а как передача слов Его учеников. Из текстов Иосифа Флавия мы также узнаём, что Иисус был только одним из многих проповедников тех времен.

Что до многочисленных вмешательств церкви в Слово Божие, могу напомнить одно место, взятое из «Откровения святого Иоанна Богослова», заключающего христианский канон. Внимательно вчитайтесь:

Свидетельство Иоанна

И я также свидетельствую всякому слышащему слова пророчества книги сей: если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей;

И если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни, и в святом граде, и в том, что написано в книге сей.

По мнению многих исследователей, ни синоптические, новозаветные, ни апокрифические евангелия нельзя выстроить в единую хронологическую цепочку, поскольку они создавались в разных христианских общинах на основе сложившейся в этих группах традиций и претерпевали изменения по мере необходимости.

Даже датировка канонических евангелий весьма относительна[147]. «Евангелие от Марка» принято считать самым ранним из канонических текстов, хотя церковная традиция ставит его на второе место. Евангелист Марк не состоял в числе двенадцати апостолов и не был непосредственным слушателем Иисуса. Предполагается, что Марк с точностью воспроизвел то, что запомнил со слов апостола Петра, чьим переводчиком он был. По другой версии, этот текст составлен в кругах последователей апостола Павла. Кстати, у Марка ничего не говорится о непорочном зачатии и чудесном рождении Иисуса, а в рассказах Марка и Матфея Иисус не совершал чудес.

«Евангелие от Марка», вероятно, позже легло в основу евангелий от Матфея и от Луки. На «Евангелии от Луки» явно сказалось также влияние апостола Павла, спутником и сотрудником которого был Лука. Схожесть отраженной в трех первых евангелиях традиции и образа Иисуса привела к тому, что ученые назвали их «синоптическими» (сводящимися воедино).

Время создания многих евангелий — конец I — начало II вв. Они появились в разной этнической среде: автор «Евангелия от Луки», по-видимому, образованный грек (Евсевий Кесарийский называет его врачом из Антиохии). Евангелист Матфей был в числе двенадцати апостолов. Он ставил своей главной целью доказать, что Иисус Христос есть именно тот Мессия, о котором предсказывали ветхозаветные пророки. «Евангелие от Матфея» выявляет более тесные связи с иудейскими традициями. Христианские писатели II–IV вв. считали, что Матфей написал свое евангелие по-арамейски, хотя, по другим версиям, оно изначально было написано на греческом.

Первый переводчик Ветхого Завета на латинский язык, Иероним, утверждал, что он перевел с арамейского на греческий евангелие, которое многими считается подлинным «Евангелием от Матфея». Однако канонический текст, по мнению исследователей-текстологов, не может быть переводом с арамейского, хотя в него и вставлены фразы на арамейском языке, в том числе последние слова Иисуса на кресте.

«Евангелие от Иоанна» существенно отличается по содержанию от синоптических писаний и, судя по всему, создано последним из четырех канонических. Хотя его автор знал первые три евангелия (или традицию, лежащую в их основе), но использовал их незначительно: в нем нет описаний рождения, крещения, искушения Иисуса, нет его молений в Гефсиманском саду. Это евангелие ценно тем, что в нем Иисус произносит богословские поучения, большая часть которых отсутствует в других канонических текстах. Вероятнее всего, «Евангелие от Иоанна» было написано в среде образованных христиан (среди мест его написания называют Эфес, Сирию, остров Патмос) как первый образец будущей христологии. Более-менее общепринятая его датировка ок. 125–130 гг. В отличие от трех предыдущих, «Евангелие от Иоанна» признавалось далеко не всеми христианскими общинами.

Христианская церковь тщательно маскировала проблему авторства евангелий — в частности то, что четвертое евангелие, приписываемое Иоанну из Зебедии, скорее всего ему не принадлежало: даже в свидетельстве на сей счет всезнающего Иринея Лионского Иоанн из Зебедии спутан с пресвитером из Малой Азии, которого также звали Иоанн. Большинство современных ученых-библеистов утверждают, что Иоанн из Зебедии по ряду веских причин не мог быть автором четвертого евангелия.

В первые века существования христианства разные группы отдавали предпочтение разным текстам, и множество вариантов «Благой Вести» вызывало постоянные споры между проповедниками. Распространение христианства в разной этнической и социальной среде, а также влияние нехристианских верований и философских систем неизбежно вело к существенным расхождениям между отдельными группами христиан и их писаниями. Это главная причина, по которой более позднее принятие христианского канона потребовало согласования и редактуры существующих текстов, а также отказа от всех иных версий, не подчиняющихся канонизированной христологии.

Послания, приписываемые апостолам, созданы в разных христианских общинах поколением, пришедшим на смену ученикам Иисуса: они явно отражают ситуацию более позднюю, чем писания апостола Павла. Как я уже говорил, апостольские имена потребовались анонимным авторам для того, чтобы священным авторитетом закрепить новую систему правил, регулирующих внутреннюю жизнь христианских общин.

Как мы увидим далее, процесс отбора канонических текстов составителями Завета был сложным, потому что отдельные общины почитали разные писания и, кроме того, даже близкие версии отличались разной передачей отдельных эпизодов жизни Иисуса и интерпретацией отдельных его речений.

Перечень неканонических книг очень велик: более 15 евангелий, в том числе — от евионитов, ессеев, евреев, египтян, Евы, Марии, Никодима, Петра, Филиппа, Иуды, псевдо-Матфея, протоевангелие Иакова, тайное евангелие от Марка, арабское евангелие детства Иисуса, евангелие детства от Фомы, евангелие Маркиона, явно производное от евангелия от Луки, а также папирус Эджертона (неканонический отрывок из евангелия от Иоанна)… К этому списку можно добавить около 15 разных «Деяний», Апокалипсис от Петра, Откровение пресвятой Богородицы и другие тексты.

Кроме евангелий, во II в., когда канон еще не был определен, широкой популярностью пользовались сочинения «апостольских отцов», считавшихся учениками первых апостолов. К ним относятся послания, главным образом посвященные идее, согласно которой Иисус был не просто Христом (Мессией), но именно Богом.

Большой интерес представляет также «Дидахе», или «Учение двенадцати апостолов» — устав ранних христианских общин и наставления в богослужебной и бытовой практике. На протяжении двух веков эти сочинения принимались христианской церковью в качестве равноценных новозаветному канону. В большом ходу были также апологетические сочинения, имевшие целью убедить Рим в пользе христианства.

Я не убежден в том, что канонические евангелия превосходят по достоверности все остальные исторические документы I–IV вв., потому что написаны при жизни непосредственных участников и очевидцев описываемых событий. Во-первых, я не вижу оснований для такого утверждения, потому что оригиналы других документов появились одновременно с ними. Во-вторых, огромное количество альтернативных текстов, например гностических евангелий, многие из которых написаны отнюдь не анонимами и во многом совпадающие между собой, не умаляют, а дополняют и обогащают наши представления об Иисусе.

После принятия канона некоторые первохристианские тексты были причислены к апокрифам[148] — текстам, которым либо вообще нельзя доверять, либо можно принимать их только частично. Аналогичным образом гностики доверяли далеко не всем каноническим книгам. К примеру, «Послания Павла» в гнозисе не являются авторитетными, несмотря на то, что Павел имел посвящение в гнозис.

Как канонические евангелия, так и гностические тексты изначально предназначались для тех христианских общин, в которых они были созданы и отражали уровень понимания соответствующей «школы» — так сказать, «местные особенности», общинный контекст. Естественно, выход этих текстов на общецерковный уровень стал для канонических текстов возможным лишь после их соответствующего «причесывания». Этим канонические евангелия отличаются от гностических, дошедших до нас в первозданном виде.

Недостаток любого канона состоит в том, что он не выдерживает напора времени — создателям новых канонов давно пора усвоить этот факт, а не трепетать при виде того, как рассыпаются их детища, задуманные впрок и навеки. Мне легко понять чувства братии, видящей свое предназначение в вечном сохранении воздушных замков, но неизбежность падения всех «неприступных крепостей», когда-либо созданных человечеством, является более непреложным фактом, чем историческое и временное, объявленное вечным. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить сонм греческих богов или потрепанные мумии египетских фараонов.

Библиотека Наг-Хаммади

Надо отдавать себе отчет в том, что официальная доктрина христианства, принятая на I Никейском и последующих соборах, основана на мнениях нескольких десятков человек клира с определенным складом сознания, которое я бы назвал тоталитарным. Именно по этой причине, всё, что не укладывалось в эту доктрину, автоматически исключалось из христианского учения. О тоталитарном подходе и суровости запрета на «еретические тексты» свидетельствует тот факт, что все копии этих апокрифов были безжалостно уничтожены еще в начале Новой эры. Лишь по счастливой случайности до нас дошел единственный экземпляр собрания этих текстов, спрятанных от уничтожения еще в древние времена. Я имею в виду бесценные папирусы, найденные в Наг-Хаммади. Большая часть первых книг христианства была безжалостно уничтожена — точно так, как в период колонизации Америки варварски сожжены почти все индейские тексты, а говоря точнее — уничтожена духовная культура инков, ацтеков и многих других американских племен.

Египетскую пустыню недаром называют удивительной «машиной времени», раз за разом открывающей нам лики прошлого. В декабре 1945 года египетский феллах Мохаммед Али аль-Самман Мохаммед Халифа наткнулся на древний тайник, спрятанный на монашеском кладбище близ города Эль-Минья. Оказалось, что это захоронение древних книг, рукописей на коптском языке, разговорном языке эллинистического Египта. Папирусы принадлежали христианам-гностикам и были созданы в начале IV в. н. э., но греческие оригиналы текстов датируются гораздо более ранним временем. Самой ранней датой написания этих документов называют конец I — середину II вв., то есть они создавались одновременно с синоптическими евангелиями Нового Завета[149]. Библиотека из Наг-Хаммади состоит из 12 кодексов (книг) и нескольких листов из 13-го кодекса, ныне хранящихся в Каирском музее[150].

12 кодексов собрания Наг-Хаммади содержат 52 текста, 40 из которых ранее были неизвестны науке. Это — несколько евангелий (от Фомы, Филиппа, Марии Магдалины, египтян, истины), Сокровенные книги Иакова и Иоанна, трактаты, толкования, диалоги, поучения, апокалипсисы (от Павла, Петра, Иакова, Адама), послания, изречения, молитвы. Все они расшифрованы и переведены в течение двух десятилетий на многие языки мира, в том числе на русский. Часть из них появилась в переводе М. К. Трофимовой[151].

Предположительно, кодексы принадлежали монахам из первого христианского монастыря, основанного св. Пахомием. На это указывают письма сподвижников Пахомия, из которых были изготовлены обложки кодексов; место, где найдена библиотека, находится всего в нескольких километрах от этого монастыря; время захоронения кодексов совпадает с указом александрийского митрополита Афанасия об уничтожении всех неканонических текстов.

Судя по всему, книги из найденной в Наг-Хаммади библиотеки, были спрятаны в IV веке нашей эры, когда Никейский Собор провозгласил единство веры и религиозной доктрины. Поскольку всякое отклонение от этой доктрины считалось ересью, документы, не вписывающиеся в официальную доктрину, были припрятаны, дабы избежать уничтожения. Второе их «пришествие» состоялось по счастливой случайности только через 1600 лет!

Тотчас по прочтении этих текстов ученым стало ясно, что библиотека из Наг-Хаммади является самой важной археологической находкой XX века для изучения Нового Завета и истории раннего христианства.

Начиная с 1947 года собрание книг собрания Наг-Хаммади стало пополняться другими находками на берегу Мертвого моря, где также было найдено множество ранее неизвестных рукописей. Среди обширного собрания документов, найденных в Кумране, есть многочисленные библейские манускрипты (которые значительно проясняют историю библейских текстов в этот период), а также различные апокрифические и иные сочинения; некоторые из них являются оригиналами текстов, известных прежде лишь в переводе и после корректуры. Свитки содержат собрания законов, мессианскую литературу и библейские комментарии. Эта литература позволяет непосредственно познакомиться с верованиями и практикой одной из многочисленных сект, которыми изобиловала бурная духовная жизнь Палестины того времени.

В районе Мертвого моря были также найдены свитки Масады, проливающие свет на библейские тексты и другую литературу евреев, занимавших эту крепость в последние годы Великого восстания (66–73 гг. н. э.). Также был обнаружен ряд важных документов и писем времен восстания Бар Кохбы (132–135 гг. н. э.). Они включают юридические документы, содержащие информацию об отношениях между евреями, набатейскими арабами и греками в районе Мертвого моря, а также письма Бар Кохбы своим военачальникам по военным и административным вопросам.

Находки в Наг-Хаммади и Кумране (Свитки Мертвого моря) важны потому, что открыли огромный мир, далеко выходящий за каноны Нового Завета и, тем не менее, все еще не признаваемый официальной христианской церковью. Признанные евангелия оказались лишь вершиной гигантского айсберга, большая часть которого скрывалась (и, видимо, продолжает скрываться) в глубине времен.

Естественно, ценность этих находок невозможно переоценить: ведь эти нередактированные тексты ставят под сомнение некоторые основы христианских канонов. Причина непризнания церковью исторических документов из Наг-Хаммади и Кумрана вполне очевидна — доступные в своей первозданности, они, как документальное криминальное расследование, проявляют все фальсификации, допущенные при многовековом редактировании канонических текстов. Простое сравнение последних с нетронутыми церковью папирусами выявляет ту правду, которую церковь скрывает две тысячи лет.

Крупнейший специалист по раннему христианству, профессор истории религии в Принстоне, Элейн Пейджелс, считает, что вновь открытые евангелия и другие гностические тексты серьезно «подрывают миф о монолитности христианского учения».

Гностицизм

Внутри Знания он очистится от Множественности, (обратясь) в Единство, поглощая Материю внутри себя подобно огню, а Тьму — Светом, Смерть — Жизнью.

Евангелие Истины

Говоря о судьбах наследия Иисуса Христа, я радикально изменю церковную традицию, рассмотрев прежде всего не синоптические евангелия, а гностические — тем более что их часть связана с самыми близкими к Иисусу людьми — Марией Магдалиной, Иаковом, Иудой, для которых Иисус был не Богом, а Великим Человеком, Учителем, Вестником, Пророком, Мессией. Близкие к Иисусу люди не ставили перед собой задачу создания вселенской церкви и поэтому их Весть не несла идеологической нагрузки, которая неизбежно возникает в церкви при попытке обожествления своего основателя. Эти тексты никогда не редактировались и поэтому в наименьшей степени искажены. Еще одно важное соображение — они хронологически близки ко времени проповеди Иисуса и менее подвержены дефектам памяти, недостаточного понимания и психологической отдаленности от Учителя. И наконец, их авторы никогда не предавали Иисуса и им не требовалось замаливать свои грехи перед ним, приукрашивая собственную роль в событиях.

Гностицизм — религиозное течение поздней античности или раннего христианства (I–IV вв.), перебрасывающее мост между двумя великими культурами — античной и христианской. Многие исследователи основательно считают гностицизм близким к истинному учению Иисуса. Гностики признавали апостольство Иуды и Марии Магдалины. Это одна из многочисленных причин неприятия гностицизма церковью, с самого начала своего существования рьяно уничтожавшей предшествующую мудрость веков и даже отсчет времени начавшей от рождения Иисуса Христа — затем подобная ситуация повторится во время Французской революции и после большевистского путча.

Я не случайно провожу такую параллель — величайшие литературные памятники гностицизма были уничтожены христианскими фанатиками, пытавшимися выкорчевать любую культуру, вступавшую в противоречие с ортодоксальными доктринами. По причине такого тотального уничтожения до открытия гностических текстов в XX веке науке были известны лишь несколько литературных памятников гностицизма («Пистис София», «Тайна великого Слова», «Евангелие от Марии», «Оды Соломоновы»). Между тем еще христианские писатели II–IV вв. упоминали, цитировали, пересказывали различные евангелия: от Петра, от Андрея, от Варфоломея, два евангелия от Фомы, совершенно различные по содержанию, «Евангелие от Марии» и другие. Любопытно, что после тотального уничтожения «гностической заразы» христианская церковь лицемерно заявила о самопроизвольном исчезновении «гностической ереси» по причине допущенных еретиками ошибок.

Против гностицизма было направлено Первое послание апостола Иоанна. Гностицизм так сильно раздражал апостолов, что они считали его даже не ересью или извращением христианства, а совершенно чуждым Христу учением с христианскими элементами.

Почти всё, что мы знаем о гностицизме, прошло суровую цензуру ранней христианской церкви — отсюда весьма распространенное, но не имеющее под собой оснований мнение о его глубинной связи с язычеством. Эта связь усматривается в том, что гностики вплетали в свои доктрины элементы эллинской философии, связанные с иерархическим устроением мира. Гностическая мысль часто воспринимается как протест, даже как бунт против современного миропонимания и усвоенных норм морали. В частности, гностики связывали спасение с познанием своего небесного происхождения и способностью освободиться от уз материи, постигнув тождество человека с Абсолютом (таков последний шаг Иисуса в его земной жизни).

Иисус Христос в этой иерархии вместе с Софией был последним звеном на пути от Бога (Единого) к человеку и был послан человечеству для того, чтобы открыть избранным и посвященным тайну истинного гнозиса — то есть одарить людей знанием, которое поможет им избавиться от несовершенной физической оболочки и обрести вечную духовную жизнь. Понять истину, открытую Иисусом, могут только люди «духовные» — «плотским» это не дано. «Духовные» должны путем экстатического созерцания обрести, следуя по пути Христа, покой в Едином. Я обращаю внимание на близость такой интерпретации к современной: Иисус Христос — Вестник, обнаруживший Бога не вне, а внутри себя, давший пример духовности человека, направивший людей на путь богосыновства…

Гностики делили людей на три типа: материалистов, привязанных к косной материи, медиумов — обладающих душой, и «пневматиков» — способных постичь великое знание и воссоединиться с Богом, как это сделал Иисус.

Как нынешние теософы и антропософы, гностики связывали свою веру с gnоsij (греч.), знанием, и бесспорно принадлежали к самой образованной части ранних христиан (естественно, отвергаемой темной и невежественной христианской массой). Центром гностицизма была египетская Александрия, духовный оплот культуры в первые века существования христианства и возможное место «университетов» самого Иисуса. Среди александрийских христиан преобладали высокообразованные люди, и именно здесь была открыта специальная богословская школа, которой во II–III веках руководили такие выдающиеся христианские писатели и теологи, как Климент Александрийский и Ориген. Уровень их богословия несомненно превышал апостольский, да и, в отличие от формирующейся ортодоксальной церкви, гностицизм был очень пестр, разнообразен и демократичен. Во всяком случае мне не известны случаи гностической борьбы за истину путем уничтожения книг или людей.

Наиболее известными гностиками были Василид и Валентин, имевшие во II веке большое количество последователей[152]. Василид был родом из Александрии и активно проповедовал в 120–145 гг. Он — автор трактата Exegitiсa. По его утверждению, он унаследовал тайную традицию, передававшуюся из поколения в поколение от святого Петра и святого Матфея. Конечная цель спасения, по Василиду, — полное растворение в Едином, «великое неведение» бессознательного, у Валентина — полнота света и радости вернувшейся к Отцу Души. Материя и те, кто были ее рабами, исчезнут. Останутся только «духовные» в «полном покое». Валентин получил образование в Александрии, но с 135 года нес верующим слово Божье в Риме. Ему приписывается авторство одного из наиболее изысканных и глубоких текстов библиотеки Наг-Хаммади — гностического «Евангелия Истины».

Гностики дали пример раннехристианского плюрализма: к ним принадлежало множество общин от Александрии до Персии, включая манихейство и мандеизм[153]. Европейские гностики называли себя богомилами, а с X по XIII вв. павликианцами, катарами и альбигойцами, беспощадно уничтоженными во время крестовых походов.

Гностические тексты гораздо более многозначны и богаты по содержанию по сравнению с каноническими, и возможно, это в совокупности с большей авторской свободой было одной из причин их неприятия христианской массой. Я бы сказал, что мировосприятие авторов гностических текстов более сложное и при этом более цельное. Практически все гностические евангелия (Евангелия Истины, от Фомы, от Филиппа и др.) характеризуются вдохновенностью, художественностью и приподнятым стилем.

Некоторые гностические тексты, скажем «Евангелие Истины», рассматриваются как «гомилии», или своего рода «медитации», открывающие неофиту свет истины и даже Бога. Они неотрывны от познания и самопознания: «Всё ищет Того, из Кого оно вышло» (Евангелие Истины 17:5–6). Важное место уделено «заблуждению» и «забвению», причем знание является отрицанием забвения. Знание дается в откровении. Откровение Иисуса приносит людям знание. Знание, данное в откровении, совершенно, потому что Божественно: в нем Бог открывает себя. Через откровение происходит богопознание и совершенствование «всего». Формула гностиков не столько «Бог в тебе», сколько «Ты — в Боге». Откровение — это нахождение в Отце, заблуждение и забвение — уход от Отца. Всё, что объято Отцом, даже не зная о Нем, пробуждается от незнания.

Важной идеей гностицизма, четко выраженной в «Евангелии Истины», является учение о Боге как Отце всего, вмещающем всё, что обладает подлинным бытием: «Отец всего объемлет все вещи и нет ничего вне Полноты». Выражаясь точнее, ничто вне Полноты не обладает подлинным бытием.

Для гностиков Отец истины — Бог; Логос, Слово (Иисус) суть посредник между людьми и Богом. В этом контексте евангелие приобретает свой буквальный смысл: это не «Священная Книга», а возвещение истины, благая весть о ней. В «Евангелии Истины» очень мало христианской догматики и даже имя Иисуса употребляется всего несколько раз. В основном здесь говорится о Логосе, Слове, которое те, к кому оно было обращено, называют Спасителем, «ибо таково название дела, которое оно призвано выполнить для спасения тех, кто не знает Отца».

Христианство для гностиков — возвращение к истинному знанию о Боге, которого люди забыли. Гнозис (познание) — открытие Бога в самом себе. Человечество погружено в глубокий сон, забыло, откуда вышло и куда могло бы вернуться. Незнание Бога и есть причина человеческих страхов и неуверенности. Гнозис освобождает людей от страха. Человек, открывший в себе Божественный дух, возвращается к Богу: «Когда его зовут, он слышит, он отвечает, он направляется к Тому, Кто зовет его, и возвращается к Нему…» («Евангелие Истины»). Посредством гнозиса люди пробуждаются и освобождаются от ошибок: «Благо человеку, который обрел самого себя и пробудился» — таков путь к спасению, о котором говорится в «Евангелии Истины».

Гностицизм относится к сокровенному знанию, и поэтому, отвечая запрету самого Иисуса, мог передаваться лишь от Учителя к ученику без каких-либо записей. Письменные источники гнозиса дают представление только о гностической традиции, но не дают знания самой гностической традиции.

Я разделяю мнение Ренана, Буссе и Бультмана, что гностики не отвергали эллинизированных доктрин Востока, но пытались синтезировать их с зарождающимися идеями христианства. Фактически гностицизм был проявлением теософии, которая в различных формах возрождалась в разные исторические эпохи. Дух гностической теософии присутствует в александрийском иудействе, в александрийском неоплатонизме, неопифагорействе, манихейской религии и даже в позднееврейской Каббале. Западное Средневековье знает его в форме альбигойства (катаризма), а восточное — в форме богомильства и павликианства. Гностические элементы присутствовали в учениях Джордано Бруно, Теофраста Парацельса и Якоба Бёме. В Новое время гностицизм возродился в теософии и антропософии.

Культуротворческое значение гностицизма заключается в том, что из его среды вышло несколько неканонических евангелий и других документов (деяний, посланий, откровений), радикально меняющих представления об Иисусе и его учении и по этой причине столь же радикально отвергнутых ортодоксальной церковью.

Важное убеждение гностицизма: божественность — не внешняя сила, которая была вложена в Иисуса, но внутренняя духовная глубина, присуща любому человеческому существу. Живший в Ефесе гностик Керинф вообще писал об Иисусе как обыкновенном человеке, родившемся так, как рождаются все люди.

Христос гностиков — это символ пробуждения человека ото сна, открытие света истины, средство постижения Гнозиса, Безупречное Слово, Путь к Отцу. В отличие от других евангелистов, автора «Евангелия Истины» волнуют не чудеса земной жизни Иисуса, но символы бытия, проблемы мироустройства, единства и множества, духовных отношений Отца и Сына, вечной жизни, совершенного света, проявленного и непроявленного, безраздельного и вечного… Гностики-христиане считали, что познание Божественного и самопознание неотделимы друг от друга.

Некоторые гностики, в частности знаменитый богослов Маркион из Синопа, придерживались двойственных взглядов на природу Иисуса, в котором человеческие черты соединялись с божественной природой.

В отличие от синоптических евангелий, в которых спасение определено исключительно верой в Божественность Иисуса, в «Евангелии от Марии Магдалины» божественность не есть внешняя сила, вложенная в Иисуса, но внутренняя духовная глубина, присущая любому человеческому существу: Божественный находится среди вас потому, говорит она, что вы созданы по образу и подобию Божию.

Церковь усматривала в гностицизме подрыв основополагающей идеи воплощения Бога, Его прихода в мир в виде Иисуса Христа. Уничтожая гностические тексты, церковь проявляла не только свою нетерпимость, но — приверженность к догмам, канонам, фетишам. Беспощадная борьба церкви с гностицизмом фактически была борьбой за природу Иисуса Христа, и, отвергнув гностицизм, церковь отбросила главную идею Иисуса о богосыновстве — способности каждого стать Сыном Божьим, обрести Бога в себе.

Гностическое христианство представляет для меня наибольший интерес, потому что оно было высокоинтеллектуальным, метафизическим, духовным, отвечающим названию одного из выдающихся гностических текстов — «Евангелие Истины». Здесь понятие «истины» доминирует над понятием «вера», «Сила и Красота» — над «истиной», «живая книга» — над буквой, «могущество Слова» — над «Богом» и человеческое вдохновение — над бумагомаранием. Здесь нет метафор искупления, примирения, оправдания, боговоплощения, мщения, жертвы и т. п., но — только вдохновенное слово откровения.

Образ Иисуса, возникающий в «Евангелии от Фомы», существенно отличается от наличествующего в Новом Завете. Здесь не затрагиваются важные для канонических евангелий проблемы греха и спасения. Проблема человека не объясняется отпадением от Бога вследствие нравственных слабостей или стародавних грехов Адама. Решение этой проблемы не подается также через веру в смерть Иисуса за грехи человека и в его воскресение. Все эти темы в евангелии от Фомы просто отсутствуют.

Гностики считали Иисуса состоявшим из нескольких элементов: духовного, душевного, телесного, в него входил также «Незримый Спаситель», который затем, во время допроса Пилатом, вышел, ибо он был непричастен страданиям; страданиям было причастно душевное и телесное начало, но тело его было сотворено особым образом («неизреченным искусством»).

Типичная терминология гностиков: Отец истины — верховное, абсолютное божество; Плерома — полное, совершенное бытие; Логос, Слово (Христос) — посредник между людьми и Богом. «Познание» Бога — соединение с Ним. Само «Евангелие Истины» — не доктринальная «Священная Книга», а вдохновенное возвещение истины, благая весть о ней. Важнейшая, с моей точки зрения, идея «Евангелия Истины»: неофиты становятся детьми Отца благодаря тому, что Иисус Христос открывает им Отца в себе самом.

Другая важная идея «Евангелия Истины» — пробуждение человека, внутреннее откровение, освобождение от ошибок: «Благо человеку, который обрел самого себя и пробудился». Даже понятия, встречающимися в Новом Завете, осмыслены здесь совсем по-иному, даже имя Иисуса употребляется всего несколько раз. Автора или авторов гораздо больше интересуют бытие, истина, заблуждение, Путь, Свет… Только один короткий отрывок: «Он (Иисус) просветил их; Он показал (им) путь. А путь этот — Истина, которой он учил их».

Даже распятый Иисус — не богочеловек, но символ плода на дереве жизни. Он не воскресает, а становится самим собой, то есть извечным Логосом, Мыслью Божьей. Он сбросил «смертные одежды» и облекся в бессмертие, которое никто не может отнять у него.

В «Евангелии Истины» нет ни слова о втором пришествии, о Страшном суде или о вознаграждении праведников в потустороннем мире. Автор этого сочинения обращается к человеку — отдельному, одинокому, который только внутри самого себя может обрести спасение.

В «Евангелии Истины» отсутствуют моральные поучения и этические нормы. Христианство для его автора — возвращение к истинному знанию о Боге, которого люди забыли, открытие Божества в самом себе. Подобно поэтам, он сравнивает земную жизнь с тревожным сном. Люди — жертвы пустых образов из снов, они находятся во власти страха и тоски. Они забыли, откуда они вышли и куда могли бы вернуться. Незнание Отца и есть причина их страхов, их неуверенности. Но также как свет разгоняет ночные видения, так и гнозис (мистическое познание) освобождает людей от страха. Человек, открывший в себе Божественный дух, возвращается к Богу: «Когда его зовут, он слышит, он отвечает, он направляется к Тому, Кто зовет его, и возвращается к Нему…»

Образный язык, отсутствие запутанных мифологических рассказов о происхождении мира, скрытое переосмысление образов и выражений, почерпнутых из более древней христианской традиции, сделали это произведение доступным для восприятия в разных христианских группах, но главным образом, конечно, в группах гностического толка.

Одна из причин христианской анафемы в адрес гностиков заключалась в том, что они были более последовательны в исполнении Иисусова слова: не только практиковали эгалитаризм, духовные практики, техники просветления, но устанавливали равенство мужчин и женщин. Руководителями их общин были как мужчины, так и женщины. Естественно, институциональная церковь не могла не ощущать исходящую от гностиков угрозу.

Пожалуй, только гностики постарались сохранить изначальную мистическую и эзотерическую сторону христианства, связывающую его с более древними мистериями и посвящениями. Но тоталитарная церковь объявила гностицизм ересью и приложила титанические усилия для полного его истребления, тем самым заложив бомбу замедленного действия в свой фундамент.

Евангелие от Фомы

Для всех, кто интересуется личностью Иисуса и историей христианства, «Евангелие от Фомы» — важнейшее открытие среди когда-либо найденных рукописей, включая все остальные книги собрания Наг-Хаммади. Оно радикально отличается от всех остальных евангелий: не содержит никаких жизнеописаний Иисуса, являясь сводкой его изречений, судя по всему непосредственно услышанных Фомой от брата[154].

В 1959 г., когда евангелие от Фомы было впервые опубликовано на английском, многие христиане были ошеломлены, узнав, что кроме канонических евангелий от Матфея, Марка, Луки и Иоанна существуют и другие.

Фома был духовным близнецом Иисуса и, возможно, лучше других апостолов понимал тонкости учения Христа. В историю он вошел под кличкой Фомы Неверующего по той причине, что не верил в воскресение Иисуса Христа до те пор, пока сам не наложил руки на его раны. В дальнейшем церковь использовала эту кличку для дискредитации апостола, трансформировав его образ в нарицательно-негативный. Очевидной причиной этого стало именно «Евангелие от Фомы», не вписывающееся в церковный канон и подрывавшее основы учения о необходимости церковной надстройки как института посредничества между человеком и Богом.

Ученые давно подозревали о существовании сборника «логий», «логионов», изречений, заветных слов Христа, которым (наряду с первым «Евангелием от Марка») пользовались три евангелиста — на это указывало удивительное совпадение речений Иисуса в канонических евангелиях, написанных многие годы спустя после смерти Учителя: вряд ли человеческая память могла сохранить их с такой точностью без наличия общей «памятки». Этот первоисточник утерянных изречений Иисуса в науке получил даже буквенное обозначение Q (от нем. Quelle — «источник»).

Похоже, что «Евангелие от Фомы» и предназначалось Учителем для узкого круга учеников как квинтэссенция учения, продиктованного им самим. При всей кажущейся хаотичности изречений, довольно легко понять, что необходимо донести до неофита и как лучше передать сам дух учения Иисуса. Видимо, именно эти речения позже вставлялись как в записанные евангелия, так и в устные проповеди.

Существование сборника «логионов», или афоризмов, Иисуса было предсказано, можно сказать, почти вычислено немецкой школой библеистов еще в XIX веке. Впрочем, о его существовании свидетельствовали и некоторые древние тексты: о нем писали в 230-х гг. Ипполит Римский и Ориген. Кирилл Иерусалимский называл его одним из ключевых текстов манихейцев, а фрагменты греческого текста этого апокрифа известны с 1897 года по раскопкам в Оксиринхе (Египет).

«Евангелие от Фомы» составлено в виде диалога между Иисусом и апостолом Фомой и включает в себя около 150 произвольно расположенных изречений, авторство которых приписывается Иисусу. Только половину из них можно найти в канонических евангелиях от Матфея, Марка и Луки. Серьезные исследователи считают, что мысли и идеи Иисуса адекватно переданы именно в записанном со слуха «Евангелии от Фомы», чем в тщательно редактированных канонических текстах. Видимо, это один из самых ранних евангельских текстов, наиболее близких к устной речи Иисуса. Вот что по этому поводу засвидетельствовал профессор Школы богословия при Гарвардском университете Гельмут Кестнер:

Если посмотреть на форму и словесное выражение конкретных изречений «Евангелия от Фомы» и сравнить с тем, как они сохранились в Новом Завете, то почти во всех случаях изречения из Фомы, как представляется, сохранили более раннюю форму традиционного высказывания или же представляют собой независимые варианты, основанные на более ранних формах.

Независимость текста «Евангелия от Фомы» от канонических евангелий Нового Завета делает его уникальным источником учения Иисуса. Начинается оно так: «Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома. И Он сказал: „Тот, кто обретет толкование этих слов, не вкусит смерти“».

Хотя часть изречений из этого евангелия известны из канонических текстов, обращаю внимание на две радикальных особенности рассматриваемого текста. Во-первых, многие высказывания Фомы сильно отличаются по духу от новозаветных, особенно по части взглядов на религию, природу человека, а также на учение о церкви. В частности, здесь вообще не поставлена проблема греха и спасения, ничего не говорится об Иисусе как Мессии или Христе, о том, что он рожден от непорочной Девы и совершал чудеса. Автор не проявляет также особого интереса к теме распятия и воскресения или спасения путем веры и добродетели.

Во-вторых, говоря о Царствии Отца, Иисус подчеркивает, что оно уже существует на земле и существовало с начала времен, хотя обычно мы его не замечали. Суть «Евангелия от Фомы» можно выразить словами: «Найди Царствие, которое находится непосредственно здесь». Наивысшим достижением человека и должно стать обретение этого Царствия: мысль «ищите, и найдете» — основная в «Евангелии от Фомы». Иными словами, Иисус выражает весьма оптимистический взгляд на природу человека, способного постичь сокровенную истину и в мире, и в самом себе. Это радикально новая идея о глубинном совершенстве этого мира и о способности человека обрести его, тогда как каноническое христианство предпочитает видеть совершенство на небесах или в будущей жизни.

В-третьих, здесь содержится крайне нежелательный для церкви фрагмент диалога апостолов с Христом о роли Марии Магдалины:

— Для чего среди нас Мария? — спрашивают апостолы.

Иисус отвечает:

— Когда вы сделаете женское как мужское, внутреннюю сторону как внешнюю, и внешнюю сторону как внутреннюю, и верхнюю сторону как нижнюю, многое как одно и одно как многое, тогда вы войдете в Царствие.

Это очень глубокая и богатая смыслами мысль, восходящая к древней мистике, вряд ли была понята учениками, так и не использовавшими ее в своих евангелиях, но в ней можно распознать глубочайшее понимание Иисусом природы мироустройства, в частности — божественное единство и целостность бытия, неразрывность всех его частей. Кроме того, Иисус подразумевает здесь, что для обретения Царствия Небесного необходимо перешагнуть через все условности земной жизни. Один из оттенков мысли носит гендерный характер (равенство полов; любовь, открытая Иисусом, находится за границами пола), а также содержит тонкий намек на то, что Мария находится среди апостолов потому, что ей всё это доступно.

Здесь невольно вспоминаются уже известные евангельские эпизоды с Марией, когда она сидит у ног Учителя и слушает его поучения. Это вызвало ропот Марфы, потребовавшей, чтобы Мария помогала ей по хозяйству. Иисус тогда ответил: «Марфа, Марфа, печешься о многом, а надо лишь об одном. Взгляни на Марию, она избрала благую участь».

Важная мысль «Евангелия от Фомы» — «познать себя» (Фома, 3) и посредством этого — свою причастность Божеству. Впрочем, Богу причастно всё: «Разруби дерево: Я — там; подними камень, и ты найдешь Меня там» (Фома, 81). Царство Божье, учит Христос, есть «выход из мук страданий тела».

В «Евангелии от Фомы» высоко ставится Брат Господен Иаков, хотя и отрицается обрезание. Напомню, что в 12-м изречении «Евангелия от Фомы» говорится о том, что после того, как Иисус покинет землю, христиан в Царствие Божие поведет его брат Иаков.

Приведу характерный фрагмент «Евангелия от Фомы»:

«Начало: Вот сокровенные слова, которые говорил Иисус живой и которые записал Дидим Иуда Фома.

1. И сказал Он: Тот, кто правильно поймет эти слова, не умрет.

2. Иисус сказал: Пусть ищущий ищет, пока не найдет. Когда же найдет, то потеряет он покой. А потеряв покой, будет он потрясен. И будет тогда царствовать надо всем.

3а. Иисус сказал: И если поводыри ваши скажут вам: Воззритеся, вот Царствие в небесах! — тогда и птицы небесные будут там прежде вас. И если они объявят вам, что Царствие пребывает в море, тогда и рыбы морские будут там прежде вас. Но Царствие пребывает внутри и снаружи вас.

3б. Когда познаете себя, тогда и будете познаны и уразумеете, что вы — сыны Отца живого. Если же не познаете себя, то будете пребывать в нужде, и вы — сама нужда».

Рукопись этого евангелия свидетельствует об исключительном разнообразии религиозных доктрин раннего христианства, наглядно демонстрируя одну из главных моих мыслей: христианская традиция отнюдь не всегда была столь жесткой, неизменной и догматичной, как она представлена в церковных канонах.

Евангелие от Филиппа

Был Отец в Сыне и Сын в Отце. Таково есть царствие небесное.

Со дня, когда пришел Христос, создан мир, украшены города, отброшено мертвое.

Истина не пришла в мир обнаженной, но она пришла в символах и образах.

«Евангелие от Филиппа»

«Евангелие от Филиппа», содержащееся во II кодексе библиотеки Наг-Хаммади, по значимости не уступает «Евангелию от Фомы», хотя во многом отличается от него. Найденная рукопись относится к IV в., но греческий ее первоисточник был создан во II в. или даже раньше.

Текст этого евангелия также состоит из глав — изречений, причем по ходу повествования вдохновение автора непрерывно нарастает, достигая экстатического подъема, присущего многим гностическим литературным памятникам.

Количество параллельных мест с каноническими текстами здесь относительно невелико, зато в большей мере сказывается влияние античной философии, придающей тексту метафизичность, многоплановость и многозначность.

В этом евангелии четко проступают два уровня бытия, отвечающие «Миру» («эону») и «Царству Небесному». В этом евангелии хорошо выражены характерные гностические представления о разделении мира на противоположные начала и о материальном мире как ошибке творения («Мир произошел из-за ошибки»).

Важнейшая идея «Мира» — неотделимость добра и зла, их соприсутствие: «Свет и тьма, жизнь и смерть, правое и левое — братья друг другу. Их нельзя отделить друг от друга. Поэтому и хорошие — не хороши, и плохие — не плохи, и жизнь — не жизнь, и смерть — не смерть». Этим «Мир» отличается от «Царства Небесного», неразорванного, совершенного, вечного и нерушимого. Это Царство подлинного единства: «Те, кто там, — не одно и другое, но они оба — только одно». Жизнь, истина, свет, мудрость присущи не «Миру», но «Царствию», а в «Мире» мы обнаруживаем лишь их слабые отблески.

Но между «Миром» и «Царством» нет непреодолимой пропасти, просто для вхождения в «Царство» необходимо преодолеть «Мир», даже находясь в нем: «И никто не сможет мучить такого человека, даже если он обитает в мире, а также когда он уходит из мира». «Тот, кто вышел из Мира, не сможет более быть схвачен, как бывший в Мире». Иными словами, человеку дано решать, где находиться, в его воле переходить с одного уровня бытия на другой. Всё определяется исключительно внутренними усилиями самого человека. Путь жизни рассчитан на индивидуальные усилия человека, и только усилием духа человеческого он открывается «в дне совершенном и свете священном». Свобода, собственно, и дана человеку, дабы он сам мог сделать правильный выбор, как сделал его Иисус Христос. Убежденностью в возможность человека выбрать, стать тем или иным пронизаны, например, изречения 113 и 114 этого евангелия.

К этому следует добавить исключительную важность самопознания: «Не всем тем, кто всем обладает, положено познать себя. Однако те, кто не познает себя, не будут наслаждаться тем, чем они обладают. Но лишь те, кто познал себя, будут наслаждаться этим».

Важнейшая проблема мироздания — отношения между всеблагим Богом и падшим материальным миром. Филипп предлагает такое толкование этой проблемы: зло не абсолютно, злые силы подчиняются Святому Духу, поэтому познать истину означает освободиться от них: «Если вы познаете истину, истина сделает вас свободными». Факт познания означает гибель зла. Но истина сложна и доступна избранным, способным понимать и толковать «символы и образы». Христос — высший образец духовной свободы и пример возможности спасения, на его примере легко понять, как обрести Божественную Истину внутри себя. В этом евангелии проповедуется необходимость духовного слияния с Богом.

Совершенство человека — это душевный свет, мистическое озарение, соединение человеческого духа со всеобщей божественной духовной сущностью. Высшим примером этого и является Логос — Иисус Христос. По мысли автора этого евангелия, человек, не обладающий духовной сущностью, вовсе не человек, а животное в человеческом обличье. С другой стороны, только «дети Бога» или Сыновья Божьи угодны Отцу: «Жемчужина, если она брошена в грязь, не станет более презираемой и, если ее натрут бальзамом, не станет более ценной. Но всегда ценна для ее обладателя. Подобным образом Сыновья Божьи, где бы они ни были, всегда имеют ценность для их Отца». Собственно, само учение Филиппа — для избранных, для тех, кто способен последовать по пути Логоса, соединиться с Иисусом Христом.

Самое философичное из гностических текстов, «Евангелие от Филиппа» четко указывает путь от одного уровня реальности на другой, к Богу и истине: процесс познания происходит через откровение. Бытие оказывается знанием-бытием: «Невозможно, чтобы некто видел что-либо из вечного, если он не станет подобным этому. В истине не так, как с человеком, который в мире: этот видит солнце, хотя он не солнце, и он видит небо, землю и другие предметы, не будучи всем этим. Но ты увидел нечто в том месте — ты стал им. Ты увидел Дух — ты стал Духом. Ты увидел Христа — ты стал Христом. Ты увидел Отца — ты станешь Отцом. Поэтому в этом месте ты видишь каждую вещь, и ты не видишь себя одного. Видишь же ты себя в том месте. Ибо ты станешь тем, что ты видишь».

Здесь четко просматривается идея холизма — целостности и единства мироздания, проявляющегося в духовности, пронизывающей все его сферы. Понимание того, что мироздание едино, несмотря на все разнообразие его форм, — пронизывает всё «Евангелие от Филиппа».

В евангелии много говорится об открытии сокрытого, о символике познания, истине, опасности неведения. «Истина не пришла в мир обнаженной, но она пришла в символах и образах. [Человек] не получит ее по-другому». «…Тайны истины открыты в символах и образах». Познание — путь таинств, чтение символов: «…Мы проникаем туда — в сокровенное истины — путем символов презираемых и вещей слабых». Имена, даваемые вещам, часто ведут к заблуждению, и только откровение ведет к истине.

Люди делятся Филиппом не по социальным признакам, но по духу: «состояние души каждого» — вот единственный признак, который может быть положен в основу деления людей. Иисус — высшее познание, «свет совершенный», и задача заключается в том, чтобы он распространился на каждого. «И все, кто в нем, получат помазание. Тогда рабы будут свободными и выкуплены будут пленные».

В скрытом виде «Евангелие от Филиппа» содержит идею тщеты конформизма и покорности: «Осел, ходя вокруг жернова, сделал сто миль, шагая. Когда его отвязали, он находился все на том же месте. Есть люди, которые много ходят и никуда не продвигаются. Когда вечер настал для них, они не увидели ни города, ни села, ни творения, ни природы, ни силы, ни ангела. Напрасно несчастные трудились».

В этом евангелии говорится о созидательности свободы, знания и любви: «Знание истины возвышает сердце тех, кому не дано творить грех. Это делает их свободными и делает их выше всего. Но любовь созидает». «Любовь духовная — это вино и миро. Наслаждаются этим все те, кто будет помазан этим». «Тот, кто раб против своей воли, — он сможет быть свободным».

Быть христианином — значит приобщиться к Духу Святому, к свету познания и любви. «Ибо если бы был у них Дух Святой, дух нечистый не прилепился бы к ним». И еще: «Человек святой свят весь, вплоть до тела его. Ибо, если он получил хлеб, он освятит его, или чашу, или другое всё, что он получил, — он очищает это».

В «Евангелии от Филиппа» прямо сказано, что Иисус разным людям виделся по-разному: «Ибо он не открылся таким, каким он был (воистину). Но он открылся так, как (можно было) видеть его. Так (им всем) он открылся: он (открылся) великим — как великий, он открылся малым — как малый, он (открылся) ангелам — как ангел и людям — как человек… Некоторые видели его, думая, что видят самих себя. Но когда он открылся своим ученикам в славе на горе, он не был малым, он стал великим. Но он сделал великими учеников, чтобы они могли видеть его, великого».

В «Евангелии от Филиппа» четко определено, что Иисус является Сыном человека: «Господь — это Сын человека» (изречение 120). Автор остро полемизирует и с защитниками учения о непорочном зачатии Иисуса (стих 17) и о его воскресении, а также — с другими основополагающими догматами синоптиков. Очень интересна трактовка доктрины воскресения: «Те, кто говорит, что умрут сначала и воскреснут, заблуждаются. Если не получат сначала воскресения, будучи еще живыми, [то] когда умирают — не получат ничего». Фактически это иная формула необходимости обрести Бога в себе. Царство Божие наследуют не кровь или плоть, а исключительно душа человеческая. Именно эта «истинная плоть» может воскреснуть.

Из «Евангелия от Филиппа» следует, что христианский догмат о непорочном зачатии не был освящен древней арамейской традицией. Филипп критикует защитников этого утверждения: «Некоторые говорили, что Мария зачала от Духа Святого. Они заблуждаются… Когда бывало, чтобы женщина зачала от женщины[155]?» В качестве дополнительного аргумента приводятся слова Иисуса: «Отец мой, который на небесах». Автор евангелия пишет, что Иисус не сказал бы этих слов, если бы у него не было другого отца, он просто сказал бы «Отец мой».

Мария из Магдалы

Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему.

Евангелие от Иоанна, 20:17

В окружении Иисуса было много женщин, имена некоторых из них донесены до нас евангельскими текстами. Женщинам-сподвижницам Иисус придавал куда более высокий статус, чем в том старались уверить неофитов апостолы и Отцы Церкви. В отличие от учеников-мужчин, происходящих из беднейших страт иудейского общества и нередко неграмотных, женщины в окружении Иисуса нередко принадлежали к богатым галилейским родам и оказывали общине материальную поддержку: именно благодаря им и дарам, подносимым Иисусу-утешителю и целителю, его община могла удовлетворять свои весьма умеренные жизненные потребности: лепешки, оливы, жареная рыба, фрукты, вино…

Мария из Магдалы родилась в зажиточной семье сборщика податей, принадлежащего к галилейской элите. В западноевропейских апокрифических легендах сообщаются многие подробности, например, ее родителей звали Сир и Евхария.

Перинатальный период и роды были трудными и стоили жизни ее матери. Смерть рожениц, впрочем, как и новорожденных, была весьма распространена во времена Иисуса: погибало около 25 % молодых матерей и приблизительно столько же младенцев. Возможно, девочка перенесла родовую травму, описываемую в евангелиях как «одержимость бесами»: как повествуют апостолы-синоптики, 25 лет спустя Иисус изгнал из тела Марии семь бесов. На самом деле это могла была типичная истерия, также весьма распространенная в те времена вследствие плохого родовспоможения и травм головы ребенка при прохождении по родовым путям.

В Новом Завете имя Марии упоминается 12 раз, причем трижды в связи с ключевыми для христианства событиями: в сцене распятия Иисуса на кресте, при погребении тела и при его воскресении.

Фактически именно Мария из Магдалы заложила основы христианской догматики — я имею в виду основополагающую для религии идею воскрешения Христа: именно по ее свидетельству тело Иисуса исчезло из гробницы Иосифа Аримафейского[156] и затем у нее было видение живого Христа. Мария первая объявила, что Учитель воскрес из мертвых, и именно явление ей воскресшего Иисуса привело к появлению новой религии, по праву сделав Марию ее основательницей. Мария передала ученикам Иисуса слова явившегося ей Христа: «Иди к братьям моим и скажи: восхожу к Отцу своему».

Именно по всем этим причинам римский философ-платоник Цельс, автор «Правдивого слова» и ярый ниспровергатель евангельского христианства, назвал Марию кликушей, истеричкой, одержимой видениями.

На самом деле экзальтированный характер, перенесенная Марией травма варварской казни Иисуса, духовидческая практика, которой она научилась у него, видение и возвещение воскресения Христа — всё это в совокупности стало причинами визионерства простой галилейской девушки, не случайно названной в гностических текстах apostola apostolorum (апостол апостолов).

У гностиков, считавших себя последователями Марии Магдалины, она всегда выступала как «истинная восприемница заветов Христа» («Пистис София», «Евангелие от Филиппа»). Во многих гностических текстах именно Мария Магдалина стала центральной и самой влиятельной фигурой раннего христианства. Естественно, такое положение дел радикально отличается от принятых церковных канонов — места и роли Марии в синоптических евангелиях. Мария играет в гностическом христианстве как бы особую мистериальная роль, точно так же как отношения между мужчиной и женщиной для Иисуса являются моделью отношений между человеком и Богом.

Согласно одной провансальской легенде, Мария обладала сильнейшими визионерскими способностями. Уникальное мистическое чувство Марии оказалось столь заразительным, что после нее воскресшего Иисуса «увидели» другие его ученики. Это было настоящее суггестивное или гипнотическое «заражение» — мощная мистическая иррадиация, усиленная сильнейшими травматическими переживаниями учеников, накануне утративших Учителя и в одночасье оставшихся без привычной духовной опоры и поддержки.

В стихе 17:10–18 «Евангелия от Марии» апостол Андрей выражает сомнение, что Мария Магдалина действительно видела воскресение Христа и слушала его речи. Петр задает вопрос: «На самом ли деле Он втайне говорил с женщиной, а мы не знали о том?» Затем заявляет: «Неужели Он нам предпочел ее? Должны ли мы слушать ее?» Далее участник дискуссии Левий[157] укоряет Петра: «Но если Спаситель сделал ее достойной, разве смеешь ты отвергать ее? Конечно же, Спаситель знает ее хорошо. Поэтому он и любил ее больше нас».

Вплоть до III века Марию Магдалину христиане не просто причисляли к апостолам Иисуса, но нередко действительно называли Апостолом Апостолов. Даже тщательно отредактированные тексты канонических евангелий не могли скрыть того, что Мария Магдалина входила в ближайшее окружение Христа. Более того, именно из-за особой близости к Иисусу апостол Петр относился к ней с плохо скрываемым неодобрением.

В одном из давно известных гностических текстов «Пистис София» мы обнаруживаем дискуссию между Марией Магдалиной и апостолом Петром, а также намек на причину их соперничества: Петр жалуется Иисусу на то, что Мария все время говорит. Она должна соблюдать тишину и молчать. Но, оказывается, это сам Иисус воодушевляет ее на разговоры.

Кстати, причина указанного соперничества Марии и Петра выходит за пределы гендерных проблем того времени. Гностические евангелия представляют собой альтернативный взгляд как на развитие христианства, так и на идеологию последователей Иисуса. Спасение у гностиков происходит через знание (гнозис), а не через веру, как у апостола Петра. Есть веские основания полагать, что Петр и Мария Магдалина представляли собой разные линии в раннем христианстве: во всяком случае многие гностики принадлежали «партии» Марии, а не Петра.

Результаты противоборства апостолов и Марии сказались на исторической репутации Марии: в 591 году папа Григорий I издал энциклику, в которой говорилось, что Мария Магдалина была грешной и мерзкой блудницей: «Та, которую Лука называет грешной женщиной, которую Иоанн называет Марией (из Вифании), мы считаем, есть та Мария, из которой семь бесов были изгнаны по Марку». Грех же Марии Магдалины / Марии из Вифании был истолкован как блуд, то есть проституция.

Любой читатель Евангелий может легко убедиться в том, что нигде в Библии не говорится, что Мария Магдалина была проституткой[158].

Я не думаю, что этот оговор был результат ошибки или неверного истолкования разных евангелий, где сказано о трех разных Мариях и о том, что некая грешница — тоже по имени Мария — омыла ноги Иисуса[159]. Позже к такому отождествлению присовокупили блудницу Марию Египетскую. Традицию оговора Марии Магдалины заложили еще Ипполит Римский, Блаженный Августин, Климент Александрийский и Амвросий Медиоланский. Это был хорошо продуманный акт, подтасовка, при которой случайное совпадение имен было сознательно использовано клиром для дискредитации Марии Магдалины. Дело дошло до того, что Петр из Целлы именовал Марию meretrix и подчеркивал ее ненасытную похоть[160].

Как вообще получилось, что церковь объявила «блудницей» одну из самых близких Иисусу женщин, сыгравшую выдающуюся роль в становления раннего христианства? Для чего это было сделано? Ведь даже в канонических текстах этого нет и только путаница с несколькими евангельскими Мариями — весьма распространенным женским именем во времена Христа — позволила Григорию I пойти на изощренную и иезуитскую фальсификацию — приписать Марии из Магдалы «древнюю профессию»[161].

Ответы на указанные вопросы довольно просты: клиру было необходимо подорвать репутацию Марии и объявить ее проституткой для того, чтобы, во-первых, умалить ее роль в движении Христа, во-вторых, запятнать автора текста, не отвечающего принятому евангельскому канону, и, наконец, в-третьих, не допустить женщину в круг Христовых апостолов. Высокое звание апостола в сознании церковников было несовместимо со смертным грехом, а «грязная» женщина, возвестившая о воскрешении Учителя, в сознании «отцов церкви» была недостойна стоять у истоков церкви.

Кстати, дошедшее до нас евангелие еще одной Марии, последовательницы Магдалины, церковь тоже объявила ересью просто потому, что ее автором была женщина…

В конце концов, ошибку можно было легко исправить, но на протяжении многих веков церковь без устали утверждала, что Мария Магдалина была падшей женщиной. И только в 1969 году появилось довольно скромное опровержение, исходящее от католической церкви.

В гностических евангелиях Марии Магдалине уделено гораздо больше внимания, чем в канонических текстах, и со страниц этих книг она предстает ближайшим апостолом Иисуса. В «Евангелии от Филиппа» (63:33–36) прямым текстом сказано, что Иисус «любил ее более других учеников» и часто «целовал ее в губы»; мужчины же — ученики Христа — были недовольны таким его поведением.

Приведу соответствующую выдержку из «Евангелия от Филиппа» (стихи 55, 56): «[Господь любил Марию] более [всех] учеников, и Он [часто] лобзал ее [уста]. Остальные [ученики, видя] Его [любящим] Марию, сказали Ему: Почему Ты любишь ее более всех нас? Спаситель ответил им, Он сказал им: Почему не люблю Я вас, как ее? Слепой и тот, кто видит, когда оба они во тьме, они не отличаются друг от друга. Если приходит свет, тогда зрячий увидит свет, а тот, кто слеп, останется во тьме». Кстати, в коптском тексте Мария именуется словом koinonos, которое можно перевести как «спутница жизни».

В трактате «Панарион» одного из отцов церкви Епифания Кипрского (IV в.) есть даже не вполне приличные, кощунственные для ортодоксального христианина натуралистические подробности отношений Иисуса и Марии. В учении катаров и альбигойцев отношения Марии Магдалины и Христа имеют теогамический (богосупружеский) характер. В одной из версий таких отношений Страсти Христовы на кресте, или «священнобезумие любви» (saсra follia amores), привело к чуду непорочного зачатия Марией Магдалиной сына-наследника Христа Иосифа Сладчайшего.

Некоторые интерпретаторы используют эти и иные мифы для предположений о физической близости Христа и Марии, аргументируя это также тем, что евреям было запрещено целовать женщин, не состоящих с ними в родстве. Впрочем, надо иметь в виду, что у первых христиан поцелуй носил ритуальный характер, символизируя взаимную передачу Божьей благодати.

В книге «Святая кровь, Священный Грааль» выдвинута гипотеза о том, что Мария была женой Иисуса Христа и матерью его дочери Сары. Более того, здесь дана новая интерпретация свадьбы в Кане Галилейской, когда Иисус совершает чудо, превращая воду в вино: на самом деле это якобы была свадьба самого Иисуса. Хотя эта гипотеза далеко не безупречна, мы должны помнить, что Иисус-проповедник, равви, как истинный еврей, традиционно был обязан жениться и иметь семью.

На близость Марии к Христу указывает легенда, согласно которой после его смерти Мария обосновалась в Эфесе вместе с матерью Иисуса и апостолом Иоанном. Однако Григорий Турский приводит другую версию, легшую в основу нынешних спекуляций Дэна Брауна: будто Мария Магдалина вместе с братом, сестрой Марфой и святыми Максимином, Мартеллом и Кидонием перебралась провозглашать христианство в Галлию — город Массилию (Марсель) или в устье Роны (гг. Сент-Мари-де-ла-Мер или Экс-ан-Прованс на территории современной Франции). Мощи святой Магдалины до сих пор показывают в одной из церквей Прованса (Saint-Maximin-la-Sainte-Baume).

В книге «Женщина с алебастровым сосудом» Маргарет Старберд утверждает, что Мария после смерти Иисуса довольно долго жила в Александрии и пользовалась огромным почетом в кругах гностиков. Кстати, последнее объясняет многие легенды и культы Марии Магдалины, возникшие в первые столетия нашей эры по всему Средиземноморью.

Считается также, что Мария Магдалина благовествовала в Риме, о чем свидетельствует обращение к ней в послании апостола Павла к римлянам (Рим. 16:6). Вероятно, в связи с этим путешествием возникла связанная с ее именем «пасхальная легенда» — появление традиции пасхальных яиц: по легенде, когда Мария пришла к императору Тиберию и объявила о воскресении Христа, то император сказал, что это так же невозможно, как то, чтобы куриное яйцо было красным, и после этих слов куриное яйцо, которое он держал в руках, стало красного цвета.

Согласно еще одной мифологической версии, Мария удалилась в пустыню, где 30 лет предавалась строжайшей аскезе. Ее одежда истлела и тело прикрывали только длинные волосы. Изможденную плоть Марии ангелы возносили на небеса каждую ночь, дабы исцелять ее. Перед смертью Магдалину причастил случайно забредший в эти края священник. Последние минуты жизни Мария провела в обществе святого Максима, который похоронил старую соратницу в заложенной им церкви.

Я не могу принять известные спекуляции Дэна Брауна и других, согласно которой Иисус и Мария Магдалина имели незаконные любовные отношения просто потому, что кроме поцелуев, типичных между единоверцами, для этого нет никаких документальных оснований. Дело еще и в том, что любовь, которую открыл Христос, была не аскетической и не чувственной, а космической, выходящей за пределы пола: «Нет ни мужчины, ни женщины, ни эллина, ни иудея». Эти слова цитируют, чтобы показать равенство всех людей перед Богом, но в них содержится более высокий смысл, раскрытый в эпизоде с Марией в «Евангелии от Фомы» — это божественная тайна духовной любви, объединяющей всех людей. Любить по-христиански — это, прежде всего, быть милосердным, сострадать, испытывать жалость. Христианская любовь соответствует любви-каритасу — добрым делам, благотворительности, милости, духовности.

Хотя после смерти и воскрешения Иисуса в канонических евангелиях нет ни слова о дальнейшей судьбе Марии Магдалины, по всему Средиземноморью распространено множество легенд о том, что Мария Магдалина с ребенком бежала из Иерусалима и начала благовествовать.

Иисус мог доверить ей секреты, которыми не делился с апостолами-мужчинами. Между ней и апостолами могло идти ревностное соперничество. Некоторые из апостолов — особенно Петр — могли с презрением относиться к роли Марии Магдалины в евангельском движении из-за ее пола и считать ее взаимоотношения с Иисусом помехой для дела распространения благой вести[162].

История Марии Магдалины окутана многими мифами, легендами и символами. Она сама превратилась в символ и стала олицетворять дух древней богини, которой тысячелетия назад поклонялись по всей Европе и Ближнему Востоку. Была ли она супругой Иисуса Христа и произвела ли на свет от него ребенка — это с исторической точки зрения ныне недоказуемо. Тем не менее мифы о Марии Магдалине и ее взаимоотношениях с Иисусом по-прежнему существуют и для многих могут звучать более-менее убедительно. Ведь после двух тысяч лет подавления женского начала последнее все громче и громче вновь заявляет о себе. Так или иначе после 14 веков «блудничества» Мария Магдалина ныне предстает в образе христианской святой, и это весьма импонирует многим людям. Сегодня, как и во времена раннего христианства, Мария Магдалина олицетворяет то, что, увы, потеряла христианская церковь — женщину-подвижницу, любимую ученицу Христа.

Над современным образом Марии Магдалины работают десятки специалистов, в том числе такие авторитетные, как Элейн Пейджелс, Сьюзен Хаскинс, Эстер де Бэр, Дейдра Гуд, Карен Кинг, Ричард Макбрайен, Линн Пикнет, Виктор Саксер, Бейджент, Ли, Линкольн. Их книги позволяют совсем по-иному взглянуть на историю зарождения христианства. Даже такие консерваторы, как Кэтрин Янсен или Кеннет Вудвард, согласны с тем, что Мария Магдалина играла в христианской истории гораздо более значительную роль, нежели ей приписывает церковный канон.

В мариелогии существует даже версия, согласно которой Иисус, будучи феминистом, намеревался передать свою церковь в руки Марии Магдалины.

Евангелие от Марии Магдалины

Греческий текст гностического «Евангелия от Марии» сохранился в двух вариантах папирусов, относящихся ко II и III вв. Существует также перевод «Евангелия от Марии» V в. на саидском диалекте коптского языка. Это евангелие переведено на несколько языков, включая русский[163], однако точность переводов оставляет желать лучшего.

Дошедший до нас текст представляет собой перевод с греческого оригинала, к сожалению, частично утраченный. Не сохранилось начала евангелия (страницы 1–6), нет также страниц 11–14. Помимо коптского перевода есть греческий фрагмент памятника в папирусах Рейланда. Название текста — «Евангелие от Марии» — дано в конце его.

В «Евангелии от Марии» сподвижница Иисуса предстает не просто одной из учениц, но ей отведена первоапостольская роль. Действительно, Мария не просто находилась в «свите» Иисуса и не только оказывала его общине финансовую поддержку, но понимала Учителя гораздо лучше других учеников. На вопрос апостолов, как проповедовать Благую Весть язычникам, если она не сберегла самого Иисуса, Мария отвечает:

— Не плачьте, не печальтесь и не сомневайтесь, ибо Его благодать будет со всеми вами и послужит защитой вам. Лучше же восхвалим Его величие, ибо Он приготовил нас и сделал нас людьми.

Петр просит Марию:

— Сестра, ты знаешь, что Спаситель любил тебя больше, чем прочих женщин. Скажи нам слова Спасителя, которые ты вспоминаешь, которые знаешь ты, не мы, и которые мы и не слышали.

Мария отвечает:

— То, что сокрыто от вас, я возвещу вам это. Я созерцала Господа в видении, и я сказала ему: «Господи, я созерцала тебя сегодня в видении». Он ответил и сказал мне: «Блаженна ты, ибо ты не дрогнула при виде меня. Ибо где ум, там сокровище».

В «Евангелии от Марии» сохранились некоторые философские высказывания Иисуса, есть такой фрагмент, свидетельствующий о холизме Иисуса: «Все существа, все создания, все творения пребывают друг в друге и друг с другом; и они снова разрешатся в их собственном корне. Ведь природа материи разрешается в том, что составляет ее единственную природу».

Мария описывает также представление Иисуса о грехе: грех — то, что направлено против божественной природы вещей. Болезнь и смерть — результат приверженности к тому, что вас обманывает. Страсть происходит от чрезмерности и вызывает смятение.

Несколько других высказываний Иисуса из «Евангелия от Марии»:

— Мой мир приобретите в себе!

— Сын человека внутри вас. Следуйте за ним! Те, кто ищет его, найдут его.

— Не ставьте предела, кроме того, что я утвердил вам, и не давайте закона как законодатель, дабы вы не были схвачены им.

— Отныне я достигну покоя времени, вечности, в молчании.

Раймонд Е. Браун[164], Сюзан Хаскинс[165], Рамон К. Джусино[166] и ряд других авторов на основании скрупулезнейшего сравнительного текстологического анализа канонизированных евангелий и многочисленных папирусов библиотеки Наг-Хаммади пришли к ряду сенсационных выводов, радикально меняющих евангельскую версию Страстей Христовых. Я опущу обширнейшую аргументацию, с которой можно познакомиться в Интернете, и ограничусь выводами, к которым пришли Раймонд Е. Браун и Рамон К. Джусино:

— Мария Магдалина была основательницей, главным действующим лицом и лидером одной из первых христианских общин, возможно даже — той, которая известна как Иоаннова Община.

— Анонимный «любимый ученик», или «один ученик» Иисуса, фигурирующий в четвертом евангелии в мужском роде, на самом деле был женщиной, имя которой — Мария Магдалина. Видимо, отнюдь не случайно «любимый ученик» или «один ученик» появляется в семи местах «Евангелия от Иоанна» (1:35–40, 13:23–26, 18:15–16, 19:25–27, 20:1–11, 21:7, 21:20–24), но ни разу не называется его имя. Тем самым как бы подразумевается, что это сам Иоанн.

— Изо всех канонических евангелий исключены ссылки на Марию Магдалину как на «любимую ученицу» и основательницу общины последователей Христа. Взамен этого в тексте даются ссылки на «любимого ученика», превращенного редакторами в безымянного мужчину. Здесь важно подчеркнуть, что больше всего сведений о Марии Магдалине из четырех евангелий содержится именно в «Евангелии от Иоанна».

— С некоторой вероятностью авторство четвертого евангелия, известного как «Евангелие от Иоанна», на самом деле принадлежит, как о том говорится в самих евангелиях, «любимому ученику», то есть Марии Магдалине. Устойчивая связь между этими евангельскими персонажами оказалась столь значительной, что существует даже предположительная версия, согласно которой Мария была невестой Иоанна Богослова, но он отверг брак ради служения Господу.

При редактировании церковного канона клиру понадобилось не просто оттеснить женщин на задний план, но по возможности очернить — отсюда безосновательное отождествление «кающейся грешницы» и Марии Магдалины. Кстати, возможно именно это объясняет причину столь частого появления на страницах «Евангелия от Иоанна» загадочного «любимого ученика», сидящего рядом с Иисусом во время Тайной вечери (Ин. 13:23–26) и присутствующего у подножья креста (Ин. 19:26) без упоминания его имени.

Почему автор (или редактор) четвертого евангелия явно стремился сохранить личность «любимого ученика» Иисуса в секрете, что вообще нехарактерно для других евангелий? Ответ напрашивается сам собой: во-первых, этот ученик был чрезвычайно важной фигурой в истории их общины, и, во-вторых, четвертое евангелие изначально сильно смущало «ортодоксальных» христиан — не потому ли над ним пришлось так много «поработать» редакторам при создании церковного канона?.. Так или иначе, но Мария Магдалина, в отличие от большинства апостолов, не предала Учителя и до конца осталась верной Ему. Когда остальные апостолы ушли от креста — она осталась.

Согласно Раймонду Е. Брауну, только писатели гностических евангелий находились под влиянием образа Марии Магдалины как незаурядной провозвестницы Воскресшего Христа. Этот образ Марии Магдалины вдохновил писателей-гностиков сделать ее учеником, которого Иисус любил больше всех и основным приемником откровений после воскресения. Иными словами, писатели-гностики зародили традицию, представляющую Марию Магдалину в качестве любимого ученика Иисуса, возможно, в ответ на то, что они прочитали в четвертом евангелии.

Заменяя Марию Магдалину анонимным «любимым учеником», редакторы четвертого евангелия, тем не менее, не могли замолчать присутствие Марии у подножия Креста, у опустевшей могилы Иисуса и в качестве первого свидетеля его воскресения просто потому, что это было известно большинству раннехристианских общин. Но поскольку редактор четвертого евангелия стремился представить «любимого ученика» основателем главной христианской общины и очевидцем самых важных событий, то церкви пришлось пойти на явный подлог, поместив его рядом с реальной свидетельницей именно в ключевых местах рассказа — на Голгофе и у могилы Иисуса.

Тем более становится абсурдным сокрытие в отредактированном тексте четвертого евангелия имени «любимого ученика». Всё это весьма красноречиво: явно подделывая текст в ключевых местах истории, редактор прибег к простому обманному фокусу: сделал Марию Магдалину и любимого ученика двумя разными людьми, одновременно появляющимися в одном и том же месте и в то же самое время. Читатель, тонко чувствующий текст, не может не почувствовать явных структурных изменений, изъянов, несообразностей, даже явных «подчисток» именно в вышеперечисленных местах «Евангелия от Иоанна»… Вчитайтесь в текст сами (Ин. 19:25–26):

При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина. Иисус, увидев Матерь и ученика тут стоящего, которого любил, говорит…

В первом предложении (стих 25) мы видим перечень женщин, стоявших у Креста Иисуса. Во втором предложении (стих 26) неожиданно появляется «ученик, которого любил (Иисус)», естественный в этом контексте лишь при условии, что им является одна из указанных женщин…

Ситуацию проясняет «Евангелие от Филиппа», в котором прямо сказано:

Трое шли с Господом все время. Мария, Его мать, и ее сестра, и Магдалина, та, которую называли его спутницей [жизни]. Ибо Мария — его сестра, и его мать, и его спутница.

Нужны ли дополнительные комментарии особенно в свете важной фразы, характеризующей Марию Магдалину как спутницу жизни Христа?..

Комментаторы четвертого евангелия отметили превосходство «любимого ученика» над Петром в ряде описанных эпизодов. Но отношения между Петром и «любимым учеником» весьма похожи на отношения между Петром и Марией Магдалиной в собрании папирусов библиотеки Наг-Хаммади. Так, «Евангелие от Марии Магдалины» изображает Петра ревнующим к тем откровениям, которые Магдалина получила от воскресшего Христа. В «Евангелии от Филиппа» отношения между Иисусом и Марией Магдалиной контрастируют с его отношениями с остальными учениками. Смещение апостола Петра на задний план по сравнению с Марией Магдалиной также встречается в «Евангелии от Египтян» и в «Пистис Софии». Всё это также наводит на мысль о том, что редактор четвертого евангелия превратил Марию Магдалину в безымянного ученика мужского пола, сохранив лейтмотив отношений между этим учеником и Петром.

Возможно, при редактировании этого евангелия были использованы слова самого Иисуса, приведенные в другом папирусе — «Евангелии от Фомы». Вот эти слова: «Вы сделаете женское как мужское», но они использованы вне контекста с фразой, действительно произнесенной Христом.

Увы, Мария Магдалина до сих пор остается наиболее загадочной фигурой в окружении Христа, что во многом связано с глухим молчанием синоптических евангелий и с официальной позицией церкви. Всё это — при том, что речь идет о женщине, присутствующей при ключевых, определяющих событиях христианской истории. Даже самому непредвзятому человеку должно показаться странным, ненормальным, даже абсурдным, что Мария Магдалина — главный свидетель этих трех христианообразующих явлений — оказалась персоной нон грата как для других апостолов, так и для институализированной христианской церкви.

Ранее я уже объяснял причины сокрытия главенствующей роли Марии в Христовой общине и ее очернения как женщины. За исключением Девы Марии, культ которой возник в V веке, вклад всех иных женщин, игравших огромную позитивную роль в развитии ранней христианской церкви, преуменьшался церковью на протяжении всей истории христианства. В мировоззрении руководителей институциональной церкви ни одна направляемая женщиной паства не могла считаться апостольской. Клаудиа Сетзер[167] считает, что всё это является следствием мужского шовинизма: приоритет и подвижничество Марии Магдалины, как и других членов ранних христианских общин, стали помехой для основателей институциональной церкви. Как тут быть с практикой самого Иисуса Христа, который на собственном примере учил с равным уважением и достоинством принимать больных, бедных, униженных, гонимых и женщин?..

Иаков

Не выходя из Иерусалима, св. апостол и брат Господень умел действовать, как лицо вселенское; и можно сказать, что он был первым вселенским патриархом Нового Завета.

Г. Орлов

Имя Иакова Алфеева фигурирует в «Деяниях апостолов», в Послании к Галатам (Гал. 1:19) и в евангелиях от Матфея и Марка, где перечисляются братья Иисуса — Иаков, Иосия, Иуда и Симон. Ему приписывается «Послание святого апостола Иакова» с «предостережением богатым». При всем том каноническое Священное Писание скандальным образом отодвигает в тень первого наследника и правопреемника Иисуса Христа Иакова, ставшего руководителем его общины после казни брата.

После смерти Иисуса Иаков фактически занял в общине его место, что никак не устраивало Петра и Павла — поэтому апостолами были предприняты чрезвычайные меры, дабы вытеснить имя Иакова из истории христианской церкви. Это было сделано столь виртуозно и «навечно», что в соборе Петра в Риме ныне представлены изображения всех первоепископов и пап христианской церкви, кроме первого среди них — Иакова… Мне известна только одна картина — древняя икона, изображающая бегство Святого семейства в Египет, на которой, кроме девы Марии, Иосифа и Иисуса, присутствует четвертая фигура — его брат Иаков Справедливый.

Согласно ортодоксальному христианскому богословию, непорочность девы Марии делала невозможным появление родных братьев и сестер Иисуса — поэтому их называют либо двоюродными, либо сводными (детьми названного отца Иосифа от первого брака), однако евангельский текст не дает для этого веских оснований. В текстах древнейших из канонических евангелий настойчиво повторяется, что как Иисус, так и перечисляемые евангелистами братья и сестры были детьми Марии. На это прямо указывает прямая речь евангелистов: «Она родила Сына Своего первенца» (Мф. 1:25; Лк. 2:7). Слово «первенец» трудно истолковать иначе, как то, что Иисус был не единственным сыном Марии[168].

Кроме того, в синоптических евангелиях и «Евангелии от Иоанна» об Иакове Алфееве говорится как о брате, который пошел за Иисусом, тогда как некоторые другие его близкие родственники не признали Иисуса как Мессию. Твердость церкви в нежелании признать наличие родных братьев и сестер Иисуса вполне понятна: они были просто неудобны для церкви, такое родство несовместимо с христианским догматом о непорочном зачатии, который включает как необходимый компонент признание того, что Мария пожизненно оставалась девственницей, родившей сына чудесным путем.

Уверовав в учение Иисуса скорее всего уже после смерти брата, Иаков стал главой первой Иерусалимской общины христиан, считавшей себя истинным Израилем. Именно в силу близкого родства с Иисусом Иаков бесспорно занимал особое место в раннехристианской общине, став одним из ее «столпов» (Гал 2:9), наследником прав брата. Эта община состояла исключительно из евреев, следовавших закону Моисея, но признававших Иисуса Мессией. Здесь надо иметь в виду, что прежде чем стать религией христианство было отколовшейся от иудаизма сектой, общинной мистерией — учением о пробуждении духовных сил и достижении высшего состояния души — состояний, присущих самому Иисусу Христу.

Первые 30 лет после смерти Иисуса Иаков фактически был главой христианской церкви, этого «братства нищих». Его послание не включено в Библию, потому что в нем Иисус предстает как человек: здесь говорится об Иисусе не как о Сыне Бога, а как о «слуге „Божием“», призванным для служения. Иудеохристиане были убеждены в том, что Иисус был человеком и пророком, на которого сошел «Дух Божий». Святость, избранность Иисуса Иаков понимал как новое рождение, новое сознание, новую жизнь, призванность Богу для служения Ему.

Иаков и семья Иисуса никогда не говорили о непорочном зачатии и воскресении Иисуса. По этой причине семья Иисуса (за исключением его матери Марии) оказалась «лишней» для церкви. Официальная христианская история постаралась вообще скрыть целое тридцатилетие иерусалимских событий после ухода Иисуса, беря свой отсчет со времени смерти Иакова.

На Иерусалимском Соборе (50 или 51 г. н. э.) Иаков, будучи ровней апостолам Иисуса, выступил оппонентом Павла, требовавшего от неофитов полного отказа от «бремени» иудейского Закона, прежде всего от исполнения заповеди обрезания. По мнению Иакова, христиане-иудеи должны строго исполнять все заповеди Торы, ибо для них это стало уже глубоко упрочившейся традицией, ломать которую — не богоугодное дело (см. Деян. 15:19–21). Ныне установлено, что членов первой христианской общины даже хоронили по еврейским, а не по христианским традициям. Возможно, Иаков и семья Иисуса действительно сузили роль Христа до локальной еврейской общины, тогда как Петр и Павел понесли его идеи в широкие народные массы, но надо иметь в виду, что при этом истинное христианство, по версии Иакова, пришло в упадок, уступив место вымышленному христианству, по версии Павла: я имею в виду замену учения Иисуса учением об Иисусе, подмену идеи эволюционного духовного преобразования мира и установления Царства Божьего на земле — учением о божественности Христа. Церковь предпочла божественность Иисуса его человечности, утратив при этом дух его учения и забыв о принципах устроения Царства Божьего на земле.

Но даже в новозаветном каноне Иисус трактуется то как человек, то как Бог; при этом иногда идет речь о Царстве Божием на земле, иногда — на небе. Возможно, эти противоречивые тенденции были результатом так и не преодоленной борьбы разных течений раннего христианства. В евангелиях нет ни Троицы, ни Святого Духа. Это, скорее всего, означает, что редакторы старались все-таки держаться «близко к тексту» и не покушались на «основы основ».

Посмертное обожествление Иисуса было огромной ошибкой клира, повлекшей за собой все те последствия, которые ныне привели к упадку христианства. Логика была простой, но пагубной: Христос должен быть Богом, дабы существовало христианство. Ведь если Христос не воскрес, то это означает, что церковь два тысячелетия лгала о Боге. И она действительно лгала — ныне это понимают все мыслящие люди, но оставь Иисуса человеком, обретшим Бога в себе, следуя его учению (а не извращая его на всех этапах своей истории), церковь лишь укрепляла бы свои позиции в мире — правдой об Иисусе и своими благими (а не богомерзкими) делами!

Потрясения Иудейской войны (66–73 гг. н. э.), разрушение храма и особенно восстание Бар-Кохбы (132–135 гг. н. э.) стало мощным ударом по церкви Иакова: евреи были окончательно вытеснены из первых христианских общин неофитами-язычниками и был избран епископ «от необрезанных». В конечном итоге Лука вычеркнул Иакова из истории, Павел взял верх над Иаковом и центр христианского движения постепенно переместился из Иерусалима в Рим.

Своей высоконравственной жизнью, заботой о бедных и враждебностью к богачам Иаков стяжал в народе прозвище Справедливого или Праведного и своей позицией непротивления навлек на себя ненависть храмовых священников.

В 62 г. н. э., воспользовавшись пересменкой прокураторов в Палестине, еврейский Синедрион приговорил Иакова к побиению камнями. В книге «Иудейские древности» (93 г. н. э.) Иосиф Флавий поведал о побитии Иакова камнями (62 г. н. э.), причем суд над братом Иисуса вершил Ханан Младший — сын того, кто допрашивал Иисуса (Ин. 18:13, 19–24). Евсевий Кесарийский подробно поведал об убийстве Иакова «жестокими» иудеями, якобы размозжившими ему голову дубиной в то время, когда он продолжал молиться. Скорее всего, это следует отнести к христианской мифологии, потому что авторитетные еврейские раввины, например Ѓиллель, также ратовали за мирное сосуществование с римлянами, а глава Синедриона Гамлиэль защищал арестованных апостолов на судебном заседании и убедил их отпустить (Деян. 5:34–40). По всей вероятности, Иаков действительно погиб во время антиримских волнений, но красочные подробности «жестокости» соплеменников являются легендарным преувеличением, характерным для раннего христианства.

После ухода из движения Иакова и семьи Иисуса, управлявших иерусалимской общиной более 30 лет, первые роли в христианстве стали играть Петр и Павел. Прискорбно то, что это привело не просто к вытеснению семьи Иисуса из церковной истории и утрате документальных следов первых десятилетий общины Иисуса, но к радикальному изменению его идей и образа: из Пророка, Вестника, величайшего носителя нового сознания он трансформировался в одну из ипостасей Бога.

Здесь уместно вспомнить об иудеохристианстве и о том, что христианство возникло как одна из иудейских сект, потому что первыми прозелитами были евреи. Первые иудеохристиане были верны еврейской вере во всем, кроме одного чрезвычайно важного положения — они верили в то, что Иисус Христос был долгожданным Машиахом, Мессией. Ранние христиане из евреев (иудеохристиане или «мессианские евреи»), приняв основные идеи Христа, продолжали соблюдать основные предписания иудаизма и законы Моисея. Но по мере роста числа христианских неофитов-язычников иудеохристиане все больше оттеснялись на задний план. Следы этого процесса заметны в синоптических евангелиях и, в особенности, в посланиях апостола Павла.

В Иерусалиме доминировали иудеохристиане, в христианских общинах диаспоры — последователи Петра и Павла. После разрушения Храма (66 г. н. э.) большинство иудеохристиан бежало из Иерусалима, а в начале II в. произошел их раскол на радикально настроенных эвионитов (от вритского эвионим, «нищие») и умеренных — назареев, считавших соблюдение законов Торы необходимым только для христиан из евреев. Во время иудейского восстания против римлян эвиониты бежали от преследований за Иордан. Эвионитство просуществовало в Персии и Сирии до конца IV столетия. Эвиониты требовали строгого исполнения предписаний еврейского религиозного закона (Ѓалахи) ото всех христиан в равной степени. Этим они отделяли себя от гностиков и держались от них обособленно. При этом эвиониты видели в Иисусе только смертного человека и пророка, а в Павле — лжепророка, глашатая сатаны. Назареи же считали Иисуса «Сыном Божиим».

В секте элксаитов (II в.)[169] черты иудаизма соприкасались с элементами гностицизма. По этой причине ее считали еретической как евреи, так и христиане. Здесь важно то, что уже на самой ранней стадии христианства Христовым идеям любви, единства, сотрудничества, взаимопонимания противостояла практика распри, соперничества, взаимных обвинений.

Большинство иудеохристиан не признавали зачатия Иисуса от Святого Духа. В арамейском языке (как в иврите и в коптском) «Святой Дух» (Руах ѓа-Кодеш) — женского рода, то есть является просто символом женского начала («Евангелие от Филиппа»). Догмат о непорочном зачатии возник только среди людей, не говоривших по-арамейски, то есть вне почвы родины Иисуса — духовной и географической.

Официальное порицание христиан иудаизмом провозглашено добавкой к Восемнадцатичастному благослову «Шемы Израиля» («Слушай, Израиль») (около 70 г. н. э.). С этой поры христиане все больше и больше чувствовали себя в синагогах проклятыми и еретиками.

После бегства иудеохристиан из Иерусалима они сами все больше отмежевывались от иудаизма и стали отвергать мессианские надежды евреев на восстановление Храма. Вероотступниками и еретиками их считали не только евреи, но и христианская церковь, лишь позднее изменившая обвинение в еретичестве на «заблудших братьев». Евсевий (IV в.) называл иудеохристиан «обольщенными, но не оторванными от Господа», а Епифаний Кипрский (конец IV — начало V в.) окончательно внес их в список еретиков. Иными словами, иудеохристиане были отвергнуты как иудеями, так и христианами.

В V–VI вв. иудеохристиане попытались все же ассимилироваться в христианской среде, внеся иудейские элементы в более поздние секты, с которыми церковь боролась как с «иудействующими». Затем движение Иакова постепенно полностью сошло на нет.

Только в XIX в. произошло некое возрождение иудеохристианства под лозунгом «Евреи за Иисуса». Эта небольшая религиозная группировка представляет христианство единственной истинной еврейской религией и исповедует доктрину, согласно которой Иисус не явится до тех пор, пока евреи не обратятся в христианство.

Хотя в истории церкви Павел взял верх над Иаковым и в результате иудеохристианство почти исчезло, и, несмотря на то, что сегодня мало кто помнит о первом отце христианской церкви, я убежден в том, что рано или поздно справедливость восторжествует и брат Иисуса, как и Мария Магдалина, займут в истории христианства место, принадлежащее им по праву — заодно это будет огромный шаг в направлении ренессанса идей Иисуса Христа и торжества его учения, направленного против несправедливости, неравенства и всего зла мира.

Евангелие Иуды

Апостолы, свои грехи скрывая,

Меня во всех неправдах обвиняя,

События опишут искаженно.

А. Б. Черных

Гностическое евангелие, получившее не вполне адекватное название «Евангелия Иуды», — одна из наиболее значительных археологических находок XX века[170]. Этот коптский кодекс на папирусе, известный как кодекс Чакос, был обнаружен в библиотеке Наг-Хаммади и подготовлен для издания под эгидой Национального географического общества в Вашингтоне (1959)[171].

Свиток, состоящий из 62 листов папируса, несколько раз перекупался коллекционерами, пока его не приобрел Фонд Мекенас, взявшийся за его перевод. Название «Евангелие Иуды» записано на последнем листе папируса.

Найденный текст, скорее всего, является одной из копий или переводом утраченного греческого оригинала. Не вызывает сомнений то, что книжникам он был известен гораздо раньше — книга с таким названием упоминается во всеобъемлющих сочинениях Иринея Лионского и Епифания Кипрского (II в. н. э.)[172]. Подлинность найденного «Евангелия Иуды» установлена с использованием пяти достоверных физических методов.

Дошедший до нас экземпляр «Евангелия Иуды» написан около 300 г. н. э.[173] Это не рассказ о жизни Иисуса, как синоптические евангелия, а новая интерпретация Страстей Христовых, адресованная читателю, уже хорошо знакомому с событиями жизни Иисуса Христа. По словам исследователей и переводчиков сенсационного манускрипта, «это Евангелие дает совершенно отличное от устоявшихся в христианском вероучении понимание Бога, мира, Христа, концепции спасения, человеческого бытия, не говоря уже о самом Иуде».

Фактически мы имеем дело не просто с оправданием Иуды, но с совершенно новым представлением об Иисусе, очень человечном и земном, но вместе с тем проницательном, духовно и интеллектуально превосходящем своих учеников.

В свитке мало внимания уделяется телесному и много духовному, здесь имеется, скажем, такое обращение к Богу: «Дай нам знание духовное. Яви нам Свою тайну, дабы получили мы знание: откуда мы происходим, и куда мы идем, и что нам делать с жизнями своими».

Об Иисусе здесь говорится исключительно как о человеке, призванном нести человечеству Благую Весть, но тут же сделана оговорка, что человек «еще не нашел избавления от тюрьмы сей…»

В духе последнего высказывания Иисус даже позволяет себе потешаться над недалекостью учеников и высказывает отнюдь не каноническое отношение к Царствию Небесному, отрицает свою миссию спасения человечества, лично просит Иуду поспешить с данным ему секретным поручением… Место мистической драмы космических масштабов в благовествованиях Матфея, Марка, Луки и Иоанна у Иуды занимает, если можно так выразиться, правда жизни, правда вполне земного и бренного существования Иисуса, душой рвущегося к Небесному Отцу.

Почему всё это так важно? Потому, что агиография — жалкий жанр, умаляющий божественное многообразие человека. Гностические евангелия ценны именно расширением наших представлений о масштабе личности Иисуса, о его человечности, способной как возвыситься до божественных масштабов, так и ярко демонстрирующей, что ничто человеческое Иисусу не чуждо. Вместо пресного и мистифицированного «Жития» со страниц ряда гностических евангелий предстает рельефный и живой человек, духовно упреждающий свою жестокую, бесчеловечную эпоху.

Гностические евангелия, не вошедшие в христианский канон, свидетельствуют даже не об «ином Христе», но о том, что нет никаких непоколебимых доктрин, что их не было и в самом начале, то есть во времена живой, невыдуманной, реальной, исторической жизни Иисуса Христа. Оказывается, исторический Иуда не только не был предателем, но — тем единственным учеником и другом, которому Иисус мог доверить самую ответственную миссию, выданную затем апостолами как предательство[174]. Кстати, апостол Павел тоже ничего не писал о предательстве Иуды на Тайной вечере.

Из этого евангелия следует, что Иуда выдал Христа римлянам по его же просьбе, самоотверженно отказавшись от всего — от славы в веках, признания своего евангелия и даже самой жизни. Чтобы все же оставить о себе след в истории, Иуда задумал поцеловать Христа в момент, когда привел к нему воинов, но мы знаем, что именно этот поцелуй сыграл отрицательную роль в отношении потомков к Иуде.

Сомнения грызут меня с упорством

Червя, сгрызающего дерево до срока.

Отмеченный печатью непокорства,

Мой труд достоин участи жестокой.

Наверно, буду проклят навсегда я,

И всеми буду понят извращенно,

Апостолы, свои грехи скрывая,

Меня во всех неправдах обвиняя,

События опишут искаженно[175].

«Евангелие Иуды» начинается с эпизода последней вечери Христа в Иерусалиме. Ученики возносят молитвы Господу, а на лице Иисуса появляется усмешка. В канонических евангелиях Учитель никогда не смеется, а здесь смеется то и дело, как, видимо, это часто делал исторический Христос. «Почему Ты смеешься над нами?» — спрашивают уязвленные апостолы. Учитель объясняет, что смеется не над ними. Его смешит их наивное представление о том, что своими молитвами они могут угодить Богу. Ученики обижены — все, кроме Иуды, который один понимает значение усмешки Учителя. Здесь Иисус даже применяет уникальное для евангелий выражение «ваш Бог», подчеркивающее отличие его Бога от «бога апостолов» («бога иудеев»).

Пораженный проницательностью Иуды, Иисус говорит ему: «Отойди от прочих, и я сообщу тебе тайны Царства [Небесного]». Что это за тайны? Именно Иуде Иисус открывает секрет и природу богосыновства: Сын Божий означает присутствие в человеке Божьей искры, открывающей ему тайны неба и земли. Такую искру Иисус ощущает в себе, и Иуда чувствует ее в Учителе: «Я знаю, кто Ты и откуда Ты пришел, — говорит Иуда Христу. — Ты пришел из страны бессмертия…» Те люди, которые несут в себе Божью искру, открывают другим путь в блаженную страну. А усмехается Иисус только потому, что апостолы, так и не уразумевшие идеи Учителя, продолжают молиться не милостивому Богу Иисуса, но мстительному Богу Ветхого Завета, который, по версии гностического евангелия, не любит людей и является источником их страданий. К тому же им, ученикам, неведом его, Учителя, тайный замысел.

В земной драме Иисуса, — повествует это евангелие, — Иуде, как и самому Христу, предназначена жертвенная роль: Иисусу настало время вернуться в Царствие Небесное (в «Евангелии Иуды» — Барбело), а для этого ему необходимо избавиться от «человека, Меня облекающего». В стремлении к царству чистого духа человеку необходимо совлечь с себя, преодолеть плоть, умереть физически, дабы возвыситься духовно. Иисус просит Иуду выдать его римлянам, чтобы плоть его была принесена в жертву. Именно на Иуду Иисус возлагает задачу помочь ему избавиться от тягот материального существования.

Естественно, Иуду страшит возложенная на него миссия: «Мне было видение, — признается он. — В нем апостолы побивали меня камнями». «Да, — отвечает Иисус, — тебя будут проклинать в поколениях, но ты в конце концов воцаришься над ними… Подними глаза свои и взгляни на облако, и на свет в нем, и на звезды его окружающие. Та звезда, что выше всех, — твоя звезда». И тогда Иуда соглашается выдать Иисуса первосвященникам.

Заканчивается «Евангелие Иуды» с краткостью, которую один из комментаторов назвал хемингуэевской: «Они подошли к Иуде и сказали ему: „Что делаешь ты здесь? Ты ученик Иисусов“. Иуда ответил им, как они желали. И он получил деньги, и он отдал Его им».

О невозможности включения в христианский канон текста «Евангелия Иуды» говорит такой его фрагмент: «Вот, Бог принял вашу жертву от рук священников, то есть служителей заблуждения; Господь же повелевающий, Тот, Который Господь над всем, в конце дней посрамит вас». Даже если здесь речь идет о еврейских «служителях заблуждения», я считаю одну эту фразу глубочайшим прозрением Иисуса в отношении церковных исказителей любой религии.

Характерна реакция церкви на появление нового апокрифа. Уже через неделю после его обнародования Папа Римский Бенедикт XVI заявил: «Иуда был жадный лжец, который поставил свою страсть к деньгам выше своих взаимоотношений с Иисусом и своей любви к Богу. Для Иуды реальны только власть и успех, любовь в счет не идет». Коротко и ясно, но сильно попахивает религиозным догматизмом. Я уж не говорю о новых, современных попытках очернить инакомыслие и возможность иных версий реальности — речь идет о возложении вины за смерть Иисуса на мифическую общину каинитов, якобы молящихся каноническим библейским злодеям, в том числе Каину, Исаву и Иуде.

Справедливости ради, не все католики согласились с папой и новыми гонителям «ереси». В марте 2005 года в австрийском городе Линце в бывшем храме урсулинок была представлена художественная инсталляция «Реквием по нашему другу Иуде Искариоту». В сопровождающем тексте сказано: Иуда должен быть причислен к лику святых. Ведь он не совершил самоубийства, это другие апостолы с ним расправились. Иуда изображен с нимбом вокруг головы и назван предстателем за всех самоубийц, за всех исключенных и отлученных, за всех осмеянных и отступников.

В Ватикане глава Папского комитета по исторической науке, монсеньер Вальтер Брандмюллер склоняется к тому, что реабилитация Иуды вполне возможна и что он не был злым, а выполнял свою часть Божественного плана. Более того, влиятельный католический писатель Витторио Мессори считает, что демонизация Иуды давно стала непопулярной и что он сыграл одну из главных ролей в мистерии казни, воскрешения и искупления грехов человечества Иисусом Христом.

А вот православный клир единодушно поддержал мнение патриарха Московского и всея Руси Алексия II, назвавшего новое евангелие вредной гностической ересью. Цель подобных сочинений, заявил патриарх, — «показать равноценность добра и греха». Поддерживая Алексия II, Российское библейское общество заявило, что шумиха вокруг «Евангелия Иуды» раскручивается на Западе исключительно с коммерческими целями. Обращаю внимание на то, что если на Западе история с «Евангелием от Иуды» вызвала громкий резонанс, то в России прошла почти незамеченной, ограничившись указанным эпизодом.

Крупный знаток Библии Луис Пайнкауд недавно сказал, что нынешняя реабилитация Иуды — прямое следствие коллективной вины христиан за клевету на евреев и за холокост. Ведь начиная со смерти Христа, Иуда для христиан стал символом еврейства: его продажности, предательства, жадности до денег и т. д. А тут оказывается, что Иуда — лучший друг Иисуса, единственный, на кого он мог положиться в самом важном деле жизни и смерти… В свете невиновности Иуды — новое евангелие становится отправной точкой для борьбы с антисемитизмом, на протяжении двух тысячелетий так или иначе эксплуатируемым христианской церковью.

Иоанн

Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.

Апостол Иоанн

Четвертое каноническое Евангелие от Иоанна написано в 95–100 гг. н. э. в Эфесе, ставшим после разрушения Иерусалима одной из восточных столиц христианства[176]. Я не разделяю такую точку зрения. Традиция приписывает авторство одному из учеников Иисуса Иоанну Заведееву — апостолу любви, дожившему до глубокой старости, хотя, как мы уже видели, «любимым учеником» в этом тщательно отредактированном евангелии вполне могла быть Мария Магдалина, находившаяся у креста распятого Иисуса среди близких ему женщин.

Согласно преданию, Иоанн претерпел мученичество в Риме во времена Нерона, был сослан на полупустынный остров Патмос, где написал знаменитое «Откровение» («Апокалипсис»), а затем поселился в Эфесе. Согласно житию, проповедь Иоанна повсеместно сопровождалась многими чудесами, споспешествующими обращению язычников.

Иоанну традиционно приписывается авторство пяти книг Нового Завета: «Евангелия от Иоанна», 1-го, 2-го и 3-го послания Иоанна и «Откровения Иоанна Богослова» (Апокалипсис), записанных его учеником Прохором.

«Евангелие от Иоанна» существенно отличается от трех синоптических евангелий, с которыми Иоанн был, несомненно, знаком. Евангелие написано для евреев диаспоры с использованием текстов Ветхого Завета, взятых не из Септуагинты, а из древнееврейского подлинника. Многие иудаистские формулировки приводятся в подлинном арамейском звучании. Христианские историки II–III вв. — ученик Иоанна Паппий, Климент Александрийский и Ориген считали, что четвертое евангелие написано очевидцем и потому имеет большую историческую ценность.

Имя Иоанна в четвертом евангелии вообще не упоминается; вместо него фигурирует уже указанный анонимный «любимый ученик», из-за чего авторство Иоанна ставится под сомнение. Хотя Паппий, Ириней и Евсевий засвидетельствовали такое авторство, последнее оспаривалось уже в древности (пресвитер Гай, секта алогов и др.). Из известных оппонентов Иоаннова авторства упомяну имена Гердера, Штрауса, представителей тюбингенской и либерально-протестантских школ. Кроме уже указанных обстоятельств, сомнение вызывало то, что Иоанн Богослов создал столь совершенное произведение в возрасте около 100 лет.

Уже начало этой книги свидетельствует о существенной трансформации автором образа Иисуса-Логоса: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть». (Ин. 1:1,3)[177]. Через Логос человек может достичь единения с божеством) — эта мысль, положенная в фундамент христологии, является отправной для последующего обожествления Иисуса Христа. Здесь важно отметить, что одновременно это начало полемики с гностиками и александрийцами (в частности — с первым еретиком христианства Керинфом), проповедовавшими историю Иисуса как обыкновенного человека, за праведность и мудрость объявленного Мессией.

По свидетельству Климента Александрийского, Иоанн заметил некоторую неполноту в сказаниях о Христе, содержащихся в трех синоптических евангелиях, которые говорят только о внешних событиях в жизни Христа, и потому написал евангелие духовное.

В четвертом евангелии значительно острее чувствуется спор автора с иудейской средой, не признающей божественности Иисуса. И наоборот, возвышеннее звучит свидетельство Христа о своей Божественной тайне. Раздел, обычно именуемый Книгой Знамений (Ин. 1:19–12:50), свидетельствует о знаках высшей небесной природы Христа. Суперидея Иоанна — сначала показать схождение в мир Логоса (Слова Божьего, Иисуса) и затем — его восхождение к Отцу. Что касается самого евангелиста, то он определяет цель своего евангелия так: «Сие написано, дабы вы уверовали, что Иисус Христос есть Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его» (Ин. 20:31).

Из «Евангелия от Иоанна» и из Иоанновых посланий можно заключить, что с явлением Христа равно уничтожается иудейство и язычество, а отношение человека к Богу выражается во внутреннем единении с Самим Богом, обнаруживающемся в любви.

Иоанн был уверен, что только Божественное происхождение Иисуса может дать христианам опору для их веры во Христа именно как в единородного Сына Божия, ибо только с такой верой можно достигнуть спасения или, как выражался Иоанн, «иметь в себе жизнь». На самом деле «духовное евангелие» Иоанна носило исключительно идеологический характер, поскольку ставило цель «привлечения слушающих к вере» (Иоанн Златоуст).

Рудольф Бультман и другие текстологи обратили внимание на сильный гностический фон четвертого евангелия: здесь Христос-Логос-Свет является источником откровения, а спасение — откровением, обретаемым благодаря знанию Отца (Ин. 17:3). Уверовавшие в божественность Иисуса, как и он сам, становятся детьми Бога. Можно привести много других параллелей между «Евангелием от Иоанна» и гностическим «Евангелием истины». Это позволяет сделать предположение о существовании радикального крыла Иоанновой общины. Так или иначе, но Иоанн был наиболее эллинским из евангелистов, а его «гностицизм» и весь круг идей вытекают из иудейского сектантства, коренящегося в палестинской почве.

В четвертом евангелии перед нами предстает образ Иисуса, практически лишенный тех человеческих черт, которые любят христиане по евангелиям синоптиков.

Иисус Иоанна дистанцирован от людей, он не с ними, а над ними изначально и до конца драмы. Его изречения императивны, а чудеса таинственны. Роль Петра уравновешена ролью Иоанна, который предан учителю более всех и которому поручена забота о Богоматери. Как всегда бывает в литературе, идеологическая нагрузка здесь потеснила очарование художественного вымысла.

Если верить апостологии, то все без исключения ученики Христа добивались успехов в обращении язычников и «утверждении новопросвещенных» не столько проповедью его идей, сколько воскрешением мертвых или, наоборот, массовыми убийствами. Не верите? Вот отрывок из «Жития апостола Иоанна»:

Народ пришел в ярость и начал бросать в Иоанна каменьями, но все камни, вместо Иоанна, летели на бросающих их. Иоанн же, подняв руки на небо, стал молиться, и вдруг воздух сделался так горяч, что до 200 человек из народа умерли, а остальные едва пришли в себя от страха и начали просить милости у Иоанна.

Или, для убедительности, такой эпизод из того же «Жития»:

В то время римский кесарь Домициан воздвиг великое гонение на христиан. Перед ним оклеветан был Иоанн и, схваченный начальником азийским, отправлен в Рим к кесарю. Кесарь, бивши его жестоко, велел дать ему смертельный яд; но яд не повредил ему; потом Иоанн брошен был в котел с кипящим маслом, но и из котла вышел невредим, и народ, удивленный такими чудесами, кричал: «Велик Бог христианский». Кесарь же, не смея больше мучить Иоанна и считая его бессмертным, осудил его на изгнание на остров Патмос…

Кстати, согласно другой легенде, Иоанн утонул в море, но остался живым после четырнадцати дней пребывания в глубинах морских… Нынешняя церковь приберегает такие истории лишь для самых убогих прихожан, но фактически апостология состоит из подобных «чудесных воскрешений» «именем Христовым» как главном средстве обращения язычников и неверных. Убедительно для простодушных, но разрушительно для церкви…

Именно в четвертом евангелии окончательно сформулирована идея единства Божественного и человеческого начал в природе Иисуса. Более того, Божественное во Христе здесь оттесняет и затмевает всё земное. Богосыновство Христа, доминирующее в синоптических евангелиях, заменено здесь чудом и таинством совмещения двух природ, мистическом единением человека со всемогущим Богом. Фактически, обожествляя Иисуса, Иоанн нарушил собственную заповедь: «Всякий, рожденный от Бога, не согрешит» (1 Ин. 5:18; 1 Ин. 3:9). Место высшей заповеди о безграничной, всеобъемлющей любви (Ин. 13:34) в его писаниях заняли экзальтации, фантазии, неземные видения и сыплющиеся как из рога изобилия чудеса. Неофитам все труднее было представить, что небесный посланник был человеком в полном смысле этого слова. С того времени в христианстве резко усиливается мотив чудес как способа доказательства божественной природы Иисуса, а величие его человечности отступает перед ложью о человеке-Боге.

Как генетические ошибки предопределяют дефекты развития, так церковные ошибки, даже совершенные из благих побуждений, рано или поздно ведут к упадку религии, постепенно вскрывая систематические отклонения от правды Иисуса Христа. По мере того, как величайшего человека апостолы, а затем и церковь, трансформировали в Бога, всё божественное и святое исчезало из Иисуса и религии, взявшей его имя. Я глубоко убежден в том, что апостолы Христа, плохо усвоившие его идеи, вбили первые клинья в основание выстраиваемой ими церкви. Церковь, которая согласно евангелиям, есть живой организм, цельная виноградная лоза и стадо любимых овец Доброго Пастыря, постепенно перерождается в институт фальсификации идей своего основателя.

Когда настало время отшествия апостола Иоанна из этого мира, он удалился за пределы Эфеса с семью учениками и повелел ископать для себя в земле крестообразный гроб, в который лег, сказав ученикам, чтобы они засыпали его землей. Ученики с плачем целовали своего любимого апостола, но, не решаясь ослушаться, исполнили то, что он сказал. Они закрыли лицо его платком и закопали могилу. Узнав об этом, остальные ученики апостола пришли к месту его погребения и раскопали могилу, но не нашли в ней тела апостола, по особенному смотрению Божию переселенного в горний мир. Каждый год из могилы святого апостола Иоанна в мае выступал тонкий прах, который верующие собирали и которым исцелялись от болезней душевных и телесных.

Как тут не вспомнить Марину Ивановну Цветаеву?

Красною кистью рябина зажглась.

Падали листья, я родилась.

Спорили сотни колоколов.

День был субботний — Иоанн Богослов…

Петр

Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит как рыкающий лев, ища, кого поглотить.

Апостол Петр

Апостол Петр (Симон) был особенно приближен к Иисусу вместе с апостолами Иаковом и Иоанном Богословом. Он первым объявил Иисуса Мессией и содействовал распространению и утверждению церкви, за что удостоился наименования Камень, Скала (по-латински — Петр). Символически этот камень Петровой веры положен в основание христианской церкви, «которую врата адовы не одолеют». В «Евангелии от Матфея» Иисус говорит: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Мф. 16:18–19). «Ты — Симон, сын Ионин; ты наречешься Кифа, что значит „камень“ (Петр)», — так сказал Господь, когда Андрей привел к Нему своего брата Петра (Ин. 1:42). В «Деяниях апостолов» подчеркнута огромная сила слова апостола Петра, обращавшая ко Христу тысячи людей (Деян. 2:41; 4:4).

Троекратное отречение от Иисуса накануне распятия апостол Петр омыл горькими слезами покаяния. Согласно преданию, каждое утро Петр горько плакал, вспоминая малодушное отречение от Христа. Это ему зачлось: он был троекратно, по числу отречений, восстановлен в апостольском достоинстве.

Беспрестанно переходя с места на место, проповедуя перед рабами и вольноотпущенниками, он буквально сеял семена христианства, которые тут же восходили в пресыщенной и в принципе атеистичной Римской империи.

Благую весть Петр проповедовал по берегам Средиземного моря, в Антиохии, Египте, где рукоположил Марка в первого епископа Александрийской церкви. По преданию, апостол Марк написал евангелие для римских христиан со слов апостола Петра. Среди новозаветных канонических книг есть два Соборных послания апостола Петра.

Шесть апостольских путешествий Петра, охватывающих огромные пространства от Вавилона и Финикии до Британии, столь же сомнительны, как и огромное количество чудес, совершаемых Петром на этом пути.

Сведения о Христе Петр черпал не столько из памяти, сколько из мистических озарений. Он первый написал и надиктовал христианские книги, в которых переработал простую и демократическую этику Иисуса в учение, приемлемое для бюрократии и аристократии Римской империи.

Как мы уже видели, Петр был противником Марии Магдалины, потому что всегда и во всем хотел быть первым, то есть ближе к Иисусу, чем Мария. Не потому ли в одном из евангелий Иисус говорит Петру: «Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн! потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мф. 16:23).

В «Евангелии от Луки» сказано, что Петр был лидером, Петр произносил речи, Петр за всё отвечал. Но если прочесть «Евангелие от Марии», то можно увидеть, что Петр был выскочкой, а Мария стала любимой ученицей, на которую Петр всегда жаловался Учителю.

Соборные Послания Петра и Павла свидетельствуют о том, что уже в середине I века апостолы развернули активную борьбу против так называемых «развратных лжеучителей», угрожавших вере и нравственности христиан по причине отрицания ими божественной сущности Иисуса. Речь шла, главным образом, о гностиках, писания которых интеллектуально и духовно превосходили уровень понимания непосредственных учеников Иисуса. Многие из них были выходцами из низов и не отличались большой ученостью. Иоанн Златоуст говорил о Петре: он был простым, некнижным, бедным и богобоязненным. Иисусовы «ловцы человеков» подчинялись скорее порывам сердца, нежели голосу рассудка: вдохновение и экзальтация были теми чертами, которыми они привлекли внимание Учителя. Так или иначе, именно ученики Иисуса начали ту пагубную борьбу с еретичеством, которая противоречила идеям Иисуса и позже стала нормой и тормозом в развитии христианской церкви.

По преданию, апостол Петр в течение 25 лет занимал пост епископа Рима (43–67 гг. н. э.) и поэтому его иногда называют первым папой римской католической церкви[178]. И поныне протестанты утверждают, что Петр вовсе не бывал в Риме, а православные церковники ставят под сомнение срок епископства Петра в Риме.

Если Петр все же побывал в Риме, то в духовной столице мира ему пришлось конкурировать с многочисленными представителями иных культов и с другими иудаистами, особенно с Симоном Волхвом, выдававшим себя за Христа. Конкуренция кончилась «магическим» поединком между Петром и Симоном Волхвом. При большом стечении народа Симон именем божьим пробовал взлететь, а Петр молился Иисусу, чтобы Симон не взлетел. Как только колдун все же взлетел в воздух, Петр тотчас опустил его на землю, да так быстро, что колдун сломал ногу.

По слову Петра обличаемые в преступлении испускали дух (Деян. 5:5–10), мертвые воскресали (Деян. 9:40), а больные получали благодатную помощь даже от прикосновения к его тени (Деян. 5:15).

Но нельзя доказывать истину путем сотворения чудес, потому что чудо опровергает истину, а не доказывает ее. Между тем священные книги христианства построены именно так: апостол Петр побеждает всё того же Симона Волхва не идеями Иисуса Христа, но состязаниями в полетах и воскрешении мертвых[179]. Возможно, для неофитов чудо доходчивее слова, но религию такие «чудеса» подтачивают изнутри.

«Апостолы совершали в народе великие чудеса, так что выносили больных на улицы и клали на постелях, дабы хоть тень проходящего Петра осенила кого из них. Первосвященник (Каиафа) и все его единомышленники на все это смотрели с завистью».

Когда внук Ирода Великого, Ирод Агриппа Первый, начал гонения против христиан, Петр был заключен в темницу, откуда снова-таки чудесным образом бежал, никем не замеченный.

Я привел все эти вымышленные «истории» как яркие примеры церковной мифологизации: бесконечные чудеса, движение от апостолов-чудотворцев к христианским святым не укрепляли, а сокрушали идеи Иисуса Христа, подменяли реальную жизнь фальсификациями и обманами, разрушительными, смертельно опасными для движения, ведущими к его закату уже на стадии восхода.

Мне кажется, что по сей день в церкви нет понимания того, что сказочное время минуло безвозвратно: рассказами о том, как солнечная тень, упавшая от Петра, исцеляет безумных, сегодня можно «убедить» разве что только самих безумных — жаль только, что тень наместников Петра давно утратила волшебство…

Увы, сказки «исцеления тенью», веками используемые церковью для обмана простодушных, и тогда, и сейчас работают на разрушение церкви: такова обычная плата за обман «во имя торжества идеи». Давно ясно, что строительство на обмане неизбежно приводит к гибели такого рода сооружений — никакие «светлые» или «великие» идеи не спасают…

Во время гонений императора Нерона на христиан в 64 или 67/68 году Петр принял мученическую смерть через распятие вниз головой. По преданию, такова была месть императора за погибель его друга Симона Волхва, а также за обращение ко Христу двух любимых жен басилевса. Перед мученической кончиной, считая себя недостойным принять такую же казнь, какой подвергся его любимый Учитель, апостол Петр просил мучителей распять его головой вниз, желая даже во время смерти преклонить свою голову Господу.

«И погребли его мужи благоговейные и сделали великий плач по нем…»

Казнь Петра и других его сподвижников имела колоссальное значение для будущего христианского движения. С радостью принимая мученический венец, первохристиане словно воочию показывали сомневающимся все радости Царства Небесного и всю пустоту и суетность мира земного. Святые мученики за веру во главе с Петром поистине стали краеугольным камнем христианского учения и снискали себе в душах и памяти людской жизнь вечную.

Католическая церковь утверждает, что, после того как Петра постигла мученическая кончина в Риме, он продолжает вечно царить в этом центре своей земной славы как невидимый глава христианской церкви.

Павел

Мы неизвестны, но нас узнают, нас почитают умершими, но вот — мы живы, нас наказывают, но мы не умираем, нас огорчают, но мы всегда радуемся, мы ничего не имеем, но всем обладаем.

Апостол Павел

Люди, не искушенные в истории христианства, превратно полагают, что наследие Иисуса Христа понесли в жизнь 12 его учеников-апостолов. Это не во всем соответствует действительности, потому что, во-первых, ашрам Иисуса был значительно шире двенадцати и включал наряду с мужчинами женщин, в их числе Марию Магдалину, и во-вторых, огромный вклад в распространение христианства внесли отнюдь не его прямые ученики.

«Апостол язычников», как звали Павла (Рим. 11:13), не только не входил в число двенадцати апостолов, но в молодости участвовал в преследовании христиан ортодоксальными евреями. Савл[180] был истовым иудеем, пылавшим ненавистью к христианам. Он испросил у синедриона разрешение преследовать христиан повсюду, где бы они ни появлялись, одобрил смерть своего родственника архидиакона Стефана и принуждал людей порицать Иисуса Христа (Деян. 26:11).

Отец Павла был фарисеем (Деян. 23:6), а сам Павел был воспитан в традициях фарисейского благочестия, или, по его словам, «отеческого закона». Судя по всему, до обращения он готовился к профессии еврейского раввина. Называя себя «наименьшим из апостолов» (1 Кор. 15:9), Павел возможно обыгрывал смысл своего имени (в переводе — «маленький»). Для Павла-фарисея было немыслимо видеть в распятом и, следовательно, проклятом преступнике Иисусе Мессию.

Савл был ревностным сторонником ортодоксального иудаизма, а затем столь же ревностным проповедником христианства. Видимо, он обладал огромным мистическим даром и черпал откровения из своих ярких видений-откровений. Мне не хотелось бы видеть в нем мистификатора и лицемера именно по причине его мощного визионерства, благодаря которому его учение оказало огромное влияние на развитие новой религии. Но здесь важно понимать то, что Иаков и семья знали Иисуса, как говорится, «по жизни», тогда как Павел черпал свои знания о нем исключительно из пылкого воображения подвижника-неофита — это возвышенно, но, увы, беспочвенно. По этой причине путь Павла стал той тропкой, идя по которой современное христианство зашло в тупик.

Обращение Павла в христианство вызвано персональным опытом встречи с воскресшим Иисусом Христом, после которой Савл стал апостолом Павлом. Как повествует книга Деяний, на пути в Дамаск Савл был поражен чудесным образом с неба, и Иисус открылся ему со словами: «Почему ты гонишь меня?» Это событие изменило не только его личную судьбу, но, увы, всю судьбу раннего христианства. Савл обратился, получив из уст Господа призвание, принял крещение и стал Павлом. После обращения и прозрения Павел стал «избранным сосудом», призванным возвещать имя Иисуса Христа «перед народами и царями и сынами израилевыми» (Деян. 9:15).

В Новом Завете нет никаких свидетельств о том, что Павел видел Иисуса до его казни. Впрочем, Павел был лично знаком с ближайшими учениками Иисуса — Петром, Иоанном (Гал. 1:18; 2:9,11,14) и другими людьми, знавшими Иисуса (1 Кор. 15:5–7; Гал. 1:19).

После чудесного обращения и связанного с ним бичевания и тюремного заключения свою апостольскую миссию Павел видел в создании христианских общин на обширной территории Малой Азии и Балкан. Павла не случайно называют апостолом народов — он нес христианство из Сирии и Палестины европейскому миру. Павел быстро сориентировался, что проповедь идей Христа среди евреев обречена на неудачу и поэтому в «Послании к галатам» прямо говорил, что дело своей жизни видит в проповеди среди язычников. Анализ имен в посланиях Павла показывает, что в первых христианских общинах, которым эти послания адресованы, преобладали греки.

Хотя Павел еще не выступал за полный разрыв с иудаизмом и даже постоянно подчеркивал свою принадлежность к евреям, в практической деятельности он ориентировался исключительно на традиции народа, среди которого проповедовал.

Апостол Павел был очень твердым человеком в вопросах веры, он не допускал никаких отклонений от учения Христа: в борьбе со грехом, в борьбе за чистоту евангельского учения он был несгибаемым воином Христовым.

14 новозаветных посланий Павла христианским общинам и отдельным людям составляют значительную часть Нового Завета и являются одними из главных текстов христианского богословия, наиболее полно, но не вполне адекватно отражающими учение Иисуса.

Послания Павла ярко свидетельствуют о том, что страсти и распри, раздиравшие церковь изнутри, приводили апостола в отчаяние. Ему приходилось затрачивать титанические усилия для сглаживания разногласий и укрепления раннехристианской церкви. По словам Иоанна Златоуста, именно послания Павла ограждали церковь подобно стене, построенной из адаманта. Жаль только, что эта стена, как и «камень» Петра, были выстроены не только на благовестии или визионерстве, но на непрерывной борьбе с «еретиками», во все времена крайне чувствительными к неувязкам и лжи.

Не все новозаветные послания принадлежат Павлу. Скажем, «Послание к ефесянам» не могло быть написано при жизни Павла — оно резко отличается как по стилю, так и по обстановке в общинах, которая там отражена. Послания к Тимофею и Титу также были созданы после смерти Павла с включением в них отдельных фрагментов, взятых из его подлинных писем. Сказанное, видимо, относится и к «Посланию к евреям». Протестантские теологи считают это послание «анонимным», настолько оно стоит особняком среди других посланий.

Деяния Апостолов, датируемые большинством исследователей концом 70-х — первой половиной 80-х годов, написаны уже после смерти Павла и являются источником, содержащим сведения из вторых рук. Приводимые в Деяниях речи Павла нельзя считать безусловно подлинными. Кроме того, существует ряд существенных противоречий между Деяниями и Посланиями.

Вместе с Иоанном Павел кардинально изменил образ Иисуса, превратив человека в Божество и учение Иисуса в учение об Иисусе. Более того, христово Царство Божие он трактовал совершенно по-иному: отныне это жизнь самого Иисуса Христа, соединяющая человеческое с Божественным. При этом Павлу пришлось отказаться от основополагающих для иудаизма идей монотеизма и единства Бога, что имело огромное количество негативных последствий для христианства и его отношений с иудаизмом. С тех пор взаимопонимание между евреями и христианами стало практически невозможным. Хуже того, это привело к гигантскому количеству богословских проблем, с тех пор расшатывающих христианство изнутри.

Развивая идею «искупления грехов» человечества распятием Христа, апостол Павел исходил из еврейской и языческой догмы о том, что без пролития крови искупления не происходит. Иначе говоря, необходимы церемониальные «козел отпущения» или «невинная овечка» — жертвы, приносимые во спасение. Другими словами, Павел положил в основу христианства языческий обряд жертвоприношения — я уж не говорю об абсурде ситуации, когда Бог является судьей и жертвой одновременно.

Доктрина «первородного греха», быстро вошедшая в моду после Блаженного Августина, этически ужасна. Эта доктрина антибожественна, потому что обращает в грешников и богоотверженных всех рожденных и с момента их рождения. После распятия Иисуса она антибожественна вдвойне, потому что искупление грехов человечества казнью Бога еще отвратительней. Если Бог всемогущ и хочет простить грехи человечества, то для чего необходимо фокусничество истязания и умерщвления Сына — я уж не говорю о такой «мелочи», как приговор сотне поколений евреев «за христоубийство»?

Павел часто проповедовал в синагогах Малой Азии, Кипра, Македонии и Греции, отрицая при этом обязательность законов Торы. Естественно, это приводило к разногласиям с иудеохристианами и к значительным трениям между «столпами» иерусалимской общины, особенно с Иаковом. Часть духовенства принадлежала партии Павла и Иоанна Богослова, другая — партии Иакова. Можно сказать, что Иоанн, Петр и Павел взяли верх над учением самого Иисуса, унаследованным семьей, приписав ему божественную природу и воскрешение.

Территория, на которой Павел проповедовал, обращая язычников, была велика, охватывая значительную часть Средиземноморья. Предания приписывают Павлу огромное количество чудес, якобы совершенных им для убеждения «неверных»: даже вещи апостола якобы были чудодейственны — от прикосновения к ним совершались чудесные исцеления, а злые духи покидали одержимых (Деян. 19:12). Впрочем, в непрестанных трудах Павел переносил неисчислимые скорби. В одном из Посланий он признается, что не раз бывал в темницах и многократно при смерти.

Ратуя за расширение христианской общины и провозглашая равенство всех христиан в Царстве Божьем, Павел способствовал образованию Вселенской Христианской Церкви. Его девизом была «любая цена»: вербовать неофитов из язычников любой ценой. Дабы облегчить путь язычников в ряды христиан Павел отказался от обязательности соблюдения заповедей Торы, что вызвало ухудшение отношений с Иаковым и иудеохристианами.

Любопытно, что месть людскую апостолы заменяли божественной: «Не мстите за себя, но дайте место гневу Божиему», — сказано в Послании к римлянам. Проповеди Павла и других апостолов эксплуатировали два чувства новообращенных — возможность спасения и страх наказания во время конца света и Страшного суда.

В богословии Павла идеи Иисуса обработаны в духе эллинистической образованности, античной риторики и малоазийских мистериальных культов. Павел считается одним из самых ревностных идеологов христианства и инициатором-подстрекателем сожжения языческих и колдовских книг, в частности — знаменитой библиотеки Эфеса, в древности конкурирующей с александрийской. Фактически это был первый «исторический» прецедент массового книгосожжения.

Позже Павел со своим приятелем и личным врачом евангелистом Лукой сделали предателем первоапостола Иуду, откуда в Новом Завете появилось два Иуды: один Св. Апостол, а другой — «Иуда, Христа предавший». Характерно, что Анания, такой же прозелит-перевертыш («тайный ученик», он же и иудейский первосвященник), для того, чтобы вернуть Савлу зрение, нашел его именно в доме Иуды.

Из «Деяний Апостолов» прямо следует, что многие христиане-современники Павла не признавали его настоящим апостолом, что его весьма огорчало. Сам он, пытаясь убедить их, говорил, что умер, сораспявшись с Христом, после чего в его теле поселился сам Христос. По сути, этим он ставил себя выше первоапостолов и не только присваивал право действовать от имени Христа, вселившегося в него, но и самому тем самым представлять Христа во плоти и быть Мессией.

Хотя Павел во многом действительно превосходил евангелистов, был человеком огромного таланта и духовной мощи, его влияние несопоставимо с влиянием Учителя, потому что Христос есть Откровение Божие. В отличие от Павла, Иисус знал, что между человеком и Богом нет бездны, что Бога можно обрести в себе, что, переживая экстаз, можно слиться с Абсолютом.

Как и Петр, за распространение учения Христа Павел претерпел много страданий и мученическую смерть. Причины называют разными: месть Нерона за обращение в христианство все тех же двух любимых жен императора Нерона, по другой версии — главного императорского виночерпия.

Как римского гражданина, апостола Павла обезглавили в Риме — по одной версии в тот же день, что и апостола Петра, по другой — ровно через год после распятия Петра. В IV веке Константин Великий воздвиг храмы в честь святых апостолов Петра и Павла в Риме и Константинополе.

Иоанн Златоуст в беседе на день памяти апостолов Петра и Павла говорил: «Что больше Петра! Что равно Павлу делом и словом! Они превзошли всю природу земную и небесную… Петр есть предводитель апостолов, Павел — учитель Вселенной и причастник горних сил».

На месте погребения Павла ученики оставили памятный знак, который позволил императору Константину разыскать это место и построить там церковь Сан-Паоло-фуори-ле-Мура. Останки апостола Павла якобы обнаружены под алтарем этого храма и сведения об этом обнародованы папой Бенедиктом XVI в день памяти (29 июня 2009 г.). Понтифик пообещал, что, когда ученые закончат исследования, саркофаг с мощами будет доступен для поклонения верующих.

Из Второго послания к Тимофею можно заключить, что в конце своего апостольского пути Павел оказался в одиночестве и его самого надолго забыли. Сам Павел признавался, что все его сторонники от него ушли и только Онисифор прибыл в Рим, «с великим тщанием искал меня и нашел» (1:17). В заключение он просит Тимофея скорее прийти к нему, так как многие его оставили… Лишь во II веке, когда изменилась ситуация внутри христианских общин, учение Павла получило распространение.

Павел много проповедовал в Греции, где раннее христианство не дало столь знаменитых центров, как Александрия, Антиохия, Каппадокия или Иерусалим. Именно из Каппадокии затем вышли прославленные в веках Василий Великий, Григорий Нисский и другие святители.

Ранняя христианская церковь

Христос — как и Будда — отличался от других людей поступками, а христиане с самого начала отличались от других лишь верою.

Карл Ясперс

Смотри, чтобы кто не совратил тебя с этого пути учения, поелику таковой учит тебя вне Бога.

Дидахе, 6:1

Апостолы. Мифы и легенды о деятельности апостолов-учеников Иисуса[181] появились только во II веке, когда разные христианские общины начали называть их имена в качестве своих основателей. Это понятно с психологической точки зрения, но безосновательно с исторической. Дело в том, что имена большинства первых учеников Иисуса, упомянутых в канонических евангелиях, после смерти Учителя надолго исчезли из летописей. Лишь много позже, в период создания письменных христианских произведений, с их именами начинают связывать различные евангелия, кстати, не признанные церковью (евангелия от Иакова, Андрея, Филиппа, Петра, Варфоломея, Иуды, два совершенно разных евангелия от Фомы), а также многочисленные творимые ими чудеса[182]. Например, согласно этим мифам, количество мертвых, воскрешенных апостолом Андреем, на многие порядки превышало число спасенных самим Иисусом.

Иаков Зеведеев, брат Иоанна Зеведеева, — единственный апостол, чья смерть описана на страницах Нового Завета[183].

В начале II в. возникла ничем не подкрепленная легенда о том, что 12 апостолов Иисуса обошли весь мир с проповедью христианства. В те времена существовало превратное мнение, будто на земле жило только 12 народов — по одному народу на каждого апостола.

У многих народов до сих пор бытуют миссионерские мифы о христианстве, донесенном до них тем или иным апостолом Иисуса. Скажем, у дославянских скифов первым миссионером якобы был апостол Андрей (по другой версии также и Филипп). Согласно христианским легендам, Андрей и Филипп проповедовали на территории Скифии, Фаддей (Иуда) и Варфоломей — в Армении и Азербайджане, Симон Кананит (Зилот) и Матфий — на Черноморском побережье Кавказа, где Симон был заживо распилен пилой. Варфоломей, Фома, Матфий также якобы несли Благую Весть народам Индии, Тибета и Китая. Тогда же возникли легенды, что ученики Иисуса после смерти Учителя стали основателями поместных церквей: Марк — в Египте, Иоанн — в Малой Азии и Греции, Петр — в Риме, Фома — в Сирии (Парфии). Все эти географические привязки условны, ибо многочисленные легенды связывают деятельность апостолов с совершенно разными территориями — без каких бы то ни было языковых, исторических, культурологических оснований: так, ни в одной из древнейших записей не упоминаются путешествия апостолов по Северному Причерноморью, Кавказу или по Днепру, а Григорий Богослов даже писал, что Андрею выпал жребий нести Благую Весть в Индию (а не Скифию).

Более того, первый список «Повести временных лет» — так называемый Древнейший свод 1039 года, а также Начальный свод 1095 года и «Чтение о Борисе и Глебе» Нестора Летописца прямо заявляют, что на Русь апостолы «не ходили» и что они в наших землях «не быша». Только в 1116 году сын Всеволода Ярославича — Владимир Мономах, приказал игумену Выдубицкого монастыря Сильвестру внести в «Повесть временных лет» русский вариант легенды об апостольской миссии Андрея Первозванного. Именно с того времени рассказы о посещении апостолом земли русской непременно включались во все последующие летописные списки. Вот вам и вся историческая правда!

К этому стоит добавить, что даже известные православные церковные историки (митрополит Платон (Левшин), архиепископ Филарет (Гумилевский), академик Е. Е. Голубинский, профессор А. В. Карташев и другие) ставили под сомнения факт пребывания апостола Андрея на территории будущей Руси. Известный старец псковского Елеазарова монастыря Филофей (ок. 1465–1542) писал о русской земле: «Сё есть пустыня, понеже святые веры пусти беша, и иже божественнии апостоли в них не проповедаша, но последи всех просветися на них благодать Божия». Преподобный Иосиф Волоколамский (1440–1515) в своем «Просветителе» даже поставил вопрос: почему апостол Андрей не проповедовал христианства в русской земле? И отвечал так: «Возбранен бысть от Св. Духа. Его же судьбы бездна многа и сего ради суть сиа несказанна».

Почти все легенды об апостольских странствиях — не более чем идеологические или политические мифы, как правило, не имеющие ни прямых ни косвенных подтверждений — они созданы исключительно ради «благородного происхождения» местной версии христианства и имеют ту же природу, что и доктрина «русского Христа». Возникли эти легенды далеко не случайно и почти повсеместно имели скрытый политический и религиозный подтекст — утверждения приоритета той или иной церкви или страны (скажем, Византии над Римом или Москвы как «третьего Рима»). По мнению профессора А. В. Карташева, с помощью создания и распространения легенды об Андрее Первозванном Византия и Русь решали две задачи:

— Оградить свою независимость от притязаний Рима и доказать свою равнозначность Риму (Андрей был старшим братом апостола Петра);

— Обеспечить себе господство над всеми по возможности церквами Востока.

Отсюда можно заключить, что Византия охотно поддерживала сказания о проповеди апостола Андрея в тех странах, где они существовали (Армения, Грузия), и даже старалась привить подобные предания в странах северных (Моравия, Россия), на которые простиралось ее влияние. О том, что византийцы при случае даже прямо внушали русским верование о проповеди на Руси апостола Андрея, мы имеем документальное свидетельство…[184]

Весьма сомнительно и то, что 10 из 12 апостолов умерли мученической смертью как «борцы за истинную веру» — это из области мифологии, призванной жертвенностью укреплять доктрину. Многочисленные мифы на «апостольские» темы, как правило, создавались через многие сотни лет после смерти евангельских персонажей, большинство которых просто бесследно «растворились» в истории. Христианские апологеты начали сочинять эти легенды приблизительно в то же время, когда церковь вплотную занялась канонизацией евангелий и обожествлением Иисуса.

Преследования христиан. Развитие христианства на стадии его зарождения было омрачено гонениями, междоусобицами, борьбой с еретичеством в собственных рядах и постепенной иерархизацией возникающей церкви. Как мы увидим, всё это в совокупности вело к радикальной трансформации великого учения Иисуса о терпимости и любви к образованию тоталитарной церкви, подрывающей основы нового сознания Иисуса Христа.

Первые христианские общины испытывали давление как со стороны зилотов — сородичей-иудеев, ревнителей иудейской религии, так и от языческих римских властей. Первые смотрели на них как на отступников от веры отцов, а римская власть — как на еретиков, низвергающих языческих богов и способствующих разобщению покоренных народов.

Иудеи и древние римляне не просто отвергли учение Иисуса Христа, но пытались представить его минейской ересью, заразным суеверием, фокусничеством и шарлатанством. Для меня это является лишь наглядным свидетельством человеческой нетерпимости, зашоренности и духовного тоталитаризма — качеств, присущих всем «истинно верующим», то есть верующим по наследству, «партийной» или религиозной принадлежности. Кстати, сказанное в равной мере относится как к противникам, так и рьяным сторонникам «партии Христа», гонителям и гонимым, палачам и жертвам в одном лице: ведь на протяжении двух тысячелетий во имя Иисуса Христа «истинно верующие» также будут убивать и умирать на крестах, сжигать и сгорать в огне, насиловать и оскопляться, мучить и с радостью принимать мучения, участвовать в гонениях, объявлять религиозные войны и завоевывать новые земли. Мне кажется, что вера, переданная по наследству, объясняет максиму Наполеона: «Религия — отличное средство, чтобы утихомиривать чернь».

Кстати, в отличие от христианской «правоверности» и «единственности», еврейская Тора говорит, что «праведники всех народов имеют удел лишь в мире грядущем».

Для римских властей христиане были одной из многих существовавших в ту пору религиозных сект, и власть заботила только степень их лояльности. Враждебность к первохристианам определялась не сущностью их учения, а их положением чужаков, отрицавших традиционные культы и верования. Например, наместник греческой провинции Ахайя Галлион даже не стал слушать обвинения евреев в адрес апостола Павла, сказав: «…Когда идет спор об учении, и об именах, и о законе вашем, то разбирайте сами: я не хочу быть судьею в этом». Для римского правителя Павел был таким же иудеем, как и его противники, и он не пожелал вмешаться в религиозные раздоры. Относительная терпимость римлян резко сменилась на беспощадность после Иудейской войны, связанной с восстанием евреев.

После окончания Иудейской войны Тит задумал одним махом покончить с иудаизмом и христианством, которое он рассматривал как ветвь, выросшую из иудейского корня. Тогда Иудея понесла колоссальные потери, все дома в Иерусалиме были разрушены и сожжены, более миллиона евреев погибли, а остальные рассеялись на огромной территории, но Иерусалимская община, помня повеление Христа, задолго до начала осады Иерусалима ушла из города в селение Пеллу на другом берегу реки Иордана. Перенесенные ею испытания только укрепили ее.

Самым жестоким гонением христиане подверглись в Риме в последние годы царствования римского императора Нерона. В 64 году, когда по приказу Нерона в Риме вспыхнул грандиозный пожар, от которого особенно пострадали бедные кварталы, принцепс, дабы отвести от себя гнев народный, обвинил в поджоге малоизвестную и малочисленную группу христиан, которая оказалась наиболее удобной в качестве «козла отпущения». Именно после этого христиане подверглись жестоким пыткам и изощренным публичным казням. Кстати, после пожара в Риме Тацит впервые назвал пострадавших «христианами». По приказу Нерона христиан распинали на крестах, обезглавливали и, кроме того, устраивали массовые зрелища в цирках, на аренах которых на них выпускали голодных зверей.

Гонения на христиан чаще всего носили характер вспышек — таких как резня в Смирне (155 г.) или Лионе (167 г.). Впрочем, позже всё это пошло на пользу жертвам: жестокость казней в сочетании с ненавистью к Нерону пробудила сострадание к этим людям и в значительной степени способствовала увеличению числа их сторонников. Кроме того, результатом гонений стал феномен христианских мучеников и святых, пострадавших «за веру». Впрочем, не следует забывать, что на самом деле христиан преследовали даже не «за веру», а за отказ признавать превосходство светской власти над «господством» Иисуса Христа. Языческий Рим, в отличие от грядущего Рима христианского, допускал множество религий покоренных народов, скажем, тот же иудаизм. Но религиозная терпимость римских императоров кончалась при первом же притязании на ее власть, а «господство» Иисуса Христа власть воспринимала не в религиозном, а в светском и во властном смыслах — в этом крылась главная причина гонений на христиан.

Заметное распространение христианских общин в Римской империи началось в конце I века. Поначалу христианские общины состояли из низов населения (рабов и свободных бедняков), ибо они больше всех нуждались в том утешении, которое давала христианская религия и которое полностью отсутствовало в римской религии. Но обособленность общин и таинственность христианских ритуалов послужили основаниями для возникновения кривотолков и подозрений в неблаговидных действиях.

Кроме физического уничтожения христиан, их учение подвергалось основательной критике со стороны античных мыслителей — таких как Марк Аврелий и Цельс. Будучи последовательным эпикурейцем, считавшим, что от жизни надо брать всё, что только можно взять, Цельс, естественно, ополчился как против иудаизма, так и против учения Иисуса Христа, собрав всё, что говорили язычники в опровержение христианства.

Цельс старался опровергнуть и все основные догматы христианства. В частности, он писал, что воплощение Бога на земле несообразно с Его неизменяемостью, а также с неизменяемостью мира, который создан раз и навсегда, и никаких изменений в нем быть не может. Воскресение Христа он считал обманом. Искупление людей Христом он также не признавал и считал такое искупление совершенно ненужным, ибо не видел себя грешником.

Весьма эмоциональное «Правдивое слово» Цельса критикует христианство отнюдь не с позиции язычества или мракобесия, а исключительно — здравого смысла и великой античной культуры Платона и Аристотеля. Видимо, творцам христианской церкви необходимо было прислушаться к отдельным моментам этой критики, скажем таким:

«Идея об инкарнации Бога просто абсурдна; почему человечество считает себя настолько выше пчел, муравьев и слонов, что ставит себя в такое уникальное положение к своему создателю? И с какой стати Бог решил прийти к людям как еврей? Христианская идея божественного провидения — нонсенс, оскорбление для самого божества. Христиане, как совет из лягушек на болоте или синод червяков на куче навоза, квакают и пищат: „Ради нас был создан мир“».

«Как и все крикуны, они собирают толпы рабов, детей, женщин и зевак. Я пишу с горечью лишь потому, что мне самому горько. Когда нас приглашают на таинства, мастера используют иной тон. Они говорят: „Придите к нам те, кто с чистыми руками и речью, те, кто не запятнан преступлением, те, с чистой совестью перед Богом, те, кто вершил справедливо и жил честно“. Христиане же скажут: „Придите к нам те, кто грешили, те, кто дети и дураки, те, кто несчастные и убогие, и вы войдете в царство Небесное“: мошенник, вор, негодяй, отравитель, осквернитель храмов и гробниц, это их новообращенные».

Цельс имел все основания критиковать христианство на самой ранней стадии его становления не потому, что был язычником, но потому, что обличал ложные формы христианства, прекрасно видел теневые стороны движения, во многом утратившего духовную составляющую идей Иисуса и завлекающего простодушных несбыточными посулами и ложными формами Царства Небесного. Кого они зовут туда? И грешников, и глупцов, и нищих, всех зовут в царство Божие, все убогие будут туда приняты. Разве не обман звать к спасению всех без разбора грешников, воров, грабителей, святотатцев, гробокопателей?..

Возражая против божественности Иисуса, Цельс писал, что, если бы божество действительно воплотилось в человеке, оно выбрало бы Аполлона, тогда как, по рассказам самих христиан, Иисус был мал ростом и некрасив. Христиане не только принимали женщин в свои общины, но заявляли, что именно грешницы и блудницы могут прийти к ним. Кстати, именно Цельс высмеивал то, что христиане, не будучи весьма искусными в образовании и философии, постоянно переделывали и перерабатывали «первую запись евангелий».

Тем не менее всё это никак не оправдывало притеснений. Гонения на христиан особенно усилились при императорах Домициане, Траяне и Диоклетиане, но это способствовало росту возмущений против жестокости власти и вело к дальнейшему укреплению церкви. Возможно, именно по этой причине при императорах Адриане и Антонине Пие имели место лишь отдельные случаи произвола со стороны местных властей. Император Коммод под влиянием своей наложницы Марии щадил христиан и даже многих из них вернул из ссылки. Несмотря на гонения и старания философов-критиков Марка Аврелия и Цельса, во II и III вв. христианство продолжало распространяться. Многие люди осознали себя грешниками и приняли Христа как Мессию и Спасителя.

В первые века Новой эры гонения не только не уничтожили христианства, а лишь еще больше укрепляли его. Великие идеи Иисуса так или иначе изменяли духовную обстановку в империи и близили время не только терпимого отношения, но и союза императорской власти с христианской церковью — не с христианством вообще, а именно с возникшей в это время церковью — организацией, которая могла бы обеспечить идеологическую поддержку правителям империи.

Еретичество. Между тем в недрах самого христианства приблизительно в те же время шли процессы, ведущие не к укреплению, а к деформации и искажению учения Иисуса. Даже в «Откровении Иоанна» и посланиях Павла мы находим темы конфликтов внутри христиан, нарушения норм христианской этики, других отклонений от учения Христа. Например, в Первом послании к коринфянам упоминаются блудники, лихоимцы, блудоречивые, пьяницы, какими «были некоторые из вас» (6:9–11), а во Втором послании к фессалоникийцам — члены христианской общины, поступающие «бесчинно» (3:11).

Первым крупным расколом в раннем христианстве считается Апостольский собор в Иерусалиме (51 г.), на котором был отвергнут старозаветный закон Моисея. Естественно, это не устраивало тех иудеохристиан, которые считали, что закон Моисея является универсальным. Продолжая оставаться христианской общиной, они ходили в синагоги, соблюдали обрезание и праздновали субботу. Группа «иудействующих» христиан прервала связи с формирующейся церковью уже во времена первого разрушения Иерусалима (70 г.).

Тексты канонических и гностических евангелий также наглядно свидетельствуют о плохом понимании апостолами и неофитами духа учения Христа. О том, что идеи Иисуса Христа не были глубоко усвоены учениками, свидетельствует тот факт, что христианские проповедники начали свою деятельность, не имея ни единой идеологии, ни даже разработанной догматики, кроме свидетельства пророков, что «всякий верующий в Него получит прощение грехов именем Его» (Деян. 10:38–43). Всё это складывалась в процессе формирования церкви, причем — не в развитии идей Христа, но в постоянных конфликтах между отдельными общинами, группами и направлениями.

По мере распространения христианства увеличивалось количество проповедников, однако отсутствие канона давало каждому из них возможность считать, что именно ему открыта божественная истина. Многообразие истин было плодотворным для движения, но опасным для веры. Каждый проповедник стремился сплотить неофитов вокруг своего «благовестия», и в этой борьбе за сплочение каждый называл другого, хоть в чем-то расходящегося с ним, лжепророком. Чем больше появлялось «пророков» и чем больше отличались их проповеди друг от друга, тем острее становились вероучительные споры. В Первом послании Иоанна верующих убеждают не верить всем, одержимым духом, но испытывать духов, «от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире» (4:1). Формирование институализированной церкви должно было вести к единообразию «Благой Вести».

Впрочем, пока идеи Иисуса Христа доминировали в душах его последователей, терпимость еще брала верх над ортодоксией и правоверием. Гностические тексты и новые документы, открытые в XX веке, наглядно свидетельствуют об исключительном разнообразии и плюрализме религиозных доктрин раннего христианства вплоть до момента их «причесывания» церковью.

Христианские теологи и апологеты рубежа II–III вв. наряду с четырьмя евангелиями принимали и другие священные книги. Например, Ориген использовал «Евангелие от Петра» и «Книгу Иакова», часто цитировал «Евангелие Евреев» и «Деяния Павла». У Климента Александрийского можно найти ссылки на тексты, вызывавшие сомнения у других богословов. Наоборот, Тертуллиан никогда не упоминал среди священных книг Второе послание Иоанна. Возможно, именно с ним связано разрушительное понятие еретичества, точившее христианство все последующие века. Именно Тертуллиан, будучи одним из лидеров раннехристианской церкви, сказал зловещую фразу: «Люди всегда задают вопросы. Именно вопросы и делают их еретиками». Иными словами, вера должна быть слепой, глухой, абсурдной и абсолютной — такой, какую уже в Новые времена воспел Сёрен Киркегор.

Впрочем, борьба с инакомыслием возникла уже в апостольский период. Так, Павел писал Тимофею: «Слово их, как рак, будет распространяться. Таковы Именей и Филит, которые отступили от истины, говоря, что воскресение уже было, и разрушают в некоторых веру» (2 Тим. 2,17–18).

Богословские разногласия между различными писаниями I–III вв. были столь значительны, что позволили христианским авторам того времени Иринею Лионскому, Епифанию Кипрскому и Ипполиту объявить авторов некоторых евангелий ересиархами и каинитами. Я хочу сказать, что уже в традициях ранней христианской церкви обвинения в «ереси» и «сектантстве» возникало всякий раз, когда речь шла о совершенно естественном разнообразии представлений авторов литературных памятников, создававшихся в рамках широкого религиозного движения, охватившего практически всю Римскую империю.

Речь здесь идет не о вполне естественном разномыслии апостолов Иоанна Богослова и Павла; Макария Египетского и Петра, Иакова и Оригена, Иоанна Златоуста и Афанасия Александрийского (список можно продолжать), но о неестественном противостоянии разных общин, их притязаниях на истинный религиозный опыт и «единственно верную» церковную практику.

По мнению Арчибальда Робертсона («Происхождение христианства»), в истории раннего христианства следует выделить две ветви, наследующие традицию ессеев установления Царства Божия на земле и традицию «духовного мессианизма», согласно которой Царство Божие должно быть установлено не в этом мире. Последняя ярко просматривается в деятельности апостола Павла. На самом деле линия раздела проходила повсеместно: первые христианские проповедники в Палестине полемизировали с кумранитами, Иаков и Мария — с Петром и Павлом, Евсевий и Епифаний Кипрский — с иудеохристианами…

Среди многочисленных христианских сект особо влиятельными были гностики, яковиты и павлианцы. В последующем вражда охватывала новые и новые секты назареев, монтанистов, докетов, монархиан, субординационистов и т. д. Расхождения между общинами усиливало также то, что наиболее значительные из них связывали свое происхождение с деятельностью непосредственных учеников Иисуса: скажем, христианская община Рима — с Петром, община Эфеса — с Иоанном и т. д.

Я обращаю внимание на хорошо известный из истории факт раздробленности и внутренних противоречий (даже раздоров) большинства ранних христианских общин. Это относится и к общинам, организованным первыми последователями Иисуса. Например, так называемая Иоаннова община раскололась надвое из-за внутреннего расхождения во взглядах на христологию: одна часть (т. н. раскольники) образовала секты докетов, монтанистов и гностиков[185], другая (апостольские христиане или ортодоксы) активно занялась организацией институциональной церкви. Последние охотно смягчали свои христологические убеждения, дабы соответствовать доктринам возникающей церковной иерархии. Неудивительно, что раскольники, то есть большинство Иоанновой общины, были отнесены институциональной церковью к «еретикам». Естественно, при редактировании евангелий их окончательная редакция представляла собой работу редактора, принадлежавшего к группе теологов, вошедшей в институциональную церковь.

Некая консолидация разрозненных христианских сект наметилась лишь ко второй половине II в., когда впервые возникла сплоченная организация с епископатом во главе и началась тщательная работа над каноническими текстами. К этому времени уже проявились консервативные тенденции христианства, особенно отчетливо проступающие в сочинениях Иринея Лионского, прославляющего существующий порядок вещей как созданный Богом. Именно благодаря такой тенденции по мере развития христианства Иисус-человек все больше превращался в божество, призванное не только спасать, но грозить и карать.

М. А. Таубе считал, что учение Христа могло оказаться «неудобным» для «средних» его последователей, о которых так образно сказано: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, но не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Учение Христа настолько опережало свое время, что мало подходило для большинства первохристиан, и реальная жизнь окруженного язычниками христианского общества неудержимо влекла его к ряду компромиссов с языческим миром… Эта «мораль компромисса» заставляла забывать многие и многие важнейшие стороны учения Иисуса.

Между прочим, в прибавление к тексту «Евангелия от Матфея» (7, 21–23) в «Секунда Клементис» приведено: «Ибо даже если бы вы были собраны со мною на лоне Моем, а заповедей моих не исполняли, то Я отвергну вас и скажу вам: отойдите от Меня. Я не знаю вас, откуда вы, делатели беззакония». Так Лоно, или, как поясняют, церковь еще не есть безусловный авторитет. Лишь понимающий и исполняющий Завет Христов может быть судьей…

Непростительно, что наши духовные наставники не допускают существование других Провозвестников Божественного Откровения, кроме Христа. Но сам Христос указывал, что многие язычники, как называли тогда всех инаковерующих, будут ближе к Царствию Небесному, нежели говорящие Ему: «Господи, Господи! Не от Твоего ли Имени мы пророчествовали?»

Во II в. были созданы несколько апокрифов, получивших название «Евангелий детства», якобы воссоздающих детство и юность Иисуса. Авторство одного из них приписывается Фоме, хотя здесь речь идет только о тезке ученика Иисуса. Мне эти исторические документы не представляются заслуживающими внимания, поскольку они преследовали чисто идеологическую цель — сделать образ Иисуса мифическим, легендарным, я бы сказал — языческим, гераклическим[186].

В «Евангелиях детства» Иисусу-ребенку приписывается сверхъестественная сила — он творит многочисленные чудеса в возрасте от пяти до двенадцати лет. При этом, как и большинство сусальных агиографий, эти апокрифы полностью лишены божественного вдохновения: здесь много чудес, но абсолютный дефицит святости — вульгарность, беспощадность, жестокость… Здесь нет и следа образа Иисуса, представленного в новозаветных евангелиях, где он «возрастал и укреплялся духом, исполняясь премудрости». Вместо этого автор — сознательно или бессознательно — вселяет в сердца людей страх и неуверенность, от которых стремился освободить своих единомышленников исторический Иисус. Человеческие черты Христа здесь полностью исчезают, а историческая реальность заменяется болезненными фантазиями неведомых авторов, так и не преодолевших в себе сознание язычников. Великий пророк, человек, на тысячелетия упредивший свою эпоху, превращен в своенравное, капризное и жестокое божество, знакомое неофитам по языческим мифам. Невозможно себе представить, чтобы мстительный божок, став взрослым, добровольно пошел на мученическую смерть ради спасения человечества.

Здесь дело даже не в том, что для авторов «Евангелий детства» образ Иисуса все больше терял человеческие черты, обретая божественные, но в том, что к моменту их создания идеи Христа растворились в привычном варварском сознании первых веков Новой эры. «Евангелия детства» весьма далеки как от духа Христа, так и от реальных условий жизни в Палестине: греческие и языческие мотивы здесь доминируют над еврейскими.

Большое место в «Евангелиях детства» занимают наказания противников Иисуса: умер мальчик, который толкнул его, ослепли люди, которые жаловались на него Иосифу, учитель, который осмелился поднять на него руку, упал замертво… Примитивный автор старается внушить читателю, что Иисус — всемогущее и грозное, даже жестокое божество. Авторам «Евангелий детства» невдомек, что акты жестокости и своеволия, свершенные Иисусом-ребенком, несовместимы с человеком, провозгласившим: «…Иго Мое — благо, и бремя Мое легко» (Мф. 11:30), со спасителем и целителем, о котором в «Деяниях апостолов» сказано: «И он ходил, благотворя и исцеляя всех…»

Здесь, пожалуй, важен лишь уровень сознания и духовное состояние людей той эпохи, не способных усвоить подлинные уроки Христа. Автор даже не ощущает контраста вымышленных версий, скажем, с «Евангелием от Луки»: когда Иисуса не приняли жители селения самаритян, разгневанные ученики предложили ему призвать на это селение «небесный огонь», но Иисус запретил им: «Ибо Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать» (Лк. 9:53–56). Даже место, заимствованное автором из «Евангелия от Луки», здесь искажено: 12-летний Иисус уже не просто сидит среди учителей, а заставляет замолкнуть еврейских мудрецов и поучает собравшихся в храме «учителей народа и старейшин»…

Отмечу, что в христианской литературе тема наказания, кары Господней стала явственно усиливаться по мере укрепления церкви (II–IV вв.). Быстро забывая основополагающие идеи Учителя о любви и прощении, неофиты вернулись к ветхозаветному уровню сознания. Например, в «Апокалипсисе Петра» дается подробное описание ада с перечнем всех проступков и грехов, за которые полагались наказания, а в более позднем «Евангелии Никодима» описано сошествии Христа в ад, где он схватил Сатану и приказал заковать его в цепи. Как и в «Евангелиях детства», Иисус предстает здесь фигурой совершенно фантастической: главное место занимают не его речи, а самые невероятные чудеса. Популярность указанных произведений[187] в раннем Средневековье легко объяснима: нарисованный образ Иисуса близок к привычным фольклорным мотивам с их надеждами на чудо в повседневной жизни, еще — к языческой вере в беспредельное могущество Бога, карающего и милующего по своему произволу.

Я подробнее остановился на «Евангелиях детства» и раннехристианской литературе только для того, чтобы нагляднее отразить уровень сознания неофитов, подменяющих новое сознание Иисуса Христа языческим своеволием и бесовством.

Об отклонении от монотеизма свидетельствует также то, что для первых христиан языческие божества были реально существующими враждебными духами или бесами, о чем можно прочитать в Первом послании Павла к коринфянам, где говорится, что нельзя находиться в общении с бесами и приносить им жертвы. На надгробиях того времени подчас сочеталась языческая и христианская символика. Живучие традиционные верования привносили в христианство многие элементы языческих представлений, наивно объединяя черты местных божеств с образом христианского Бога.

Уже на ранней стадии развития христианства консервативный клир начал преследования свободомыслящих правдоискателей-гностиков и иных «еретиков» «ради сохранения единства и верности догматам» — это не из области конспирологии, как считает преподобный Дональд Синьор[188], но из области современных версий истории, о которых церковь и слушать не хочет.

Чтобы умалить значение гностических евангелий, церковь сознательно фальсифицировала их возраст, объявив о том, что они датируются чуть ли не IV и V веками, в отличие от канонических, созданных в I веке. Современные исследования полностью это опровергают, поскольку ссылки на эти источники мы часто обнаруживаем у христианских авторов II–III вв.

Ириней Лионский антигностическим трактатом «Против ересей» положил начало саморазрушительной тенденции церковной борьбы с инакомыслием: вместо углубления и одухотворения христианства — борьба с лучшими людьми, пронизывающая всю историю христианской церкви. Учение Иринея Лионского коротко сводится к единству и единодушию церкви в борьбе с любыми отклонениями от «нормы»: монолитная церковь — это единые уста, глаголящие Истину. «Где церковь, там Дух Божий, там вся благодать и Дух есть Истина». Казалось бы, это важно для единства, но разрушительно для развития. Для меня это основополагающий принцип тоталитарного мышления: где власть (пусть даже духовная) — там истина, кто не с нами, тот против нас… Увы, именно этот разрушительный тоталитарный принцип со временем стал основополагающим в деятельности церкви.

Церковная борьба с инакомыслием в конце концов приняла изуверские формы уже на ранних стадиях становления христианства: стоило христианству самую малость укрепиться, как религиозные фанатики и конкистадоры начали безжалостно уничтожать культуру античную, языческую, сжигать книги, древние библиотеки, города, а затем и самих «еретиков».

В 341 году, в царствование Феодосия Великого, толпа христиан-фанатиков, возмущенных продолжающимся служением богу Серапису, под предводительством патриарха Феофила напала на Серапион и разгромила его. В Серапионе хранилась уникальная библиотека — знаменитая сокровищница знаний, собранная при Птоломее II. Она содержала 42 800 специально учебных книг, хранивших древнюю мудрость.

Великий подвижник Иоанн Златоуст, обличавший нравы «христианского» императорского двора, был осужден собором епископов «в разврате» и умер в изгнании. «История Иоанна Златоуста — это подлинный голос и судьба Христа в Византии и на все последующие времена».

В V в. возникла несторианская ересь, основателем которой был Несторий, патриарх Константинопольский. Он считал, что в Христе — два отдельных лица, божественное и человеческое, причем Сын Божий соединился с человеком Иисусом. Следовательно, Иисус Христос был обыкновенным человеком, а мать его не богородицей, а человекородицей, так как родила человека.

Особенно жестоко преследовалось еретичество павликиан[189], унаследовавших более ранние идеи Маркиона и особенно манихеев. Основатель секты Константин был побит камнями до смерти, следующий предводитель секты Тит был сожжен заживо. В IX веке императрица Феодора приказала убить десять тысяч павликиан. Павликианство искоренялось столь безжалостно и жестоко, что даже сведения о происхождении движения крайне расплывчаты.

Анатоль Франс с присущей ему язвительностью говорил, что в этот период «счастливому единодушию паствы несомненно способствовало также обыкновение… немедленно сжигать всякого инакомыслящего».

Первые общины. Из-за влияния ортодоксального иудаизма христианство не получило широкого распространения на родине Иисуса, но быстро распространилось в греческих городах Малой Азии[190], в Сирии (Дамаск, Антиохия)[191], в Александрии и позже в столице империи Риме. После поражения антиримского восстания в Иудее (Иудейской войны) среди пленных и проданных в рабство жителей Палестины было много христиан, которые начали проповедовать в столице империи. Надо иметь в виду, что тогда около 4 миллионов евреев оказались рассеянными по миру — это в то время, когда население Римской империи составляло около 50 млн человек.

Апостол Павел сообщает, что на момент крестной смерти Иисуса Христа у него было более 500 последователей (1 Кор. 15:6). Во времена проповеди первых учеников Иисуса христианские группы тоже были малочисленными и часто разбегались с уходом учителя, как о том свидетельствует судьба общин Павла. Впрочем, даже во время пребывания Павла в малоазийской области Троада все его ученики уместились в одной комнате (Деян. 20:7). В те времена проповедь нередко кончалась избиением проповедника.

Первые христианские общины возникали почти исключительно в городах. Это связано как с плотностью заселения, так и с «продвинутостью» горожан. В сельской местности они появились лишь после официального принятия христианства в Римской империи.

Следует отказаться от представления раннего христианства как исключительно религии рабов, изгнанников, отверженных, гонимых, угнетенных. Иисус Христос неслучайно говорил ученикам: «Я не называю вас больше рабами…» Он считал, что люди, посвященные в знание об обитающем внутри их Отце, уже не рабы…

Надо помнить, что в первые два века Новой эры христианские общины были маленькими островками в огромном языческом мире и жили в атмосфере клеветы, преследований и страха. Суеверная толпа видела в христианах «ненавистников рода человеческого» — их обвиняли во враждебности по отношению к государству и в бунтарстве. Увы, позже, став официальной религией, христианство аналогичным образом реагировало на всех необращенных и тех, кого оно зачисляло в «еретики».

Судя по сохранившимся документам, в I в. христиане в Риме были малочисленной группой, которая к тому же не знала ни Петра, ни Павла. Количество христиан в столице империи несколько возросло во II–III вв., о чем свидетельствуют появившиеся в римских катакомбах христианские кладбища. Тем не менее в течение долгого времени среди римских христиан преобладали переселенцы, говорящие на греческом, а количество новообращенных исчислялось несколькими процентами граждан Римской империи.

Собрания первых христиан происходили в молельных домах зажиточных верующих, а во время преследований со стороны властей — в подземельях, катакомбах, банях и на кладбищах. Кладбищенские собрания положили начало христианскому культу усопших. Первые христиане верили, что Богу можно служить верой и правдой, которым не нужна церемонность, и поэтому стремились к простоте и скромности. Иконопись не одобрялась, а богослужения ограничивались чтением Священного Писания, молитвами и песнями.

Первые христианские общины были бедны. Автор Апокалипсиса пишет христианской общине в Смирне: «Знаю твои дела, скорбь и нищету» (2:9). Переходя из города в город, Павел постоянно нуждался в подаянии со стороны собратьев по вере. В Послании филиппийцам он выражает благодарность за оказанную ими помощь. Через всю раннехристианскую литературу проходят призывы, обращенные к нищим, сиротам, вдовам, калекам, грешникам, блудницам и всем тем, кто ощущал презрительное отношение к себе со стороны коренного населения. Всё это вполне естественно, так как христианские идеи сострадания и спасения привлекали, прежде всего, сирых и убогих. Христианские общины принимали к себе всех страждущих и особенно нищих, бесправных и брошенных мужьями женщин.

Тем не менее первые христиане изыскивали возможности взаимопомощи и создавали притягательную атмосферу братств, сообществ единоверцев, носителей единой и общей для всех истины. Хотя вход в общину был открыт для всех желающих, однако философия «своих-чужих» продолжала процветать: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф. 7:6).

В первых общинах все звали друг друга братьями и сестрами, иерархия не была развита, и христианская экклесия (церковь) противопоставляла себя сложному аппарату управления, сложившемуся в империи. Недаром в уста Иисуса были вложены слова: «…Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою…» (Мк. 10: 42–43). Впрочем, прошло совсем немного времени, и, как мы увидим, за господами и вельможами дело не стало…

Распространение христианства за пределы Иудеи началось на Балканах в результате проповедей апостола Павла и его учеников. Первые христианские общины вне еврейской среды возникли на территории Македонии, Фракии и Эллады. Эти районы сразу стали плацдармом для христианских миссий в соседние страны.

Огромную роль в развитии христианства играла Северная Африка, где от иудейских переселенцев оно распространилось в среде местного и римского населения. К началу III в. здесь было уже 70 епископств. Именно североафриканские христиане создали первые латиноязычные христианские сочинения. Здесь я имею в виду, прежде всего, уроженца Северной Африки Тертуллиана и позже Блаженного Августина, который в своей «Исповеди» красочно описал собственное обращение.

Североафриканские христиане выступали против иерархии нарождающейся церкви. Именно в Северной Африке в IV в. возникло движение донатистов, не признававшее епископов, отрекшихся от своей веры во время гонений рубежа III–IV вв.

К началу IV в. городские христианские общины уже существовали в Галлии (Арль, Везон, Лютеция (Париж), Трир, Реймс). Отсюда христианство распространилось в Испанию и Британию, но в последней оно окончательно утвердилось лишь в VI в.

Величие идей Христа можно понять с учетом конечного торжества раннего христианства в грандиозном античном мире с высочайшей культурой и развитой государственностью. Духовно завоевать столь развитый мир казалось совершенно невозможным. Первые малочисленные христианские общины терялись в этом мире, казалось, что у них не было никаких перспектив не только для духовного завоевания, но даже выживания в таком мире. И то, что они выжили и завоевали его, можно объяснить не чудом, а исключительно торжеством идей Иисуса Христа, даже преломленных через не вполне адекватное их восприятие неофитами.

Первые христиане действительно старались жить в вере, надежде и любви. Одной из причин укрепления христианства была вера в возможность бессмертия. Для многих первых христиан обращение становилось переходом в новую жизнь и духовным единением обращенных. Благодаря этому их опыт оказался столь заразительным в античном мире насилия и эгоизма. Раннее христианство восторжествовало, потому что следовало евангельскому завету Христа: «По тому узнают, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собой».

Основная идея раннего христианства — приоритет духовного, а не ритуального очищения: если человек нарушает запрет работать в субботу сознательно, во имя благих целей, он благословен, те же, кто бездумно нарушают закон, будут прокляты; другими словами, важен не сам факт исполнения или неисполнения ритуала, а внутренний настрой человека.

Первохристиане — при всей их гонимости и изолированности — вызывали чувство глубокого уважения и желание жить во взаимопомощи и любви. В конце концов, многие люди хотели быть на них похожими, чего уже не скажешь о будущих католиках или православных… Именно эта притягательность стала одной из причин христианизации Римской империи.

Задачу открыть правду христианства империи взял на себя Иустин. С его легкой руки «Апологии» положили начало церковному богословию. Христианство начало выходить из катакомб. Преодолев соперничество в собственных рядах (иудеохристианство, гностицизм и другие ереси), оно все сильнее теснило язычество. Но в восхождении организации нередко заложены семена грядущего упадка: чем сильнее становилась церковь, тем слабее пылал Христов огонь, озарявший «детство» движения. Это общее свойство всех тоталитарных структур: чем монолитней и сильней они кажутся извне, тем больше гнили скапливается внутри.

Первым христианским документом, свидетельствующим о начале спада, стал «Пастырь» Гермы, великий памятник II века, поставивший под сомнение плоды покаяния и спасения. Вдохновение и напряжение духа первохристиан постепенно начали уступать суровой правде жизни. Если в начале можно было смыть тяжкий грех покаянием и отпущением, то как быть с последующими грехами? Вначале повторный грех грозил неофитам отлучением, но теперь девизом церкви стало: греши — и кайся, церковь столь сильна, что может отпустить сколько угодно грехов… Более того, эти «реализм» и «трезвость» священники назвали «революцией» в теологии…

Ответом на такую «терпимость» стал монтанизм — возглавленное Монтаном духовное движение против допустимости перманентного греха. Требование абсолютного нравственного ригоризма нашло широкую поддержку, в его защиту выступили Ириней и Тертуллиан, что не помешало сурово осудить монтанизм как очередную ересь[192]. Осудив монтанизм, церковь ярко продемонстрировала свою силу: даже самые благие намерения не могут победить Доктрину — твердыня несокрушима!

Пока существовали гонения на церковь, христианское напряжение оставалось высоким. Но стоило гонениям сойти на нет, как церковные гонения возобладали над гонениями на церковь…

Если внимательно вчитаться в послания апостолов и документы раннего христианства, то можно увидеть, что в первых христианских общинах наличествовали и соперничество, и ревность, и жадность, и грехопадения, но идеи Иисуса все еще были достаточно свежими и возвышались надо всем этим, что позволило христианам не только выжить, но и восторжествовать. Допустимость повторных покаяний была много лучше, чем ничем не ограниченное насилие.

Торжество идей Христа в Римской империи — ярчайший пример превосходства духа над силой, духовного завоевания мира не силой оружия, а мощью идеи. Тогда победила не церковь, пишет отец Александр Мень, но то, что я именую Богом в человеке — Божья искра, единение людей силой Духа Божия, живущего в них.

Нет никаких сомнений в том, что в лоне зарождающейся христианской церкви было множество бескорыстных и самоотверженных подвижников, несущих Христово слово варварам и язычникам. Многими из них двигали самые благородные человеческие качества и беззаветная любовь к святому делу Иисуса Христа. Я имею в виду не столько даже пустынножителей и флагеллантов, заботящихся о собственном спасении, сколько многочисленных миссионеров, не щадящих себя ради любви, несомой Учителем людям.

Но, увы, я убежден и в том, что подвижничество было уделом абсолютного меньшинства первохристиан — ведь во все времена 99 % людей плывут по течению или идут на поводу собственного эго. Зависть, облыжный оговор, подножка, подлость — святые люди, наверное, потому и святые, что во все времена вместо благодарности подвергались надругательствам и насмешкам.

Только один пример. Когда движимый небесными голосами и собственным энтузиазмом Святой Патрик (V в.) успешно обратил в христианство языческую Ирландию, его успехи и ширящаяся среди народа слава привели к личной трагедии: английские церковники не могли простить подвижнику успехи на ниве миссионерства. Вместо радования его успехам английская церковь подвергла его нечеловеческим унижениям, пытаясь представить как преступника. Только огромная сила воли и дар Господен не дали сломаться этому святому человеку, ныне признанному покровителем Ирландии.

Церковь. К сожалению, религии и церкви творят не Вестники, стоящие у истоков, но насаждают люди, не имеющие представлений не только об откровении, просветлении или пробуждении, но даже о праведной жизни, лежащей в истоках всего этого. Как говорил Фридрих Ницше, настоящий христианин был только один — Иисус. Или по-иному: единственный истинный священник никогда не был священником. Иисус воплощал собой христианство — он был величайшим христианином. А слишком многие из тех, кто позже встал под знамя новой религии, только верили в христианские мифы или использовали их в своекорыстных целях.

Никакими словами и даже символами нельзя передать внутреннее духовное состояние Иисуса — он жил жизнью духа и являл собой пример спасения души. Всё, что говорил и делал Иисус Христос, утверждалось им как истины, ниспосланные ему Богом, проявленные в глубинах его «Я». А то, что после него называли христианством, было «верой в Иисуса», придуманной не им, но вложенной ему в уста. Вербовка неофитов раннего христианства и основывалась на том, что только послушные церкви будут спасены, а все прочие будут наказаны. Свидетельствует Елена Рерих:

Иисус Христос никогда не утверждал церковь в таком виде, как она сложилась в последующие века. Вся «церковь Христа» заключена в его речении: «Бог есть Дух и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине» (Ин. 4:24). Впрочем, никто из Великих Провозвестников никогда и не утверждал догм и статутов церковных. Догмы и храмы воздвигались «последователями».

Главной заботой Иисуса было очищение и утверждение духа человеческого. И для такого очищения требовались не обряды, но пример личного высокого жизненного подвига. Никакие обряды, никакие догмы не преобразуют душу, отягощенную пороками, невежеством и лицемерием.

Если непосредственные ученики Иисуса еще как-то следовали его учению, заботились прежде всего о духовных и хозяйственных нуждах общины, то уже в следующем поколении возник культ личности епископов, нескрываемое желание клира возвеличить служителей Христовых и создать иерархию священнослужителей. Увы, церковь быстро забыла высказывание Тертуллиана «Церковь — это Христос» и заменила идеи на имя. Место «жизни по Христу» заняла «жизнь по канону», очень далекому от Христа.

После смерти апостолов Иисуса руководящее положение в христианских общинах заняли их непосредственные ученики — Климент, Поликарп, Варнава, Игнатий[193].

В послании к Ефесской церкви Игнатий писал: «Обратим на то внимание, братья, чтобы мы не противились епископу; этим мы покажем подчиненность Богу… Из этого ясно, что мы должны смотреть на епископа, как на Самого Господа».

Последователи Игнатия твердили, что епископу должно подчиняться, как Богу, и критиковать епископа никто из простых смертных не имеет права. В дальнейшем граница между духовенством и прихожанами становилась все более и более резкой. Начало этому и было положено посланиями апостольских учеников.

Я не отрицаю необходимости пастырства, но для меня это не власть над душами, а мудрое руководство. Дар пастырства — это Христов дар введения неофита в новую жизнь, в жизнь по Христу. Только в этом смысле можно понимать Игнатия Антиохийского, видевшего в епископах «одно с Духом Иисуса Христа». Действительно, церковь — там, где Иисус Христос. Но совершенно невозможно согласиться с утверждением Игнатия, что «без епископа, пресвитеров и диаконов нет церкви». Ведь из этого следует, что жить по Христу невозможно без властного управления такой жизнью. Разве этому учил Иисус?..

Уже в раннем христианстве способом накопления средств общины стала опека клира над завещанным имуществом «братьев»: христиане достаточно часто завещали свое имущество общине, назначая душеприказчиками пресвитеров. По мере принятия христианства богатыми людьми эта статья дохода клириков непрерывно росла, так что уже в III в. появились решения епископов, запрещавшие пастырям заниматься мирскими делами. Уже в это время Герма обличал тех служителей, которые «худо исполняли служение», расхищая имущество вдов и сирот и наживаясь от своего служения.

В Первом послании Павла к коринфянам читаем: «Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1:26–27).

Социальный состав христианских общин начал заметно меняться уже в начале II в., когда в них увеличился приток людей из средних и даже высших слоев общества, а также римских граждан, так или иначе зараженных имперскими идеями.

Уровень образования христианских теологов поначалу был весьма низким, но уже ко II в. среди них появились люди, хорошо знакомые с греко-римской философией и наукой. Таковыми были Аристид из Афин, основатель христианской школы в Риме Иустин, Минуций Феликс, Климент Александрийский, Ориген, Ириней Лионский, Ипполит Римский. Все они участвовали в становлении христианского богословия и создании церковной иерархии.

Уже во II в. резко изменился характер отношений в христианских общинах: место проповедуемых Иисусом равенства, демократичного устроения и простоты служения заняли привилегии, иерархичность, трехстепенный институт священства, церковный контроль. Тогда же появились епископы, священники-пресвитеры и их помощники. «На епископов, пресвитеров и диаконов начинали смотреть как на особое сословие среди верующих, и эти должности в церкви постепенно переставали быть выборными: служители церкви стали причислять себя к особой категории верующих». Естественно, не обошлось без соответствующих «теоретических обоснований» — мол, Иисус не оставил указаний о формах управления церковью. То, что при этом был нарушен главный принцип христианства, согласно которому все служители церкви должны скромно нести служение, не возвышаясь над остальными верующими, был утрачен со всеми негативными последствиями для развития учения Иисуса Христа.

Дионисий Ареопагит выступил уже с теоретическим обоснованием необходимости церковной иерархии как образа и подобия небесной иерархии. Но разве это не был тщательно закамуфлированный возврат к язычеству — к жречеству и сонму небесных существ?

Следует напомнить, что почти все раннехристианские произведения — не исторические документы, а вероучительные сочинения, цель которых — религиозное назидание, наставление, предписание, к тому же пропущенные через индивидуальное понимание христианского учения, во многих случаях деформированное или неправильное. Кроме того, авторы ранних текстов были связаны традицией, личной позицией и шорами своего времени. Снять все эти наслоения крайне трудно, почти невозможно, поэтому ретроспективный анализ может оказаться достовернее мифологии текстов.

Уже на самой ранней стадии формирования христианство из духовного учения Иисуса начало постепенно трансформироваться в «догматику», еще — в обширный набор легенд и преданий о жизни святых людей, как правило, весьма далеких не только от святости, но даже от человечности: в своих частых поездках по миру в сотнях христианских соборов я видел статуи «блаженных» и «святых», чьи руки были обагрены кровью сотен замученных и убиенных этими «блаженными» и «святыми». Здесь мне почему-то вспоминаются Иван Грозный и Малюта Скуратов, истязающие человеческую плоть в царской молельне, от пола до потолка увешанной иконами…

Христианство как религия, а не как секта берет свое начало с IV века, то есть именно со времени огосударствления церкви и идолопоклонства, когда величайший человек стал грозным богом, а деформации идей Иисуса Христа приобрели тотальный и необратимый характер.

После этого и особенно в эпоху Средневековья христианство находилось под знаком грозного и карающего Бога: все природные катастрофы, личные трагедии, болезни, эпидемии трактовались как результат наказания грешников или признак близящегося конца мира. Всё это стало результатом кардинального искажения учения Христа о Царстве Божием на земле и милостивом Боге Отце. Христианство стало на опасный и гибельный путь идолопоклонства.

Христианизация Рима, распространение христианства. Уже в 111 г. Плиний, губернатор одной из провинций Малой Азии, писал императору, который был его личным другом: «Вот тут появились эти христиане — у нас храмы буквально запустели; я их преследую». Масштабы распространения христианства к началу III в. обрисованы Тертуллианом в трактате «Против Иудеев»:

Да в кого же, как не во Христа, уверовали все народы? Парфяне, мидяне, эламиты, жители Месопотамии, Армении, Фригии, Каппадокии, Понта и Асии, Памфилии, Египта и частей Африки, находящихся за Киринеей, и жители Рима, и разные обитатели Гетулии, многочисленные жители Мавритании, все пределы Испании, разные народы Галлии и недоступные для римлян места Британии, но подчиненные Христу.

На замечание, что христиане являются врагами Римской империи, Тертуллиан отвечал: тогда «у вас больше врагов, чем граждан, потому что все ваши граждане сделались христианами». Эти утверждения весьма спорны, тем более что во II–III вв. исповедование христианства все еще грозило преследованиями и казнями. Другие авторы рисуют иную картину: даже ко времени принятия христианства в Римской империи последователей Иисуса насчитывалось от 3 до 5 процентов всего населения. Вместе с тем в III в. христианские епископаты действительно существовали в Северной Африке, Испании, Италии, Галлии, Германии, Британии. Даже в начале Константиновой эры, то есть в первые десятилетия IV века, распространение христианства в различных частях империи было еще очень неравномерным — христианские общины преобладали на востоке империи, где количество таких общин приближалось к тысяче.

Распространение христианства сопровождалось существенными изменениями атрибутов культа. В стремлении обратить язычников и почитателей других религий церковь стала включать ритуалы и местные обычаи в рамки христианского богослужения. В результате происходил противоестественный синтез христианства с митраизмом и язычеством. И поныне в католических странах Южной Америки вы обнаружите многочисленные индейские «вкрапления». Много поколесив по миру, я имел возможность убедиться в том, что за личиной христиан часто скрывались язычники. И отнюдь не случайно языческий праздник Пасхи — культ жертвоприношения фаллоса на алтарь Изиды — совпал с распятием Христа. В обряде христианского крещения также наличествуют многие элементы языческой магии — так называемого энвольтирования, или обряда окунания в воду («очищения») скатанных в шарик волос неофита.

Со временем совмещение монотеизма с языческими божками привело к появлению ангелов и демонов, божественной иерархии, а позже — к институту святых, почитаемых наравне с Иисусом Христом. Всё это сильно «размывало» фундаментальные идеи и создавало огромное количество жалких подделок под христианство.

Увы, расширение христианского мира сопровождалось повсеместным падением нравственного уровня новообращенных и подменой идей Христа сказками о Христе. По мере того как из катакомб и молельных домов церковь перебиралась в церковные здания, она все больше трансформировалась из братства единомышленников в место сбора людей разобщенных и весьма далеких от идей Христа.

После смерти Иисуса в среде его последователей доминировали три общины: первая, возглавляемая Иаковым, была реформированным иудейством, вторую, протохристианскую, патронировал апостол Петр, и наконец, апостол Павел возглавил движение, согласно которому человек спасается (оправдывается) не законом, как учили евреи, но одной только верой в распятого Христа; поэтому язычники, не соблюдавшие иудейского закона, также были достойны принятия в новую церковь. Направление Павла историк церкви Бауэр называл павлинизмом, а направление Петра — петринизмом. Об остроте взаимоотношений петринистов и павлинистов можно судить по так называемым «Гомилиям Петра». Это — приписываемый Клименту гностический текст, в котором Савл именуется самозванцем и лжепророком. Католическая церковь долго противилась полной «реабилитации» Павла: оказывается, в 1647 году папа Иннокентий Х осуждал «уравнивание» Петра и Павла как еретическое. Тем не менее конкуренция между этими двумя направлениями способствовала развитию и институализации христианского учения.

В этой книге я попытаюсь показать, что значительная часть истории христианства — это долгий процесс деформаций и искажений мудрости Христа, подмена духовного роста и грандиозных усилий личности — «халявой», дармовщиной, массовым сном, абсурдной возможностью массового «спасения» без глубинных движений души. Церковь не может привести человека к спасению без усилий самого человека, но она не ведет к спасению и по другой причине — сосредоточенности на спасении самой себя.

Редактирование Нового Завета. Меня просто потрясает тенденциозность ранних христианских авторов, деформировавших Новый Завет по собственному желанию во имя, так сказать, «торжества Христа». Тот же Ириней, измысливший «для порядка» несуществующую секту «страшных каинитов», не убоялся взять на себя божественную прерогативу не допустить в рай библейских Авеля, Еноха, Ноя и других праведников, а также Авраама и других патриархов вместе со всеми иудейскими пророками. Почему? — воскликнет неискушенный читатель. А потому просто, что они скопом не устремились за сошедшим в ад Христом, в отличие от спасенных им Каина, содомитов, египтян и язычников, «поскольку они устремились за Ним»… «Эти люди знали, что их бог постоянно искушает их, и поэтому они не последовали за Иисусом и не поверили Его призыву, а потому их души остались в аду».

Редактирование канонических писаний едва-едва успели закончить к Никейскому собору, состоявшемуся в IV веке.

Переходный период рубежа I–II вв., отраженный в Дидахе, характеризовался ожесточенной борьбой внутри христианских общин и между ними. Боролись сторонники сохранения связей с иудаизмом и противники его, новые обряды воспринимались отдельными группами как отход от принципа духовного очищения, почитавшегося единственным средством спасения. Выделение новых должностных лиц епископов-пресвитеров также происходило в обстановке острой борьбы. В письме, адресованном коринфским христианам (по-видимому, начало II в.), авторство которого приписывается руководителю римских христиан Клименту, говорится о крупном конфликте внутри христианской общины Коринфа: более молодые члены ее выступили против своих старейшин, устранили епископов (в этом письме слова «пресвитеры» и «епископы» употреблены как синонимы). Автор письма увещевает «молодых» слушаться своих епископов. Конфликт, по-видимому, затрагивал и вероучительные вопросы, в частности «молодые» выступали против учения о воскресении во плоти (И. С. Свенцицкая).

Елена Рерих считала, что даже беглое знакомство с подлинниками первых веков христианства ясно показывает, сколько неточностей могло вкрасться в тексты и переводы евангелий и какое количество ценнейших речений не было включено. По свидетельствам современников, из множества апокрифов Отцы Церкви канонизировали те, которые были ближе к уровню их понимания: «Все они были людьми, а история церковных соборов, особенно их постановлений, наглядно показывает, что среди участников соборов было немало весьма невежественных лиц».

Обожествление Иисуса Христа и канонизация евангелий

Бог стал человеком для того, чтобы человек стал богом.

Афанасий Великий

В древности проповедники и пророки были весьма распространены и некоторые из них не останавливались перед тем, чтобы объявлять себя мессиями и даже богами. Типичный пример — едко высмеянный Лукианом пророк Александр, слава о котором распространилась по всей Малой Азии и Италии. Но он действовал в одиночку и не создал никакой религиозной группы, поэтому его слава закатилась тотчас после смерти. Другой широко известный пример — бродячий философ Перегрин, одно время бывший главой христианской общины и кончивший жизнь самосожжением. Кстати, легенда связывает смерть Перегрина, как и смерть Иисуса, с многочисленными чудесами: его гибель произвела на паству гораздо большее впечатление, чем его проповеди, среди которой быстро распространилась весть о том, что многие видели Перегрина после сожжения в венке из священной маслины и в белых одеждах. И во времена Христа, и после него людям хотелось верить, что мученическая смерть обеспечивает душе бессмертие и райское блаженство. К тому же идея воскрешения Христа импонировала новообращенным язычникам, привыкшим к рассказам об умирающих и воскресающих богах (египетском Осирисе, греческом Дионисе, малоазийском Аттисе).

Я бы сказал, что уже ранние христиане создали превратный образ Христа, не просто исказив его величие, но трансформировав внутреннее во внешнее — Бог, присутствующий в глубине духа человеческого, был объявлен Богом во плоти. На Бога напялили человека… Можно ли придумать больший абсурд?..

Церковь исказила не только учение, но даже лик Иисуса Христа, постепенно трансформированного в иконописи в гигантского Бога-Пантократора, еще одного Зевса-Громовержца со страшными глазами, нависающего с церковных сводов, довлеющего над толпой. Как это не похоже на Христа, пришедшего в мир сказать людям: «Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными».

Я уже несколько раз упоминал о том, что ни в первых проповедях учеников-апостолов, ни в нередактированных текстах евангелий нет упоминаний о непорочном зачатии, рождении Иисуса как Сына Божия от девы Марии, божественности Иисуса Христа. Вплоть до III–IV вв. в древних христианских надписях Бог и Иисус Христос упоминались раздельно, свидетельствуя о том, что Иисус по-прежнему воспринимался только как Мессия, посланный Богом. Но чем больше времени проходило после его смерти, тем сильнее оказывался его божественный ореол в проповедях и посланиях. Человек становился образом «Бога невидимого» и олицетворением «славы Божией». Развиваемая докетами идея кажимости человеческого существования Христа призвана была снять противоречие между божественной сущностью Иисуса и его страшным земным уделом. Впрочем, докеты упреждали время и также были зачислены в еретики.

Очень важная мысль: обожествление Иисуса Христа на ранней стадии развития христианства внесло в ряды его последователей такие же противоречия, как позже тринитарная проблема, или доктрина Троицы. Признание божественной природы Иисуса Христа ставило под сомнение монотеистический характер христианства, ибо бессознательно возникала мысль, как минимум, о двоебожии — Боге небесном и Боге земном. Пытаясь разрешить эту неувязку, уже апостолы вступали друг с другом в противоречие. Так, апостол Павел строго различал личности Бога Отца и Бога Сына, тогда как апостол Иоанн трактовал Иисуса Христа как Логос, или Слово Божие.

Можно с уверенностью сказать, что христология возникала в русле решения проблемы обожествления Иисуса Христа: в ее рамках одни отрицали сущностное единство Бога и Иисуса Христа, другие развивали идею, согласно которой человеческая природа Иисуса Христа была полностью поглощена природой божественной.

Великие каппадокийцы подчеркивали, что Христос равен Богу Отцу и Духу Святому по Божеству, и при этом равен всем людям по человеческой природе. Фактически эта идея положена в основу главной христианской доктрины. Церковное учение об Иисусе Христе как «единосущном» Богу Отцу Сыне и Слове (Логосе) разрабатывалось в острых спорах в продолжение первых пятисот лет истории христианского богословия.

Начиная с первых Вселенских соборов, официальная церковь выбрала компромиссный путь, как наилегчайший — объединила обе противоположные позиции в одну: Христос одновременно и Бог, и человек; он есть одна из трех ипостасей единого Бога (догмат о Троице), равный двум остальным лицам (Богу Отцу и Святому Духу); он не безначален, как Бог Отец, но и не сотворен, как всё в этом мире; он рожден от Отца прежде всех веков, как истинный Бог от истинного Бога. Воплощение Бога Сына есть подлинное соединение божественной природы с человеческой. Иными словами, в Христе Бог соединился с человеческой природой «неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо». При этом ни природа Бога, ни природа человеческая не претерпели никакого изменения, но остались по-прежнему полноценными. Эта форма учения о Христе утвердилась в церкви не изначально и не само собой, но после длительной и беспощадной борьбы церковных партий в IV–V вв. и была зафиксирована и укреплена в решениях первых вселенских соборов — Никейского (325 г.), Константинопольского (381 г.), Эфесского (431 г.) и Халкидонского (451 г.).

Впрочем, и после этого не все христианские течения и конфессии придерживались этой версии, а идеи Бога Сына и Троицы во все времена приводили к сильным внутрицерковным раздорам, в малой степени способствующим укреплению здания церкви. Процитирую Томаса Джефферсона, сказавшего о Троице следующее: «Бессмысленные высказывания нужно высмеивать. Прежде чем за дело может взяться ум, мысль необходимо четко сформулировать; ни у кого никогда не было четкого определения Троицы. Это просто абракадабра шарлатанов, именующих себя священниками…»

С Троицы начался возврат христианства к язычеству: к Троице присоединили «Царицу Небесную» Марию, затем Премудрость Божию Софию, затем — три триады ангельской иерархии — от архангелов, серафимов и херувимов до персональных ангелов-хранителей, далее — огромный сонм святых и блаженных, почти неотличимых от грандиозного скопища индуистских богов. О каком единобожии в христианстве можно говорить, когда в храмах молятся не столько Богу, сколько тысячам икон святых «защитников» и «покровителей», каждому из которых можно найти соответствие в египетском, древнегреческом или индийском пантеоне?

Я бы сказал, что сам процесс рождения христианского мира омрачен не только догматическими ошибками обожествления величайшего человека Иисуса Христа и невнятицей Троицы, но все большим раболепием церкви, ее уходом от евангельских заветов и подменой внутренней духовности внешней мишурой.

Константин Великий. Римские императоры выбрали христианство в качестве государственной религии не потому, что оно отвечало их духовным исканиям, но потому, что увидели в нем удобный способ овладения сознанием людей и удержания их в «ежовых рукавицах» власти. Кроме того, сложившаяся к IV веку иерархическая структура христианской церкви как нельзя лучше позволяла держать религиозный институт под жестким государственным контролем.

Решающая роль в этом процессе принадлежит императору Константину (272–337) — очень сложной и противоречивой фигуре в истории христианства, о которой можно сказать только то, что трудно найти человека более далекого, чем этот языческий принцепс, от идей Иисуса Христа. Я не оспариваю важности исторических деяний этого человека, объявившего свободу вероисповеданий (313 г.), перенесшего столицу империи из Рима в Византию (330 г.), легализировавшего христианство, объявившего воскресение выходным днем и создавшего законы, охраняющие семью, но объявить Великим, а затем и святым сыно- и женоубийцу[194] могла только абсолютно раболепная и сервильная церковь, полностью забывшая идеи Иисуса Христа. К этому стоит добавить, что первым христианским императором часто называют отнюдь не Константина, а Филиппа Аравийца (243–249 гг.), по словам Блаженного Иеронима, тайно принявшего крещение.

Что до Константина, то до конца своих дней он оставался язычником и принял крещение только на смертном одре. Впрочем, к моменту признания христианства Константином христиане составляли менее 10 % населения империи. При выборе новой религии принцепс долго колебался между митраизмом и христианством, и по-видимому, окончательное решение лично для себя принял только перед смертью. Кстати, историки церкви отмечают, что во времена Константина «сходство между двумя враждующими церквами было тогда столь велико, что поражало все умы даже в античности».

Константин, ощущавший себя «представителем Бога на земле», мог разрешить христианство и даже признать его официальной религией империи, но он видел в церкви не духовный институт, а «приводной ремень» имперской власти. Самое страшное то, что, став государственной, христианская церковь согласилась быть таковым.

Хитрый Константин сделал христианство государственной религией, исходя исключительно из политических соображений — крепнущей духовной силы и заразительности движения. Но, став государственной религией, христианство стало служить государству, власти, насилию и злату.

Фактически «константинов мир» стал маккиавелиевским миром «Государя» — началом порабощения церкви государством и первым падением церкви с высот первохристианской свободы. Неслучайно тогда при императорском дворе впервые появились придворные епископы — такие как Евсевий Никомидийский. Кстати, лицемерие распространялось с обеих сторон: в принятии Константина как «христианина вне церкви» клир придерживался циничного принципа «сукин сын, но наш сукин сын!».

Разрешив христианскую практику на территории империи, Константин практически до самой смерти вел образ жизни, недостойный не то что христианина, но даже развращенного неограниченной властью императора, ставшего прототипом будущих русских царей — Ивана, Петра и Иосифа.

Никейский собор. Начиная с первых семи Вселенских соборов IV–VII вв. главной проблемой Отцов Церкви становится вопрос о сущности Христа, о характере сосуществования в нем человеческой и божественной природы. Решающим в истории христианской церкви стал Первый Никейский собор (325 г.), созванный императором Константином для того, чтобы поставить точку в споре между александрийским епископом Александром и Арием. Как и гностики, Арий отрицал божественность Христа, считая его не Богом, а первым и совершеннейшим из сотворенных Богом существ. Тогда у Ария нашлось много сторонников, но епископ Александр обвинил Ария в богохульстве. Я полагаю, что принятие христианством так называемой арианской ереси могло бы предотвратить многие последующие ошибки церкви, ныне ведущие к ее разрушению, но собор, участники которого не были достаточно образованными, чтобы вникнуть в теологические детали и понять все тонкости рассматриваемой проблемы, осудил Ария и определил основные доктрины церкви и символ веры.

Знаменательно, что судьями Ария стали церковники, многие из которых только-только вернулись после каторги и на своих телах имели следы пыток за прохристианские взгляды — некоторые из них вскоре были объявлены святыми[195]. Именно собор, осудивший арианство, утвердил христианский символ веры — постулат о единосущии Сына Отцу и Его предвечном рождении. Главное в этом определении — предложенное императором Константином слово «единосущный» (омоусиос), подчеркивающее единоприродность небесного Отца и земного Сына[196]. По моему глубокому убеждению, именно это представление было неправильным ответом на стоящий тогда перед церковью исторический вызов. Здесь важно подчеркнуть, что идея исходила даже не из лона церкви, а от языческого императора, решившего узаконить христианство.

Приведу окончательный символ веры (орос), принятый I Вселенским собором:

Веруем во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Единородного, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через Которого все произошло как на небе, так и на земле. Нас ради человеков и нашего ради спасения сошедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых.

Далее следовала анафема, удивительным образом примыкающая к оросу — главному символу веры:

А говорящих, что было время, когда не было Сына, или что Он не был прежде рождения и произошел из несущего, или утверждающих, что Сын Божий из иной ипостаси или сущности, или создан, или изменяем — таковых анафемствует кафолическая церковь[197].

Символично, что самое фундаментальное решение в истории христианской церкви было поддержано церковниками без достаточного внутреннего понимания и убеждения. Клир и даже открытые противники пресловутого «единосущия» просто смирились пред волей Константина — диктат императора-язычника возобладал над убеждениями «еретиков». Затем подобное многократно повторялось в долгой истории Византии, а затем и ее «правопреемницы» России… Кстати, немногих несогласных после собора отправили в ссылку…

Справедливости ради надо сказать, что, приняв указанный символ веры, церковь не была к нему готова: вслед за кажущимся торжеством «истины» на I Вселенском соборе последовала столь острая антиникеевская реакция, что порой казалось, что церковь не устоит и падет под натиском арианской ереси. Историки даже говорят о наступлении антиникеевской или арианской смуты: в течение полувека понятия Троицы, единосущия (подобосущия) и божественности Христа (а также последовавшая за собором ссылка Ария, смешавшая церковный суд с судом кесаревым) лихорадили весь христианский мир. Сменивший Константина император Констанций (317–361), опираясь на значительную часть клира, не только полностью подмял церковь под себя, но взял сторону еретиков-ариан, тем самым заложив основы будущих распрей западной и восточной церквей, приведших к их последующему расколу.

Увы, сама церковь так никогда и не учла негативного опыта судейства, ведущего не к истине, а только к разделениям и расколам. Как тут не вспомнить возглас одного из столпов восточной церкви Фирмилиана, епископа Кесарии Каппадокийской: «Что за дерзость — претендовать быть судьей всех!»

История христианства ярко демонстрирует, что в его становлении было слишком много человеческого и слишком мало божественного: мнения торжествовали над принципами, а желания и настроения над сущностью. На сотни лет церковь буквально погрязла в спорах о формулировках и, что гораздо хуже, в борьбе одних ни на чем не основанных богословских формул с другими — в борьбе, вскоре переросшей в уничтожение инакомыслящих. Император Констанций в этом отношении был гораздо более прямолинеен: «Моя воля — вот для вас канон!» Фактически это формула тоталитарного мышления, но она открывает истинные пружины выработки церковного канона: побеждала не истина, но чья-то воля — отнюдь не «здоровые элементы», «святые истины», «передовые или спасительные идеи», «прогрессивные мнения» — кстати, эти и подобные «упаковки» всегда идут в ход, когда пытаются доказать недоказуемое, когда человеческое берет верх над божественным. Обратите внимание, что ничего подобного нельзя обнаружить у Иисуса Христа, но история церкви буквально кишит этими формулами.

Понадобилось почти 70 лет жуткой и беспощадной междоусобной борьбы для того, чтобы клир окончательно принял решение I Вселенского собора, осознав, уточнив и дополнив свое богословие, во многом выстроенное на крови еретиков.

Никейский собор, таким образом, определил основные доктрины христианской церкви и подверг осуждению альтернативные мнения, заложив прочный фундамент христианской традиции борьбы с еретичеством. Как мы увидим, вся последующая история развития христианской церкви стала бесконечным «искоренением» любых форм инакомыслия, типичных для тоталитарных религий.

Весьма распространенное мнение о том, что на этом соборе был принят евангельский канон в виде 4-х евангелий, не имеет под собой оснований. Тем не менее предположительно именно Константин Великий отобрал подготовленные и «одобренные» церковниками версии евангелий, вошедшие затем в Новый Завет. Кстати, Никейский собор оказался чуть ли не единственным, не оставившим после себя никаких документов.

Утверждая христианство как государственную религию, Константин не дал свободы вероисповедания, а потому сразу же началось ужасное обмирщение церкви. Сначала происходили гонения на христиан, теперь начались гонения на всех несогласных с властью, а ревностное христианство тотчас породило инакомыслие и еретичество — именно тогда в церкви появились борцы против обмирщения: беспощадный Иероним, желчно бичующий римское общество, Иоанн Златоуст — монах на престоле византийских патриархов, и многие другие.

Когда под влиянием государства к набирающему популярность христианству примкнула большая часть языческого жречества, в церкви начались значительные преобразования: к христианскому ритуалу добавились языческие обряды и местные культы. В результате нередко случалось так, что «первые христиане», страдавшие от язычества, так и остались в новой церкви на ролях «еретиков»: бывшие жрецы, перешедшие в христианство, продолжали преследовать их за то же неприятие этих же обрядов и церемоний, ставших уже «католическими» или «православными».

Церковь оценила Никейский собор как «победу Истины», но исторический опыт всегда показывает одно и то же: что «победа Истины» — это всегда кровь, много крови… Так произошло и на сей раз: Истина «восторжествовала», но ценой жизни миллионов еретиков, павших жертвами всех последующих «побед Истины»…

Доктор Дэвид Хоукинс, предложивший количественные методы калибрации сознания человека[198], а затем — исторических событий и явлений, присвоил Иисусу Христу, единственному из людей, калибрацию в 1000 единиц, христианству I века — 980 единиц, христианству перед Никейским собором — 840 единиц и после Никейского собора — только 485 единиц…

После Никейского собора разногласия между разными христианскими общинами не утихли, и последующие соборы занимались, главным образом, укреплением «вертикали власти» и борьбой с «еретиками» — несторианством, монофизитством, оригенизмом и т. д. Каждый собор завершался сожжением книг, а затем и самих «еретиков». Но борьба с еретиками не смогла остановить ни разложения Византийской империи, ни догматических разногласий.

Раннее христианство претерпело много взлетов и падений: исчезало в одном месте и возрождалось в другом. Когда Римская империя была разрушена варварами, оно быстро проникло в среду самых варваров: благодаря римской церкви духовность, право, правовое сознание распространились среди гуннов, готов и галлов.

Последующие соборы. Огосударствление христианства. Первые христианские соборы решали не только проблему сущности Иисуса Христа, но и евангелий, выбрав из многих апокрифов лишь четыре заслуживающих доверия, канонических, именно от Луки, Марка, Матфея и Иоанна. Отличительной особенностью восточной или византийской ветви христианства был категорический императив незыблемости: основы христианского вероучения, одобренные соборами IV–VIII веков, объявлялись абсолютными и неизменными, «боговдохновенными», то есть истинными, непреклонными, непререкаемыми, вечными, непостижимыми разумом.

Так называемая эпоха Вселенских соборов (Oeсumeniсum сonсilium) стала «христологической смутой» в том смысле, что естественные споры о природе и назначении человека Христа переместились в область гонений, анафем, отлучений и, наконец, взаимного уничтожения спорящих. Богообщение сменилось настоящим идолопоклонством, превращением человека, обнаружившего Бога в себе, в идола. Новое сознание, боговдохновенность и благодать, столь ярко проявившиеся в Иисусе Христе, были объявлены свидетельствами его божественной природы, мало чем отличающейся от обожествления египтянами своих царей. Впрочем, Иисус, прежде чем стать Богом, тоже был объявлен царем.

Смута этого времени выразилась в той беспощадности и бескомпромиссности, с которыми Кирилл боролся с Несторием, Феодид с Евтихием, православие с несторианством, Антиохия с Александрией, участники одних соборов с другими соборами…

Историков, хорошо знающих подноготную Вселенских соборов, которые решали доктринальные проблемы, не может не удивить именно этот категорический, непреклонный, судейско-прокурорский характер большинства из них: можно сказать, что церковь выстраивала свою идеологию на трупах врагов и еретиков, причем очень часто осуждение кого-то или чего-то было единственной целью созыва собора. Это особенно пикантно в свете того, что церковь называла все эти соборы органами, руководимыми Святым Духом. Не буду голословным: только несколько примеров из официальной церковной истории:

I Никейский (325) — осуждение арианства.

I Константинопольский — повторное осуждение арианства.

Эфесский (431) — заочное осуждение несторианства.

Халкидонский (451) — осуждение монофизитства.

Константинопольский (518) — осуждение всех отвергающих Халкидонский собор и, в частности, патриарха антиохийского Севира.

II Константинопольский (553) — осуждение несторианства и оригенизма[199].

III Константинопольский (680–681) — осуждение монофелитства.

II Никейский (787) — осуждение иконоборчества.

IV Константинопольский (869–870) — осуждение константинопольского патриарха Фотия.

II Латеранский (1139) — осуждение Арнольда Брешианского.

III Латеранский (1179) — осуждение вальденсов и катаров.

IV Латеранский (1215) — осуждение альбигойцев, вальденсов, санкционирование инквизиции.

I Лионский (1245) — отлучение Фридриха II Гогенштауфена.

Тредентский собор (1545–1563) — Римская церковь осудила протестантизм.

Некоторые соборы, например Халкидонский, вели к отпадению целых церквей, кстати, продолжающемуся до наших дней… Церковные судилища с их неукротимым желанием «повергнуть» и «раздавить» врагов, с их грозными анафемами и отлучениями — может ли быть что-то более дьявольское, инфернальное, абсолютно несовместимое с идеями и жизнью Иисуса Христа?..

Из той же церковной истории мы знаем, что разные христианские конфессии признавали одни церковные соборы и предавали анафеме другие, причем — не в исключительных случаях, а систематически: можно даже сказать, что разные соборы «разобраны» разными церквами. В частности, ориентальные православные церкви отвергли все Вселенские соборы после Халкидонского[200]. В свою очередь древне-восточные церкви объявлены постхалкидонскими имперскими церквами «отпавшими от Вселенской церкви». Например, Армянская церковь вообще не приняла определений Халкидонского собора о «двух природах во Христе». Согласно богословской формулировке католикоса Нерсеса Шнорали (Благодатного): налицо «…единое существо и единое лицо из двух естеств во едином Иисусе Христе». Я уж не говорю о пяти «разбойничьих соборах» — таково их официальное название по причине того, что, претендуя на название Вселенских, они были именно с таким определением отвергнуты большинством церквей. Вот их перечень:

Антиохийский собор (341) — признание арианства официальным учением.

Миланский собор (355) — репрессии ариан против их противников.

Эфесский «Разбойничий» собор (449).

Первый Иконоборческий собор (754).

Второй Иконоборческий собор (815) — отмена решений Второго Никейского собора.

Как мы видели, Иисус своей жизнью дал великие примеры свободомыслия, терпимости, открытости, реформаторства. Но как всё это соотносится с одним только определением этих соборов, созванных большими группами инакомыслящих епископов — «разбойничьи»? Я не вижу большой разницы в поведении и действиях соперничающих группировок клира, будь то никейцы или иконоборцы. Мне представляется, что сама тенденция к «духовному разбою», испепелению думающих иначе стала «генеральной линией» тех и других — идеологией и практикой, направленной на борьбу с любыми проявлениями инакомыслия, духовной свободы, исконного права человека на свободу совести.

Халкидонский (IV Вселенский) собор (451 г.) сформулировал окончательную формулу двух нераздельных сущностей Иисуса Христа (земной и небесной): в Иисусе Христе Бог соединился с человеческой природой «неслитно, непревращённо, неразделимо, неразлучимо», то есть во Христе признаются две природы (божественная и человеческая), но одна личность (Бог Сын). При этом ни природа Бога, ни природа человеческая не претерпели никакого изменения, но остались по-прежнему полноценными.

Неоднозначные идеи Халкидонского собора встретили огромное повсеместное сопротивление, их пришлось насаждать силой. После собора проклятия сыпались со всех сторон, «еретические» книги запрещали и изымали из обращения, несогласных епископов арестовывали и ссылали, копты и сирийцы создали новую «яковитскую» церковь (от имени Иакова Барадая), ставшую одной из первых в длинном ряду грядущих расколов христианских церквей.

Отныне император открыто диктовал, какие решения должны принимать соборы, а сервильным епископам, почти как в наши дни, не оставалось ничего иного, как голосовать по указке свыше. Византия была империей рабов и это не могло не отразиться на ее церкви.

В VII веке почти все богословские инициативы принадлежали византийским императорам. В частности, император Ираклий (611–641) собственноручно написал «Изложение веры» («Эктезис») (638), обязательное для принятия церковью. Императоры судили, ссылали, пытали, увечили епископов: наиболее яркие примеры — папа Мартин (649–653) и Максим Исповедник (580–662).

Вселенский собор в Константинополе (680–681) не только осудил очередную монофелитскую ересь, но третировал патриархов Сергия, Павла, Пирра, Тимофея, а также папу Гонория. Всё это — притом, что в Константинополе даже не сложилось собственной богословской традиции, такой, как в Александрии или Антиохии. Соборы осуждали не только живых, но и мертвых, составлялись списки «избранных отцов» и епископов, предаваемых анафеме при жизни и посмертно…

Уже в 530 г. святой Варсонофий обличал «механическую» византийскую религиозность — приоритет внешнего над внутренним, формы над содержанием, буквы над духом. Каноны Трулльского собора (691–692) прямо обращены против превращения христианства в языческую магию. Среди запретов этого собора упомяну табу на церковное ростовщичество, предпринимательскую деятельность священников, запрет монахам спать с монахинями и пышно праздновать постриг…

На VII Вселенском соборе в 787 году был установлен еще один догмат вселенской христианской церкви — иконопочитание. Основная мысль иконопочитания: «Честь, воздаваемая образу, переходит на Первообраз».

Эпоха первых Вселенских соборов — это период перманентного кризиса церкви, нагромождения противоречий, централизации и огосударствления, падения роли местных общин, но, главное, все большего отпадения церкви от Иисуса Христа.

Показательно, что соборные осуждения «ересей», особенно монофизитства и монофелитства, чаще всего вызывали острую реакцию несогласных. Епископы, возвращавшиеся после Халкидонского собора, повсеместно встречали народное сопротивление, а для водворения епископа Ювеналия в Иерусалиме потребовалось серьезное военное вмешательство. В Александрии солдат, защищавших назначенного Константинополем патриарха Диоскора, разъяренная толпа заперла в Серапеуме и сожгла живьем. Решения нескольких соборов навязывались почти исключительно военной силой. Ранней церкви пришлось тяжело расплачиваться за все больший уход от Христа.

Если в языческой Римской империи существовали зачатки свободы совести, то с принятием Константином Великим христианства, с его утверждением в качестве государственной религии, свободу и терпимость отменили за ненадобностью… Хотя мрачная эпоха инквизиции с ее избиением инакомыслящих, сожжением книг и людей началась позже, нетерпимость и несвобода проявились сразу, засвидетельствовав тоталитарность государственной религии.

После принятия канонов христианства догмы и институты церкви практически не менялись, а любую литературу, противоречащую официальной догматике, уничтожали. Лишь немногие тщательно прятали ее, чтобы уберечь от уничтожения. Вот почему вышеописанные находки в Наг-Хаммади и Кумране — это действительно Благие Вести, донесенные до нас подлинными подвижниками, не пожелавшими смириться с путами церковной структуры.

Огосударствление превратило христианство в тоталитарную секту с профанной системой верований. Высокодуховное мистериальное учение Иисуса церковь трансформировала в тоталитарную иерархическую систему управления, основанную на особой роли духовенства. Увы, со временем римско-византийский культ императоров восторжествовал в христианском мире.

Кстати, в других мировых религиях, таких как буддизм или индуизм, «огосударствление» не привело к отказу от духовных практик и необходимости достижения просветленного состояния (Дзэн, Адвайта).

Причиной упадка христианства стало то, что по мере его распространения испарялся мистериально-мистический дух учения — то просветленное состояние души, в котором пребывал сам Иисус. Даже апостолам не удалось достичь такого состояния, а через несколько поколений от изначального христианства осталась только выхолощенная вера в прощение и спасение, обещанные праведникам.

Иисус Христос являл пример того, как при жизни обрести Царствие Небесное, а его незадачливые ученики призывали во всем довериться церкви: дабы спасти душу от неофитов теперь требовалось просто верить в Бога и отстегивать десятину церкви, выступавшей посредником в «финансовой» сделке с Богом.

Христианство предложило бесплатный сыр тем, кого в мистериях и близко бы не подпустили к сакральным знаниям. Не удивительно, что такая удобная религия очень быстро набрала популярность (Мэнли П. Холл).

Окончательный статус христианства как государственной религии Рима был установлен только императором Феодосием I. Вслед за этим язычество было официально запрещено, и началась история массового и насильственного обращения язычников в новую религию.

Приняв христианство, Константин, Юстиниан и Феодосий, высоко ценившие единство империи, заложили динамит не только в основание новой религии, но и под грядущее православие: пресловутая «симфония» государства и церкви была глубоко антихристианской и антицерковной утопией, разрушавшей границу между государством и церковью, а точнее — с делавшей вторую заложницей первого: рухнула империя, а вместе с ней и церковь, выстроенная по законам рабства, а не любви.

При Юстиниане цезарепапизм окончательно восторжествовал, причем не в виде подчинения церкви государству, но, хуже того, в виде слияния церкви с миром, замены церкви государством. На языке Юстиниана, царство не просто взяло верх над священством, но поглотило и заменило его. В Византии случилось непоправимое для церкви: само государство стало священной и абсолютной формой мира, его смыслом и оправданием. Протоиерей Александр Шмеман в «Историческом пути православия» констатировал:

Император не увидел церкви и потому всё понимание христианского мира вывел из ложных посылок.

В «синтезе» Юстиниана Церковь как бы растворяется, из государственной психологии окончательно исчезает сознание ее коренной «иноприродности» миру и Царству. Первая глава в истории христианского мира завершается победным возвратом в него языческого абсолютизма.

Настоящая трагедия Византийской Церкви не в произволе царей, не в грехах и падениях — о на, прежде всего, в том, что настоящим «сокровищем», безраздельно заполнившим ее сердце и всё подчинившим себе, — стала сама Империя. Не насилие победило церковь, а соблазн «плоти и крови», земной мечтой, земной любовью завороживший церковное сознание.

Хотя христианство как бы продолжало набирать популярность, первые пять-шесть веков христианизации Европы имели плачевные результаты: после великих культур Древней Греции и Рима — интеллектуальный и духовный упадок, запугивание темных народных масс, почти полное отсутствие выдающихся людей, бескультурье, безграмотность, эпидемии, чертовщина, теологические дискуссии на тему, сколько чертей может поместиться на кончике иглы.

Тот факт, что история поздневизантийского периода православной церкви (VIII–XVI вв.), за исключением Григория Паламы и Афона, все еще сокрыта в тумане, является простым следствием темноты этой бездуховной эпохи во всех смыслах этого слова: иконоборческая смута, деградация института монашества, бесконечные кризисы и падения церкви, императорский произвол… «Князья церкви» становятся анонимными, безымянными, исчезают из летописей и книг, церковь окончательно лишается прав и свобод. Император Лев III Исавр (680–741) в «Эклоге» без обиняков заявлял: «Господь, вручив царство императорам, вместе с тем повелел им пасти верное стадо Христово по примеру Петра, главы апостолов».

Еще одной трагедией церкви стала тоталитарная тяга к единомыслию, преследовавшая цель отнюдь не бескорыстной любви к истине, следования Христу и даже сохранения веры в неприкосновенности и чистоте, но исключительно — единодушия во благо и укрепление организации. Отсюда — церковный авторитаризм, гарантии благонадежности, бесконечные отсылки к «древним отцам» и «древнему благочестию», ужасающий консерватизм, схоластика… Всё сказанное можно объять одним емким словом — византизм. Свидетельствует профессор Попов: «За это время мы не знаем ни одного авторитетного имени, ни одного оригинального сочинения». Всё богословие — как схоластический комментарий к «святоотеческим текстам».

Вся эта печальная картина жутко контрастировала на фоне яркой и процветающей мавритано-арабской культуры на территориях современной Испании и Франции. Напомню, что в 711 году, когда в Дамаске на трон взошел второй преемник Мохаммеда, двенадцатитысячная армия мусульман через Гибралтар[201] вторглась в страну вестготов на территории современной Испании.

Победа арабов в битве на реке Гуадалете в Южной Испании 19 июля 711 г. и гибель последнего короля вестготов Родериха два года спустя в битве у Сегоюэлы предрешили судьбу вестготского королевства.

Для того чтобы подчинить берберскую Африку, арабам понадобилось пятьдесят лет, для завоевания юга христианской Испании хватило нескольких месяцев. Любопытный факт: епископ Севильи выступил против короля вестготов на стороне магометан, а крупные города страны — Кордова, Малага, Гренада, Толедо — сдались практически без сопротивления. Во многом этому способствовала высокая культура и терпимость завоевателей: арабы не только не посягали на имущество и права местного населения, но принесли с собой высокую культуру, эффективную экономику и политику терпимости и сотрудничества. Многие христиане принимали ислам. Арабская культура продержалась в этой части Европы на протяжении восьми (!) веков.

Малоизвестный и весьма любопытный факт: только случай — поражение арабов под водительством Абд ар-Рахмана в битве с франками при Пуатье (732) — помешал тогда арабам колонизировать Европу и подчинить Корану весь Старый Свет. По словам Гюстава ле Бона, всё тогда могло случиться по-иному: вся Европа приняла бы ислам и образовалось бы религиозное единство всех цивилизованных народов, и это позволило бы Европе избежать эпохи Средневековья.

В 756-м году халифат Кордовы объявил себя независимым государством, и с этой поры началось его бурное развитие и процветание. Властвуя мудро и справедливо, арабы проявляли высокую терпимость к христианам и евреям, что побудило впоследствии многих из них принять ислам. Кроме того, мусульмане развивали и совершенствовали торговлю и сельское хозяйство, покровительствовали искусствам, внесли значительный вклад в развитие науки и создали в Кордове наилучшую на то время инфраструктуру в Европе. Мы знакомы с феноменом европейского Ренессанса, но забываем, что в арабской Испании Ренессанс начался пятью веками ранее.

В Х столетии Кордову называли «украшением мира», в городе жило 500 тысяч человек, тогда как, например, в Париже в то время насчитывалось 38 000 жителей. Согласно летописи тех дней, в городе было построено 700 мечетей, около 60 000 дворцов и 70 библиотек, в одной из которых находилось 500 000 манускриптов. В Кордове было более 900 публичных бань, городской водопровод, впервые в Европе появились уличные фонари… Город поражал приезжих богатством и великолепием, а Великая Кордовская мечеть в Х веке стала величайшим архитектурным украшением мира и, как Мекка на востоке, местом паломничества всех арабов. Аль-Андалус — цивилизация, созданная арабами на территории Испании, тогда превосходила остальные цивилизации Европы.

Арабы быстро и резко повысили уровень культурного и научного развития европейцев: с ними в Европу пришли математика, физика, химия, астрономия, философия, медицина, а известная арабам дешевая китайская технология производства бумаги обеспечила прорыв в книгоиздательстве. Арабы научили европейцев доискиваться природы вещей, перевели всех греческих философов, продолжили работы древнегреческих ученых. Они стояли у истоков научной революции и фактически предвосхитили эпоху Возрождения.

Арабский врач Абу Касим способствовал быстрому развитию медицинских знаний, причем некоторые его идеи дожили до XX века. Кордовские ученые, астрономы и философы намного опережали европейскую науку. Образование стало всеобщим, была создана развитая правовая система и система здравоохранения. Столь же бурно развивались промышленность, торговля, морской флот. Долгое время арабы оставались единственными хозяевами Средиземноморья. В результате умелой обработки земли Испания превратились в огромный сад. Продукция шахт, промышленности, сельского хозяйства, оружие, шелковые ткани, сафьян, сахар отправлялись в Европу и на Восток. Следует помнить, что даже столицу современной Испании Мадрид основали арабы.

Менее чем за сто лет были вспаханы не обрабатываемые доселе земли, заселены пустующие города, созданы великолепные монументы, установлены торговые отношения с другими народами. Арабы интенсивно развивали науки и архитектуру, ими были основаны университеты, которые долгое время оставались единственными очагами интеллекта во всей Европе, были переведены труды греческих и латинских авторов.

За несколько столетий, преобразовав Испанию и материально, и интеллектуально, арабы сделали ее вершиной всех наций в Европе.

Огромные изменения претерпела также мораль. Арабы научили христиан самому драгоценному человеческому качеству — терпимости. Их доброта по отношению к завоеванному народу была велика настолько, что христианскому духовенству позволялось организовывать церковные соборы: например собор в Севилье в 782 году или в Кордове в 852-м. Многочисленные церкви, построенные во времена властвования арабов, также являются свидетельством уважения последних к культам народов, оказавшихся в их подчинении[202].

При халифе Абдерахмане III (929–961) Кордовский халифат стал величайшей державой всего исламского мира, а царский дворец — самым величественным в Европе, своим роскошным убранством, потрясавшим королей тогдашнего мира. Я уж не говорю о прекрасной Альгамбре, «земном рае», как ее называли, — огромном комплексе дворцов и садов Гранадского халифата, выстроенных в XIV веке и по сей день остающихся одним из «чудес света», высшим достижением мавританского искусства в Западной Европе. Европейская архитектура многое заимствовала у арабских зодчих, а более поздняя поэзия трубадуров и нуовостилистов выросла из арабской поэтической культуры, развиваемой при Абдерахмане III.

Всё это просуществовало до 1492 года, когда король Арагона Фердинанд Католик осадил Гранаду и захватил последнее прибежище ислама в Испании. Но надо помнить, что арабская империя пала не из-за внешней интервенции, а в результате внутренних междоусобиц. Политическая организация ее была достаточно слабой, но культура арабов в Испании достигла больших высот. Впрочем, это не воспрепятствовало победившим христианам с присущей им нетерпимостью сначала организовать гонения на мусульман, а вскоре заняться их систематическим физическим уничтожением.

Фердинанд подписал с арабами договор, предусмотревший сохранение их языка и культа; однако уже в 1499 году арабы стали преследоваться, и через сто лет были изгнаны с территории Испании. Мусульман насильно обращали в христианство; это позволяло святой инквизиции уничтожать их. Миллионы новообращенных христиан были сожжены на кострах инквизиции. Архиепископ Толедо, главный инквизитор короля, будучи фанатиком, призывал заколоть шпагами всех арабов, не принявших христианства, включая женщин и детей. Доминиканец Бледа был еще более радикален. Он не без основания предполагал, что нельзя выяснить, все ли новообращенные стали христианами в душе своей, а потому предложил перерезать всех арабов без исключения — Бог на том свете легко разберется, кто из них заслуживает ада, кто — рая.

Добрейший монах Бледа с удовольствием уверял, что более трех четвертей беженцев он убивал по дороге. Лишь в одной из экспедиций, направлявшихся в Африку, из 140 тысячи человек было убито сто тысяч. За несколько месяцев Испания потеряла более миллиона жителей. Седилот и другие авторы оценивают потери с момента начала завоеваний Фердинандом до окончательного изгнания арабов из Испании в три миллиона. По сравнению с подобными гекатомбами[203] Варфоломеева ночь — всего лишь небольшая стычка. Необходимо признаться, что столь жестоких преступлений нет даже на совести самых диких варваров.

К несчастью для Испании, эти три миллиона подданных, которых она добровольно лишилась, составляли интеллектуальную и промышленную ее элиту.

Архиепископ Хименес, сжигая впоследствии в Гренаде арабские манускрипты (которых он собрал около восьмидесяти тысяч), надеялся навсегда стереть со страниц истории память о своих врагах по вере, но оказалось, что имя последних запомнилось не только благодаря их письменному наследию, но и благодаря всем тем плодам труда, которые были оставлены арабами на земле.

С тех пор прошло много веков, но цивилизация Испании так и не достигла уровня своего былого расцвета[204].

В 1609 г. началось полное изгнание мусульман из страны. За последующие 10 лет было выселено более 250 тысяч арабов. Инквизиция, которой было предписано обратить всех испанских подданных в «единое стадо», быстро разорила богатейший Аль-Андалус. До сегодняшнего дня ее страшным наследием является глубинная нетерпимость испанцев к любому инакомыслию.

Глубочайшую историческую иронию надо всем происходящим я усматриваю в том, что в Альгамбре, где захоронены наихристианнейшая королевская чета освободителей Изабелла Кастильская (1451–1504) и Фердинанд Католик (1452–1516), их гробницы со всех сторон окружает настенная арабская вязь дворца, в которой тысячекратно повторены слова «Нет Бога, кроме Аллаха»…

Средневековая церковь

Он открыл лавочку, где торговал мракобесием.

Г. К. Лихтенберг

Удивительно, как охотно люди сражаются за религию и как неохотно живут по ее предписаниям.

Г. К. Лихтенберг

Церковь тем постоянно и держится, что она — враг прогресса и ставит рогатки на его пути. Но как только прогресс побеждает, она спешит причислить это к своим заслугам. Всё, что церковь проклинает, — живет; всё, чему она противится, — расцветает.

М. Твен

Я не хочу, чтобы мой читатель получил от меня превратное впечатление о Средневековье как «темных веках» человечества. Нет, я люблю эту эпоху, когда повсеместно открывались университеты, закладывались основы наук, строились величественные храмы, развивалась куртуазная культура, люблю эпоху, о которой ваганты и трубадуры слагали прекрасные стихи. Не будь Средневековья, современному туристу нечего было бы смотреть в Европе — разве что доходные дома и здания из стекла и бетона…

Средневековье — это эпоха Данте, Джотто, Роджера Бэкона, Рабле, Фомы Аквинского, это великая церковная музыка, многочисленные празднества, маскарады и карнавалы, народная смеховая культура, парламенты Исландии и Британии, республика Венеция, Билль о правах, зарождающаяся свобода и растущее человеческое достоинство. Рабле — яркое свидетельство возможности подвергать осмеянию всё и вся — даже христианскую церковь, пародии на которую разрешались ею самою в один из карнавальных дней. Я готов петь осанну этому времени, еще не знавшему геноцида, тоталитаризма и ксенофобии XX века, но занятому созданием соборов и университетов. Достаточно сказать, что в конце XV в. в Западной Европе насчитывалось 65 университетов, в создании которых участвовала церковь. К тому же католическая церковь обеспечивала единство европейской цивилизации — весь образ жизни, нравы, мировосприятие, мышление, сознание средневекового человека определялись христианской религией, а в искусстве и литературе преобладал образ христианского Бога…

Но… справедливости ради надо заметить, что духовный взлет человечества, начавшийся в эти времена во многом благодаря христианской культуре, был отравлен христианской же церковью — гонениями, удушением прав и свобод личности, подавлением индивидуальности человека, кострами инквизиции, беспощадной охотой на ведьм, жутким подавлением сознания народных масс.

Это была переходная эпоха со всеми ее плюсами и минусами, причем ее достижения все еще питают человеческую культуру, тогда как непотребства «темных веков» бледнеют и отходят в тень по сравнению с масштабами мясорубки Нового времени, этого уродливого детища эпохи Просвещения, Французской революции и «торжества разума»…

История средневекового христианства — это во многом история взаимной ненависти, вражды, раздоров, войн, межнациональных и церковных расколов. Главный раскол 1054 года, как и все последующие, нарушали один из основополагающих заветов Христа, пришедшего в мир, чтобы рассеянных «чад Божиих собрать воедино», дабы обеспечить единство нового народа Божьего. Грех и трагедия разделения, непримиримости и вражды сделали саму церковь антихристианской, если не сказать — антихристовой: любовь сменилась враждой, ненавистью и анафемами. Не столь важно, чья вина в разделении церквей на западную и восточную преобладала, важно то, что на смену христианским ценностям и там, и здесь пришло дьявольство церковного властолюбия и корыстолюбия.

Ужас разделения церквей в том, что на протяжении веков мы не встречаем почти ни одного проявления страдания от разделения, тоски по единству, сознания ненормальности, греха, ужаса этого раскола в христианстве! В нем доминирует… почти удовлетворение разделением, желание найти все больше и больше темных сторон в противоположном лагере[205].

Вместе с разделением церквей учение о церкви заменило доктрины церковно-государственной идеологии, а Отцы Церкви стали отцами разделенных церквей. При этом восточная церковь не только не предотвратила упадок Византии, но своей сервильностью и внутренними кризисами лишь содействовала ему.

Я утверждаю, что главной причиной разделения церквей были не доктринальные разногласия, как это принято считать в официальной церковной истории, но исключительно тривиальная и земная борьба за власть. Даже аргументы Римского Папы-полководца Льва IX (1049–1054) этого не скрывали: пресловутый «Дар Константина» состоял в том, что первый христианский император подарил Рим папам… Сам же папа «рисовал церковь Константинопольскую как церковь заблуждающуюся, грешную, скандальную — ею управляли даже женщины! — которую лишь по снисхождению, а не по заслугам Римская Церковь-мать удостоила второго места после себя» (о. Александр Шмеман).

В приведенной цитате не только много правды, но еще больше провидения. История Византийской церкви гораздо более трагична, чем история Римской — раболепие, безверие, неукорененность. Можно упомянуть Флорентийский собор (1438–1439), позже названный «неблагословенным», на котором византийский клир малодушно подписал акт полной капитуляции православия перед католичеством. Акт был бессмысленным и бесцельным, ибо через 14 лет после этого события Восточная империя, ради которой церковники решили пожертвовать православием, рухнула… Кстати, есть все основания полагать, что не подхвати Киевская Русь эстафету византийского православия, вместе с Византийской империей тогда рухнуло бы и оно. Можно сказать, что братья Кирилл и Мефодий, переведшие христианские книги на славянский, а также креститель болгар царь Борис I ([?]–907) стали подлинными спасителями восточного христианства.

В 1453 г. турки взяли Константинополь и Византии не стало… На смену христианству здесь пришел ислам. С удивительной легкостью, увы, подготовленной всей историей византийского православия, жители империи в основной своей массе стали почитателями Корана и Аллаха… Хотя христианство в Турции не было запрещено, это не воспрепятствовало избиениям христиан, с одной стороны, и полной эллинизации византийского православия, с другой. В результате, по словам историков, христианский патриотизм трансформировался в языческий эллинский национализм.

Но вернемся к Европе. Разделение церквей довольно быстро перешло в гонения и уничтожение врагов. В XIII–XIV вв. гонения распространились с индивидуального и конфессионального на социальный уровень, церковь безжалостно и беспощадно преследовала катаров, альбигойцев, вальденсов, гиллельмитов, апостольских братьев, фратичелли (в Италии), спиритуалистов, мавров, иудеев, вагантов, университетских профессоров, всевозможных «диссидентов», позже — гуманистов и протестантов. Объект преследования всегда один — инакомыслящие, еретики, группы людей, альтернативные официальной культуре. Здесь надо иметь в виду, что в средневековой культуре именно еретики представляли собой пример свободной и независимой мысли, сознательного отношения к жизни.

Феномен иезуитства стал символом тоталитарной культуры — союза мысли и насилия, неограниченной власти и твердолобости, высокого образования и беспощадности. Фанатичным и беспощадным иезуитам удалось потеснить множество других католических орденов (доминиканцев, францисканцев и др.) и осуществить тотальный контроль над мыслями, духовной жизнью многих людей в мире. Собственно, орден и был создан как средство политической и идеологической экспансии Ватикана, ведущейся всеми доступными методами. Показательно признание генерала этого ордена Тамбуриани (1706–1730): «…Из этой комнаты я управляю не только Парижем, но и целым миром, и никто не знает, как это делается».

Средневековое христианство держалось на внеэкономическом и политическом насилии, принуждении, еще — на конформизме и сервильности народных масс. Те, кто не принимал веру или выступали с позиции инакомыслия, просто «не умещались» в существующем общественном устройстве, то есть их попросту ликвидировали.

Первопричиной нравственного краха средневекового христианства стал губительный брак государства и церкви — пресловутая «симфония», в свое время взлелеянная императором Юстинианом и в результате приведшая к «хрусту ребер» церкви в «любовных объятиях» империи (как говорил А. В. Карташев).

Средневековая католическая церковь — это непрерывно усиливающийся гнет нравственно разложившегося папского двора и закоснелого духовенства. По свидетельству немецкого историка того времени, духовенство «относится с презрением к изучению богословия; оно пренебрегает Евангелием и прекрасными сочинениями святых отцов; оно молчит о вере, о благочестии, умеренности и других добродетелях, которые были восхваляемы даже некоторыми из лучших язычников, оно не говорит о чудесах милосердого Бога и заслугах Спасителя. И таким людям, не понимающим ни богословия, ни философии, поручают высшие должности Церкви, их назначают пастырями душ!»

Институирование и особенно централизация сделали церковь болезненно чувствительной к «иному мнению». История средневековой (да и современной церкви) сводится к лишению свободы всех тех, кто сам ищет религиозную истину, стремится докопаться до первоисточников, с энтузиазмом и воодушевлением Блаженного Августина пытается самостоятельно достучаться до Бога. Клир исходил почти исключительно из запретов: свободомыслящим нельзя давать пищу в виде гностических евангелий, неканонических текстов, внецерковных материалов, свободной мысли как таковой. Какой ограниченностью надо было обладать, чтобы не понимать сладость запретного плода и невозможность его сокрытия. Фактически христианская церковь уповала исключительно на психическую податливость масс и легкость религиозного гипноза, то есть на основополагающие принципы всех тоталитарных сект. Но может ли быть великой и вечной религия, выстроенная на столь зыбких и недолговечных основаниях? Может ли укреплять церковь богословие, всецело выстроенное на ненависти, насилии и преследованиях?

Да и что же это за богословие такое, которое и поныне требует беспощадно искоренять иноверие, бороться с наукой, плакаться на прогресс, призывать к «добрым старым временам», даже изъясняется на старославянском?..

Я убежден в том, что великими и вечными могут быть только вера, религия, теология, строящиеся на противоположных основах — свободы, уважения, открытости, толерантности, плюрализма, права на ошибку и сомнение. Принцип «неприступной крепости» порочен и разрушителен: он не может состязаться с Божественным всемогуществом и Божественной вечностью!

Средневековая церковь паразитировала на аскетизме, идее первородного греха, отречении от мира, подчинении средневековому мировоззрению всех сфер человеческой деятельности — государства, экономики, права, литературы, науки. Она упорно навязывала пагубную доктрину тела как темницы души, эксплуатировала суеверия, бесправие, сервильность. Религиозный фанатизм стал главным средством в стремлении церкви установить тоталитарное управление обществом.

Средневековье — это строгие церковные суды, регулярные исповеди, частые епитимьи, изощренная система наказаний за «грехи», публичные розги, казни, костры, мощная и непреодолимая система ежедневного уничтожения человеческого достоинства.

Казни создавали обстановку террора, которая, по мысли властей и церкви, должна была обеспечить покорность масс. После полного истребления катаров и альбигойцев около 1320 г. «преследования прекратились за отсутствием предмета» (Британская энциклопедия)…

Средневековье — это абсолютное ограничение человеческой свободы и абсолютная же нетерпимость к иным религиозным конфессиям, особенно к евреям и маврам, а затем — к реформаторам в собственных рядах. Только единоверие, только правоверие, только передаваемая по наследству «религия отцов»!

Вплоть до XVIII в. исповедование нехристианских религий во многих европейских странах (например, в Чехии) приравнивалось к государственной измене, так что неудивительно наследование коммунистической церковью заветов христианской — коммунисты тоже судили деятелей церкви как изменников родины и святого дела пролетариата…

Существует даже мнение, что ксенофобия и антисемитизм, приведший к крематориям и газовым камерам, были напрямую унаследованы у средневекового христианства. На протяжении веков верующие немцы рассматривали евреев как страшных еретиков и приписывали любое общественное зло их присутствию среди правоверных. Хотя в Германии ненависть к евреям находила преимущественно светское выражение, религиозная демонизация евреев в остальной Европе не прекращалась никогда. Ватикан вплоть до Первой мировой войны регулярно обвинял евреев в том, что они пьют кровь христианских младенцев.

Важнейшим элементом «христианского воспитания» была система массового запугивания: адские муки, инфернальные страдания, мрачные костры, котлы с кипящим маслом, горячие сковороды… Церковные проповедники и светские художники состязались в живописании наказаний грешников, сотрясая психику паствы жуткими картинами посмертной живодерни…

Но главному удару церковники подвергли самое прекрасное человеческое чувство, которому обучал Христос — я имею в виду любовь. Христианство называют религией любви, но идеалом Средневековья была непорочная дева, точнее говоря — девственность в сочетании с женоненавистничеством. Девственность воспевали с амвонов, а сексуальность повсеместно подвергали анафеме. Следует отметить дьявольскую изобретательность «святых отцов» в очернении телесной любви: ложась с женщиной, учили они с амвонов, представьте себе ее мерзкое мертвое тело, поедаемое червями, или ее гниющие внутренности, или зловонные продукты ее жизнедеятельности, или просто кровавое мясо, что скрывается в женщине под кожей…

Средневековье — это непрерывно усиливающееся воздействие церкви на сексуальную жизнь паствы: все более жесткое регулирование половой жизни, жестокие наказания за половые излишества и гомосексуальность. В тоталитарном государстве иезуитов в Парагвае женатым мужчинам и женщинам разрешалось вступать в половую связь раз в неделю и только по удару церковного колокола… А в растленной царями и знатью России мужам и женам предписывалось, ложась в постель, завешивать иконы…

Слава Богу, в России рукоположение не обязательно связано с монашеской жизнью, вызывающей бесконечные сексуальные извращения. Но даже без обета безбрачия… Вспоминаются автобиографические повести Л. Н. Толстого, в которых неудачливый реформатор православной церкви рассказывает о том, что его бабушка, уберегая своего 16-летнего сына, отца Льва Николаевича, от искушения онанизма, велела крепостной девке ложится в кровать молодого барчука…

Самым страшным грехом церковь объявила педерастию и содомию. Одним из наказаний за эти грехи было повешение за половые органы, а для отвращения от мужеложства в церквах можно было лицезреть жарящихся, как свиньи, содомитов, проткнутых вертелом от ануса до рта. Всё это — при том, что, согласно сохранившимся с тех времен документам, каждый пятый посетитель тогдашних борделей был священнослужителем, а растление мальчиков католическими кюре дожило до наших дней…

Христианские Отцы Церкви чинили огромные препятствия развитию науки. Если Блаженный Августин отрицал науку из страха ее непредсказуемых последствий, в чем был, как мы сегодня понимаем, прав, то другие учителя церкви действовали из тривиального обскурантизма. Современник Августина Аврелия Евсевий, писал: «Не по невежеству ставили мы низко науки, но из презрения к их совершенной бесполезности». Церковь отвергала науку даже не потому, что не могла изыскать в ней какой-либо пользы, но потому, что страшилась конкуренции знания. В XII веке церковный собор запретил чтение лекций по физике, в 1277 г. папа Иоанн XXI утвердил декрет епископа Этьена Темпье «219 ересей», в котором, среди прочего, запрещена ересь, согласно которой природа устроена в соответствии с законами. Эта ересь попала в список за то, что противоречила суждению о могуществе Бога. Этим декретом отлучались от церкви последователи Аверроэса, то есть лучшие умы того времени. Любопытно, что спустя несколько месяцев утвердивший этот декрет папа Иоанн XXI погиб под действием закона тяготения — на него обрушилась крыша папского дворца… В XIII веке папа Бонифаций VIII запретил препарирование человеческих трупов, в XIV веке папа Иоанн XXII «упразднил» химию.

Отрицание науки не завершилось делом Галилея, в котором христианские епископы доказывали, что Земля не может вращаться вокруг Солнца, ибо это противоречит книге Иисуса Навина. 12 апреля 1961 года, когда планета с восторгом следила за полетом первого космонавта Земли, радиостанция Ватикана выступила с заявлением: «Развитие техники, основанное человеческими руками, таит в себе огромную опасность. Человек может подумать, что именно он — создатель, что все созданное его руками — дело только его ума и рук. Но человек не создатель: он открывает лишь то, что доступно ему и на что указывает ему Господь Бог. Технический прогресс должен заставить людей пасть на колени и с еще большей верой молиться Богу…»

Новейшие исследования свидетельствуют о высокой степени развития античной научной мысли и техники, движимой гением таких выдающихся ученых, как Евклид, Архимед, Стратон и особенно Герон Александрийский. Последний заложил основы автоматики, создал простейший прототип паровой машины, многочисленные автоматы и новые типы оружия. Можно безо всяких преувеличений утверждать, что христианская церковь на целое тысячелетие задержала научно-технический прогресс, темпы которого в античном мире были чрезвычайно высокими. Сочинения Роджера Бэкона католическая церковь предала анафеме, а он сам провел 14 лет в заключении. Позже церковь преследовала Бруно, Галилея, Коперника, многих других ученых. Преследованию подвергались школяры-ваганты, в поэзии которых звучали сатирические антиклерикальные ноты: «Рим и всех и каждого грабит безобразно; пресвятая курия — это рынок грязный!» Пожалуй, именно ваганты упредили Лютера и Кальвина в разоблачении мздоимства и ненасытности клира.

Разделение христианских церквей было отдаленным следствием раскола Римской империи на Восточную и Западную (395), а также разных исторических судеб Западной и Восточной империй. Уже к моменту разделения империи на Западе действовал единственный крупный религиозный центр, а на Востоке их изначально было четыре. Во времена Никейского собора патриархами называли епископов Рима, Александрии и Антиохии. Вскоре звания патриархов добились также епископы Константинополя и Иерусалима. При этом восточные патриархи в борьбе за первенство и влияние нередко враждовали между собой. На Западе у римского первосвященника не было таких мощных конкурентов.

Западная Римская империя быстро прогрессировала, дробилась на большое количество самостоятельных государств. Западная христианская церковь, пользуясь относительной самостоятельностью, стала духовным стержнем раздробленной Европы, играя роль духовного центра феодального мира.

В Византии надолго сохранилась сильная императорская власть. Учитывая быстро меняющуюся обстановку, западная церковь соответственно вносила поправки в свое вероучение и обряды, в толкование постановлений Вселенских соборов и христианских догматов. Феодализация восточных частей бывшей Римской империи шла значительно медленнее. Застойность общественной и церковной жизни обусловила и консерватизм церковной жизни православия.

Под влиянием вполне конкретных исторических обстоятельств сформировались две характерные особенности восточного и западного христианства: у западной церкви — гибкость, быстрая приспособляемость; у восточной — консерватизм, тяготение к традиции, к обычаям, овеянным и освященным стариной. Восточное христианство более подходило для стран с застойным характером общественной жизни.

Сильная государственная власть — сначала в Византии, а затем на Руси — оставляла восточной церкви (восточному христианству) роль более или менее послушного слуги. Здесь церковь всегда находилась в зависимости от светских государей. Император Константин и его преемники, укрепляя свою империю, превратили церковь в государственный институт. Константинопольский патриарх, по существу, был имперским министром по религиозным делам.

Так повелось со времен императора Константина и продолжается до наших дней. Достаточно сказать, что первые шесть Вселенских соборов восточной церкви (вплоть до Никейского, 787 года) не только собирались императорами, но и проходили под председательством либо самого принцепса, либо назначенного им светского чиновника.

С середины IX в. происходила упорная борьба между папством и патриархией за господство в христианском мире. В 857 году император Византии Михаил III низложил патриарха Игнатия и возвел на патриарший престол угодного ему Фотия. Папа Николай I (858–867) счел это поводом для вмешательства и для укрепления своего влияния над восточной церковью. Он потребовал восстановить Игнатия, а заодно предъявил ряд территориальных претензий (в частности, по отношению к Болгарии). Византийский император не пошел на уступки, и папа объявил Игнатия истинным патриархом, а Фотия — низложенным.

С этого времени начинается открытое противостояние двух церквей и поиски обвинений в адрес соперника, завершившиеся в 1054 г. открытым расколом и взаимными анафемами, которые были сняты лишь в XX веке[206].

Формальной причиной разделения церквей часто считают разногласия относительно догматики, но это не более чем прикрытие властных притязаний клира. К тому же все «споры о догматах» напоминают средневековые диспуты о количестве ангелов или чертей, способных поместиться на кончике иглы — зачастую это просто безобразные базарные склоки, расшатывающие основы христианского миросознания как такового.

Ведомая роль православной церкви определила и ее статус: здесь нет единого центра подобного Ватикану, и практически каждое православное государство имеет своего патриарха, так что к православию относятся 15 самостоятельных (автокефальных) православных церквей[207]. Сохраняя главные догматы христианства, эти церкви отличаются друг от друга трактовкой некоторых догматов и отдельными особенностями культа.

Уже в раннем средневековье церковь утратила дух бескорыстия, общности и любви, присущий ранним христианским общинам. Возможно, именно поэтому христианство даже не приостановило погружение Европы во тьму после завоевания Рима варварами. И это принесло ей колоссальные утраты, огромные провалы, превратило эту эпоху в полосу непрерывных церковных кризисов.

Увы, именно к Ветхому Завету восходит основная, но тщательно камуфлируемая идея всех мировых церквей: плати «святым отцам» — и тебе зачтется Богом… Церковь издавна паразитировала на народном чаянии оплаченного воздаяния, отсюда, кстати, возникла и идея мессианства — будущего спасения «всех истинно верующих».

Надо иметь в виду, что католическая церковь на западе и православная на востоке были одними из самых могущественных феодалов, конкурирующих с императорами и королями. Только патриарху Никону, главному борцу с раскольниками, принадлежало свыше 25 тысяч крестьянских дворов. Крепостные крестьяне, жившие на патриарших землях, подвергались тягчайшей эксплуатации: согласно одному историческому документу, Никон своих крестьян «тяжкими трудами умучил».

Православная церковь была не просто крупнейшим феодалом в России, но и самым главным крепостником: ей принадлежало свыше миллиона рабов-крестьян, которых она угнетала с исключительной жестокостью. К непрерывному расширению монастырских владений добавлялась система «Божьего тягла», проще говоря, освященного церковью рабства.

Рост церковных богатств для меня всегда был признаком упадка христианской церкви. Между тем церковь сосредоточила в своих руках несметные богатства, используя визуальную демонстрацию экономической мощи как дополнительное средство влияния на психику, подсознание прихожан. Я много путешествую по миру и удостоверяю два обстоятельства: с одной стороны, воочию видно, что церковь была очагом культурного роста (архитектура, живопись, музыка, наука), с другой — налицо алчность и властолюбие церковников, которые, вопреки учению Христа, не имели границ…

Основополагающие идеи христианства — наказание за грех, искупление, освобождение через страдание, спасение — себя и других, с одной стороны, коренным образом меняли мораль и мировоззрение людей, но, с другой, все больше привязывались к «натуроплате» — индульгенции, епитимьи, бесконечный перечень платных услуг «за дела духовные». Церковь так или иначе создавала товарно-денежные отношения с Богом, в которых всё доставалось «посреднице»…

Надо признать, что критика ненасытности церкви шла из недр самой церкви — Уиклиф, Ян Гус, Лютер, Кальвин. «Приношения иконам — лишь новое средство, пущенное в ход антихристом и его духовенством для того, чтобы выудить деньги у бедных людей», — писал Джон Уиклиф. «Богатство извратило и отравило Церковь Христову», — вторил ему Ян Гус.

Когда ректор коллегии в Линкольншире Джон Уиклиф выступил с трактатом «О владении Божием», в котором подверг резкой критике симонию и стяжание церковных богатств, относительно мягкая англиканская церковь приговорила «еретика» к «вечному молчанию», что, однако, не воспрепятствовало расширению уиклифизма и позже индепендизма и лоллардизма, сыгравших огромную роль в пуританском движении XVII века. Даже смерть не спасла провозвестника европейской Реформации от церковных надругательств: по наущению королевского духовника Томаса Неттера прах Уиклифа был извлечен из могилы и подвергнут надругательствам. Церковь прибегала к сожжениям не только живых еретиков, но и праха умерших…

Церковь не ограничилась обожествлением Иисуса Христа, но создала постоянно растущий институт христианских мучеников и святых, сделав их не только предметом поклонения, но и источником дополнительных доходов. «Святые мощи» и связанные с ними чудеса быстро пополняли церковную казну. Поэтому не удивителен быстрый рост количества «святых» и конкуренция церквей за обладание чудодейственными мощами, ставшими в Средние века валютой высшей пробы. Короли и папы состязались в их приобретении, что привело к созданию настоящей индустрии изготовления фальшивок.

Христианские мученики — это бесспорная реальность, но другой ужасной реальностью является то, что огромное количество «святых мучеников» замучены самой христианской церковью, или, по словам епископа Варнавы (Беляева), это были святые мученики от рук «православных».

Другим видом церковной индустрии стали чудеса как средство быстрого накопления церковных богатств. Напомню, что еще Герон Александрийский (I в. н. э.) изобрел механическую «машину для предсказаний», активно используемую языческими жрецами для религиозных фальсификаций[208]. Для организации чудес в христианских храмах нашлись предприимчивые люди — для этого создавались даже «летучие бригады». Такие «бригады» насчитывали до 25 человек, причем «бригадиры», почти как в наше время, заключали «контракты» со «святыми отцами», постоянно передвигаясь от одного прихода к другому.

Кстати, я не отрицаю чудотворных возможностей икон и мощей, побывал в соборе Св. Иосифа в Монреале, где отец Андре излечивал тысячи калек, верю в мироточащие иконы, одна из которых принадлежала еще одному отцу Иосифу, неоднократно сталкивался с феноменами молитвенной терапии, спонтанной ремиссии, излечения наложением рук, но это уже совсем иные истории, связанные с широко распространенным явлением плацебо или с духовными чудесами, которые Блаженный Августин определил как явления, природа которых нам пока не известна.

Монашеское бегство из мира, возникшее в александрийскую эпоху в IV в. и в Средние века бурно развившееся, — это тоже признак раннего упадка, утраты веры в Христово Царство Небесное, которое предстоит создать не на небесах, а здесь на земле и с Богом в душе. Да, монастыри часто становились средоточием средневековой культуры, средством сохранения духовных, научных и богословских ценностей, но монашеская идея, согласно которой мир погиб, погряз во грехе, а мы тут собрались спастись, — эта идея, конечно, чуждая Иисусу Христу.

Я считаю, что институт монашества не был «исконным пониманием христианства», но — отречением от материи, от божественной полноты мира, от цельного бытия. То, что церковь именует подвигом и подвижничеством, мне представляется бегством, осложненным самым сакраментальным психическим травмированием и физическими извращениями — от самобичевания до хлыстовства.

Тем не менее с укреплением христианства институт пустынножительства, ухода от мира, монашества все более укреплялся. Но в реальности монастырская жизнь зачастую была напрочь лишена того ореола святости, ради которой жертвовали жизнью пустынножители и схимники. Монастыри все больше напоминали солдатские казармы, нежели намоленные места. Мне довелось побывать во многих действующих христианских и буддийских монастырях, где я имел возможность убедиться в правильности сказанного: дети в оранжевых мантиях или юноши в серых рубищах строем шли на обед, по-солдатски занимали места за столами, ели солдатскую пищу и строем маршировали на послеобеденную молитву…

Ярчайший пример упадка через схизму — францисканство. Святой Франциск дошел до предела аскетизма, оставил отца, дом, профессию, потерял всё, проповедовал бедность и любовь ко всему живущему. А каков результат? — Роскошные, утопающие в золоте, набитые драгоценностями францисканские монастыри и храмы, колоссальные угодья, ненасытность и жадность, выросшие из подлинно евангельского отношения к жизни самого Франциска…

Был один восточный святой (не буду называть его имени, он очень прославленный). Он не мылся сорок лет, обвязал себя веревками, тело его гнило, так что к нему невозможно было подойти из-за дурного запаха. Но притом это был политический реакционер, поддерживающий исключительно репрессивные действия против язычников и иудеев. К нему за советом приходили императоры. Когда же они пытались действовать по законам, которые были не в пользу христиан, он сразу направлял послов из своей пустыни с требованием: «Пусть Церковь торжествует!» — такой был чисто фашистский подход к вопросу[209].

Нормой монастырской жизни, как на Западе, так и в России, были взаимная слежка и доносительство. По свидетельству отца Ильи, «для Иосифо-Волоколамского монастыря, например, взаимная „братская“ слежка, доносы и „смирение“ с помощью авторитарных методов — с XVII-го века было уставной нормой, внесенной его основателем в саму плоть церковной жизни».

Усугублению средневекового кризиса христианства способствовало множество внецерковных факторов: бесконечные эпидемии, неурожаи, голод, девальвация денег, частые экономические дефолты, многочисленные городские бунты (в Руане, Орлеане, Провансе в 1280 году, в Тулузе в 1288 г., Реймсе в 1292 г., Париже в 1306 г., Бельгии в 1302 г., Жакерия во Франции в 1358 г., восстание Уота Тайлера в Англии в 1381 г. и т. д.), Столетняя война 1337–1453 гг., война Алой и Белой розы 1455–1485 гг., малопроизводительный труд…

Чувствительный удар по средневековой церкви нанесли частые эпидемии «черной смерти». Особенно страшной стала начавшаяся в Италии и затем охватившая большую часть континента эпидемия чумы 1348–1350 гг., унесшая едва ли не половину населения Европы. Папа Климент VII заявил, что путь к спасению лежит через молитвы, но это не только не остановило «черную смерть», но мор снимал всё более обильные урожаи. Тогда церковь провозгласила чуму Божьей карой за повсеместное падение нравов, но тут же выяснилось, что кара постигает пастырей точно так же, как и паству. Церковь была в шоке, чума стала ее позором, повсеместно считалось, что она не способна защитить народ.

В Европе началась анархия, города превращались в призраки, люди спасались «пирами во время чумы» — массовым пьянством и диким разгулом. Во Франции, Италии, Швейцарии и Германии начались погромы иноверцев, во многих городах Европы были сожжены все евреи, поскольку с их гибелью заодно решалась проблема выплаты кредитов, духовенство требовало запечатывать дома с больными, мертвых не хоронили, поскольку кладбища были переполнены. Улицы городов и весей заполнили толпы флагеллантов (самобичующихся), веривших в то, что самоистязаниями можно спастись от грехов и мора. Это был вызов церкви, потому что движение взяло на себя ее функции, и церкви ничего не оставалось как объявить флагеллантов безумцами.

За три года (1348–1350) ужасающей эпидемии чума ослабила церковь духовно и материально, материально — по причинам резкого уменьшения налогов и увеличения расходов за счет повышения оплаты за труд. Еще большим ударом по церкви стал рост народного самосознания: раз церковь не помогла, раз она допустила 300 лет мора, значит, можно полагаться только на себя, выше ценить собственный труд и социальную справедливость. Об этом как-то не принято говорить, но Ренессанс многим обязан эпидемиям, точнее тем, кто имел счастье выжить, осознать бессилие церковной защиты и понял приоритет личности в спасении от внешних опасностей.

В Средние века христианские пастыри использовали эпидемии как повод для массовой расправы с иноверцами. В XIV веке по всей Европе прокатилась волна еврейских погромов: геноцид был выгоден церковным и светским государям, освобождая их от выплаты долгов кредиторам. Чума списывала займы. Их совершенно не смущало то, что, уничтожая сородичей Иисуса Христа, они нарушают все его заповеди.

Наряду с эпидемиями вирусными вполне можно говорить о психических истериях, массовых душевных заболеваниях, душевных патологиях. Христианское Средневековье стало ярким примером идеологической деформации сознания до клинического уровня — отсюда доступность внушению, гипнотизм, суггестия, ведьмофобия, демономания, конвульсии «гранд истерик», разразившиеся в женских монастырях в середине XVI в., настоящая «религиозная эпидемия» в Швеции в 1841–1842 гг.

Болезнь способствовала распространению суеверий, а суеверия, в свою очередь, поддерживали эпидемию. Вильям Гирш[210] рассматривал, каким образом психические эпидемии изменяли мировоззрение масс (менталитет). Этот автор исследовал социокультурную почву для возникновения подобных эпидемий. К предпосылкам их возникновения относятся религиозно-мистическое воспитание с детства, сензитивность к внушениям, легкость заражения.

Папство

За привилегиями, должностями и прочей мирской мишурой они гонятся вовсе не ради служения обществу, а скорее ради того, чтобы извлечь из общественных дел выгоду для себя.

М. Монтень

Я уже говорил о конфликтах внутри ранней христианской церкви. Так вот, даже история или легенда о пребывании апостола Петра в Риме стала поводом для притязаний Рима на главенство западной, римско-католической церкви в ее столкновениях с восточным, греко-православным духовенством.

В V веке римский епископ добился того, что он один будет носить титул «папы», главного в церковной иерархии. Это слово происходит от греческого «паппас», что значит отец. С тех пор, сравнивая себя с верховным апостолом Петром, римские папы заявили о своем первенстве среди всех остальных епископов. В Средние века папа Пий Х скостил церковным иерархам даже сроки пребывания в чистилище — в полном соответствии Табели о рангах — от 200 дней для кардиналов до 50 дней для епископов… Впрочем, покупкой индульгенций от чистилища вообще можно было откупиться…

Католическая версия легенды о Петре стала со временем церковной доктриной, обосновавшей саму идею папства. Появилось учение о том, что Петр, этот «князь апостолов», двадцать пять лет был первым епископом Рима, основателем «римской кафедры» («римского престола»), а папа стал его непосредственным преемником, которому будто сам Петр передал свою власть и поручил главенствовать над христианским миром.

Так римские папы объявили себя «наместниками святого Петра на земле». А поскольку сам Петр был только «камнем», на котором Иисус Христос воздвиг свою церковь, то формула главенства папы звучит иногда еще прямее: «Папа Римский — наместник Христа на земле», так сказать, его земной представитель.

Идея папской непогрешимости зародилась в эпоху Карла Великого, то есть к VIII–IX в., а позже, во времена Юлия II (1503–1513), она дополнительно «обогатилась» идеей папского абсолютизма. Но реальная история папства отнюдь не столь благостна, как она представлена у ватиканского историка Г. Кастеллы[211].

Хотя среди пап во все времена были достойные люди — такие как Лев XIII, Пий X, Пий XI, Иоанн XXIII, Иоанн-Павел II, Бенедикт XVI, Франциск І, — большинство наместников престола святого Петра не чувствовали движения времени, не понимали необходимости следовать духу эпохи и чаще всего были весьма далеки от выполнения заветов Иисуса Христа. Это остро чувствовали Савонарола, Ян Гус, Мейстер Экхарт, Утклиф, но многие церковные иерархи так и «не узнали часа посещения Божия», не поняли, что мир давно вступил в новую фазу. Вместо того чтобы споспешествовать духовному развитию народа, церковь тормозила его. Если бы не широкое реформационное движение, снявшее возникшее напряжение, возродившее дух и силу веры, закат христианства мог бы наступить гораздо раньше — во времена позднего Средневековья или Ренессанса, во многом способствующие отпадению исторического христианства в языческий мир.

Ренессанс вообще стал серьезным испытанием для христианства, подменив духовность «царством разума», язычески возведенным до степени божества. Это был серьезный кризис, когда повсеместно уничтожалось Святое Писание, вместо духовного основания люди искали формулы для мира-машины, заражали сознание идеями материализма и революции. Тогда христианство спасли не папы, а подвижники, такие как кюре д’Арс во Франции или Серафим Саровский в России.

Я уже писал о создании церковной иерархии и разделении пастырей и паствы. Даже у апостола Петра мы обнаруживаем удивительную для ученика Иисуса фразу: «Вы царственное священство, род избранный». А ведь Иисус говорил апостолам совсем иное: «Что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе». А что «связывали» и «разрешали» церковные иерархи в своих посланиях, буллах, эдиктах, ордонансах, установлениях, декларациях?..

Как мы видели, глава католической церкви Папа Римский изначально был провозглашен наместником Христа на земле, то есть безгрешным. И действительно, на I Ватиканском соборе (1870) был принят догмат о непогрешимости Папы Римского. Согласно этому догмату, устами папы при официальных выступлениях по вопросам веры и морали глаголит сам Бог.

Так вот, как это ни покажется святотатственным и невозможным, но среди «наместников Христа на земле»[212], призванных следить за чистотой христианского вероучения и гарантировать христианскую мораль, были отравители и растлители, клятвопреступники и распутники, некрофилы и братоубийцы, настоящие злодеи и преступники.

Злодеяния и преступления римских пап разоблачали Абеляр, Арнольд Брешианский, Савонарола, Уиклиф, Ян Гус, Эразм Роттердамский, Лютер, Кальвин и многие, многие другие. Как мы знаем, Лютер объявил папу антихристом, но еще до него Савонарола восстал против роскошеств папского престола, а Ян Гус в трактате «О церкви» выступая против злоупотреблений римской курии, потребовал уравнения всех христиан перед Богом и секуляризации церковных земель. Оба были сожжены за еретичество. Арнольд Брешианский (1100–1155) был повешен по прямому приказу папы Адриана IV. Два французских поместных собора, Суассонский (1121) и Сансский (1140), осудили великого Абеляра. Папа Иннокентий II приговорил его как еретика к «вечному молчанию», заточению в монастырь и приказал предать огню все его книги.

Злоупотребления папства, падение нравственности в среде духовенства вели к тому, что начиная с XI в. в недрах самой церкви усилилось недовольство и стремление к преобразованию римской церкви. Хотя инакомыслие в христианстве всегда выжигалось каленым железом, это не остановило мощного реформаторского движения, кончившегося очередным расколом церкви (на католичество и протестантизм).

Из истории римских пап мы знаем немало преступников, занимавших престол святого Петра, но трагедия этой ситуации граничит с почти анекдотическими случаями, когда случалось вообще немыслимое для церкви — высшие должности в иерархии занимали… женщины. Это относится как к Византии (Константинополю), так и к Риму. В частности, папа Лев IX в письме к Михаилу Кируларию (1053) писал о слухах, согласно которым Константинопольская церковь видела евнухов, а то и женщин, на епископском престоле. В свою очередь Ян Гус, защищаясь перед Констанцским собором, ссылался на папессу на римском престоле, и никто из церковников тогда не оспорил факта ее существования. «Без главы и без руководителя, — заявил Гус, — была церковь, когда в течение двух лет и пяти месяцев папствовала женщина», «Церковь должна быть безупречна и незапятнанна, но можно ли считать безупречным и незапятнанным папу Иоанна, оказавшегося женщиной, которая публично родила ребенка?»

Дожившая до наших дней легенда о папессе возникла, вероятно, в насмешку над порнократией — периодом господства женщин при дворе папы начиная с Иоанна Х до Иоанна XII (919–963). Бертран Рассел в «Истории западной философии» писал, что в основе легенды о папессе Иоанне (Агнессе, Гильберте) лежала история матроны Мароции, дочери знатного римского сенатора Теофилакта, из рода графов Тускулума, являвшихся в начале Х века наиболее влиятельными римлянами, в роде которых титул папы стал наследственным. Мароция сменила нескольких мужей подряд и неведомое количество любовников. Одного из них она сделала папой под именем Сергия II (904–911), ее сын от этой связи стал папой Иоанном XI (931–936); а внук — папой Иоанном XII (955–963). Последнего провозгласили понтификом в 16-летнем возрасте, а позже беспутной жизнью и оргиями, местом которых стал Латеранский дворец, он подорвал авторитет папства.

Историческая папесса, вошедшая в историю под именем Иоанн VIII, занимала престол около 2 лет между папами Львом IV (умер в 855) и Бенедиктом III (умер в 858)[213]. Дабы смыть с папства этот «позор», историю папства пришлось тщательно подделать: срок понтификата Бенедикта III был соответствующим образом «продлен», дабы закрыть временную лакуну в 2 года, а имя Иоанна VIII было дано еще одному папе, правившему несколько позже (872–882).

Папесса была англичанкой, родилась в Майнце или в Ингельгейме, в двенадцать лет сошлась с монахом из монастыря Фульды и ушла с ним, в мужском платье, на Афон, где проявила незаурядные способности в богословии. После продолжительных странствований она поселилась в Риме, где стала сначала нотариусом курии, затем кардиналом и наконец папой. Забеременев от одного из кардиналов, она родила дитя во время шествия где-то между Колизеем и базиликой святого Климента. Она умерла или была забита камнями почти в тот же момент и похоронена на том самом месте. Теперь папы избегают этой дороги в своих процессиях. По другой версии, после родов Иоанна была тотчас низложена и до конца жизни отбывала епитимью. Ее сын стал епископом Остии и похоронил ее после смерти.

В XIV–XV веках папесса считалась историческим персонажем, чье существование никто не подвергал сомнению. Она заняла место среди резных бюстов, стоявших в кафедральном соборе Сиены. По требованию Климента VIII бюст был переделан в папу Захария, но в XVI веке католические историки вообще «стерли» все следы существования папессы, назвав всё это глупостью и дурацкой легендой. Впрочем, некоторые протестантские авторы до сих пор не соглашаются с этим.

Сюжет о папессе Иоанне был несколько раз развит в мировой литературе, в том числе А. С. Пушкиным, который в 1835 году написал наброски сюжета к пьесе «Папесса Иоанна» в трех действиях.

Всё это почти анекдотично, но папы занимались борьбой с еретичеством очень серьезно и во все времена, считая эту деятельность чуть ли не основной. Серьезная попытка мобилизовать церковь на искоренение ереси путем массового истребления вероотступников была предпринята папой Александром III на III Латеранском соборе (1179). Кроме обычных в таких случаях анафем в адрес еретиков, собор объявил крестовый поход против них. Церковь обещала всем участникам похода отпущение грехов на два года и «вечное спасение» тем, кто погибнет в борьбе с вероотступниками.

Папа Александр III (1159–1181), как и его предшественник Луций III (1181–1185), был сторонником беспощадных мер против еретиков. Он созвал собор в Вероне (1181), на котором огласил буллу об искоренении еретических учений. Булла предписывала епископам подвергать еретиков высылке, конфисковывать их имущество и осуждать их на «вечное бесчестие». Она также призывала очистить католические кладбища от якобы осквернявших их останков еретиков.

Энергичный и честолюбивый папа Иннокентий III (1198–1216), избранный на папский престол в молодом возрасте, стал инициатором 4-го Крестового похода, участники которого вместо «освобождения Гроба Господня» опустошили христианскую Византию, захватили и разграбили Константинополь (1204). Иннокентий III одобрил создание ордена меченосцев (1202) и благословил их на завоевание Ливонии, а в 1215 г. призвал немецких рыцарей к крестовому походу на пруссов. Он отдал приказ приступить к новому крестовому походу против альбигойцев, положив начало массовому и систематическому уничтожению верующих, религиозные взгляды которых расходились с официальной доктриной церкви. Многие исследователи именно его считают основателем инквизиции, хотя подобные идеи витали в римской курии гораздо раньше.

Долгие годы наместник престола святого Петра считался верховным главой инквизиции. Именно ему служила и подчинялась адская машина перемалывания инакомыслящих, созданная и благословленная церковью. Инквизиторы назначались папой и подчинялись только ему одному. Часто они наделялись неограниченными правами. Никто, кроме папы, не мог отлучить их от церкви за преступления по службе. Инквизиция считалась высшим органом церкви и государства, ей были обязаны повиноваться все духовные и светские власти. Любое промедление в исполнении приказов инквизиции или сопротивление ее деятельности могло привести виновника на костер.

Папа Иннокентий IV в булле «Ad extirpanda» (1257) узаконил пытки еретиков, а последующие папы — Александр IV (1260), Урбан IV (1262) и Климент IV (1265) — неоднократно подтверждали эту буллу, возлагая на инквизиторов обязанности, связанные со следствием и осуждением еретиков, в том числе и пытки с целью получения у них признаний и выдачи сообщников.

В XIII в. набравший огромную силу институт папства поставил себя над самим Богом. Для того времени характерен следующий вопрос и ответ на него: «Можно ли апеллировать на папу к Богу?» — «Нет, невозможно, так как у Бога и у папы один, общий суд, нельзя апеллировать на папу к нему самому»(!). Всё это происходило на фоне непрерывно усиливающегося религиозного, нравственного и политического упадка папского двора…

«Я сам император», — закончил свою речь в 1300 году папа Бонифатий VIII, явившийся на торжества в императорском облачении. «Отказаться от права низлагать королей значило бы для папы впасть в ересь», — заявил в 1609 году папа Павел V.

Многочисленные непотребства при престоле святого Петра не могли не привести к деградации и упадку института папства. С 1305 года начинался 70-летний период унижения пап. Потеряв свободу и независимость, папы стали вассалами французских королей, а роскошная и далекая от евангельских требований жизнь авиньонских пап вызывала в народе волну искреннего возмущения.

История папства знает случаи низвержения и двоевластия (даже троевластия) пап, связанные с внутренними распрями и церковным упадком, вызванным жалким состоянием церкви, расплачивающейся «великим расколом» за собственные грехи. В начале XV в. во французском Авиньоне находился один папа, в Риме — другой, причем оба яростно враждовали между собой. Раскол продолжался четыре десятилетия. И это — при том, что единство церкви считалось важнейшим символом веры и первым условием ее бытия. А тут — два папы! Который же из них «Петров наместник» и «викарий Христов»? Оба папы, и римский и авиньонский, доказывали законность своего избрания, наполняя Европу взаимными страшными обвинениями и бранью. В 1409 г. собор в Пизе одновременно низложил авиньонского папу Бенедикта XIII и римского — Григория XII, избрав на их место папу Александра V. Но низложенные папы не признали решения собора и прокляли всех его участников — теперь не два, а уже три папы претендовали на звание «наместника Бога на земле».

Год спустя после Пизанского собора умер Александр V и его место занял бывший пират Бальтазар Косса, принявший имя Иоанна XXIII. Многие расценили избрание Коссы на папский престол незаконным. В официальном церковном списке Иоанн XXIII (Б. Косса) числится как антипапа. Это позволило кардиналу Ронкалли после своего избрания на папский престол в 1959 г. повторно принять имя Иоанна XXIII. Что до первого Иоанна XXIII, то, потерпев поражение в войне с неаполитанским королем, он вынужден был оставить Рим и бежать во Флоренцию.

Если кто-то думает, что этими антипапами исчерпываются лжепапы католической церкви, незаконно занимавшие престол святого Петра, то это большая ошибка. Фальшивых наместников Бога на земле или противоборствующих пап — десятки, причем даже сама католическая церковь недостаточно разобралась в вопросе законности этих пап. В Википедии по этому поводку сказано: «Обычно вопрос о том, кто из претендентов, одновременно оспаривавших папский сан, являлся законным папой, а кто антипапой, решался уже после исторической „победы“ приверженцев одного из них». Традиционно считается, что первым антипапой был св. Ипполит (III век), а последним — Феликс V (1440–1449). Список антипап в Википедии состоит из — ни много ни мало — 46 (!) человек и открывается более ранним епископом Наталием (199–[?]), причем четверо из антипап умудрилось дважды незаконно занять место наместника Бога на земле.

Мало того, некоторые группы седевакантистов, объявившие папский престол вакантным после Второго Ватиканского собора, избирали своих собственных «римских понтификов», которых также называют антипапами. Впрочем, у них несравненно меньше последователей, чем у средневековых антипап. В официальные перечни пап, издаваемые Ватиканом, они не включаются. Это еще 5 самопровозглашенных пап, причем это уже относится к нашему времени:

— Петр II (1954–1981), глава Славянской Церкви Святого Духа (Слов’янська Церква Святого Духа).

— Григорий XVII (1978–2005), глава католической церкви Пальмарии.

— Петр II, сменил в 2005 году на престоле католической церкви Пальмарии умершего Григория XVII.

— Михаил I, самопровозглашен в 1990-м, Соединенные Штаты Америки.

— Пий XIII, самопровозглашен в 1998-м, Соединенные Штаты Америки, глава «Истинно католической церкви».

Настоящим позором католичества стали два папы, Каликст III (1455–1458) и Александр VI (1492–1503), которые не только принадлежали печально известному роду убийц и отравителей Борджиа, но сами имели скандальную славу. Каликст III, именовавшийся в миру Альфонсо Борджиа, много лет был гражданским мужем своей сестры Иоанны Борджиа, и, возможно, именно от этой инцестуальной связи появился на свет Родриго Борджиа — будущий папа и отравитель по совместительству Александр VI.

Главной заботою Каликста, кроме устройства родственников, было снаряжение крестового похода против турок, овладевших Константинополем, но его воззвания не имели успеха, и снаряженный им небольшой флот не причинил вреда туркам. Желая передать Неаполь в управление одному из родственников, Каликст III отказался признать наследником незаконнорожденного сына Альфонса, но и в этом не имел успеха. У Каликста III был предшественник с тем же именем, позже объявленный антипапой. Антипапа Каликст III (1168–1177) (в миру Джованни де Струми) был водружен на папский престол Фридрихом I Барбароссой против Папы Римского Александра III. Это еще один известный пример двух «наместников Бога на земле».

Но даже на этом фоне папа Александр VI (Родриго Борджиа) кажется непревзойденным во всех отношениях. Алчность Родриго была совершенно патологической, а его фантазия по части добычи золота была неистощима. Противозаконными методами он сколотил огромное состояние, которое и помогло ему добиться папского престола.

Другой страстью Родриго были женщины: у него было многочисленное внебрачное потомство. В бытность кардиналом он сожительствовал со множеством женщин, прелюбодействовал одновременно с матерью и дочерью, и от последней — Ваноццы деи Каттанеи — имел дочь Лукрецию и трех сыновей, из которых наиболее известен Чезаре Борджиа.

Другая его известная любовница — Джулия Фарнезе. Юная красавица Джулия была дальней родственницей кардинала Родриго Борджиа, в тот момент вице-канцлера церкви, и привлекла его внимание, сменив постаревшую Ванноццу деи Каттанеи, мать Чезаре и Лукреции. На протяжении ряда лет Джулия оставалась любовницей кардинала, а затем папы, постоянно манипулируя и шантажируя его угрозами возврата к законному мужу. Трудно сказать, стал ли Родриго Борджиа игрушкой в руках этой любовницы, но их порочащая престол связь получила всеобщую огласку. Тогда Ватикан обрел название «столицы проституции», а Джулию стали назвать «папской шлюхой». Благодаря своим интимным отношением с понтификом, Джулия Фарнезе обеспечила своему брату Алессандро кардинальскую шапку, а сама со временем стала правительницей Карбоньяно. В библиотеке Ватикана сохранилась обширная переписка Родриго и Джулии с описанием интимных подробностей их отношений. У них была дочь Лаура, позже породнившаяся с папой Юлием II. Брат Джулии Алессандро в дальнейшем стал следующим папой Павлом III (1534–1549).

Благодаря красоте Джулия покорила сердце не только папы — у Giulia la Bella (Прекрасной Джулии) были другие любовники, и, кроме того, она стала моделью для нескольких художников, в том числе — Рафаэля, Бернардино Пинтуриккио, Пиетро Факеттио, Луки Лонго. Также предполагается, что она изображена скульптором Гильельмо делла Порта (1540–1602) в образе Правосудия на мраморном надгробии ее брата папы Павла III, находящемся в соборе Святого Петра. Любопытный факт: папская любовница была изображена также в образе Богоматери на скандальной фреске Пиетро Факеттио. Фреску пришлось уничтожить (хотя фрагмент ее копии дошел до наших дней), а скульптуру в соборе Петра и сегодня прячут от взглядов любопытных зевак.

В течение семи лет молва о распутной жизни Родриго будоражила всю Испанию, и, говорят, это в немалой степени способствовало тому, что его отец и по совместительству дядя Альфонсо Борджиа был избран папой Каликстом III. Как только это произошло, папа вызвал Родриго к себе, надев на прохиндея сутану и подарив архиепископский сан. Ходят темные слухи, что папа горячо любил Родриго не только как сына или племянника — семейка знала и содомию…

Между тем дочь самого Родриго красавица Лукреция, следуя традиции семейства, тоже вступала в кровосмесительные связи как со своими родными братьями Джованни и Чезаре, так и с собственным отцом… Один из многочисленных мужей Лукреции Борджиа Джованни Сфорца повсюду твердил, что Римский Папа потому расторг законный брак красавицы дочери, что имел намерение оставить ее для себя. Даже на могильной плите Лукреции высечено: «Здесь покоится Лукреция Борджиа, дочь, жена и невестка папы Александра VI».

Всё это кажется невероятной, воистину содомской коллекцией грехов нового Коммода, но таковой была практика этого семейства да и нравы, царившие в те времена у престола святого Петра…

Став папой, Родриго Борджиа немедленно воспользовался своим высоким положением, одарив незаконнорожденных детей герцогскими титулами и всем к ним причитающимся. С приходом на папский трон Александра VI «святая обитель» превратилась в эпицентр изощренного разгула, немалая роль в котором отводилась самому папе и его дочери Лукреции. По свидетельствам очевидцев, пиры при папском дворе проводились «с такой пышностью и развратом, какового не знала даже языческая древность».

Лицемерие Александра VI было равно только его коварству: дабы проложить путь к апостольскому престолу он строил из себя святошу, милосердного филантропа, благостного ревнителя религии и нравственности. О «морали» этого «ревнителя благочестия» свидетельствует ярко описанная Стефано Инфессурой сцена свадьбы, которую Александр VI устроил своей дочери и любовнице по совместительству Лукреции.

По случаю этого брака были устроены торжественные празднества, вполне достойные Лукреции. Вечером его святейшество кардинал Цезарь, его брат Франческо, куртизанки и благородные дамы присутствовали на пиру, во время которого, к удовольствию присутствующих, актеры изображали непристойные сцены. Утром Александр VI лично отвел молодых супругов в свадебную комнату, посреди которой возвышалось роскошное ложе без балдахина.

Здесь, по словам летописца, происходили такие возмутительные вещи, которые невозможно передать. Святой отец исполнял у ложа своей дочери функции матроны. Лукреция, эта Мессалина, которая уже в ранней юности была участницей вакханалий отца и братьев, разыгрывала девственницу, что делало всю комедию еще больше непристойной, и в конце концов брак был завершен в присутствии всей семьи первосвященника.

Медовый месяц Лукреции длился лишь неделю. Она третировала мужа, предпочитая общество отца и его утонченные пиршества, и осталась в Ватикане, наотрез отказавшись последовать за сеньором Сфорца в его владения. «Она не покидала комнат святого отца», — сообщает Иоганн Бурхард, епископ Читта ди Кастелло, неизменный свидетель «достойной» жизни Александра VI. Он был папским церемониймейстером и с наивной добросовестностью час за часом записывал всё, что происходило в папском дворце. Именно епископу Бурхарду мы обязаны многочисленными разоблачениями «подвигов» Александра VI.

Не могу удержаться от описания еще одного эпизода, также связанного со свадьбой Лукреции, но теперь уже с наследником герцога феррарского Альфонсо д'Эсте. Свидетель — все тот же придворный летописец Иоганн Бурхард:

Ее новую свадьбу отпраздновали с такой пышностью, какой не знала даже языческая древность. На ужине присутствовали все кардиналы и высшие придворные священники, причем каждый из них имел у себя по бокам двух благородных блудниц, вся одежда которых состояла из прозрачных муслиновых накидок и цветочных гирлянд. После ужина пятьдесят блудниц исполнили танцы, описать которые не позволяет приличие, — сначала одни, а потом с кардиналами.

Наконец по сигналу Лукреции накидки были сброшены, и танцы продолжались под рукоплескания святого отца. Затем перешли к другим забавам. Его святейшество подал знак, в пиршественном зале были симметрично расставлены в двенадцать рядов огромные серебряные канделябры с зажженными свечами. Лукреция, папа и гости кидали жареные каштаны, и блудницы подбирали их, бегая совершенно голые, ползали, смеялись и падали. Более ловкие получали от его святейшества в награду шелковые ткани и драгоценности. Наконец папа подал знак к состязанию, и начался невообразимый разгул. Описать его и вовсе невозможно: гости проделывали с женщинами всё, что им заблагорассудится. Лукреция восседала с папой на высокой эстраде, держа в руках приз, предназначенный самому пылкому и неутомимому любовнику.

Еще одно празднество — папскую охоту — описал итальянский писатель XVII в. Томази:

Четыре дня они провели в лесах Остии, свободно предаваясь порывам плоти; пиры сменялись пирами, и там царило такое распутство, какое в состоянии придумать лишь самое извращенное воображение.

Вернувшись в Рим, они превратили его в притон, в святилище гнусностей.

Невозможно перечислить все грабежи, убийства и преступления, которые совершались ежедневно при дворе папы. Человеческой жизни не хватило бы описать все подробности.

Французский король Карл VIII, хорошо знакомый с нравами, царившими у престола святого Петра, открыто угрожал папе, что он склонен созвать собор для низложения его как прелюбодея, кровосмесителя, вора и убийцу. Угроза подействовала: именем Иисуса Христа папа разрешил королю завладеть королевством обеих Сицилий и несколькими итальянскими городами. Впрочем, стоило нависшей угрозе миновать, как папа Александр VI, в нарушении данной королю на евангелиях клятвы, расторг все договоренности и сам осуществил всё то, о чем мечтал его противник.

Трудно сосчитать количество жертв инфернального наместника папского престола, но количества его преступлений хватило бы на несколько десятков современных книг и кинофильмов.

Когда потребности самого папы и его любимых чад перешли все мыслимые границы, он изобрел собственное «ноу-хау»: приглашал на праздники знатных вельмож и богатых священников, для которых пир становился последним в жизни: их травили, как крыс, а имущество конфисковывали:

Александр VI с лихорадочной алчностью обирал и живых, и мертвых, — свидетельствует современник. — Величайшим наслаждением для него было лицезрение человеческой крови.

Одной из причин сожжения неистового Савонаролы папой Александром VI стали именно скандальные разоблачения непотребств папского престола в обличительных «Письмах к государям». С присущей папе хитростью он попытался выманить Савонаролу, чтобы убить разоблачителя и правдолюбца, а когда это не удалось, подверг аресту, жестоким пыткам и сожжению на флорентийской площади Синьории (1498).

В историю папа Александр VI вошел как «папа-отравитель», «чудовище разврата», «похотливый прелюбодей-кровосмеситель», «аптекарь сатаны», «злобный интриган» и «несчастье для церкви». Даже весьма терпимой к понтификам официальной историей католичества он характеризуется как «самая мрачная фигура папства».

Яды, к которым прибегал папа для решения своих личных проблем, давно стали притчей во языцех — за много веков до сталинской лаборатории «X», где «Х» в названии лаборатории обозначало, что она занимается «химией», майрановские[214] Борджиа, то есть папские химики, изготовляли для Александра VI целый арсенал ядов. Изуверу помогло открытие Нового Света, главного поставщика ядовитых растительных средств. Различная «дозировка» знаменитого «вина» Борджиа позволяла растянуть последствия отравления от нескольких часов до нескольких лет. Папские яды не имели цвета, запаха и противоядия.

Папская семейка упредила и сталинский «укол зонтиком»: у Чезаре и Лукреции были перстни, оснащенные львиными когтями, которые перед употреблением смазывали ядом. Достаточно было простого рукопожатия, дабы отправить заранее намеченную жертву в мир иной… Чезаре овладел искусством разрезать отравленным ножом персик таким образом, чтобы самому, съев одну половинку, оставаться невредимым, в то время как отведавший другую часть плода погибал в страшных мучениях. Не пощадил Чезаре Борджиа и родного брата Джованни: узнав, что отец видит своим преемником первенца, брат перерезал конкуренту горло и утопил в Тибре.

Что до Лукреции, то многочисленным надоевшим любовникам она вручала ключ к тугому замку ее спальни — нетерпеливый кавалер в спешке ранил пальцы о едва заметный на рукоятке острый шип и через сутки расставался с жизнью. Говорят, что счет жертв исчислялся десятками… Перстень Цезаря и ключ Лукреции долго были в ходу и после их смерти: у адептов сатаны оказалось много учеников и последователей…

Впрочем, пословица, утверждающая, что тот, кто роет яму другому, сам в нее и попадет, — оказалась для Борджиа более чем реальной. Главный отравитель в итоге сам отведал своего варева! Под конец жизни папа решил разом поквитаться с неугодными ему кардиналами и пригласил их на званый обед. Для чего заранее были приготовлены две бутылки особого вина, в хранении и обращении с которым надлежало принимать повышенные меры предосторожности. Но слуга, который не был введен в курс дела, случайно подал яд самим заговорщикам. Александр, несмотря на возраст, привычно выпил свой кубок залпом, а Чезаре разбавил поданный ему напиток водой. Отведав своего вина, оба сразу почувствовали сильные рези в желудке. У понтифика тотчас начались конвульсии, и врачи были бессильны даже хоть как-то облегчить его страдания — папа умер, не прожив и суток. А Чезаре несколько дней находился между жизнью и смертью, однако разбавленный водой напиток потерял смертельную силу — проболев почти год, он выкарабкался.

На следующий день, едва весть о смерти папы распространилась по городу, в Риме вспыхнуло ликование. Народ стал толпами стекаться к собору Святого Петра. Римляне хотели взглянуть на останки того человека, который в течение одиннадцати лет держал в подчинении и страхе могучих сеньоров. Вся базилика Святого Петра, где покоился Александр, была запружена народом. «Страшное зрелище представлял собой, — сообщает Рафаэль Волатеран, — черный, обезображенный, вздутый труп, распространявший вокруг себя отвратительный смрад; темная слизь покрыла его губы и ноздри, рот был широко раскрыт, и язык, распухший от яда, свисал почти до подбородка. Не нашлось ни одного фанатика, который осмелился бы приложиться к руке или ноге покойного, как это обычно бывает».

К шести часам вечера в церкви стоял столь невыносимый смрад, что кардиналы были вынуждены дать распоряжение о погребении папы, хотя по обычаю того времени перед погребением следовало служить заупокойные обедни в течение десяти дней. Ни один священник, ни один кардинал, никто из офицеров стражи не согласился присутствовать при церемонии погребения. Труп был предоставлен на усмотрение гробовщиков и крючников. Отбросив в сторону папскую тиару, они кое-как пинками втиснули распухший от яда труп в гроб, который был слишком короток и слишком узок. Потом гроб Александра VI опустили в склеп, находившийся под главным алтарем слева. После смерти своего отца Цезарь Борджиа распорядился перенести себя в замок Святого Ангела. Он приказал стрелять из пушек в монастырь Минервы, где члены священной коллегии, окружив себя баррикадами, собрались на совещание.

С уходом в мир иной Александра VI непотребства не кончились. Неистовый папа Юлий II (Джулиано Ровера) (1503–1513), известный как воитель и покровитель искусств (к слову, Ульрих фон Гуттен именно его назвал «смертоносной язвой человечества»), прочно встал на путь египетских фараонов: хотел построить себе гробницу с размахом египетских царей и стал первым забальзамированным папой в истории христианской церкви (вопреки всем традициям христианства о предании тела земле).

Юлий II вошел в историю также как один из наиболее воинственных и тщеславных пап. Даже свое имя он заимствовал в честь римского императора, а его понтификат был непрерывной чередой военных походов, в которых папа часто принимал личное участие, значительно расширив территорию папского государства. Военными действиями он поработил Парму, Пьяченцу, Реджио, Перуджу, Болонью и Романью. Тщеславию папы, добившегося тиары путем открытого подкупа выборщиков, не было границ: он действительно задумал конкурировать с египетскими фараонами в создании грандиозной гробницы-мавзолея, к которой великий Микеланджело успел изваять лишь несколько фигур, в том числе знаменитого Моисея[215]. «Спаситель папства», как именовал Юлия II Джекоб Беркхардт, был жаден до алчности, груб, вульгарен, властолюбив, хитер, но обладал сильным характером, граничащим с манией величия.

Это был папа-непотист, щедро раздававший епископские и кардинальские звания членам своей семьи. Тогда окончательно закрепился обычай, что племянник папы (непот) получал кардинальскую шапку и занимал в Римской курии должность папского наместника. Сам Юлий был племянником своего предшественника Сикста IV. Юлий II позаботился и о том, чтобы его многочисленные внебрачные дети заключили выгодные браки, которые принесли им богатство и почет и связали семейство делла Ровере со знатнейшими родами Европы.

В Средние века папы были самыми богатыми людьми своего времени: Лютер даже предлагал папе Льву Х строить новые базилики за собственные деньги, а не за жалкие гроши, отобранные у неимущих.

В XVI в. папа Павел III (1534–1550) окончательно узаконил орден иезуитов Игнатия Лойолы и лично возглавил конгрегацию инквизиции, назначив своим заместителем кардинала Караффу, которому был присвоен титул верховного инквизитора.

В 1555 г. Караффа сам стал папой, принявшим имя Павла IV (1555–1559). Несмотря на преклонный возраст (79 лет), Павел IV, которому повсюду мерещились еретики, продолжал с прежним рвением и садизмом преследовать инакомыслящих. Он был яростным борцом с письменной ересью, зачинщиком книжных аутодафе и создателем «Индекса запрещенных книг». При нем были официально узаконены пытки. Историки отмечают, что папа не пропустил ни одного еженедельного заседания инквизиционного трибунала.

Папа Пий V (1566–1572) буллой от 21 декабря 1566 г. окончательно закрепил особое положение инквизиции: он аннулировал все постановления и распоряжения своих предшественников, хоть как-то ограничивавших деятельность инквизиционного трибунала, и объявил не имеющими силы все решения будущих пап, направленные на смягчение приговоров инквизиции. Этой буллой инквизиционное судилище формально ставилось выше самого папского престола.

Уже в XIX в. папа Пий IX (1846–1878), взошедший на папский престол в 1846 г. и восседавший на нем долгих 32 года, олицетворял самые реакционные силы католической церкви. Именно он стал автором позорного «Силлабуса» — «Списка важнейших заблуждений нашего времени», ставшего приложением к энциклике «Quanta сura» (1865). Это своеобразный манифест церковной инквизиции, в котором преданы анафеме и отлучению от церкви верующие, повинные в симпатиях к пантеизму, натурализму, рационализму, либерализму, протестантизму. В «Силлабусе» папа Пий IX показал себя мракобесом, совершенно не понимающим духа времени: в булле прокляты все свободомыслящие, отстаивающие принцип отделения церкви от государства, ставящие под сомнение светскую власть пап, признающие приоритет светского и гражданского права над церковным, отстаивающие свободу совести. Последняя названа в «Силлабусе» «безумием», а свобода слова — «смердящим заблуждением».

Укажу только одно из 80-ти «заблуждений», перечисленных в «Силлабусе»: «Анафема тому, кто скажет, что римский папа может и должен примириться и вступить в соглашение с прогрессом, либерализмом, современной цивилизацией». Именно Пий IX заставил I Ватиканский вселенский собор (1870) принять догмат о папской непогрешимости и причислил к лику святых испанского инквизитора Педро Арбуэса, известного своими зверствами и убитого в 1485 г. родственниками его жертв.

Причинами кризиса римско-католической церкви стали произвол, злоупотребления и преступления папства, глубокое падение нравственности в среде духовенства, постепенная утрата той роли, которую церковь играла в средневековом обществе. Многочисленные попытки устранить недостатки путем внецерковных преобразований закончились провалом. Стремление высшего католического духовенства установить политическую гегемонию, подчинить себе всю светскую жизнь и государство в целом вызывало недовольство и среди государей, правительств, народа, самих епископов церкви.

Католическая церковь не только объявляла о своих претензиях на полную власть в обществе, но и старалась реализовать их, пуская в ход все свое политическое влияние, военную и финансовую мощь, а также используя слабость центральной власти. Папские послы, сборщики церковных налогов и продавцы индульгенций распространились по всем странам Европы.

Реформация была неизбежной. Задолго до Лютера в недрах самой церкви зрело желание перемен, прежде всего требования отказа от насилия, произвола и светской власти папского престола; улучшение нравственности и введение строгой дисциплины в жизни духовенства; уничтожение индульгенций, вызывавших особое недовольство; распространение в народе религиозного образования и восстановления благочестия в церкви; возможность свободной и рациональной трактовки вопросов религии.

Всеобщее возмущение римской церковью в XIV–XV вв. закончилось в XVI в. Реформацией (от латин. — «преобразование»). Реформация[216], приведя к расколу римско-католической церкви и к созданию новых вероучений, проявилась с разной степенью интенсивности почти во всех странах католического мира, сказалась на положении церкви как крупнейшего землевладельца и затронула роль католицизма как идеологии, веками защищавшей средневековый строй.

Серьезные попытки реформации католичества предприняты лишь двумя последними папами Иоанном XXIII и Иоанном-Павлом II. В каком-то смысле переломным для католичества стал II Ватиканский собор (1962–1965), осудивший инквизицию и ее методы, принявший курс на диалог с другими церквами и инакомыслящими, покончивший с бесконечными запретами. «Церковь всегда опаздывает», — заявил на соборе индийский архиепископ Д’Соуза. Полтора тысячелетия потребовалось католикам для прозрения, но о православных нельзя сказать и этого.

Открывая II Ватиканский собор, папа Иоанн XXIII заявил, что целью собора является обновление церкви и ее реорганизация, чтобы церковь могла продемонстрировать свое понимание развития мира и подключилась к этому процессу. Папа высказал пожелание, чтобы результатом собора стала открытая миру церковь. Задача клира — не отвергать и осуждать реалии современного мира, а провести давно назревшие реформы. Напомню важнейшую для тематики этой книги, но все еще плохо усвоенную мысль Иоанна XXIII: «На свете не было бы ни одного язычника, если бы мы вели себя как настоящие христиане».

Еще далее пошел по пути демократизации церкви Папа Иоанн-Павел II, публично покаявшийся за инквизицию и отказавшийся от устаревших догматов. Если бы он успел объявить еще и об отказе от «филиокве»[217] и остальных 5 пунктов, отделяющих католиков и православных от совместного моления, — это, как это ни покажется парадоксальным, могло бы стать концом православной церкви, ибо не осталось бы даже формальных препятствий для унии с католиками, которую православные иерархи всегда считали смертельно опасной для своего института церкви.

Из других прогрессивных пап упомяну Льва XIII (1878–1903), Пия X (1903–1914), Пия XI (1922–1939), Бенедикт XVI (1927–2013), Франциск, во многом споспешествующих росту авторитета католической церкви в XX веке.

Крестовые походы

Если христиане умудрились истолковать учение Христа так, чтобы оправдать крестовые походы, костры инквизиции и религиозные войны — то нет такой идеологии, которая не превращалась бы в клинок с окровавленным лезвием.

Б. Кригер

Карающий и завоевывающий меч в руках «наместника Христа» — можно ли придумать нечто такое, что больше искажало духовную сущность учения Христа?.. Между тем папы не только возлагали на себя императорские обязанности, но несколько веков призывали Европу к походам против «неверных», в том числе — христиан…

Захватническими крестовыми походами XI–XIII вв. церковь пыталась очистить христианский мир от скандальных сражений между единоверцами, дать насилию и воинственности выход, указав «великую цель» — освобождение из рук мусульман Гроба Господня.

Даже папа Пий II (1405–1466) вынужден был признать ужасающую трагедию «христианского» мира — бесконечные дрязги, раздоры и сведение счетов между самими христианами.

Идея крестовых походов зародилась во времена пап Сергия IV (1009–1012), Григория VII (1073–1085) и Виктора III (1086–1087), но особый энтузиазм здесь проявил папа Урбан II (1088–1099), горячо откликнувшийся на просьбу византийского императора Алексея I Комнина (1048–1118) и истерично-экстатические призывы нищего отшельника Петра Амьенского ([?]-1204) защитить «христианский мир» от воинственных турок-сельджуков. Урбан II согласился помочь императору, преследуя собственную корысть — привлечь на свою сторону общественное мнение в борьбе с другим претендентом на папский престол.

Поздней осенью 1095 г., по завершении съезда церковников в Клермоне (Франция), Урбан II публично обратился к толпам рыцарей, крестьян, горожан, монахов, собравшихся на равнине близ города, с призывом начать «священную войну» против мусульман. Даже сам папа был удивлен энтузиазмом «освободителей Гроба Христова» — тогда на его призыв немедленно откликнулись десятки тысяч рыцарей и деревенских бедняков из Франции, а позже и из других стран Западной Европы.

Приведу отрывок речи Урбана II в Клермоне: «Всем идущим туда, в случае их кончины, отныне будет отпущение грехов. Пусть выступят против неверных в бой, который должен дать в изобилии трофеи, те люди, которые привыкли воевать против своих единоверцев-христиан… Земля та течет молоком и медом. Да станут ныне воинами те, кто раньше являлся грабителем, сражался против братьев и соплеменников. Кто здесь горестен, там станет богат». Эта речь папы многократно прерывалась возгласами слушателей: «Так хочет Бог!»

Там же, в Клермоне, желающие принять участие в походе давали торжественные клятвы и, в знак обета, нашивали на свои одежды кресты из полосок красной ткани. Отсюда пошло слово «крестоносцы» и название их кровавой миссии — «крестовый поход». Кресты означали, что рыцари идут на войну со «святой целью» — изгнать иноверцев (мусульман) из Иерусалима и других священных мест в Палестине.

Во главе «крестового движения» стала церковь: папа назначил своим легатом при крестоносном войске епископа Пюи Адемара, который одним из первых принял в Клермоне крест. Всех крестоносцев церковь брала под свое покровительство. Кредиторы не могли требовать с них долгов во время похода, а захватчики их имущества отлучались от церкви.

Предлогом для крестовых походов было «освобождение Гроба Господня», но на самом деле у христианских крестоносцев было два мощных стимула: грабеж и обещанное папой «Царство Небесное» — если рыцарь погибал в крестовых походах, то церковь автоматически отпускала все его грехи. Науськивая народ на погромы, «святые отцы» внушали «подопечным»: «Вы творите работу Бога!» Можно ли представить себе большее искажение представлений о Царстве Небесном самого Иисуса Христа?..

Еще одной причиной массовости крестовых походов, осуществленных церковью на протяжении без малого 200 лет (1096–1272 гг.), была сложившаяся в Европе практика наследственной передачи феодальных владений только старшему сыну. В результате образовался многочисленный слой феодалов, не имевших земли. Они жаждали получить ее любым путем. Католическая церковь не без основания опасалась, как бы эти безземельные рыцари не стали покушаться на обширные феодальные владения самой церкви. Другой задачей католической иерархии было расширение своего влияния на новые богатые территории, сулившие церкви дополнительную прибыль. Богатые торговые города Италии готовы были поддерживать крестоносцев в надежде на значительные торговые выгоды этого предприятия. Слухи о богатствах стран Восточного Средиземноморья, которые распространяли пилигримы (странствующие путешественники-богомольцы), еще больше возбуждали алчность как духовенства, так и спровоцированных им рыцарей. Этим воспользовались римские папы, бросив клич: «На Восток!» Освобождение «Гроба Господня» имело, таким образом, второстепенное значение: церковники, феодалы, купцы стремились к захватам заморских земель, городов, восточных сокровищ.

В 1096 г. армады крестоносцев впервые направились в Палестину против турок-сельджуков, которые незадолго до этого захватили «священный Иерусалим». В первых крестовых походах участвовала крестьянская беднота, сервы и вилланы, страдавшие от феодальных притеснений, болезней, неурожаев. В грабительские, по существу, замыслы церковь вовлекала даже детей[218]. Историки считают, что этот поход был провокацией, устроенной работорговцами с целью продать участников похода в рабство. Огромное количество подростков погибли в этом походе…

Внимая проповедям церковников, сервы верили в то, что, отвоевав у мусульман «Гроб Господень», они получат небесное благодарение и облегчение жизни здесь, на земле. Им тоже было обещано прощение всех грехов, а в случае гибели — верное место в раю.

Темные люди не сознавали всех трудностей церковного предприятия и уже во время Первого крестового похода большинство из них погибло. Когда 15 июля 1099 г. крестоносцы захватили Иерусалим и прибрежные города Сирии и Палестины, все богатства достались только крупным феодалам и церкви. Прибрав к рукам плодородные земли и цветущие торговые города «Святой земли», «Христовы воины» основали здесь свои феодальные государства, кстати, враждующие друг с другом. Кроме того, крестоносцы вели войну с христианами-греками из-за приморских городов. Немногие из выживших в этих походах крестьян почти ничего не получили, и поэтому в последующих походах их участие постепенно сошло на нет.

Впрочем, удержать завоеванное было значительно труднее, чем добраться до Палестины. Крестовые походы следовали один за другим, раз за разом терпя неудачи. Не помогали ни горячие проповеди Бернарда Клервосского, ни участие в походах европейских королей, ни мощные флоты ломбардцев, тосканцев и генуэзцев, ни армия императора Фридриха I Барбароссы. К тому же усилилась междоусобица крестоносцев и греков, заключивших союз с Саладином. В 1192 г. было заключено перемирие крестоносцев с Саладином: Иерусалим остался во власти мусульман, а христианам было лишь позволено посещать священный город.

Когда в начале XIII века (1202–1204) французские, итальянские и немецкие рыцари в четвертый раз откликнулись на призыв очередного папы Иннокентия III (1198–1216), они направились уже не против мусульман, а обрушились на христианское государство Византию якобы с целью оказать помощь византийскому императору Исааку Ангелу (1156–1204). В апреле 1204 г. рыцари захватили ее столицу Константинополь и разграбили его, показав, чего стоили все пышные фразы о спасении «Гроба Господня». Именно тогда погибло множество памятников искусства.

Кстати, о состоянии христианского духа защитников неприступного Константинополя говорит тот факт, что в 1204 году его штурмом взяли крестоносцы, численность которых была в 200 раз меньше (!) количества защитников города… Крестовый поход кончился не просто разграблением Константинополя, но — вдумайтесь! — кощунственным надругательством европейских христиан над православными святынями…

Наряду с разграблением Константинополя крестоносцами в 1204 году, когда резня происходила между христианами-греками и христианами-латинами, следует вспомнить междоусобную резню между самими латинянами (1182), когда озверевшая толпа, науськанная будущим императором Андроником (прокладывающим этим мероприятием себе путь к престолу), уничтожила все латинское население Константинополя, не пощадив ни женщин, ни детей: младенцев вырезали из чрева матерей, папского посланника кардинала Иоанна протащили по улице, привязав к хвосту собаки, избежавшие же смерти (около 4000 человек) были проданы в рабство туркам.

В мою задачу не входит анализ крестовых походов, но они сопровождались огромным количеством жертв, раздорами среди христиан, голодом, моровой язвой, многочисленными жертвами и поражениями… Цели крестовых походов так и не были достигнуты.

Позже (вплоть до XV века) крестовые походы широко использовались в самой Европе — против славян (1147), стран Прибалтики (1171), северных народов, Финляндии и Руси (1239–1240), Смирны (1343–1348), ради обращения в христианство язычников, подавления еретических и антиклерикальных течений в Европе (альбигойцы, катары, гуситы и т. д.) и для решения иных политических задач папства. Скажем, в 1238 году Римский Папа Григорий IX благословил короля Швеции на крестовый поход против новгородских земель, а всем участникам этого похода обещал отпущение грехов. Как известно, немецкие рыцари были разбиты русским войском во главе с князем Александром Ярославичем (1242), который после битвы на льду Чудского озера получил прозвище Невский. Фактически это означало провал попыток крестоносцев захватить богатые земли Новгорода и Пскова.

Итоги крестовых походов были плачевны: огромная масса крестоносцев погибла, завоевать Святую землю и другие территории не удалось, османские турки прочно утвердились в Малой Азии и сами стали грозить христианскому миру. Призывы пап к новым походам не производили более прежнего действия, распри с Византийской империей усилились, в 1054 году произошло разделение христианства на православие и католицизм. Две главные христианские силы истощались во взаимной борьбе на Востоке, под влиянием самих крестовых походов Запад утратил веру в возможность дальнейшей успешной борьбы с исламом. Прежнее религиозное настроение ослабело, в обществе получили развитие светские устремления и интересы. Если влияние крестоносцев на культуру Востока было ничтожным, то обратное воздействие привело в Европе к распространению жестоких восточных наказаний, грубых суеверий, жестоких преследований евреев и т. п.

Увы, церковь не сделала выводов из допущенных ошибок: фактически крестовые походы во многом содействовали началу ее заката, падению в ней средневековых форм, натурального хозяйства, ослаблению феодальных связей и идеалов рыцарства, ускорению освобождения сервов и вилланов от крепостной зависимости, ослаблению религиозных предрассудков. Организованные церковью крестовые походы, хотя и не пошатнули папский престол, но способствовали приходу новых идей, расширению мира, развитию наук и искусств — то есть более быстрому развитию культуры, столь опасному для церкви. Можно с полным основанием считать, что авторитет римской церкви был сильно подорван неудачей тех стремлений и надежд, с которыми церковь повела Запад в крестовые походы.

Уже в наши дни великий поэт Томас Стернз Элиот скажет, что не жадность, разврат, предательство, зависть, безделье, обжорство, гордыня были причинами крестовых походов — они причина их неудач.

Инквизиция

История — это страшный сон, от которого хочется проснуться.

Д. Джойс

Огонь святой инквизиции горит в душе каждого дьявола.

В. Коняхин

Хотя первые христиане, испытав на себе жуткую жестокость римских императоров, отдавали приоритет принципу религиозной терпимости (здесь можно привести множество текстов Тертуллиана, святого Киприана, Лактанция, святого Гилария из Пуатье, святого Амвросия Миланского, Григория Низианзина), благочестивые идеи Константинова «Эдикта веротерпимости»[219] просуществовали очень недолго. Уже в 316 г. тот же Константин издал эдикт, присуждавший донатистов к конфискации имущества.

Зародыши инквизиции можно обнаружить уже в первые века христианства — тогда в обязанности церковников входило разыскивать и исправлять заблуждения в вере. Впрочем, тогда епископский суд не отличался особой жестокостью, и самым сильным наказанием было отлучение от церкви. Но уже в 325 году Никейский собор грозил смертью всем последователям Ария, а в 353 году император Констанций издал закон против иноверцев, после чего, как из рога изобилия, посыпались ужасные законодательства Грациана, Валентина, Феодосия и Юстиниана, направленные против язычников, евреев и еретиков. В V веке лишь два Отца Церкви — Иоанн Златоуст на Востоке и Блаженный Августин на Западе — последовательно и в духе Христа категорически отвергали смертную казнь. Впрочем, это не воспрепятствовало Августину заложить основы инквизиционной идеологии — борьбы с людьми, выступавшими против церкви. С присущим ему экстатическим энтузиазмом он доказывал, что сам Бог требует кары для всех, восстававших против светской и церковной власти.

После признания христианства государственной религией Римской империи к церковным наказаниям присоединились гражданские. Угроза смертной казни по отношению к манихеям впервые прозвучала из уст Феодосия Великого в 382 г., а в 385 г. она была приведена в исполнение после осуждения присциллиан.

Папа Григорий I (590–604) считал абсолютно неприемлемой доктрину мирного сосуществования различных идеологий, что вело к нетерпимости по отношению к инакомыслящим единоверцам.

В капитуляриях Карла Великого (747–814) встречаются предписания, обязывающие епископов следить за нравами и правильным исповеданием веры в их епархиях, а на саксонских границах — искоренять языческие обычаи. В 844 г. Карл Лысый предписал епископам утверждать народ в вере посредством проповедей, расследовать и исправлять его заблуждения.

Впрочем, вплоть до Х века борьба христиан с еретиками не носила массового характера, каковой она приобрела с появлением катар. Начиная с Х-XI вв. церковь все охотнее обращается к насильственным мерам против еретиков, чем к средствам их увещания. Наиболее строгими наказаниями уже в ту пору были конфискация имущества и сожжение на костре.

Последний отголосок евангельской традиции милосердия мы обнаруживаем в письме люттихского епископа Вазона (1048): «Господь не хочет смерти грешника… Довольно костров! Не будем убивать мечом тех, кого наш Создатель и искупитель оставляет жить, чтобы они вырвались из пут демона…» Впрочем, призыв Вазона запоздал: в 1022 году король Роберт Благочестивый уже зажег первые инквизиторские костры в Орлеане.

Теоретиком инквизиции стал самый выдающийся философ и теолог Средневековья Фома Аквинский (1227–1274), который в знаменитой «Summa Theologiae» писал: «Ересь есть грех, за который виновный не только должен быть отлучен от Церкви, но и изъят из мира смертью. Если еретик упорствует в своем заблуждении, то Церковь, потеряв надежду на его спасение, должна заботиться о спасении души людей и отсечь его от себя путем отлучения; а затем она предоставляет его светскому судье, дабы он изгнал его из этого мира смертью». Фома Аквинский считал ересь бóльшим преступлением, чем оскорбление государя и рекомендовал заживо сжигать еретиков, лицемерно заявляя о нежелательности проливать кровь осужденных еретиков. Начиная со второй половины XIII в. инквизиционные костры запылали во многих европейских странах.

В роли инквизиторов, уполномоченных папой привлекать к ответственности, рассматривать дела вероотступников, выносить и осуществлять приговоры, обычно выступали руководители монашеских орденов, епископы и архиепископы, кардиналы и папские легаты. Любопытно, что верховный инквизиционный трибунал, учрежденный в Риме папой Павлом III в 1543 г. под названием Конгрегации священной тайной канцелярии просуществовал вплоть до II Ватиканского собора (1962–1965 гг.).

Наказание еретиков сожжением на костре было введено в светское законодательство многих стран в XII–XIII вв. Для оправдания этого обычно ссылались на «божественные» законы. Так получила «теоретическое» обоснование длившаяся несколько веков церковная программа «заботы о спасении душ». У инквизиторов была своя логика, восходящая к Библии. Скажем, Людвиг Парамо в 1598 году провозгласил Бога первым инквизитором, наказавшим Адама и Еву изгнанием из Рая за непослушание. Отталкиваясь от известного текста «Pasсe oves meas» и «Евангелия от Иоанна» (Ин. 15:6), он и Христа объявил идеологом инквизиции.

Другим источником религиозной нетерпимости в христианстве стала доктрина «спасения верой», исходя из которой долг христианина — обращать неверующих на путь спасения. Если проповедь и убеждение оказываются недейственными, если неверующие упорствуют в неприятии учения церкви, то тем самым они создают соблазн для других и угрожают их спасению: отсюда проистекает потребность удалить их из общества верующих — отлучением, наказанием или сожжением на костре. По мере укрепления церковной власти она все строже относилась к своим противникам. Но, как мы знаем из истории, нетерпимость не созидательна, а разрушительна — она разрушает церковь гораздо сильнее, чем ее внешние враги.

Святая инквизиция (Inquisitio Haeretiсae Pravitatis Sanсtum Offfiсium — Святой отдел расследвания еретической греховности), или святой трибунал (sanсtum offiсium) — учреждение католической церкви, имевшее целью розыск, суд и наказание еретиков и колдунов. На самом деле это был первый в мировой истории государственно-церковный орган искоренения инакомыслия. Свидетельствует Е. Рерих:

Инквизиция была установлена не для преследования только жалких ведьм и колдунов, большей частью медиумов, но для уничтожения всех инакомыслящих. И среди таких врагов, прежде всего, насчитывались все наиболее просвещенные умы, все служители общего блага и истинные последователи заветов Христа.

Существование инквизиции — пожалуй, наиболее яркий пример совершенно немыслимого симбиоза религии любви и терпимости с хорошо отлаженной церковной системой, поставившей на поток уничтожение лучших, свободомыслящих людей и неофилов, не желавших смириться с консерватизмом и догматизмом церкви.

Подобно тому как никто никогда точно не сочтет жертв сталинизма и гитлеризма, невозможно определить общее количество людей, павших от рук христианской церкви. Количество преследованных, искалеченных, отверженных, лишенных имущества и доброго имени исчислялось миллионами, в их числе — участники народных еретических движений, руководители восстаний, герои патриотической борьбы, философы и естествоиспытатели, гуманисты и просветители, противники папства и феодальных порядков, народные знахари и ведуны. Католическая церковь не терпела конкурентов и инакомыслящих. На протяжении столетий костры инквизиции неизменно пылали там, где пробивались ростки нового, передового, нетрадиционного, свободного от догм и табу.

С историей средневековой инквизиции можно познакомиться по переведенной на многие европейские языки «Критической истории» Хуана-Антонио Льоренте и по двухтомнику американского историка Генри Чарльза Ли «История инквизиции в средние века» (1888), а также дополняющей его монографии С. Г. Лозинского, изданных на русском Брокгаузом и Ефроном в 1911–1914 гг. Эти книги на многие годы заставили замолчать многих апологетов инквизиции. Ведь инквизиция в зародыше душила ростки всего нового и живого, с таким трудом пробивавшиеся при феодализме, тормозя социальное и духовное развитие человеческого общества.

Историю инквизиции принято условно делить на три периода:

— преследование еретиков до XIII в.;

— доминиканская со времени Тулузского собора (1229);

— испанская инквизиция, берущая начало с 1480 г.

В статье об инквизиции, опубликованной в «Британской энциклопедии», говорится:

Неправильно утверждать, что инквизиция появилась в XIII в. в готовом виде со всеми ее принципами и учреждениями. Это был результат или, вернее, еще один шаг вперед в процессе развития, начало которого восходит по крайней мере к IV столетию.

На Веронском синоде (1185) были опубликованы правила преследования еретиков, обязывавшие епископов возможно чаще ревизовать свои епархии и выбирать зажиточных мирян, которые оказывали бы им содействие в розыске инакомыслящих и в предании их епископскому суду; светским властям предписывалось оказывать поддержку епископам под страхом отлучения и других наказаний.

В первый период своего существования преследование еретиков носило периодический и случайный характер; во втором были созданы постоянные инквизиционные трибуналы, находящиеся в ведении монахов-доминиканцев; в третьем инквизиция была направлена главным образом против мавров и евреев, а затем — против непрерывно усиливающегося протестантизма.

Я не хотел бы представлять историю западноевропейской инквизиции исключительно в черных тонах и судить о ней «по отдельным извергам, везде возможным»[220]. Во-первых, за 300 лет количество жертв инквизиции во всех странах Европы не превысило 0,1–0,2 % (!) от числа жертв тоталитарных режимов XX века. Во-вторых, инквизиция так или иначе отражала политические страсти в соединении с варварством и невежеством того времени. В-третьих, при всем том инквизиционные процессы существенно отличались от бессудных ужасов нашего времени, о чем можно судить по ярко описанному Бернардом Шоу процессу над Жанной д’Арк («Святая Иоанна»).

Инквизиция не только предоставляла слово обвиняемому, но требовала от обвинителя ясных и однозначных доказательств… Следует признать, что инквизиционный суд выносил большое количество оправдательных приговоров: «В первые полстолетия своей деятельности инквизиторы приговаривали к смерти на костре до 40 % всех судимых. Впоследствии этот процент снизился до 3–4 %». В третьих, по окончании инквизиционного процесса обвиняемые имели право апеллировать к верховному инквизиционному трибуналу или к папе, причем заступничество богатых друзей (осужденный и ограбленный инквизиторами подсудимый значительными денежными суммами уже не располагал) нередко решало дело в пользу обвиняемого. Наконец, в-четвертых, по словам С. Г. Лозинского, нельзя судить об инквизиции по отдельным изуверам, — потому что дело не в лицах, а в учреждении.

Инквизиция выражала присущий эпохе дух абсолютизма и неизбежно должна была погибнуть при первом серьезном столкновении с новым духом либеральных идей, как и христианские реакционеры вряд ли были способны выстоять перед напором идей нового сознания.

Начало деятельности инквизиции как особого церковного суда католической церкви для борьбы с ересью и свободомыслием было положено папой Иннокентием III (1198–1216). Как официальный церковный орган она действовала во многих европейских странах с XIII по XIX в.

Создание инквизиции Иннокентий III обосновал необходимостью укрепления авторитета церкви и папской власти путем искоренения ереси. В 1199 г. папа Иннокентий III уполномочил двух цистерианских монахов Гюи и Ренье объездить в качестве папских легатов диоцезы южной Франции и Испании для искоренения ереси вальденсов и катаров. В 1204 г. он поручил ордену цистерианцев истребить альбигойскую ересь на юге Франции. Предписание возможно строже обходиться с еретиками привело в 1209 г. к убийству Петра Кастельно, что послужило сигналом к кровавой и опустошительной борьбе, известной как альбигойские войны. С целью уничтожения еретиков был организован крестовый поход на северофранцузских рыцарей (т. н. альбигойские войны, 1209–1229). Отнятые у альбигойцев земли были розданы крестоносцам. Несмотря на крестовый поход Симона Монфора, ересь продолжала упорно держаться, пока против нее не выступил основатель ордена доминиканцев. В заведование этого ордена всюду перешли инквизиционные суды, после того как последние были изъяты папой Григорием IX из епископской юрисдикции.

Вопрос искоренения ереси обсуждал IV Лютеранский собор (1215), решения которого были положены в основу деятельности инквизиции. В XIII в. инквизиционные трибуналы были учреждены на юге Франции, в Италии, Германии, Испании, Португалии и позже в других странах Европы. Испанцы и португальцы ввели их также в своих южноамериканских владениях. Верховным главой инквизиции являлся Папа Римский. Члены инквизиционных трибуналов не подчинялись светской власти и целиком зависели от папы.

Папа Григорий IX (1227–1241) передал дело инквизиции орденам нищенствующих монахов, то есть доминиканцам и францисканцам. На Тулузском соборе (1229) было принято установление, согласно которому каждый епископ должен назначать одного священника и одно или более светских лиц для тайного розыска еретиков в пределах данной епархии. Инквизиция внушала мистический ужас в силу таинственности ее деятельности и сверхъестественной бдительности «святых отцов».

Надо сказать, что в некоторых европейских странах, особенно в Германии и Англии, инквизиция не получила большого распространения, встретив громадный протест. Тем не менее за убеждения сжигали даже в Англии — не только живых, но и мертвых.

Первым инквизитором Германии был Конрад Марбургский, убитый в 1233 г. во время народного восстания. В следующем году той же участи подверглись два главных его помощника. Во имя Господне инквизиторы убивали сотнями и тысячами, так что все большее количество людей не могло мириться с церковной некрофилией. Последние следы германской инквизиции были уничтожены Реформацией Лютера — Реформацией, ставшей судным днем средневековой католической церкви.

Наибольшей силы инквизиция достигла в Риме. О степени влияния инквизиции в Италии и о впечатлении, произведенном ею на умы, свидетельствует сохранившаяся во флорентийской церкви Санта-Мария-Новелла фреска Симона Мемми, под названием «Domini сanes» (каламбур, основанный на созвучии этих слов со словом dominiсani), изображающая двух собак, белую и черную, отгоняющих волков от стада.

Эмблема доминиканцев — собака с пылающим факелом в зубах — повсеместно повергала население в ужас: за инквизиторами утвердились имена «псы господни» и «стража Христова». Имя Бернардо Гуи, автора книги «Руководство инквизитора» (начало XIV века) ужасало всю Европу. Основатель ордена Доминик де Гусман за фанатическую преданность папскому престолу и заслуги ордена в расправе с еретиками (1234) был возведен в ранг святых…

В монастыре Санто-Доминго, сооруженном на руинах храма Кориканча, в Перу гиды обращают внимание туристов на статую Сант Яго, организовавшего массовые убийства индейцев за отказ принять христианскую веру. Этот серийный убийца также объявлен католической церковью святым за борьбу с «неверными»…

Как в католических, так и в православных странах инквизиционный процесс не подлежал контролю, был тайным и сопровождался применением изощренных пыток. Широкое распространение получили доносы и лжесвидетельства. Доносы вменялись в обязанности верующих и щедро вознаграждались за счет имущества осужденных. Имена свидетелей при этом сохранялись в тайне. От суда инквизиции не спасали социальное положение, пол, возраст и даже смерть. Осуждение распространялось на родственников и потомков в трех поколениях.

Доносительство поощрялось светскими и церковными властями. В церквах пастве оглашался специальный «эдикт предательства», согласно которому все верующие должны были произносить вслед за инквизитором следующую клятву:

Клянусь перед Богом, святой Марией, крестом и знаменем и святым евангелием, что буду поддерживать, защищать и помогать святой католической вере и святой инквизиции (каково словосочетание!? — И. Г.), ее руководителям и министрам, разоблачая и сообщая обо всех и любых еретиках, их пособниках, защитниках и укрывателях, и тех, кто мешает и препятствует работе упомянутого святого трибунала (!), и что не окажу им помощи и поддержки и не укрою их. Более того, как только о них узнаю, сразу же сообщу и заявлю о них господам инквизиторам, в противном случае да спросит с меня Господь Бог как с сознательного клятвопреступника.

В качестве наказаний инквизиционные суды применяли интердикт, отлучение от церкви, публичное покаяние, бичевание, ношение порочащих знаков, пожизненное тюремное заключение…

«Упорствующих в ереси» инквизиционный трибунал отлучал от церкви и «отпускал на волю». Это было дополнительным мучением — иезуитски объявить измордованному изуверами человеку: «Отпускаем тебя на волю». На практике это означало практически неизбежную смертную казнь: осужденного передавали в руки светской власти для «наказания по заслугам». Как правило, это вело к сожжению на костре.

Наиболее кровавый след в истории оставила испанская инквизиция, возглавленная в 1480 г. Томасом Торквемадой. Кроме еретиков, врагов церкви и короля она преследовала марранов и морисков (принявших христианство евреев и мусульман).

Возникшая в XIII в. испанская инквизиция во многом подпитывалась религиозным фанатизмом масс, которым воспользовались водворившиеся здесь доминиканцы. Своим жалом испанская инквизиция была направлена против евреев и мавров, которые представляли собой наиболее просвещенные, продуктивные и зажиточные страты испанского общества. Как мы видели, именно арабы и евреи обеспечили процветание средневековой Испании. Кстати, их преследование и изгнание привело не только к экономическому упадку страны, но чуть ли не к двукратному сокращению численности населения на протяжении 70-летнего владычества инквизиции.

Церковная и светская власти паразитировали на самых низменных чувствах масс — зависти, мести и корыстолюбии — ведь имущество казнимых доставалось доносчикам и властям. Укрепление государства осуществлялось самым примитивным образом — конфискацией имущества осужденных (часть его шла в фонд, из которого черпались средства для содержания инквизиционных трибуналов).

Душой, творцом и идеологом испанской инквизиции стал духовник королевы Изабеллы доминиканец Томас Торквемада. Он возглавлял инквизиционный трибунал в течение первых 18 лет после его создания. Это был жестокий, коварный и мстительный фанатик-изувер, видевший основную цель жизни в истреблении марранов, которых считал виновными в вероотступничестве. Благодаря колоссальной энергии и доверию Изабеллы и Фердинанда «идеальный инквизитор» стал подлинным диктатором Испании, пред которым трепетали не только его жертвы, но и его сторонники и почитатели.

В Испании, от страха онемелой,

Царили Фердинанд и Изабелла,

Но властвовал железною рукой

Великий инквизитор над страной…

Он был жесток, как повелитель ада,

Великий инквизитор Торквемада[221].

В 1478 году вышла булла папы Сикста IV, разрешавшая католическим королям установление новой инквизиции. Уже в 1481 г. были преданы казни 298 еретиков, а в период 1481–1498 гг. — около 8800 человек было сожжено на кострах и 90 000 «еретиков» подверглось конфискации имущества и иным церковным наказаниям. Испанский король Филипп II мог с полным основанием похваляться: «Двадцать служащих инквизиции держат мое королевство в покое».

В 1487 г. председатель инквизиционного суда прирейнских провинций Яков Шпренгер (в соавторстве с приором Генрихом Инститорисом) свел инквизиторские инструкции в единый обширный кодекс под названием «Молот ведьм», который стал руководством для ведения процессов над ведьмами. Несколькими годами раньше папа Иннокентий VIII издал буллу, которая предписывала беспощадно истреблять чародеев и колдуний. «Труд» Шпренгера стал весьма популярным среди инквизиторов всех стран и за короткое время выдержал 13 изданий. В XVI–XVII вв. этими наставлениями по допросу ведьм снабжались все германские государства. Разгар массовой «охоты на ведьм» пришелся на середину XVI столетия.

Охота на ведьм, процессы и казни женщин, обвиненных в ведовстве, продолжались до второй половины XVIII века и прекратились только тогда, когда могущество средневековой католической церкви было резко подорвано ее собственной деятельностью — еще один симптом наступающего заката. Последние казни ведьм и колдунов датируются: в Голландии — 1610-м, в Англии — 1684-м, в Америке — 1692-м, в Шотландии — 1727-м, во Франции — 1745-м, в Германии — 1775-м, в Швейцарии — 1782-м, в Польше — 1793-м, а в Испании — 1826 годом.

Особенно активно церковь боролась с колдовством и чародейством. В 1310 г. Трирский собор запретил гадание, любовные зелья, вызывание духов и подобные магические действия. В 1432 г. епископ Безье отлучил от церкви всех чародеев. Как это ни парадоксально, но ожесточенная борьба церкви с магами как пособниками дьявола уживалась с чудесами святых, без которых была невозможна их канонизация. Чародейство магов и чудеса святых принимались «святыми отцами» с одинаковым доверием, но с прямо противоположным исходом…

Инквизиция присвоила себе право распоряжаться понятием колдовства и толковать его по своему усмотрению. В булле 1258 г. папы Александра IV инквизиторам разрешалось преследовать чародеев, когда их искусство вступало в противоречие с положениями веры. Тонкость формулировки оставляла решение на рассмотрение инквизиторов. Массовое безумие — гонения на «ведовство» и еретичество, усиленно разжигаемое христианской церковью, привело к своего рода противоестественному отбору — средневековая Европа лишилась наиболее красивых и образованных женщин и многих выдающихся мужчин. Ожесточенно преследовалась всяческая индивидуальность, личностность, самобытность, не терпелось ни малейшее отклонение от «нормы», от общих канонов. В процессах над ведьмами церковь вела себя как любая тоталитарная система, будь то в XII или XX веке.

Чем объясняется тот факт, что в любой централизованной системе, будь то восточная деспотия, фашистская диктатура, казарменный коммунизм или средневековая инквизиция, силы «сохранения» в первую очередь набрасываются на тех, кто чем-либо отличается от окружающих, проявляет строптивость, неординарность? Что происходит с массовым сознанием, когда разъяренная толпа захлебывается от восторга, глядя, как на костер ведут их соотечественников, и завороженно наблюдает сцены экзекуции? Или же исходит переходящими в неудержимую овацию аплодисментами, приветствуя новые жестокости вождя? Для чего всенародно сжигали «ведьм»? С какой целью устраивали публичные процессы над «врагами народа»? Зачем нужны такие зрелища централизованной тоталитарной или авторитарной системе?

Основная стратегия развития авторитарных или тоталитарных социальных систем — самосохранение, воспроизводство и продление своего существования любой ценой. Причем существенной поддержкой тоталитарных систем являются обыватели, люмпенизированные слои населения, и система налаживает их воспроизводство, предоставляя им «хлеб и зрелища», освобождая от «химеры совести», поощряя «бегство от свободы», апеллируя к низким и темным сторонам души человека — для этого существуют особые «социокультурные технологии», механизмы превращения человека в «идеального заключенного» в концлагерях (они описаны в книгах Б. Беттельгейма и В. Франкла).

«Охота на ведьм», «поиск врага» необходимы тоталитарной системе еще и для того, чтобы оправдывать состояние централизации и наращивать механизмы подавления и сохранения.

Приведу леденящее кровь свидетельство очевидца, пастора Мейфарта, описавшего инквизиционную практику того времени:

Я видел, как палачи мозжат стройное человеческое тело, расшатывают его во всех суставах, заставляют глаза вылезти из орбит, выдергивают стопы из голеней, плечи из лопаток, вздергивают человека на воздух, дробят кости, колют иглами, жгут серой, поливают маслом.

Известно, что в ритуалах экзорцизма священники выдавливали несчастным глаза, засовывали крест в рот и нос, даже подвергали пыткам. Я уж не говорю о том, что сама идея одержимости бесами часто была результатом негативного внушения, мощной суггестии, а не психического расстройства.

Как тут не вспомнить еврейских толкователей слов Екклесиаста «Бог с тем, кого преследуют»? —

Если злодеи преследуют праведников, то Бог с теми, кого преследуют; если праведники преследуют праведников — Бог с теми, кого преследуют; если злодеи преследуют злодеев — Бог с теми, кого преследуют; и даже когда праведники преследуют злодеев, Бог с теми, кого преследуют.

Католическая инквизиция и книжная цензура были введены главным образом для борьбы с критиками церковных злоупотреблений. Естественно, инквизиция только усилила дух авторитарности и нетерпимости католической церкви, подозрительности и беспощадной жестокости к врагам церкви. Казни протестантов стали обычным явлением. На эшафоте погибли утопист Франческо Пуччи, ученый и философ Джордано Бруно, Томазо Кампанеллу 33 года держали в тюрьмах, а Галилео Галилей вынужден был отречься от своих научных открытий. Жертвами инквизиции становились также представители христианских еретических движений, сторонники Реформации, а с XVII в. — носители идей Просвещения. Позже папство запрещало прививки оспы и освещение улиц… Только в 1816 г. (!) папа Пий VII запретил инквизиции применять к своим жертвам пытки и приравнял ее судопроизводство к деятельности гражданских трибуналов.

Террор инквизиции дополнялся строгой книжной цензурой. В 1543 г. Великий инквизитор Рима кардинал Джованни Пьетро Караффа запретил печатать любые сочинения без дозволения инквизиции. Инквизиторы наблюдали за торговлей книгами и их пересылкой. В 1599 г. в Риме папой был издан первый «Индекс запрещенных книг», обязательный для всей церкви. По закону преследованию подлежали люди за чтение, хранение, распространение запретных книг или недонесение о них. Потрясающе то, что «Индекс запрещенных книг» был упразднен лишь в 1966 году (!), но и после этого, как сказано в «уведомлении» последнего инквизитора кардинала Альфредо Оттавиани (умер в 1979 году!), чтение осужденных в нем произведений продолжало оставаться грехом, однако виновному за это него не грозили жестокие церковные кары.

В последнем издании «Индекса» фигурировало около 4 тысяч отдельных произведений и десятки авторов, составивших славу мировой культуры. Перечислю только некоторые имена: Джордано Бруно, Бенедикт Спиноза, Жан-Жак Руссо, Вольтер, Томас Гоббс, Поль Анри Гольбах, Жан Лерон Д’Аламбер, Рене Декарт, Дени Дидро, Жан Мелье, Этьен-Габриэль Морелли, Оноре де Бальзак, Эмиль Золя, Жан Лафонтен, Эрнест Ренан, Жорж Санд, Давид Юм. Запрещались отдельные произведения Френсиса Бэкона, Пьера Бейля, Иеремии Бентама, Генриха Гейне, Клода Адриана Гельвеция, Эдварда Гиббона, Виктора Гюго, Иммануила Канта, Этьена Кабэ, Мари Кондорсе, Виктора Консидерана, Фелисите-Робера де Ламенне, Жюльена Офре де Ламеттри, Джона Локка, Жана Франсуа Мармонтеля, Адама Мицкевича, Джона Милля, Жана Батиста Мирабо, Мишеля Монтеня, Шарля Луи Монтескьё, Блеза Паскаля, Пьера Жозефа Прудона, Гийома Рейналя, Гюстава Флобера, Робине, Стендаля и многих других выдающихся мыслителей, писателей, ученых. Уже после Второй мировой войны в «Индекс» были занесены произведения таких всемирно известных писателей, как А. Моравиа и Ж.-Ж. Сартр, богослова П. Тейяра де Шардена и многих других. Прав был Э. Золя, когда писал:

Нет почти что книг, на которые не извергала бы свои громы церковь. Если порой и создается впечатление, что церковь закрывает глаза на некоторые книги, то это лишь потому, что она не в силах преследовать и уничтожать всё, что выходит в свет.

Широкое распространение инквизиция получила в Новом Свете. Инквизиторскими полномочиями наделялись монахи, которые сопровождали конкистадоров. Согласно папским постановлениям, представители монашеских орденов автоматически наделялись правами инквизиторов и могли на законном основании привлекать, судить и наказывать по обвинению в «еретической скверне» любого подданного испанского короны, проживающего на подведомственной территории.

Кого же преследовали, с кем расправлялись инквизиторы в Новой Индии? В первую очередь с «новыми христианами» (протестантами), которые устремлялись за океан в надежде укрыться в этих далеких и неведомых землях от беспощадных преследований инквизиции. Через застенки инквизиции в обеих Индиях прошло также немало французов, фламандцев, итальянцев, немцев — подданных испанского короля, владения которого в XVI в. охватывали почти половину Западной Европы. Особенно жестко карали сторонников гуманизма, последователей Эразма Роттердамского, правдолюбцев, осуждавших разнузданный образ жизни духовенства и жестокость колонизаторов. Особый интерес для «святых отцов» представляли состоятельные люди, имущество которых могла конфисковать церковь. Естественно, молох инквизиции прошел по огромной массе индейцев, которых судили за тайную приверженность к прежней вере. Сплошь и рядом к последним применялось сожжение на костре, причем аборигенов силой сгоняли на эти изуверские спектакли в назидание и для устрашения.

О масштабах истязаний свидетельствует ширящееся в колониях опасение, что столь сильное «лекарство» может привести к полному истреблению новых подданных короля. Ведь в отступничестве от христианской веры, несоблюдении церковных обрядов и поклонении идолам ретивые инквизиторы могли обвинить подавляющее большинство туземцев. Видимо, не из благих побуждений декретом Филиппа II от 23 февраля 1575 г. индейцы изымались из-под юрисдикции инквизиции. Впредь привлекать их к суду за «преступления» против веры поручалось генеральным викариям епископов, которых называли также провизорами. Провизоры смотрели сквозь пальцы на прегрешения индейцев, накладывая на них духовные наказания. Но и после этого парагвайские иезуиты беспощадно преследовали подопечных краснокожих за малейшее отступление от церковной обрядности.

Любопытно, что вице-король Перу Франсиско де Толедо (1569–1584) жаловался Филиппу II, что не может справиться с монахами и священниками, которые под предлогом обращения в христианство систематически грабят индейцев, так что повсюду возникают мятежи против королевских и церковных властей.

Пытки применяли не только к мужчинам и женщинам, но и к детям. В июле 1642 г. 13-летний Габриель де Гранада под пыткой «выдал» 108 человек, якобы повинных в иудействе. Все они стали жертвами инквизиции, многие погибли на костре. Инквизиция не гнушалась и иными приемами — угрозами, шантажом, тайной слежкой, подсадкой провокаторов, которые, притворяясь единомышленниками арестованных, стремились получить у них необходимые инквизиции сведения. Сохранилось много свидетельств сожительства монахов с женами «еретиков». Например, в 1721 г. монах Франсиско Диего де Сарате в Мехико был арестован по обвинению в сожительстве с 45 женщинами — испанками, мулатками, метисками. По его собственным признаниям, число любовниц достигло 76. Де Сарате отделался всего лишь двумя годами заключения в монастыре, что, учитывая монастырские нравы того времени, означало бросить щуку в реку.

Распущенность церковников практически не скрывалась: вице-король Перу в своем отчете королю докладывал, что монахи и священники публично сожительствуют со многими женщинами, развратничают, нарушая все церковные каноны[222]. В 50-х годах XVIII в. перуанские инквизиторы Кальдерон и Ундоа публично сожительствовали с двумя дочерьми начальника инквизиционной тюрьмы Ромо, которых в народе называли инквизиторшами и боялись больше, чем их любовников.

«Имеются неоспоримые доказательства того, — пишет американский историк Чарлз Гибсон, — что инквизиторы и их агенты в удивительно большом числе были повинны в пороках и преступлениях, совершаемых секретно, а иногда на виду у всех. Даже самые ответственные инквизиторы проявляли садизм при допросах обвиняемых»[223]. Таковыми были «судьи божьи», призванные стоять на страже христианских добродетелей и чистоты церковных догм в колониях.

Инквизиция буквально парализовала испанское общество, опутав страну и ее колонии страшной сетью шпионов и доносчиков. Всякое проявление независимой мысли преследовалось как ересь: это видно на примерах Галилея, Джордано Бруно, Пико ди Мирандолы и других, а также — жесточайшей цензуры. Бесспорно, инквизиция надолго задержала духовное и интеллектуальное развитие Западной Европы.

По статистическим данным, собранным в труде Хуана-Антонио Льоренте, количество подвергшихся преследованию со стороны испанской инквизиции с 1481-го до 1809 г. составило 341 021 человек; из них 31 912 были сожжены, а 291 460 подверглись тюремному заключению и другим наказаниям.

Стоит ли удивляться, что, будучи одно время «царицей морей», покорив полмира, Испания пришла к XX веку как одна из наименее развитых стран Европы — такова плата за церковные непотребства, неизбежно ведущая к закату страны и правящей в ней церкви.

В протестантских странах инквизиция была отменена в XVI веке, но во Франции продержалась до революции 1789 г., в Испании — до 1834 г., а в Португалии — до 1820 г. В Сардинии инквизиция просуществовала до 1840 г., а в Тоскане — до 1852 г. Дольше всего просуществовал верховный инквизиционный трибунал в Риме (папская инквизиция), учрежденный папой Павлом III в 1542 году как оружие контрреформации. Даже после ликвидации светского государства пап в 1870 г. она действовала методами наказания и церковной цензуры, и даже в 1877 году находились защитники (иезуиты во главе с Вейзером), требовавшие ее восстановления…

Католическая инквизиция не только широко пользовалась изощреннейшими орудиями пыток, вызывавшими нечеловеческие мучения, но создала специальный институт адвокатов или защитников дьявола (advoсatus diaboli). Согласно эдикту папы Сикста V (1587 г.), защитниками дьявола называли монахов — у 1983 (advoсatus Dei) частников процессов канонизации, выискивающих у претендентов на святость темные пятна в биографии. Вплоть до 1983 года, когда эта должность была упразднена, ни один акт канонизации не мог быть признан законным, если при этом не присутствовал адвокат дьявола, оппонирующий защитнику Бога (advoсatus Dei), представляющему церкви кандидатуру очередного «святого».

Христиане приписывают нынешний терроризм исламу, забывая собственные исторические зверства. Да, в Коране можно прочитать о «неверных» — «Убивайте их, где схватите», но мусульмане не сжигали ведьм и еретиков, не публиковали ничего похожего на вышеупомянутый свод из 219 ересей и не вытягивали кишки живьем, как это порой практиковалось в христианской Европе…

О том, что церковь и папство не сделали правильных выводов из террора инквизиции, свидетельствуют многочисленные примеры оправдания ее преступлений, продолжающиеся адвокатами инквизиции даже в XX веке (книги Марселино Менендес-и-Пелайо Мигеля, де ла Пинта, Ш. Пишона, У. Т. Уолша, А. Б. Беретты, А. Хунко, А. Чеккарони, Н. Л. Мартинеса, М. Куэваса). Примером тому является и официальная ватиканская «Католическая энциклопедия», в которой преступления инквизиции характеризуются как кратковременные, необходимые и чуть ли не безобидные меры, очерненные «врагами» католической церкви.

Например, М. Менендес-и-Пелайо договорился до того, что инквизиция была своеобразной формой проявления демократии в Испании XV–XVIII вв.: «Те, кто осуждает инквизицию как орудие тирании, должны будут сегодня признать, что она была народной тиранией, тиранией расы и крови, гордым народным голосованием, демократической справедливостью, которая уравняла все головы — от короля до плебея и от епископа до магната».

До последних дней существования папского государства (1870) престол святого Петра продолжал отстаивать право на преследование еретиков и применение к ним «принудительных мер». Папа Пий IX в апостольском письме ополчался против тех, кто пытался «лишить церковь внешней юрисдикции и власти принуждать, данной ей для обращения грешников на путь истинный». А в печально известном «Силлабусе», изданном в виде приложения к папской энциклике «Quanta сura» (1864), анафеме предавались все те, кто утверждал, что «церковь не имеет права пользоваться силой» (подробнее см. раздел «Папство»).

Увы, в отличие от Иисуса Христа, религия и церковь, несправедливо носящие его имя, в течение двух тысяч лет проявляли нетерпимость к любому виду инакомыслия, считая ее оборонительным оружием, доверенным ей Всевышним вместе с ее божественной миссией. К этому я могу добавить лишь то, что история человечества учит нас гибельности авторитарной власти: без института оппонентов закат грозит всему — государству, диктатуре, религии, церкви, культуре, любой светской или религиозной организации. Более того, закат неизбежен для любой догматики, не подлежащей своевременной реформации — я уж не говорю о церковной практике, подрывающей основные идеи Иисуса Христа. Я бы назвал любого рода нетерпимость к инакомыслию, и прежде всего нетерпимость религиозную, первым и главными симптомом упадка.

Темное наследие инквизиции не изжито до сих пор — я имею в виду сохранившуюся религиозную нетерпимость, испанский догматизм и испанскую же ненависть к евреям и мусульманам, избегающим и сегодня селиться в этой стране. Всё это — наследие вдохновенного вандализма «темных веков», когда инквизиторы громили арабские мечети и перестраивали их в христианские храмы Севильи и Кордовы.

Я считаю, что христианская инквизиция не кончилась в таком-то веке, но получила логическое завершение в бесконечных погромах, еврейских гетто, концентрационных лагерях, крематориях самого страшного средневековья в истории человечества, восторженно поддержанного народом не только одной Германии…

Вся история христианства свидетельствует о том, что оно должно было быть особенно чувствительным к критике: острейшие противоречия, ожесточенная борьба между различными направлениями, а позже — между двумя господствующим течениями и реформаторами самого разного толка. Казалось бы, это должно было обучить правильным ответам на вызовы истории, но таковым церковь почти всегда противопоставляла костры и виселицы, тем самым приближая собственный закат гораздо эффективнее, чем все ее враги, взятые вместе.

Православная инквизиция в России

Власть царска веру охраняет,

Власть царску вера утверждает;

Союзно общество гнетут:

Одно сковать рассудок тщится,

Другое волю стерть стремится;

«На пользу общую», — рекут.

А. Н. Радищев

Православная церковь всегда внедряла в сознание русских, что, в отличие от католичества, никогда не прибегала к уничтожению инакомыслящих, ограничиваясь епитимьями и отлучениями, но, как мы увидим, это — бессовестная ложь, опровергаемая как историческими документами, так и практикой пыточных камер Ивана Грозного и Петра Великого. На самом деле с учетом культурной отсталости страны и огромной роли абсолютизма и тоталитаризма в истории России масштабы инквизиционных процессов здесь многократно превосходили западноевропейские. Насилие играло в истории России огромную роль на всех этапах ее истории, а поскольку после крещения Киевской Руси церковь была едина с государством и властью, то можно констатировать единство тоталитарной имперской идеологии с практикой русской православной церкви. Начав свою деятельность как опора абсолютизма и гонительница прогресса, науки, демократических преобразований, русская православная церковь (РПЦ) стала к настоящему времени оплотом дремучести, реакции, авторитаризма, а заодно и рассадником ксенофобии и антисемитизма.

Для сокрытия масштабов православной инквизиции в России широко использовались цензура и запреты. В конце XIX в. цензурой были запрещены работы В. С. Соловьева и В. Г. Короленко[224]. Лишь в годы первой русской революции историк А. С. Пругавин впервые познакомил русское общество с инквизиционной деятельностью монастырских застенков[225]. Основанные на обширных архивных материалах работы вызвали широкий общественный отклик. Журналы того времени писали, что со страниц книг А. С. Пругавина «веет ужасами инквизиции» и если инквизиция отошла в область преданий, то монастырские тюрьмы представляют современное зло. Даже в XX в. издевательства над церковными диссидентами сохранили специфические черты человеконенавистничества и жестокости.

Историки считают, что начало инквизиции в восточной церкви было положено еще во времена императора Феодосия в Константинополе (IV в.) и что православная инквизиция существовала не только в Византии и Древней Руси, но сохранилась вплоть до конца XVIII в.

Грамота, данная царем Федором Алексеевичем на учреждение в Москве Славяно-греко-латинской академии (1682), гласила: «А от церкви возбраняемых наук, наипаче же магии естественной и иных, таким не учити и учителей таковых не имети. Аще же таковые учители где обрящутся, и оны со учениками, яко чародеи, без всякого милосердия да сожгутся». В указе о создании этой академии сожжения назначались за многие виды религиозных преступлений:

Из разных вер и ересей к нашей православной восточной вере приходящих и оную приемлющих, всех вписати в книги и отдати блюстителю училищ с учителями, дабы они их в хранении нашей православной веры и церковных преданий наблюдали, и кто из них како житие свое в ней препровождает, и крепко ли и цело ону и церковные предания содержит, известие имели. Аще… же кто явится в держании своей прежней веры или ереси, из нее же пришел есть к православной вере, а нашей веры в хулении, и таковый да сожжется без всякого милосердия.

Далее перечислялись многие категории лиц, подлежащих уничтожению «академиками» безо всякого милосердия: вероотступники, богохульники, хранители польских, латинских, немецких, лютеровских, кальвиновских и прочих еретических книг:

Аще кто от чуждоземцев и русских людей при пиршестве, или во ином каковом ни буди месте, при достодолжных свидетелях, православную нашу христианскую веру или церковные предания хулити и укорительная каковая словеса о ней глаголати имать, и таковаго на суд во оном деле отдавати блюстителю училищ со учителями. И аще кто в хулительстве нашея веры, или церковных преданий во укорительных словесах по суду явится, или во отрицании призывания святых в помощь, и святых икон поклонения и мощей святых почитания обличится, и таковый без всякого милосердия сожжен да будет.

Иными словами, в России функции инквизиции были возложены на первое российское учебное заведение — Славяно-греко-латинскую академию, из которой потом образовались Московская духовная академия и Московский императорский университет. Не самые темные, а самые просвещенные православные христиане призваны были стать инквизиторами. Иными словами, инквизиция стояла у истоков российской науки, а позже царь-реформатор Петр стал по совместительству и учредителем органов русской инквизиции. Именно им, Петром I, был издан российский закон, повелевающий сжигать за чародейство — «Воинские артикулы» (1715 год) (эта норма была заимствована царем из Ново-шведского военного артикула 1683 года). Как справедливо заметил Юрий Лотман, «через окно в Европу тянуло гарью».

«Хулители веры, — говорил Петр I, — наносят стыд государству и не должны быть терпимы, поелику подрывают основание законов». Виновным выжигали языки раскаленным железом, а затем предавали смерти. В «Воинских артикулах» было записано, что смертью наказывались также те, кто не доносили на еретиков, ибо они считались «причастниками богохуления»[226].

«Петр I, — писал историк в журнале Русский вестник в 1891 г., — создал у нас инквизицию и инквизиторов, и нет возможности отрицать, что всё гражданское и церковное управление при нем и долгое время после него было проникнуто инквизиционным настроением».

Ближайший помощник Петра I, нижегородский епископ Питирим, в 1706 г. разработал изощренную программу борьбы с «церковными мятежниками», в которой предлагал хватать их, наказывать смертью, а деревни уничтожать. Петр I одобрил предложенные Питиримом жестокие меры ликвидации антицерковных движений. В 1718 г. был издан царский указ о строгом преследовании раскольников, об оказании правительственными органами помощи церковным инквизиторам в их «равноапостольском деле», как назвал Петр кровавую расправу духовенства с врагами церкви. За неоказание такой помощи виновные карались смертью «без всякого милосердия» как враги святой церкви.

Отличие России от Европы состояло лишь в том, что русская Варфоломеевская ночь — перманентное избиение православной церковью староверов и еретиков — продолжалась около 200 лет (!), а ведовские процессы над ведьмами и колдунами — около 500 лет (!). Последнего колдуна в России сожгли в 1736 году (это был симбирский житель Яков Яров, лишенный жизни по приговору Казанской губернской канцелярии). Впрочем, если говорить о сожжениях, то это был основной инструмент внутрицерковной борьбы — неисчислимое количество последователей протопопа Аввакума сами в «огнь дерзали», тем самым борясь с малейшими проявлениями церковной реформации на Руси (см. мои книги «Аввакум» и «Реформация и Раскол»). Количество жертв русской инквизиции столь же бессчетно, как неисчислимо количество уничтоженных большевистской революцией, когда под руку власти попала и сама церковь.

Еще одним отличием российской инквизиции от европейской было то, что, преследуя приблизительно одинаковые цели, она управлялась больше светской, чем церковной властью, но это ничего не меняет по существу, особенно если учесть, что в этой стране церковь всегда находилась под государевой пятой, верой и правдой служа сначала царской, а затем большевистской власти.

История русской православной церкви пронизана бесконечной, беспощадной и кровавой борьбой с инакомыслием. Изуверские методы искоренения язычества и двоеверия, присущие становлению православного христианства на Руси (XI–XIII вв.), были унаследованы затем русским абсолютизмом в виде жестокого преследования инакомыслящих вплоть до пыток и смертной казни.

Даже высшие идеологи-ортодоксы не могут скрыть насильственных методов «водворения в языческой душе русского человека новой христианской веры». Святой Макарий писал: «Когда мы приняли от святого великого князя Владимира святое крещение, во всей русской земле скверные мольбища идольские разорены тогда». Православное духовенство на протяжении многих веков преследовало и уничтожало волхвов и ведуний, разрушало древние культовые сооружения (идолы, капища), жестоко расправлялось с остальными религиями и всеми теми, кто отказывался креститься.

Кстати, болгары, принявшие православие раньше Киевской Руси, в апреле 987 г., на День поминовения предков, убили митрополита Севастия за то, что он бездумно посылал на казнь всех, не принявших Христа, а дружины князя Владимира в Новгороде Великом, прикрываясь именем Христа, посекли в пылающем городе 5000 горожан во главе с тысяцким Угоняем, кричавшим: «Лучше померети, чем боги наши дати на поругание». Из летописей мы знаем, что при князе Владимире епископы благословляли князей на применение казни: «Ты поставлен от Бога на казнь злым, а добрым на помилование».

Бунты язычников и еретиков безжалостно подавлялись князьями и церковниками во многих русских городах (Чернигов — 992 г., Киев — 1000 г., Смоленск — 1013 г., Суздаль — 1024 г., Новгород — 1036 г. и т. д.). Если количество жертв испанской инквизиции посчитано с точностью до одного человека, то кто знает число умерщвленных русских волхвов, или язычников-кривичей в Смоленске, или жителей Новгорода, в котором епископ Лука Жидята без счету резал головы, выжигал глаза, урезал язык и сжигал «врагов церкви», сопротивлявшихся укреплению ортодоксии?..

Е. Ф. Грекулов в книге «Православная инквизиция в России» пишет, что владимирский епископ Федор (XII в.) был настоящим сатаной: одних «еретиков» обращал в рабство, других заключал в тюрьмы, рубил им головы, выжигал глаза, резал языки, распинал на стенах. Впрочем, не пощадили и самого Федора: киевский митрополит, в свою очередь, обвинил его в еретичестве и подверг жестокому наказанию: ему отрезали язык, затем отсекли правую руку и «вынули очи», то есть ослепили.

Православная церковь не располагала столь мощным инквизиционным аппаратом, какой имела католическая церковь, но в борьбе с ересями она применяла инквизиционные методы расправы — розыск и допрос под пытками и другие способы «познания истины». Жестокость преследования еретиков на Руси могла конкурировать только с массовостью гонений. Убийства язычников продолжались несколько столетий… Церковь вела антинародную политику, разжигала междоусобицы и стала застрельщицей так называемого Ордынского вторжения на Русь, что в конце концов привело к созданию деспотии Московии-России[227].

Аутодафе — тоже далеко не европейское изобретение: первое упоминание о сожжении на Руси мы находим в летописной записи за 1227 год, а в Новгороде волхвов и ведьм сжигали прямо во дворе православного архиепископа.

В Смоленске православное духовенство требовало казнить монаха Авраамия, обвиненного в чтении запретных книг. Предложенные виды казни — «пригвоздить к стене и поджечь» или утопить. Житие Авраамия недвусмысленно называет тех, кто требовал его казни: «Попы, игумены, и священники, если бы могли, съели бы его живьем». «Бесчинно попы, а также игумены ревели на него, как волы; князья и бояре не нашли за ним никакой вины, проверивши всё и убедившись, что нет никакой неправды, но все лгут на него». Обращаю внимание на исконно русские виды казни, ханжески отвечавшие христианскому запрету непролития крови: сожжение и утопление.

В 1284 г. в «Кормчей книге» (сборнике русских церковных и светских законов) появилось установление: «Если кто будет еретическое писание у себя держать и волхованию его веровать, со всеми еретиками да будет проклят, а книги те на голове его сжечь».

После уничтожения язычества православная церковь принялась за «конкурентов», то бишь еретиков и сектантов. В летописи за 1438 г. упоминаются «Святые правила святых апостолов», предписывающие «огнем зжещи или живого в землю засыпати» за ересь.

Здесь нет места и возможности перечислить множество исторических документов, однозначно указывающих, что сожжение и закапывание в землю были на Руси весьма распространенными методами, практикуемыми священными соборами опять-таки без пролития крови. Вероотступники, богохульники, чернокнижники, волхвы, ведуны, колдуньи, просто личные враги…

Методы борьбы с еретичеством на Руси нередко были заимствованы из испанских руководств по борьбе с ересями. Новгородский архиепископ Геннадий Гонзов в 1501 году распорядился перевести на русский язык католический антииудейский трактат, но еще десятью годами раньше пользовался типично инквизиторскими методами казни, полностью воспроизведя в Новгороде инквизиторское побоище над местными еретиками.

Прозванный современниками «кровожадным устрашителем преступников против церкви», этот дьявольский изувер в 1490 г. повелел сжечь на головах нескольких осужденных еретиков берестяные шлемы (видимо, вспомнив закон о сожжении еретических книг на голове еретика). Двое наказанных сошли с ума и умерли. Архиепископ Геннадий Гонзов причислен православной церковью к лику святых…[228]

В 1504 г. состоялся поместный церковный собор, приговоривший к сожжению «жидовствующих» еретиков. Летописец перечисляет по именам восемь человек, но добавляет «и иных многих еретиков сожгоша». Инициатором их сожжения был игумен Иосиф Волоцкий, также причисленный за заслуги перед церковью к лику святых. Иосиф Волоцкий предложил начать с арестов «двух-трех еретиков, а оне всех скажют» — под пытками люди не выдерживали и оговаривали даже невиновных. Организованный в 1504 году показательный процесс закончился очередным инквизиторским представлением. На льду Москвы реки в деревянной клетке были сожжены главные представители московского еретического кружка. Кстати, именно тогда Иосиф Волоцкий провозгласил, что царь, не желавший бороться против ересей, не слуга Божий, а дьявол.

Настаивая на казни еретиков, Иосиф доказывал, что даже те из них, которые, убоявшись смерти, покаялись, не заслуживают помилования и прощения. В «огненных казнях» и тюрьмах Иосиф видел «ревность» к православной вере. Он проповедовал, будто руками палачей казнит еретиков сам «Святой Дух». Убеждая царя в необходимости физического уничтожения еретиков, Иосиф говорил, что «грешника или еретика руками убить или молитвой едино есть» и что казнить еретика — значит «руку освятить».

Вслед за католическими инквизиторами Иосиф учил, что в борьбе с еретиками допустимы все средства — обман, хитрость, ложь, предательство. Одно лишь сомнение в законности сожжения противников церкви этот инквизитор считал «неправославным»[229].

К лику святых причислен и первый патриарх Иов, возглавлявший русскую православную церковь во времена «благочестивого государя Федора Иоанновича» и пустивший сожжения еретиков «на поток». Сохранилось послание святого Иова царю, «великому самодержцу и истинному рачителю благочестия», в котором содержится прямой призыв к истреблению идолопоклонцев.

До середины XVI века Псков и Новгород были главными центрами еретического движения на Руси, так как именно Северная Русь имела наиболее тесные контакты с Европой. Новгородско-московская ересь конца XV века напоминала еретические движения в Европе и заключалась в попытках немногих образованных людей вырваться за предписанные церковью и созданные средневековым бытом рамки. Русские еретики отрицали иконопочитание, считая его разновидностью поклонения идолам. Они отрицали пропагандируемый церковью скорый конец света, «Страшный суд», «воскресение мертвых». Воплощенной несправедливостью считалось гигантское церковное землевладение.

Наказывали за всё, даже за песни и пляски в день Ивана Купалы. В перечне казненных времен Ивана Грозного («Синодик») упомянуты три плотника, сожженные за употребление в пищу запрещенной церковными правилами телятины, 15 ведьм в Новгороде и множество «жидов, которые не хотели креститься и исповедовать Христа». Последних царь сжигал живьем либо вешал и бросал в воду.

Повесть о волховании, написанная для Ивана Грозного, доказывает необходимость строгих наказаний для чародеев и в пример выставляет царя, который вместе с епископом «написати книги повеле и утверди, и проклят чародеяние, и в весех заповеда таких огнем пожечи». Бесспорно, что автор «Повести» выступал с позиции христианского благочестия: его ссылка на епископа — пример союза светской и духовной власти в расправе над преступниками против религии[230].

Массовые сожжения «за богомерзкие дела» продолжились при Борисе Годунове, когда казнимых обливали нефтью и поджигали, и при Филарете — фактическом главе русского государства, когда сожжение стало обычной казнью за религиозные преступления, и при царе Алексее Михайловиче. До нас дошел указ последнего (1647 г.), адресованный шацкому воеводе Григорию Хитрово: «И ты б женке Агафьице и мужику Терешке, дав отца духовного, велел их причастить святых Божьих тайн, будет достоит, а причастя святых Божиих тайн, велел их вывесть на площадь и сказав им их вину и богомерзкое дело, велел их на площади в струбе, облокши соломою, сжечь».

Если в Западной Европе цензура появилась, так сказать, апостериори, то в царствование Ивана Грозного, когда вводилось общерусское летописание, книгопечатание была унифицировало in statu nasсendi, то есть в момент появления: осуществлялся жесткий контроль над переводами; редактировались жития святых; подвергались гонениям «неправо мудрствующие»; издавались «Стоглав» (правила иконописания, ведения службы) и «Домострой», регламентирующий частную жизнь. Все города и веси подчинялись абсолютному идеологическому контролю Москвы.

И Иосиф Волоцкий, и епископ Евсевий, и московский митрополит Даниил учили, что «убийство Бога ради не есть убийство». Вполне в духе инквизиторства и иезуитства митрополит Даниил предлагал сеять вражду и раздоры среди противников церкви, дабы с ними легче было разделаться. Это называлось «богонаученным коварством». Даже язык Даниила пестрел отнюдь не христианскими понятиями: «совершенная ненависть», «божественная ревность», «праведная ярость», «беспощадность»… Нетрудно предсказать страшную судьбу «злохулительных еретиков» (среди них — Максима Грека, критиковавшего церковную знать и феодально-крепостнический быт церковных вотчин, и Матвея Башкина, считавшего русское рабство несовместимым с принципами истинного христианства).

Собор следовал за собором — и все превращались в люциферовы судилища лучших людей России. Требования кровавой расправы над церковными противниками отразились на русском законодательстве XVII в. В 1649 г. Земской собор в Москве принял законодательный акт «Соборное уложение», подписанный всеми участниками собора (в том числе «Освященным собором» — высшим духовенством, включая будущего патриарха Никона). Первая статья Уложения гласила:

Будет кто иноверцы, какие ни буди веры, или и русской человек, возложит хулу на Господа Бога и спаса нашего Иисуса Христа, или на рождышую его пречистую владычицу нашу Богородицу и приснодеву Марию, или на честный крест, или на святых его угодников, и про то сыскивати всякие сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохульника обличив, казнити, сжечь.

Тогдашний глава русской церкви патриарх Иосиф написал царю послание (1649), в котором, ссылаясь на эту статью, просил Алексея Михайловича «смиловаться», именно — отдать на расправу патриарху протопопа Стефана. Тогда царь оказался менее кровожадным и патриарху в расправе отказал.

Здесь важно то, что сожжение по Уложению 1649 г. было одобрено православной церковью, тем самым взявшей на себя ответственность за последовавшие казни по этому Уложению. «В дальнейшем источники прямо говорят о том, что отношения церкви и государства развивались по схеме: заказчик — исполнитель». Пытки обвиняемых также производились по требованию духовных властей и иерархов. Схема русской инквизиции была та же: церковь заказывает жертву, власть исполняет заказ…

Австрийский дипломат фон Мейерберг, служивший в России с 1661-го по 1663 г., сообщал о правах патриархов: «…Судят всякие дела, относящиеся к духовенству, церковному послушанию и христианским нравам, и никогда не получают у царя отказа на просьбы об утверждении этих приговоров».

В России был свой «Молот ведьм» — «Камень веры» местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского. В книге теоретически обоснована необходимость жесточайших гонений против «врагов» церкви. Осуждая тех, кто считал кровавый террор несовместимым с «кротостью церкви», русский инквизитор доказывал необходимость и «спасительность» смертной казни для противников, ссылаясь при этом на опыт католической инквизиции: «Опыт показывает, — писал он, — что многие еретики, как донатисты, манихеи, альбигойцы и пр., оружием истреблялись». Вослед католическим инквизиторам Стефан доказывал, что церковь, предавая еретиков смерти, заботится прежде всего о спасении их души: «Если праведно убивать человекоубийц, злодеев, чародеев, то тем более еретиков, которые паче разбойников душу убивают и в царстве мятеж всенародный творят».

С системой настоящего террора по отношению к церковным противникам и инакомыслящим можно познакомиться по сочинению «О России в царствование Алексея Михайловича», написанном дьяком Г. К. Котошихиным, жившем в XVII веке:

…А кого у них (в судах патриарха и церковных властей) за духовные дела… осудят на смерть, кто какую казнь заслужил, и они, из дела выписав приговор свой, посылают с теми осужденными людьми в царский суд, и по тому их приговору из царского суда велят казнить без задержания, кто чего достоин.

«Огненные палаты» на Руси называли «Разбойный приказом», «Сыскным приказом», «Тайной канцелярией», «Преображенским приказом» и др. В Разбойном приказе «жгли живого за богохульство… за волховство, за чернокнижие, за книжное преложение, кто учнет вновь толковать воровски против апостолов, пророков и св. отец с похулением». «Смертные казни женскому полу бывают: за богохульство… жгут живых; за чаровство… отсекают головы».

Православная церковь располагала разветвленными органами, созданными для расследования дел против религии и церкви — Приказом духовных дел, Приказом инквизиторских дел, Раскольнической и Новокрещенской конторами и др. В духовном приказе рассматривались дела о богохульстве, еретичестве, волшебстве, святотатстве. Дела против веры и церкви вело также организованное при Синоде в 1721 г. тиунское управление. Приказ духовных дел наблюдал за «чистотой» православия, расправлялся с раскольниками и еретиками. Приказ инквизиторских дел вел следствие по делам «интересным» и «безгласным». Он имел большой штат инквизиторов как в Москве, так и на местах; возглавлял его протоинквизитор, архимандрит московского Данилова монастыря Пафнутий. В распоряжении Приказа инквизиторских дел были свои подьячие, своя охрана и собственная тюрьма. Настоящим инквизиторским застенком являлась и Раскольническая контора, существовавшая до 1764 г. С организацией духовных консисторий (1744 г.) дела о религиозных преступлениях перешли в их ведение. Консистории производили розыск по делам против веры и церкви, сажали в свои тюрьмы обвиняемых, чинили над ними суд и расправу. Наиболее важные дела вел непосредственно Синод. Он применял такие же инквизиционные методы воздействия, как и другие церковные организации. Монастырские власти вели следствие над неугодными правительству и церкви людьми, держали их в жестоком тюремном заключении.

При Синоде РПЦ в 1723 г. была организована особая розыскная раскольническая канцелярия, во главе которой стояли инквизиторы — архиепископ Феофилакт Лопатинский и иеромонах Афанасий Кондоиди. По данным Синода, из 190 тысяч записавшихся в раскол с 1716-го по 1737 г. обращено в православие, бежало, сослано на каторгу и умерло в результате гонений и казней 111 тысяч.

Андрей Денисов в «Повести о жизни Никона» сравнивал участь раскольников с участью первых христиан в Римской империи. Перечисляя орудия пыток — бичи, клещи, тряски, плахи, мечи, срубы, — он упоминал и о железных хомутах — типичном орудии инквизиции: «Хомуты, притягивающие главу, руки и ноги в едино место, от которого злейшего мучительства по хребту лежащие кости по суставам сокрушаются, кровь же из уст, и из ушей, и ноздрей, и из очей течет».

Кровавый террор над раскольниками был освящен церковным собором 1666–1667 гг. Собор во главе с патриархом оправдал любые инквизиционные действия против раскольников и подвел под них теоретическое обоснование; противников церкви, ссылаясь на решения первых Вселенских соборов, осудили на различные «томления», то есть казни. В соответствии с решениями этих соборов, еретиков избивали воловьими жилами, им резали языки, руки, ноги, возили с позором по городу, а затем бросали в тюрьмы, где содержали до самой смерти.

Только в РПЦ практиковалось заключение староверов в «земляных тюрьмах» (правильнее говоря, в подземных). Такие тюрьмы существовали не только в Соловецком, но и в других монастырях. Они представляли собой вырытые в земле сырые погреба, в которые опускали живого человека, часто скованного по рукам и ногам. В подобных тюрьмах водились крысы, которые нередко нападали на беззащитного узника; были случаи, когда крысы объедали нос и уши у сидевших в подземной тюрьме «преступников» (староверов). Давать им что-либо для защиты от крыс строго запрещалось, а виновные в нарушении запрета сурово наказывались. Согласно одному из свидетельств, караульщик Соловецкой земляной тюрьмы, давший заключенному палку для обороны от крыс, был «за такую поблажку бит нещадно плетьми».

Заключение в подземные монастырские тюрьмы особенно широко применялось в царствование Петра I. …В некоторых монастырях заключение в подземные тюрьмы практиковалось и… во второй половине XVIII столетия.

О характере расправы над староверами после взятия Соловецкого монастыря в 1676 году можно судить по сохранившимся документам: «Стрельцы… рубили головы, четвертовали, вешали „овыя за выю“ (кого за шею), овыя же за ноги, овыя же и множайшия (некоторых же и множество таких) острым железом прорезавше и крюком продевше, на крюке…» «Вся обитель была залита кровью святых страдальцев… Тела убитых и разрубленных мучеников лежали с полгода неубранными, пока не пришел царский указ — предать их земле. Разгромленная и разграбленная обитель была заселена присланными из Москвы монахами, принявшими новую правительственную веру и новые никоновские книги». Из более чем полутысячи человек тогда избегли страшного и бессудного избиения лишь 14 человек…

Кстати, гонения РПЦ на старообрядцев продолжались вплоть до большевистской революции, когда гонители и гонимые равно попали под один и тот же «карающий меч» марксистов-ленинцев.

В отличие от европейской инквизиции, где процессы над еретиками часто затягивались на многие годы, а обвинения тщательно обосновывались, в России с ее мерзейшим отношением к праву обвинительные указы XVII и XVIII вв. обходились вообще без мотивировок. Обычным были приблизительно такие ссылки: «За вину его» или «за многие его, колодника, вины»…

Суздальские монастыри издавна служили тюрьмами для заточения лиц, провинившихся против церкви. Особенно печальную известность получил суздальский Спасо-Ефимиевский монастырь, монастырь-острог, монастырь-тюрьма, монастырь-пыточная камера. А. И. Герцен писал, что главную массу узников Суздальской тюрьмы всегда составляли именно «раскольники и сектанты». А. С. Пругавин выяснил, что действительно здесь использовались различные орудия истязания: цепи, кандалы, шейные охваты, дыбы, причем «заковывание в кандалы и сажание на „стенные цепи“ производилось даже в XIX столетии». «Как далеко заходила в этом отношении угодливость высшей православной церковной иерархии пред сильными мира сего, между прочим наглядно доказывает сам факт обращения наших монастырей в места ссылки и заточения».

Например, каменный монастырь на Соловках (вместо сгоревшего деревянного) Иван Грозный разрешил отстроить лишь при условии создания при нем тюрьмы… Первый инок, заключенный в новую монастырскую тюрьму на Соловках, — это последователь преподобного Максима Грека, высланный из Троице-Сергиевой лавры «на покаяние».

Широкое распространение в России получила повсеместная охота на ведьм, причем здесь не просто безо всякой пощады уничтожали «врагов Божиих», но всё их имущество и дома — «чтоб впредь такие злые люди и злые их дела нигде не воспомянулись».

Особо массовой и жестокой стала расправа над раскольниками. В 1666–1667 гг. состоялся злосчастный церковный собор, на котором староверов, а также всех, не покорившихся церкви, предали анафеме и объявили достойными «телесной» казни. На убежища последователей протопопа Аввакума обрушились военные экспедиции. В 1673 г. патриархом стал настоящий садист Иоаким, бывший «испытанным специалистом по работе со старообрядцами». Патриаршья «работа» — это пытки на дыбе и плети. С 1666 г. регулярными становятся сведения о сожжениях и самосожжениях — увы, к «крещению огнем» призывал сам «славный страдалец». Только на родине Аввакума, в нижегородском Закудемском стану, заживо сгорели «тысячи с две» крестьян с женами и детьми. Общее количество жертв русского раскола только за вторую половину XVII века превысило количество сожженных западноевропейцев за всю историю католической инквизиции (!).

В 1681 году церковный собор во главе с патриархом обратился к царю Феодору Алексеевичу с очередной смиренной мольбой: повсеместно и беспощадно уничтожать раскольников царской властью с использованием «государевого войска». Сожжения и избиения старообрядцев описаны Н. И. Костомаровым, В. О. Ключевским и многими русскими историками, хотя масштабы войны царя и церкви против народа ими явно преуменьшены. Впрочем, история донесла до нас прямую речь патриарха Иоакима: «Мы за то вас мучим и жжем, что еретиками нас называете и церкви не повинуетесь».

Большая часть сожжений старообрядцев приходится на время патриаршества Иоакима, которого до сих пор называют Великим Инквизитором Русской Православной церкви. Период «иоакимовщины» был «славен» массовым бегством раскольников на окраины России и за ее границы. Количество беглецов оценивается в десятки, а возможно, и в сотни тысяч человек…

Масштабы самосожжений раскольников были ужасающими; согласно сводному старообрядческому «синодику», только за 1667–1700 гг. этой мучительной казни предали себя 8834 человека, а всего самосожжениям, продолжавшимся до первой половины XIX в., подвергли себя десятки тысяч человек. В результате самосожжений и массового бегства крестьян-раскольников народонаселению и экономике страны был нанесен весьма чувствительный удар.

Ксенофобствующий патриарх Иоаким патологически ненавидел иноверцев. В своем «Завещании» он оставил много «добрых» советов, как с ними следует обращаться:

Иноверцам еретикам костелов римских, кирх немецких и татарам мечетей в своем царстве и владении всеконечно не давать строить нигде… молбищных бы по прелестям их сборищ еретических строити не давати места всеконечно, но которые здесь и есть близ или между христианских домов — и те бы разорити годно и должно яко диавольские сонмища.

Иностранным миссионерам в России грозила неминуемая казнь. Например, сохранились многочисленные документы о сожжении проповедника-квакера Квирина Кульмана и его единомышленника Нордермана (1689).

Положение староверов в России в XVII столетии во многом было похоже на положение первохристиан в Римской империи. Как тогда христиане из-за сильных гонений со стороны языческих властей вынуждены были прятаться в катакомбах, в загородных пристанищах, так и русским староверам XVII века пришлось бежать в пустыни и леса, скрываясь от преследований со стороны церковных и светских властей.

Дело не только в самосожжениях и борьбе со староверами. Находясь под пятой абсолютной власти, сама церковь пребывала в страшном упадке, я уж не говорю о раболепии клира. Характеризуя петровскую эпоху, Н. А. Бердяев писал: «В Петре были черты сходства с большевиками… Он устраивал шутовские кощунственные процессии, очень напоминающие большевистскую антирелигиозную пропаганду». Оценивая итоги петровской церковной реформы Г. П. Федотов констатировал: «Церковь ограблена, поругана, лишена своего главы и независимости».

Между тем церковная инквизиция в России шла в ногу с испанской. В XVIII веке, всё при том же Петре I, сожжения еретиков продолжались, в основном, только в этих двух странах (в других европейских странах инквизиция к этому времени резко пошла на убыль).

Очередная вспышка религиозного террора пришлась на правление Анны Иоанновны: я имею в виду многочисленные казни членов секты христоверов («хлыстов»), знахарей, богохульников, сектантов, еретиков, сменивших веру. Сотни и тысячи человек…

По оценке Н. Костомарова, как ни сурово относилось правительство Анны Ивановны к расколу и к религиозным заблуждениям, но оно все-таки было мягче и снисходительнее, чем того желали ревностные духовные сановники. Последние видели зло бироновщины в усилении веротерпимости. Своим указом Анна Иоанновна даже укоряла духовенство за частые безосновательные доносы, пригрозив ложным доносчикам лишением сана и ссылкой.

Во времена Елизаветы М. В. Ломоносов написал сатирический «Гимн бороде», в котором иронически отозвался о таком богословском аргументе, как сожжение в срубе.

Большое распространение в России получили изуверские методы распознавания ведьм и чародеев огнем, ледяной водой и протыканием родинок и бородавок. Согласно православным представлениям, женщины легче всего входили в сношения с дьяволом, поэтому русских колдуний обвиняли в том, что они портят погоду, посевы, вызывают неурожай и голод, насылают болезни и мор. В «Повести о волхвовании», появившейся под влиянием церковной агитации против ведьм и чародеев, их предлагалось «огнем жечи». Обвинения в колдовстве, чародействе и сношениях с нечистой силой, как правило, начинались по инициативе духовных властей и разбирались предварительно в церковном суде.

Спровоцированные РПЦ народные расправы с чародеями и колдунами происходили в России вплоть до конца XIX в. Так, в декабре 1879 г. в деревне Врачево Новгородской губернии за «колдовство» сожгли крестьянку Аграфену Игнатьевну, а летом 1885 г. в деревне Пересадовке Херсонской губернии такую же расправу учинили с тремя крестьянками, обвиненными в наступлении засухи.

Борьба с язычеством продолжалась в России, по крайней мере, до конца XVIII века. В 1793 году по настоянию церкви было предано огню 18 656 (!) бесценных книг и древних рукописей, в том числе берестяных грамот и деревянных дощечек с самыми древними письменами…

Почти все явления, связанные с европейской конкистой, нашли свое отражение и повторение при расширении Российской империи: жестокое и кровавое миссионерство, насильственная христианизация покоренных народов, уничтожение национальных культур и культовых предметов малых народов, военные «усмирения»… Наиболее мрачную память о себе оставила Новокрещенская контора, активная конкистадорская деятельность которой стала причиной многочисленных народных волнений. Под видом сохранения «чистоты» православия повсеместно насаждалась религиозная нетерпимость, а переход из православия в другие религии жестоко и беспощадно карался.

Православная инквизиция в России стала главным очагом невежества и мракобесия. РПЦ препятствовала распространению грамотности и развитию науки, часто была инициатором травли наиболее талантливых ученых и учителей. Вековечное отставание России от Запада во многом обязано дремучести малограмотного и бескультурного духовенства, невосприимчивого к новациям, культуре и литературе. Данте и Шекспир не случайно пришли на русскую землю лишь к концу XIX века — даже знаменитая византийская библиотека, попавшая в Москву после женитьбы Ивана III на греческой царевне Зое-Софье Палеолог (1472), оказалась невостребованной. До конца XVII в. в Москве не было никаких общественных школ и академий. Когда братья Лихуды основали в Москве Славяно-греко-латинскую академию, то вскоре были отстранены от должностей за преподавание физики и философии. Под запретом чуть ли не вплоть до начала XX в. находились игра в шахматы и спортивные игры. Преподобный Варсонофий Оптинский говорил о появившемся в России футболе: «Не играйте в эту игру и не ходите смотреть на нее, потому что эта игра введена диаволом и последствия ее будут очень плохие».

Циркуляром министра народного просвещения 1833 года попечителям учебных заведений предписывалось «наблюдать строго, чтобы в уроках профессоров и учителей не укрывалось ничего, колеблющего или ослабляющего учение православной веры». Требовалось также «строго наблюдать», чтобы «в книгохранилищах, назначенных для употребления учеников, не было книг, противных вере».

В 1901 году (!) харьковский епископ Амвросий писал, что развитие науки приводит к росту неверия, а ученых называл «опаснейшими врагами церкви». Епископ Иннокентий призывал отказаться от научного мировоззрения и вернуться к вере. В 1905 году московский епископ Никон обвинял московских профессоров в том, что они погубили юношество и вовлекли его в революцию. Того же мнения придерживался и петербургский митрополит Антоний Вадковский.

Церковные гонения распространялись практически на все науки — от физики, геологии и астрономии до философии и педагогики (было, было у кого учиться большевикам-ленинцам!).

В 1757 году Синод потребовал «приостановить» научную деятельность Ломоносова, призвавшего «особливо не ругать наук в проповедях», придать сожжению его произведения, отослать Ломоносова в Синод «для увещания и исправления».

В 1764-м закрыт организованный Ломоносовым при Академии наук научно-художественный журнал «Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие», в котором публиковались статьи по астрономии, «вере святой противные и с честными нравами несогласные».

В 1743-м, по требованию цензуры, изъят изданный Академией наук астрономический календарь, в котором духовная цензура нашла сведения о планетах, «к соблазну народному склонные».

РПЦ выступала с критикой гелиоцентрической системы мира вплоть до начала XX века (!). До 1815 года, с одобрения цензуры, издавалось школьное пособие «Разрушение коперниковской системы», в котором автор называл гелиоцентрическую систему «ложной системой философической» и «возмутительным мнением».

Последним произведением, в котором критиковалась гелиоцентрическая система, стала вышедшая в 1914-м книга священника Иова Немцева «Круг земли неподвижен, а Солнце ходит».

Русский церковный «Индекс запрещенных книг» был бесконечен и включал труды Бэкона, Спинозы, Гоббса, Вольтера, Гельвеция, Руссо, Гольбаха, Дарвина, Геккеля, Поупа, Аничкова, Новикова, Герцена, Ушинского, Худякова, Загоскина, Сеченова и многих, многих других. Сочинение Тредьяковского «Феоптия» было запрещено на том основании, что там было сказано, «будто Земля вертится, а Солнце стоит, и будто Луна ходит вслед за Землею». В 1866 г. (!) «за изложение самых крайних материалистических взглядов» был наложен арест на книгу И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», а ее автору запретили читать публичные лекции. Из-за гонений духовенства был вынужден покинуть Россию выдающийся биолог, лауреат Нобелевской премии И. И. Мечников.

Особая ненависть высшей церковной черни обрушилась на отечественную и иностранную литературу. Запрещалось всё и вся — Н. И. Новиков и А. Н. Радищев были признаны «бунтовщиками хуже Пугачева», попали под запрет РПЦ русские народные сказки, собранные А. Н. Афанасьевым, а великий русский писатель мирового ранга Л. Н. Толстой был отлучен от церкви. Иоанн Кронштадтский называл Толстого предтечею антихриста и даже самим антихристом, а его борьбу с церковью — делом дьявольским. В 1830-х годах по требованию Святейшего Синода было сожжено 5000 экземпляров Пятикнижия Моисея, переведенного на русский язык и изданного Библейским обществом. В 1840-х годах в список запрещенных по религиозным мотивам внесены сочинения Г. Р. Державина, А. Д. Кантемира, А. С. Пушкина, В. Г. Белинского, М. Шенье, В. Гюго, О. Бальзака и многих других. В 1853 году при издании полного собрания сочинений Н. В. Гоголя по требованию духовных властей из его произведений исключили многие места, которые были найдены оскорбительными для церкви.

Митрополит Филарет одобрил действия ректора Троицкой духовной семинарии Саввы, который, узнав, что у семинаристов есть печатные и рукописные сочинения Гоголя, Лермонтова, Пушкина, Белинского и других, ночью сделал обыск и все отобранные книги распорядился предать «торжественному сожжению» во дворе академии в присутствии преподавателей и учащихся. Впоследствии Савва стал помощником митрополита.

В 60-х годах XIX века было запрещено издание романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли», в котором духовные цензоры нашли антирелигиозные идеи, а также опасность уничтожения доверия к Священному Писанию и духовенству.

В 1889 году при издании собрания сочинений Н. С. Лескова духовная цензура «растерзала» шестой том, в котором были собраны произведения из жизни духовенства. Весь тираж книги уничтожили. Н. С. Лесков назвал эту расправу «подлым самочинством и самовластием со стороны всякого прохвоста».

Последователями православной инквизиции за тысячу лет были уничтожены почти все памятники старины, связанные с народными верованиями на территории России. Такая политика сравнима с уничтожением талибами Бамианских статуй Будды в Афганистане, внесенных в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

О преемственности отношений между властью и РПЦ засвидетельствовал отец Илья (Попов): «Царский обер-прокурор, на время исчезнувший, возобновил свою „работу“ в 1943 г., превратившись в председателя Совета по делам Русской Православной Церкви в генеральском чине МГБ-КГБ, — достойное продолжение давней традиции. История повторилась…»[231]

Увы, мракобесие русской православной церкви продолжается и в наши дни. Рерихианство было осуждено Архиерейским собором Русской Православной Церкви в 1994 году как опасная ересь. В 2001 году правнук Л. Н. Толстого Владимир Толстой, управляющий музеем-усадьбой писателя в Ясной Поляне, направил письмо к Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II с просьбой пересмотреть решение об отлучении от церкви великого деда. Патриарх заявил, что это невозможно.

В 2001 году Вологодская епархия объявила Деда Мороза языческим божеством. Епископ Вологодский и Великоустюжский Максимилиан (Лазаренко) заявил о том, что в торжествах в Великом Устюге (родина сказочного героя) церковь примет участие только в том случае, если в официальной биографии Деда Мороза будет отмечено, что он принял православное крещение. В 2001 году в городе Кириллове Вологодская епархия закрыла уникальный сказочный музей Бабы-яги. Епископ Максимилиан обвинил сказочную героиню в сатанизме.

Газета «Московский комсомолец» поведала, что во время праздника Бабы-яги (2005 год) в село Кукобой приехали священники из Ярославской епархии. Люди в рясах выкрикивали оскорбления в адрес присутствующих, пугали туристов и местных жителей тем, что их настигнет Божья кара. Исполнительнице роли Бабы-яги кричали: «Бесовщина! Вон отсюда!»

Современные православные «теологи» встали единым строем против развития валеологии как антихристианского по своей сущности движения. В высшей степени показательно, что в конце XX века православие в духе Средневековья объявило ересью интенсивно развиваемую науку о здоровье (валеологию) и воспитании детей с использованием элементов восточной мудрости здоровья. Мало того, наши «святые отцы» считают «нарушением закона» разработанную в Академии образования РФ «Программу полового воспитания учащихся». В это трудно поверить, но вот вам оригинальный текст:

Обучение малолетних и даже подростков и юношей сексу, фиксация внимания детей на сексуальной стороне жизни, информирование детей о различных формах сексуальной активности, тем более извращенных, более того, в доброжелательном ключе, не только опасно для психического, физического и интеллектуального здоровья детей, но и противно тысячелетним традициям народов России и является изощренной формой психического и сексуального насилия…[232]

Начало XXI в. отмечено в России мощным прессингом государства и церкви против протестантов. Только за первые четыре месяца 2005 г. различного рода притеснений и нарушений прав и свобод верующих произошло больше, чем за 2003 и 2004 годы вместе взятые. Многочисленные погромы, сносы здания церквей, поджоги и взрывы молитвенных домов, нападения и избиения христиан-протестантов зафиксированы в Москве, Туле, Екатеринбурге, Челябинске, Подольске, Чехове, Ижевске, Балашихе, Воронежской области. Есть все основания говорить о тщательно запланированном и последовательном гонении на протестантские церкви в России. Так, всем случаям жестокого преследования протестантов в России предшествовали конференции православных священников, на которых любое инакомыслие именовалось «угрозой религиозного экстремизма». Естественная реакция на угрозу — погром, клевета, высылка миссионеров из страны… Примеров просто не счесть[233].

Очередной «победой» РПЦ стало недавнее создание Экспертного совета по проведению государственной религиоведческой экспертизы при Министерстве юстиции РФ, обладающего полномочиями советского Совета по делам религий. Он был образован Приказом Минюста России от 3 марта 2009 г. № 61. Фактически речь идет о прямом наследии православной инквизиции, продолжающейся уже в наши дни. Всё это — при том, что по действующей тогда Конституции РФ религия отделена от государства.

Нынешний состав указанного совета — это лобби РПЦ для «разбирательства» с другими религиозными конкурентами — от язычников до протестантов, стремительно набирающих популярность среди славянского населения России. Фактически речь вновь идет об узурпации свободы вероисповедания. Совет уже начал активную работу по искоренению организаций христианской направленности, объявленных сектами.

Ныне РПЦ, в обход Конституции, лоббирует в Госдуме обязательный статус школьного курса «Основы православной культуры». Предмет позиционируется как светский, но во всех регионах страны его преподавание ныне ведется священнослужителями, а в ряде областей соответствующие курсы объявлены обязательным предметом.

В циркуляре Алексия II № 5925 от 9 декабря 1999 г., обращенном ко «всем епархиальным преосвященным», отмечается, что «мы не решим задачи духовно-нравственного воспитания будущих поколений России, если оставим без внимания систему государственного образования». В Думе уже поговаривают об изменении закона и введении предмета «Закон Божий» в школьные программы. «Мы эту проблему решаем», — заявил один из депутатов.

Огромным черным пятном на современном российском православии являются «пекущиеся» в недрах Московской патриархии попытки причисления палача и вурдалака Сталина к лику святых, вполне отвечающие эпохе Средневековья, — я уже приводил несколько примеров канонизации католических палачей.

Священник Дмитрий Дудко писал в газете «Завтра»: «Так и хочется наконец возгласить (по отношению к Сталину): „Святый праведный Иосифе, моли Бога о нас“». Католичество торговало индульгенциями, РПЦ хотела бы канонизировать дьявола во плоти, воссоздавшего РПЦ из большевистского пепла в 1943 году.

Совершенно непротиворечивая картина, учитывая тот факт, что Иосиф Джугашвили был основателем РПЦ и в честь него постоянно пелись здравицы в церквах. После смерти «вождя народов», перед панихидой 9 апреля 1953 года Патриарх Московский и всея Руси Алексий сказал буквально следующее:

«Великого Вождя нашего народа, Иосифа Виссарионовича Сталина, не стало. Упразднилась сила великая, нравственная, общественная: сила, в которой народ наш ощущал собственную силу, которою он руководился в своих созидательных трудах и предприятиях, которою он утешался в течение многих лет. Нет области, куда бы не проникал глубокий взор великого Вождя. Люди науки изумлялись его глубокой научной осведомленности в самых разнообразных областях, его гениальным научным обобщениям; военные — его военному гению; люди самого различного труда неизменно получали от него мощную поддержку и ценные указания. Как человек гениальный, он в каждом деле открывал то, что было невидимо и недоступно для обыкновенного ума. Мы же, собравшись для молитвы о нем, не можем пройти молчанием его всегда благожелательного, участливого отношения к нашим церковным нуждам…»

Игумен Евстафий заявлял, что Иосифа Сталина он почитает «как своего отца»: «Чувство, что Сталин — отец народов, что он отчасти и мой высокий отец, не покидало меня всю жизнь, — рассказал отец Евстафий. — Любые нападки на Сталина и смешны, и отвратительны. Я не хочу слушать этих пуделей демократии, которые лают на мертвого льва, я слушаю мое сердце. Я поминаю Иосифа Виссарионовича на всех службах, где это уместно, особенно в те дни, когда он умирал, в день его рождения, в те дни, когда он праздновал общую Победу нашего народа».

Константин Душенов, главный редактор газеты «Русь Православная» и бывший секретарь покойного митрополита Санкт-Петербургского Иоанна, издал в 2002 г. книгу «Тайна беззакония в исторической судьбе России». Он сформировал доктрину митрополита Иоанна в качестве программы православного фундаментализма: «Российская демократия — продажна»; «Русская идеология — православие»; «Русский империализм — державность». Такие взгляды выражают общество «Радонеж», «Союз Христианского Возрождения», «Черная Сотня» и некоторые другие. Перед выборами в Думу в 1999 г… К. Душенов выступил с заявлением в поддержку Народно-Патриотического Союза России Г. Зюганова и широкого «коммуно-патриотического» блока «Победа» В. Варенникова, потому что эти две организации оказались идеологически близки в пропаганде «русского православного славянского социализма». Настоятель Алексий (Просвирин) провозгласил солидарность с А. Макашовым в 1998 г. после антисемитских заявлений последнего. Согласно настоятелю Алексию, слова апостола Павла — «во Христе несть ни эллина, ни иудея» — «не для нас, грешных». Идеология А. Макашова и Алексия скорее всего подходит под определение «православный сталинизм». Известно также, что Константин Душенов является автором практически всех книг лидера российских коммунистов Геннадия Зюганова.

Все попытки канонизации Сталина, поданные пропагандой как народная инициатива снизу, наряду с государственной кампанией «Имя России», в которой «победил» Сталин, вполне возможно являются репетицией для канонизации грядущего императора, духовного оправдания авторитарного стиля правления.

РПЦ не только поддерживала черносотенство в царской России, но и сегодня продолжает быть рассадником антисемитизма вместе с правым крылом «ревнителей православного благочестия», возглавлявшимся митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским (умер осенью 1995). В книге «Русский фашизм» я рассмотрел корни русской ксенофобии и роль РПЦ в создании черных сотен и в нынешних погромах иноверцев.

Современный православный фундаментализм не только унаследовал дореволюционные традиции Союза Михаила Архангела, но активно продолжает развитие мифов о порочном и сатанинском характере иудаизма, «народе-богоубийце» и отождествлении ожидаемого евреями Мессии и христианского Антихриста. Иудейство рассматривается РПЦ как коллективный «вечный жид», находящийся в немилости у Всевышнего по причине собственной порочности и преступлений.

Таким образом, иудаизм предстает полюсом метафизического зла, богоборчества и, следовательно, сатанизма; евреи являются не только врагами человечества, но и сознательными врагами Божьим. «Слово „жид“ означает такого человека, который лично ненавидит Христа», — пишет священник РПЦ о. Алексей Кагирин.

Поскольку иудеи, ожидающие Антихриста-Машиаха, в некотором роде могут быть названы сатанистами, то христианство должно противостоять этим врагам Христовым. С точки зрения фундаменталистов, «православие — это единственная вера, которая не просто не имеет ничего общего с иудаизмом, но и прямо противопоставляет себя жидовству».

Процитирую вышеупомянутого митрополита Иоанна: «Вся тяжесть ненависти народа-богоубийцы закономерно и неизбежно сосредоточилась на народе-богоносце», — пишет он в «Самодержавии духа». Если исходить из этого тезиса, то легко понять побудительные мотивы евреев, неустанно плетущих заговор против России. «Ни одно из подобных столкновений ни по ожесточенности борьбы, ни по своим последствиям не может сравниться с религиозной войной, вот уже два тысячелетия упорно и непрерывно ведущейся иудаизмом против Церкви Христовой. Духовные начала двух сторон совершенно противоположны и непримиримы», — утверждает Иоанн в другом месте.

Чем всё это по существу отличается от «окончательного решения еврейского вопроса» в Германии? Разве русские «черные сотни» не были предшественниками немецкого СС? Есть ли существенные различия между теориями германских протофашистов и наших православных антисемитов?

Кстати, иудейство Иисуса было камнем преткновения как для русских теологов, так и для христиан-фашистов Германии, Италии, Испании и некоторых других стран Европы. Тысячелетние гонения христиан на евреев носили локальный характер, и поэтому вопрос о национальности Христа не обсуждался. Но когда в XX веке речь зашла об «окончательном решении еврейского вопроса», то народам христианской Европы стало трудно объяснять необходимость уничтожения всех соплеменников их собственного Бога. Впрочем, как в любой примитивной идеологии, обмануть быдло не составляет никакого труда, прием отработан на все времена.

В 1899 году зять Вагнера Х. С. Чемберлен, английский писатель, принявший немецкое гражданство, провозгласил, что Иисус не был евреем. Галилея, писал он, была населена языческими племенами, и Иисус происходил оттуда. Немецкие теологи приняли этот аргумент и тем самым облегчили задачу фашизма. В России альтернативой чемберленовской теории стал «Русский Христос».

Классическим произведением современного христианского антисемитизма является книга дьякона Андрея Кураева «Как делают антисемитом» в которой отражена официальная точка зрения правого крыла РПЦ.

Согласно другой, более радикальной точке зрения, проникновение евреев в клир является частью глобального плана по захвату власти в мире, «строится строго по схеме, предписанной великими раввинами», и преследует «цели, определенные талмудическими законами».

Концепция «пятой колонны» внутри РПЦ является весьма популярной как во вполне ортодоксальных кругах самой церкви, в том числе и среди священнослужителей, так и (даже в большей степени) среди верующих, ориентированных на «альтернативное православие». Непоследовательные и осторожные экуменические и либеральные тенденции последних лет внутри РПЦ весьма болезненно воспринимаются ортодоксами. Естественно, виновные находятся в лице евреев, которые якобы массово переходят в православие не с целью спастись, а с целью «спасти» церковь от истинного учения.

В праворадикальной религиозной околоцерковной печати зачастую встречается классическое обвинение евреев в ритуальных убийствах. Это обвинение, «освященное» традицией, вполне вписывается в логику православного антииудаизма.

Зачастую в православно-монархической публицистике утверждается, что убийство Николая II также было ритуальным. Последовавшая за падением самодержавия политика государственного атеизма с точки зрения идеологии околоцерковных правых радикалов, была продиктована на самом деле основными движущими мотивами «богоборческих антирусских сил» (т. е. евреев) — стремлением ниспровергнуть православие. Разрушение церквей и убийство священников во время советской власти было якобы предписаны иудейскими священными книгами и совершались в точном следовании этим предписаниям.

Сегодня не вызывает сомнений, что среди всех христианских конфессий нынешнее православие занимает наиболее реакционные позиции, узурпируя право людей на самостоятельную критическую оценку событий, стараясь навязать российскому обществу «единственно правильное» миропонимание и категорически отказываясь от идущих с Запада «веяний времени». Это разрушительно не только для сознания прихожан, но прежде всего для самой церкви, даже не пытающейся скрыть свою средневековость. Увы, клир этого совершенно не осознает.

Современная РПЦ, которая создавалась под прямым руководством КГБ и тирана Сталина, стремится сегодня воплотить на законодательном уровне свое доминантное и привилегированное положение в российском обществе. Православие служит активным проводником тоталитарных идей, являясь душителем самого ценного для человека — свободы выбора. Это можно и нужно рассматривать как попытку реванша тоталитаризма и средневековой инквизиции.

Сращивание религиозного института РПЦ и государства является опасной тенденцией, грозящей отнять у людей основные свободы и де-факто оформить РПЦ в тоталитарный институт подавления прав и свобод человека и гражданина.

Налицо сращивание государственного репрессивного аппарата с непомерно раздутым, во многом существующим на средства российских налогоплательщиков, штатом РПЦ. Представляя интересы мизерной части населения РФ, влияние РПЦ на формирование тоталитарной идеологии в РФ непропорционально велико. Исторически являясь проводником идей нетерпимости, оплотом царской, имперской тирании, РПЦ продолжает уничтожать остатки русской доимперской, свободной, демократической культуры, сохранившиеся в славянских землях, являясь фактически оправданием вертикали власти, служа ее духовной, если слово «духовность» здесь вообще применимо, опорой.

Упреждая гитлеровские и сталинские судилища нашего времени, инквизиция была тайным трибуналом, служители которого торжественно присягали держать в строгом секрете всё, относящееся к их деятельности. Кстати, все такого рода «секретчики» рассматривали свои преступления как «святое дело», санкционированное наместником Бога на земле или верховной властью. Эсэсовцы, чекисты тоже гордились своим инквизиторским званием, но еще больше — страхом, который его гарантирует. Во всех перечисленных случаях элемент фанатизма сочетался с личными меркантильными соображениями всех этих «слуг сатаны».

Вплоть до начала XX века любые исследования инквизиции в России были запрещены, немногочисленные статьи на эту тему строго цензурировались и не допускались к печати. Но масштабы церковных зверств были столь широкими, что древние хроники донесли до нас огромное количество сведений о расправах, которые легли в основу значительного количества современных исследований на эту тему[234].

Русская православная церковь

Начну с того, что за тысячу лет своего существования Русская православная церковь много сделала для просвещения русского народа, особенно в киевский период, для объединения страны, развития культуры, литературы, духовности. Без углубления в христианство нам трудно по-настоящему понять творчество Гоголя, Толстого и Достоевского, музыку Глинки и Мусоргского, живопись преподобного Андрея Рублева и М. В. Нестерова…

Надо преклониться перед русскими подвижниками, духовниками, отшельниками, катакомбниками, схимниками, которые в наиболее тяжкие годины русской истории ценой жизни и свободы ратовали за светлые идеалы Иисуса Христа. Было бы крайне несправедливым не видеть духовные подвиги многих русских священников и монахов, отдавших здоровье и жизнь за торжество правды, любви, идеалов гуманизма и человеколюбия. Даже в самые темные времена в недрах христианства рождались богатыри духа, великие святители и чудотворцы (такие как Преподобный Сергий Радонежский), но, увы, не они были «лицом церкви» и ее вечной славой.

Кстати, не могу удержаться здесь от цитирования Л. Н. Толстого, сказавшего о христианстве следующее:

Учение Христа является для меня только одним из прекрасных религиозных учений, которые мы унаследовали от древних египтян, евреев, индусов, китайцев, греков. Два великие принципа Иисуса: любовь к Богу, то есть к абсолютному совершенству, и любовь к ближнему, то есть ко всем людям без различия, проповедовалась всеми мудрецами мира: Кришной, Буддой, Лао Цзы, Конфуцием, Сократом, Платоном, Эпиктетом, Марком Аврелием, а из новейших — Руссо, Паскалем, Кантом, Эмерсоном, Чаннигом и многими другими. Истина нравственная и религиозная всегда и везде одна и та же. Я не чувствую никакого предпочтения к христианству.

Русская монархия и русский коммунизм воспринимали церковь как инструмент господства, одно из средств поддержки власти и империи. Когда патриарх Филарет поставил на престол своего сына Михаила Романова, тот еще как-то прислушивался к отцу, но следующий царь уже не хотел слушать критику патриарха Никона. Впрочем, в услужении русских государей православие находилось всегда — вот уже тысячу лет…

Русская «симфония» церкви и власти имела негативные национальные особенности: татарские «прививки», кровавая междоусобица князей, бесконечный поток царского насилия, рельефно изображенный А. Тарковским («Андрей Рублев») и П. Лунгиным («Царь»), малограмотное духовенство, обираемое епископами, примитивное обрядоверие, десятилетняя смута во времена игумена Пимена, эсхатологические настроения XIV–XV вв., азиатская грубость сильвестровского «Домостроя» с его бесконечными ритуальными побоями и связыванием всех сторон жизни. По словам историка, «под благочестивой внешностью обнаруживалась азиатская грубость нравов».

Всё это на фоне непрерывного избиения или изгнания клира князьями и царями — изгнание Андреем Боголюбским Нестора (1157), Святославом Черниговским — Антония Грека (1168), Дмитрием Донским — митрополитов Киприана и Пимена, Василием III — митрополита Варлаама, Алексеем Михайловичем — патриарха Никона, Петром I — патриарха Адриана. Обличение князей церковниками часто кончалось пытками и убийствами непокорных: брат Мономаха Ростислав собственноручно заколол монаха Григория, князь Святополк подверг изуверским пыткам печерского игумена Иоанна, все тот же Дмитрий Донской заключил в тюрьму епископа Дионисия, Федор Иоаннович заточил митрополита Дионисия, Иван III надругался над мощами преподобного Варлаама, Иван Грозный приказал убить митрополита Филиппа (1569). Неудивительно, что преемникам Филиппа Кириллу и Антонию только и оставалось быть молчаливыми свидетелями безумств Грозного. Во времена княжеских междоусобиц и удельного хаоса епископы вынуждены были вести бродячую жизнь, так что их «кафедрами» стали поля и леса Руси.

Многие уродства так называемого константиновского периода ранней христианской церкви дожили в России до наших дней… Веками связанное с государственной властью высшее духовенство не хотело расставаться ни с властью, ни с «корытом»…

Все талантливые иерархи убирались либо отправлялись в далекую провинцию. Только те, кто с крестом в руке благословляли крепостное право и величали монархию, — вот те и оставались на месте. Духовенство, иерархия были глубоко дискредитированы в глазах общества образованного (отец А. Мень).

Я много писал о «византизме» русской церкви — главным образом о пагубной «симфонии» государства и церкви. Родовой травмой православия был византизм, его генетическими дефектами — прислужничество духовенства, разъедающее двуличие и удушающая ложь псевдоединения государства и клира, восходящие к эпохам Константина и Юстиниана.

П. Чаадаев имел все основания утверждать, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист и что Византия была достойна презрения. На самом деле вероломство, жестокость и лицемерие христианской Византии были столь чудовищны, что Георгий Федотов, наверное, имел основания говорить, что, переносясь из Византии в мир ислама, начинаешь дышать более чистым воздухом.

Достаточно напомнить, что из девяти десятков христианских царей Византии половина были свергнуты или убиты, что православные патриархи не раз и не два убегали, не забыв прихватить с собой казну, что утопающая в роскоши Византия фактически бросила западную часть христианской империи под ордами лангобардов, что византийские басилевсы предпочитали союзы с султанами, а не с братьями по вере — я уж не говорю о полном разложении духа, постигшем христианскую Византию, озабоченную богомерзостью и наживой.

Настоящая трагедия Византийской церкви не в произволе царей, не в грехах и падениях — она прежде всего в том, что настоящим «сокровищем», безраздельно заполнившим ее сердце, стала сама Империя. Не насилие победило церковь, а соблазн «плоти и крови», земной мечтой, земной любовью завороживший церковное сознание (отец А. Шмеман).

Византизм русской церкви полностью раскрылся во времена Ивана Грозного, ощущавшего себя русским Богом и вершившего Страшный суд жуткого человекобога-антихриста. На примере русских царей мы можем убедиться в том, как светлое учение о любви и свободе превращалось в мрачную и бесчеловечную идеологию, позже доведенную до апокалипсиса большевиками и чекистами.

«Византийская матрица», которую унаследовало русское православие, проглядывает во всем — пыточных камерах Малюты Скуратова, сплошь увешанных иконами, наглядных знаках шествия Великого инквизитора XXI века, ксенофобском фильме Тихона (Шевкунова) «Гибель империи. Византийский урок», православных ярмарках с торгующими на них схимниками, митрополитах, управляющих безакцизными вагонами с сигаретами и вином, гламурных православных журналах да и во всем православном бомонде, представленном в эстетике предшествующих эпох от Грозного и Сталина до нашего времени. Это церковь без Христа — роскошное буйство средневековых форм при полном отсутствии адекватного содержания. Именно Россия дала миру страшный урок тоталитарных идеологий, выросших на фундаменте великих религий, — это ли не суть времени, в которое мы живем?..

Ярким свидетельством темноты воспеваемого нашими византийского христианства является его отношение к книге и богословию. Десять веков существования византийской церкви оставили всего несколько исторических имен, я уж не говорю о сожжении Афонской академии самими монахами. Причина? Монахи пошли на этот варварский шаг, считая, что богословская ученость — от бесов. Можно ли было в таких условиях заниматься богословием? Вот и причина уникального этапа в развитии церкви — без развития и без богословия…

Русский церковный обскурантизм сделал «семинарщину» одиозным словом, а церковь — казенным домом. Церковная духовность XVII–XIX вв. почти полностью исчерпывается несколькими именами «стяжателей благодати»: Серафим Саровский (1759–1782), Тихон Задонский (1724–1782), митрополит Филарет (1782–1867), богослов В. И. Несмелов (1863–1937).

В России лучшие религиозные философы и писатели всегда запрещались к публикованию: Чаадаев, Хомяков, Леонтьев, Владимир Соловьев, Толстой, Флоренский — все были так или иначе «отлучены», а уже в наши дни с отцом Александром Менем разделались совсем по-ленински — топором…

Вот такая церковь, которую, надо сказать, вовсе не злорадно, изобразил Перов на своих картинах, потому что он был все-таки православным человеком, он изображал это, потому что ему тошно было на это смотреть, — такая церковь не могла ни свидетельствовать, ни по-настоящему проповедовать.

В романе «Воскресение», имея в виду современную церковь, Лев Николаевич Толстой пророчески писал: «И никому из присутствующих… не приходило в голову, что Иисус запретил именно всё то, что делалось здесь; запретил не только бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование над хлебом и вином, но самым определенным образом… запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу…» Писал пророчески, потому что до боли современно — будто бы о нынешней гундяевской РПЦ.

Долгое время в русской церкви проповедь дозволялась только высшим иерархам, священникам она была просто запрещена. Да и жили последние в таком бедственном, убогом состоянии, что мало чем отличались от русских крепостных — читайте «Соборян» Николая Лескова.

Еще Владимир Соловьев доказывал, что насильственное православие — это худший враг русской церкви. А ведь таковым оно было на протяжении веков — невежественным, грубым, беспощадным, внушавшим народу безропотность и страх. Грандиозный рост сектантства на Руси не только символизировал народную реакцию на такую церковь, но грозил ее уничтожить. Не подоспей вовремя советская власть…

Грозный призрак стоял перед Россией — всей стране стать сектантской. В известном романе Андрея Белого «Серебряный голубь» это представлено как бы символически: интеллигент, который ищет правду, и вот он попадает к сектантам; а перед этим дана картина провинциальной церкви — священник мух ловит; в общем, одно вытекает из другого.

Как вообще могло случиться, что огромная православная страна в одночасье стала пепелищем массового атеизма? Ответ очевиден: церковь, по словам одного русского писателя, не выполняла той роли, которую Господь ей дал, — проповедь, свидетельство, присутствие, правда. Наши церковники забыли мудрость Александра Невского, сказавшего: «Не в силе Бог, а в правде». Сила им всегда была понятнее и ближе…

Даже то, что сделали с церковью большевики, стало возможным только потому, что упадок православной церкви в России стал одной из причин прихода «верных ленинцев». В каком-то смысле большевизм производен от заката православия, от его прислужничества государству, от утраты духовности русской церкви. Появление в России бесов Достоевского — Нечаева, Бакунина, Кропоткина, Распутина, Ленина, Троцкого — тоже ведь не случайность, всё это были суровые предупреждения, но не вняли и им…

Унижение церкви русским абсолютизмом не прошло даром: всё было истреблено и оплевано еще до прихода большевиков, которые лишь с садистским, извращенным наслаждением довершили крушение церкви. Мы не можем забыть о временах, когда в России устраивали жуткие фарсы, когда в церковных облачениях и митрах паяцы отплясывали грязные танцы, а по улицам ходили кликуши, распевая похабные песни, с кадилами, заполненными навозом. А можно ли запамятовать так называемое обновленчество с его уродливыми формами, конфликты между церковными юрисдикциями и распадение РПЦ на несколько конфессий, враждующих между собой?.. «Всякая активная проповедь каралась сурово и беспощадно — земля была выжжена, гроб был готов, камень завален и стража приставлена» (отец А. Мень).

Говорят, система христианских ценностей, на которых традиционно держалось российское общество, оказалась полностью разрушена. Это справедливо, но разве разрушение произошло в годы советской власти? Разве к этому не вели процессы, извечно и изнутри крушившие не только русское православие, но и русское государство? Разве народ не был подготовлен к варварским погромам — сначала иноверцев, евреев, а затем собственных церквей? Наконец, почему ныне, через тридцать лет после падения коммунистического режима, наиблагоприятнейшие условия, созданные государством для церкви, не только не привели к возрождению христианского сознания, но падение даже не приостановлено?

В. С. Соловьев не раз упоминал о растущем равнодушии и даже вражде к христианству в русском обществе, а Н. А. Бердяев без обиняков констатировал, что наше христианство «стало дряхлым и ветхим». Русское христианство не сумело адекватно отразить новый миропорядок, поэтому задолго до Октябрьского путча разочарование привело к значительному сокращению числа его приверженцев. Увы, дореволюционное православное духовенство России стало для огромной массы русских «прививкой от христианства»[235].

Люди живут, как верят: русские плохо живут, потому что уже ни во что не верят. «Настоящий источник зла — духовный надлом и нравственное оскудение народной жизни… Кризис веры в России имеет два равно опасных радикальных проявления: воинствующее безбожие и религиозное мракобесие».

После 1991 года русские потянулись в церковь по единственной причине: в конце XX века русским больше и идти было некуда… Власть (светская и церковная) и здесь не оплошала — цинично использовала «прозрение» народное в собственных корыстных целях.

«Весь религиозный пыл народа ушел сегодня в обряд, в ритуал. Мы становимся все строже в постах и все распущеннее в поступках. Религиозные взгляды и повседневная жизнь русского человека разошлись по разным квартирам»[236].

Религиозный фанатизм русских — разновидность русского нигилизма. Но экзальтация, экстремизм и фанатизм не имеют к вере никакого отношения, разве что плодят юродивых и кликуш. Более того, насаждение религии силой в России чревато катастрофой: наученные вековечному государственному насилию, русские и особенно нерусские будут искать альтернативу где угодно, даже в сатанизме и тоталитарных сектах, но не в лоне православия. Достаточно вспомнить, что попытка Александра III и Николая II «продвинуть» православие с помощью государства привела страну к кровавому краху.

Весь мой жизненный опыт учит тому, что многие социальные институты, включая само государство, стоят, держатся, паразитируют исключительно на невежестве, страхе, конформизме масс. Таковы фашизм и коммунизм, таковы обслуживающие тоталитарное государство структуры, такова тоталитарная церковь.

Некогда Мартин Лютер назвал папу антихристом, но сатанизм высшего клира в большевистской России несравним даже с эпохой продажи индульгенций. Когда я слушаю разглагольствования отца Кураева, у меня возникает один вопрос: как всё, о чем он говорит, соотносится с той дьявольщиной, которая описана в брошюре лишенного сана, подвергнутого анафеме диссидента РПЦ Глеба Якунина[237]? Рассмотрим эту проблему более подробно.

Концепция православия как приводного ремня власти уходит в давние времена. Фактически эта традиция также унаследована у Византии, где, как мы уже видели, отношения государства и церкви основывались на идее «симфонии властей», которая на практике оборачивалась вассалитетом византийской церкви по отношению к императорам. В России извращение идеи «симфонии властей» достигло апогея: «Физическая близость… к самодержцам привела к реальному подчинению церкви государству».

Даже институт патриаршества, введенный в 1589 г., был ликвидирован царской властью в 1721 году и отсутствовал на протяжении почти 200 лет (!). Хотя он был восстановлен на соборе РПЦ в 1917–1918 гг., но тут же попал под жесточайшую пяту большевиков. Большинство патриархов РПЦ XVII в. от Иова до Адриана (за исключением Никона) ничем себя не проявили, кроме услужения власти и рьяного противостояния Западу, а патриарх Иов, о котором речь уже шла ранее, известен еще и как автор панегирика Федору Иоанновичу. Подобным образом патриарх Тихон (1917–1925) взывал паству принять советскую власть как выражение воли Бога. Был у нас и свой «антипатриарх», каковым можно считать Игнатия, в 1605 году признавшего царем Лжедмитрия.

Из 21 патриарха или местоблюстителя Патриаршего престола 8 приходится именно на советский период. За всю историю русской патриархии только несколько патриархов занимались теологией, а остальные не оставили заметного следа в духовной жизни православия.

Остатки церковной независимости в России были окончательно утрачены в середине XVII века после единственной в своем роде попытки патриарха Никона установить приоритет церкви по отношению к светской власти. Эта попытка не просто провалилась, но имела роковые последствия для самой церкви: куцые реформы Никона привели к церковному расколу, а позже стали причиной упразднения Петром I соборности церкви и отмены патриаршества как опасного для самодержавия института. Тогда же был создан подчиненный императору и чуть ли не скоморошеский церковный орган — Святейший Синод.

К петровским временам православная церковь находилась в полном упадке, а петровские реформы с обер-прокурором, Синодом и «ведомством православного исповедения» стали подготовкой к ее полному разгрому, абсолютной утрате самостоятельности и свободы. Отнюдь не без оснований многие в России называли Петра I «первым большевиком».

Синод потребовался Петру с целью окончательного подчинения церкви. Обер-прокурор Синода держал руку на пульте управления и осуществлял всё, что желал царь. Духовенство было окончательно ассимилировано в систему чиновничества, а духовникам были даны соответствующие звания в Табели о рангах. Подчиненность церкви государству после Петра I только нарастала, а в XVIII веке русская православная церковь окончательно попала под пяту самодержавного государства, которое унизило ее, растлило и отравило. Кстати, Священный Синод был органом чисто административным, так сказать «правительственным», жалким подобием бюрократии государственной.

Священная бюрократия, будучи лишь отражением бюрократии имперской, — естественным образом стремится к своему «первообразу». В свою очередь бюрократия государственная нуждается в оправдании себя высшей, божественной санкцией. Отсюда и их взаимная симпатия, неудержимое желание слиться в экстазе «симфонии»: таковыми они созданы, и иначе они не могут[238].

В петровские времена выборность православного духовенства была ликвидирована, а епископы были превращены в назначаемых правительством сановных чиновников, которым предписывалось доносить в полицию о политической нелояльности верующих, даже если об этом они узнавали на исповеди. Славянофил Иван Аксаков был вынужден позже написать: «Церковь превратилась у нас в подобие немецкой канцелярии, прилагающей… с неизбежной ложью порядок немецкого канцеляризма к спасению стада Христова». По словам Д. В. Поспеловского, церкви «буквально был заткнут рот и она превращена в государственное Ведомство православного исповедания»[239]. Свидетельствует протоиерей Г. Флоровский:

Духовенство в России с Петровской эпохи становится «запуганным сословием». Отчасти оно опускается или оттесняется в социальные низы. А на верхах устанавливается двусмысленное молчание. Лучшие замыкаются внутри себя, уходят во «внутреннюю пустыню сердца». Эта запуганная скованность «духовного чина» есть один из самых прочных итогов Петровской Реформы. И в дальнейшем русское церковное сознание развивается под этим двойным торможением — административным приказом и внутренним испугом.

О состоянии РПЦ в XIX веке засвидетельствовал архимандрит Антонин Капустин, посол РПЦ в Константинополе, Афинах и Иерусалиме. Сравнивая увиденное на руинах бывшей Византии с реалиями своей страны, он сказал, что даже убогость христианских церквей Востока не мешает египетскому христианину возвыситься духом единства и «богоподобной» жизни, полностью утраченных русской церковью…

Даже историки русского православия вынуждены признать тот печальный факт, что пик религиозной свободы пришелся… на времена Киевской Руси, на эпоху князей Владимира и Ярослава Мудрого. Затем — только скольжение вниз, непрерывное усиление обрядоверия и скрывающегося под тонким слоем христианства язычества. Язычество всегда продолжало жить в глубинах русской души, и это одна из причин легкости, с которой церковь рухнула в 1917-м и не смогла покончить с ним, выйдя из катакомб в 1991-м.

Если РПЦ — это «совесть» государства, то совесть больная, калечная, поставленная на службу, так сказать «совесть в услужении»… Свидетельствует Г. Флоровский:

В своем попечительском вдохновении «полицейское государство» неизбежно оборачивается против церкви. Государство не только ее опекает. Государство берет от церкви, отбирает на себя, берет на себя ее собственные задачи. Берет на себя безраздельную задачу попечения о религиозном и духовном благополучии народа. И если затем доверяет или поручает эту заботу снова духовному чину, то уже в порядке и по титулу государственной делегации… в меру и по мотиву государственной полезности и нужды.

Советская власть стала последней точкой в грандиозной трагедии русской православной церкви. Ее разгром шел сверху и изнутри: сверху — большевиками, изнутри — чекистами в панагиях и коллаборационистами в рясах, которые выступили против только что избранного патриарха Тихона (1917) с его идеей «христианского социализма» и требованием поддержать новую власть. Свидетельствует А. Нежный[240]:

Кровавый рубеж семнадцатого года разделил священнослужителей русской православной церкви, и в том числе — ее иерархию. Вставшие по одну его сторону добровольно избрали мученический венец и бессмертие, шагнувшие по другую — земное благополучие и грядущий позор.

Большевистские репрессии против священнослужителей, сравнимые разве что с фашистским геноцидом евреев, конфискация церковных ценностей, разрушение храмов, вербовка попов ЧК и КГБ, засылка в церковные семинарии офицеров заградотрядов и СМЕРШа, внутренние расколы — всё это превратило РПЦ в безропотный придаток советского государства, каковым она, присягнув в свое время на верность Сталину, пребывает по сей день. По словам церковного диссидента Глеба Якунина, «…была создана совершенно новая, чуждая православной традиции религиозная организация тоталитарного типа, с новыми, ранее не существовавшими правилами, со структурой управления, копирующей сталинское политбюро…»[241].

В 1927 году митрополит Сергий (Страгородский), воспользовавшись арестом местоблюстителя патриаршего престола, не без помощи ГПУ самозванно захватил административную власть над церковью. За сим последовало запрещение в служении и даже отлучение епископов, отказавшихся присягнуть на верность Сталину. Теперь все полномочия самозванца проистекали не из канонов церкви, а исключительно из постановления о регистрации его «синода» карательным органом большевиков ЧК-ГПУ.

Призыв Иоанна Златоуста к вечному обновлению церкви патриарх Сергий преобразовал в духе православия — развитие от плюрализма к нерушимому единству. Разве это не перевертыш, не формула застоя, не принцип тоталитаризма?.. В недрах русской православной церкви всегда наличествовало стремление превратить церковь в единый государственный организм, но если говорить о Промысле Божием, то история всех церквей шла не по линии централизации и объединения, а, наоборот, по пути плюральности. Бог действительно един, но мир множествен, и, значит, Богу это необходимо, чтобы удерживать его в равновесии. Так что выходит: бороться за единство — это вести борьбу с Богом…

Вскоре после узурпации церковной власти Сергий опубликовал Декларацию, где объявил радости социалистического государства радостями церкви. «Ваши радости — наши радости», — написал он большевистским правителям. Санкционированные властью действия Сергия фактически привели к расколу церкви и к уходу ее лучшей части в катакомбы. В год закрытия последнего монастыря и массовых сталинских репрессий против служителей культа (1930) Сергий заявил иностранным журналистам, что в России церковь никто не преследует. В это самое время было уничтожено или подвергнуто арестам десятки тысяч церковников! К 1939 году в СССР легально действовало всего лишь около ста православных приходов, а на свободе «про запас» большевики оставили лишь небольшую горстку самых ревностных и преданных Сталину сергиан.

В своих манифестациях митрополит Сергий отрекся от мучеников церкви, утверждая, что все казнимые в СССР священники есть политические преступники, замешанные в «монархических происках». Ради чего? Ради сохранения остатков церкви? Нет, исключительно ради сохранения архиерейского поста. И разве нынешние первосвященники уже в совсем иные времена не продолжают объясняться в горячей любви к «имперской канцелярии»?..

Напомню, что митрополит Сергий (Страгородский) прислуживал в Москве большевикам точно так, как другой митрополит Сергий (Воскресенский) — фашистам в Риге и Вильнюсе. Какими бы ни были оправдания клира, на вопрос, можно ли в таких обстоятельствах служить Христу, читатель может ответить самостоятельно. Я думаю, что, наверное, можно, но вот с примерами — проблема…

В разгар Великой Отечественной войны, когда по конъюнктурным причинам Сталин замыслил воспользоваться православной козырной картой Москвы как Третьего Рима, в Кремль были вызваны три активиста сергианской раскольничьей группировки: митрополиты Сергий, Алексий и Николай, которым было предписано собрать по концлагерям оставшихся в живых лояльных епископов для избрания нового патриарха. Иными словами, «собор», с которого берет начало современный православный патриархат, был созван по приказу Кремля и большая его часть состояла из лиц, согласившихся верой и правдой служить богоборческой власти. Свидетельствует Глеб Якунин:

Организованный органами безопасности «собор» избрал Сергия Страгородского «патриархом всея Руси»… Новообразованную религиозную организацию — Московскую патриархию Сталин и Берия назвали также по-новому: «Русская Православная Церковь» вместо традиционного «Российская», подчеркнув ее националистический характер и обозначив ее роль в борьбе с так называемым «космополитизмом». Таким образом, православная Церковь, основанная на Руси в 988 году, с 1927 года существовала только лишь в катакомбах и в изгнании за границей.

Принятое в 1945 году «Временное положение об управлении РПЦ» превратило Московскую патриархию в некое подобие тоталитарной секты, где три человека во главе с так называемым «патриархом Московским и всея Руси» получили власть большую, чем Поместный собор, и право административно управлять церковью еще более диктаторски, чем петровский синод. Но если императоры до 1917 года считались все же православными христианами, то теперь официальные структуры Церкви абсолютно подчинились воле вождей богоборческого режима. Такого падения церковная история за 2000 лет христианства еще не знала!

«Патриархом всея Руси» на «соборе» 1945 года неканоническим открытым голосованием был избран митрополит Алексий (Симанский), ближайший сподвижник Сергия (Страгородского), дискредитировавший себя активным пособничеством ГПУ и участием в обновленческом расколе в 1922–1923 годах. За верное и продолжительное служение советскому правительству и органам госбезопасности Алексий Симанский постоянно получал свои тридцать сребреников: правительственные ЗИС, дачу, отдых в Крыму, круизы на комфортабельных пароходах, спецвагон для железнодорожного передвижения, продовольственное и медицинское спецобслуживание… Все руководители сталинско-брежневской церковной иерархии награждались за заслуги в деле строительства коммунизма орденами, медалями и почетными грамотами, в том числе и от КГБ СССР. Патриарх Алексий I стал рекордсменом среди советских архиереев по орденам: 4 ордена Трудового Красного Знамени! Воистину — секта «отцов Звездониев»!

Раскрытие только малой части архивов КГБ со всей очевидностью показало, что «красная» патриархия под прикрытием богослужебно-религиозной деятельности фактически являлась подразделением 5-го управления КГБ, одна из функций которого состояла в прославлении земного сатаны, «великого отца и учителя всех времен и народов». Не верите? Тогда послушаем описание встречи со Сталиным 10 апреля 1945 года патриарха Алексия I и митрополита Николая:

Полные счастья видеть лицом к лицу того, одно имя которого с любовью произносится не только во всех уголках нашей страны, но и во всех свободолюбивых и миролюбивых странах, мы высказывали Иосифу Виссарионовичу нашу благодарность… Беседа была совершенно непринужденной беседой отца с детьми.

Отцом патриарха-первосвященника РПЦ оказался не Иисус Христос, а исчадие ада в образе «Великого Вождя». А вот отрывок из заупокойной службы патриарха Алексия по сатане во плоти:

Великого Вождя нашего народа Иосифа Виссарионовича Сталина не стало. Упразднилась сила великая, общественная: сила, в которой народ наш ощущал собственную силу, которою он руководился в своих созидательных трудах и предприятиях, которою он утешался в течение многих лет. Нет области, куда бы ни проникал глубокий взор великого Вождя… Ни один вопрос, с которым бы мы к нему обратились, не был им отвергнут; он удовлетворял все наши просьбы. Память о нем для нас незабвенна…

Вы думаете церковь покаялась за осанну главе бесовского режима, сатурнински сожравшего десятки миллионов граждан собственной страны? Вы думаете, что в период развенчания культа личности иерархи поддержали власть предержащую? Как бы ни так: церковь осталась верна незабвенной памяти своего духовного отца — «Великого Вождя». «Служители культа» остаются преданы «культу» своего духовного Отца-Основателя по сей день… Как я уже писал, в недрах РПЦ все еще бродит идея о канонизации Сталина… Я уже говорил о неразрывной связи РПЦ с органами безопасности. Эта связь восходит к секретной инструкции ВЧК 1922 года, в которой «органам» предписывалось вербовать православных священнослужителей, чтобы они стали «вечными рабами ЧК». Из «Доклада помощника уполномоченного секретного отдела ВЧК об агентурной и осведомительной работе среди духовенства за 1921 год»:

1. Пользоваться в своих целях самим духовенством, в особенности занимающим важное служебное в церковной жизни положение, как то архиереями, митрополитами и т. п., заставляя их под страхом суровой ответственности издавать по духовенству те или иные распоряжения, могущие быть нам полезными, например: прекращение запретной агитации по поводу декретов, закрытия монастырей и т. п.

2. Выяснить характер отдельных епископов, викариев, дабы на черте честолюбия разыгрывать разного рода варианты, поощряя их желаниям и замыслам.

3. Вербовать осведомителей по духовенству предлагается после некоторого знакомства с духовным миром и выяснением подробных черт характера по каждому служителю культа в отдельности. Материалы могут быть добыты разными путями, а главным образом, через изъятие переписки при обысках и через личное знакомство с духовной средой.

Материальная заинтересованность того или иного осведомителя среди духовенства необходима, при том же субсидии денежные и натурой без сомнения их будут связывать более с нами и в другом отношении, а именно в том, что он будет вечный раб ЧК, боящийся расконспирировать свою деятельность.

Правда, способ довольно ненадежный и могущий быть полезным только в том случае, когда объект для вербовки слабохарактерный и безвольный.

Масштабы слияния церковных и чекистских должностей и задач, стоящих перед РПЦ и КГБ СССР, можно оценить по рассекреченной части документов, хранящихся в Центральном архиве КГБ СССР. Это — обязательное включение в церковные организации и делегации «агентов органов КГБ из числа религиозных авторитетов, священнослужителей и технического персонала», которым предписывалось влиять на решения Всемирного Совета Церквей и Христианской Мирной Конференции, а при необходимости, компрометировать некоторых их деятелей. Это — обязательное написание и рецензирование Посланий Патриарха. Это еще составление и передача в КГБ отчетов церковных иерархов, еще — поручения политико-стратегического характера: «В рамках совместного плана со Службой „А“ ПГУ КГБ СССР по оказанию выгодного Советскому Союзу влияния на клерикальные круги Запада через ведущую агентуру органов КГБ по религиозным каналам осуществлялся комплекс акций по воздействию на общественно-политический кризис западноевропейских стран» (1981 г.). и т. д., и т. п.

Слившаяся с КГБ сергианская иерархия была в принципе неспособна заботиться об интересах верующих. В 1961 году руками патриарха Алексия I и будущего патриарха Пимена всё духовенство было полностью отстранено от влияния на хозяйственно-административную жизнь церкви, так что приходские священники стали наемными работниками у сформированных советскими исполкомами «двадцаток» учредителей приходов, каковыми на самом деле являлись не верующие, а зачастую ветераны КПСС и КГБ. В результате по требованию властей так называемая «двадцатка» могла в любой момент закрыть храм или расторгнуть договор с политически нелояльным священником и сделать его по сути безработным. В 60-е годы лишались места пастырского служения даже за то, что выдавали характеристики молодым верующим для поступления в разрешенную Духовную семинарию. А архиепископ Пимен (Извеков), бывший одним из главных проводников внедрения в церкви этого безбожного порядка в 1961 году, получил в награду от социалистической Родины звание митрополита, орден Трудового Красного Знамени и вторую по значимости кафедру — Ленинградскую, а позднее был продвинут в патриархи.

На страницах «Аргументов и фактов» № 8 за 1992 год один из гэбистов рассказал, что почти все сановные церковники «работали либо на Московское УКГБ, либо на союзный КГБ».

Священников, не желавших сотрудничать с тайной полицией, но и не занимавшихся политикой вообще, репрессировали только за то, что они хотели добросовестно исполнять свои пастырские обязанности. Наиболее показателен здесь пример отца Александра Меня, много лет притесняемого своим церковным начальством. И подобных примеров немало. Когда священников и мирян наказывали за «чрезмерную» религиозную активность, Московская патриархия не только не ходатайствовала за них перед родной ей властью, но и отмежевывалась от них, письменно опровергала факты преследований за веру, чем еще больше развязывала руки карательным органам для подавления религии.

Весьма знаменательна характеристика архиереев РПЦ, данная Советом по делам религий при Совмине СССР в качестве отчета перед ЦК КПСС в 1978 году: наиболее положительными для коммунистов являются те «архиереи, которые и на словах и на деле подтверждают не только лояльность, но и патриотичность к социалистическому обществу, реально сознают, что наше государство не заинтересовано в возвышении роли религии и церкви в обществе и, понимая это, не проявляют особой активности в расширении влияния православия среди населения. К ним можно отнести: патриарха Пимена, митрополита Таллинского Алексия (бывшего патриарха „всея Руси“), митрополита Тульского Ювеналия (ныне митрополита Крутицкого и Коломенского), архиепископа Харьковского Никодима…» Неудивительно, что незаконный арест, лишение гражданства и высылку из страны великого русского писателя А. И. Солженицына в 1974 году митрополит Алексий (Ридигер) назвал даже очень «гуманной» акцией советского правительства! Неудивительно, что именно Алексий сменил Пимена на посту патриарха «всея Руси».

Совет по делам религий при Совмине СССР в 1975 г. искренне «радуется» тому, что благодаря проделанной патриархом Алексием работе появилась «возможность воздействовать на будущих служителей культа в необходимом для нас направлении, расширить его теоретические и практические познания в материалистическом духе. А это будет подрывать религиозно-мистические идеалы будущего пастыря: может привести… к пониманию собственной бесполезности как служителя культа». За такие труды одного ордена Трудового Красного Знамени явно недостаточно! Тут и до Знака Почетного Чекиста или почетной грамоты КГБ недалеко (полученной в 1988 году выдающимся иерархом по агентурной кличке Дроздов за особо активную оперативно-розыскную деятельность).

После опубликования комиссией Верховного Совета России части архивных материалов КГБ об агентурном служении высшего духовенства РПЦ под напором гласности Патриархия в 1992 году была вынуждена создать свою комиссию, возглавляемую епископом Костромским Александром, по расследованию фактов сотрудничества представителей церкви со спецслужбами. Но за прошедшие годы эта комиссия не представила никаких следов своей деятельности; обошел молчанием результаты расследований и Архиерейский собор 1994 года. Несомненно, существование патриархийной комиссии имеет (в настоящем времени, так как формально она не упразднена) подлинной целью не раскрытие перед лицом церкви правды о позорных заслугах руководства РПЦ перед «социалистической Родиной», а, напротив, ее сокрытие.

Лидеры Московской патриархии не признают и не отрицают своей многолетней работы на КГБ, полагая, что их некому заставить говорить. Тем самым патриарх и синод снова и снова обнаруживают преступное пренебрежение и равнодушие к пастве, оторванность от народа. Из иерархов церкви лишь Литовский архиепископ Хризостом нашел мужество открыто подтвердить свое агентурное прошлое под кличкой Реставратор.

Уже в хрущевские времена РПЦ поддержала новый «великий почин» большевиков: теперь уже руками сподвижников Алексия началось новое массовое закрытие приходов, духовных семинарий и монастырей, причем наиболее преуспевшие в этом архиереи удостаивались наград и повышения по службе. С 1958-го по 1964 год количество приходов сократилось более, чем в 3 раза! Воспротивившийся этому архиепископ Калужский Гермоген (Голубев) был лишен кафедры и заточен в монастырь на тюремных условиях. Напомню, что при Хрущеве возобновились большевистские гонения на церковь: за 1959–1964 годы были закрыты пять из восьми духовных семинарий, более 50 из 89 монастырей. Только за 1961–1964 годы по религиозным мотивам было осуждено 1234 человека…

В годы так называемой «перестройки» РПЦ заняла лидирующие позиции среди всех «перестройщиков»: огромные льготы и привилегии для административной верхушки церковного управления, массированное лоббирование коммерческих структур, делящихся частью «теневой» прибыли с церковными аппаратчиками, учредительство и соучредительство членами Синода банков, предприятий по сбыту драгоценных металлов и нефти, налоговые льготы для религиозных объединений, лоббирование частных лицензий на экспорт нефти и другого сырья, бронированные правительственные машины, президентская охрана, кремлевская спецсвязь…

Как заметил один известный писатель, образ Московской патриархии представляется ему так: среди погибающих деревень, нищего населения и сельского бездорожья стоит правительственный «членовоз», из которого в белом куколе выглядывает глава Московской патриархии и ждет всенародного ему поклонения. И на фоне всего сказанного — гонения на любые поползновения сказать правду, средневековые костры для уничтожения «еретической» литературы, потакание различным околоцерковным экстремистам, антисемитам, насилие в вопросах веры.

Константинопольский (Вселенский) патриарх Варфоломей 12 июля 1995 года писал патриарху Алексию II: «Мать Церковь Константинополя с болью следила на протяжении семидесяти лет советской тирании за совершающимися антиканоническими действиями, думая, что всё это происходит по диктовке и принуждению гегемонической тактики атеистического режима, и так как сострадала Вам, то осуждала это снисходительно». Но вот сегодня, в обновляющейся России, когда, говоря словами того же письма патриарха Варфоломея, «ветер Христовой свободы подул снова и навсегда», «длительное и навязанное сожительство с этим режимом препятствует» Русской православной церкви восстановить каноническое соборное устройство и быть подлинно Церковью, способной служить нравственной опорой людям.

Кстати, первые националистические, профашистские организации в России неизменно носили православно-монархический характер и столь же неизменно поддерживались русской православной церковью, доктринальные основы которой — я имею в виду тексты таких православных святых и церковных деятелей, как апостол Матфей и Иоанн Златоуст, переложивших вину Пилата на евреев, — содержали явные полемические выпады против иудеев, которые отражали межцерковные отношения глубокой древности.

Называющие себя православными, антисемиты взяли эти тексты на вооружение, произвольно вырывая их из исторического контекста. Эти фальсификации привели к тому, что антисемитизм, якобы обоснованный в произведениях Иоанна Златоуста, стал представляться в качестве одной из основ православного мировоззрения.

Хотя спектр религиозных ориентаций нынешних русских нацистов достаточно широк — от полного неприятия христианства и реанимации языческих культов до демонстрации приверженности православной версии христианства, именно последняя доминируют в современных националистических организациях. Как правило, организации, ориентирующиеся на православие, ставят своей политической целью реставрацию самодержавия, активно пропагандируют идеи «русской православной монархии» и самого махрового охранительства. Таковы почивший, но оставивший много наследников, Национально-патриотический фронт «Память» Д. Васильева, «Черная сотня» А. Штильмарка, ряд других группировок, занимающих позиции, схожие с позициями черносотенных русских православно-националистических организаций начала XX века, поддерживаемых царем и церковью. Увы, и в нынешнем православии все больше воинствующих антисемитов и ксенофобов-погромщиков.

Сегодня в РПЦ доминирует консервативное течение, которое резко противопоставляет себя Западу, враждебно относится к реформам, идеализирует прошлое, копирует из него средневековые модели. Отец А. Мень объясняет такую тенденцию искусственным — я бы уточнил: противоестественным — отбором, при котором все живые, экспериментирующие силы внутри церкви беспощадно уничтожались в течение нескольких поколений.

Если епископ проявлял дух свободы, независимости, экспериментаторства — его сразу отправляли в провинцию или на покой, то есть на пенсию. Поэтому сохранились, выжили и размножились самые правые, самые консервативные. Их любили чиновники, их любил КГБ.

Не будем скрывать, что власти нравилась церковь, выглядевшая как осколок седой старины, как музей.

В 60-х годах среди духовенства были люди свободные, передовые. Их оттеснили. Консервативные силы сейчас господствуют. Это реакция на разрушение национальных ценностей. Раз не устраивают коммунисты — сразу давай монархию; раз не устраивает партийный аппарат — давайте восстановим церковь в том виде, как она была до революции. Хотя забываем, что именно потому, что она была такой, произошла катастрофа. Это никого уже не интересует. Ностальгия по прошлому… (отец А. Мень).

Я обращаю внимание на весьма опасную тенденцию — встречное движение крайне реакционных, националистических и религиозных организаций: националисты стремятся сделать церковь своим союзником («Россия — для русских и православных»), духовенство пытается занять в экстремистских организациях ведущее место. Красноречивой иллюстрацией встречного движения может служить цитата из 99/100 номера «Земщины» за 1995 год, в котором опубликована программа Народной национальной партии: «Лица нерусской национальности или неправославного вероисповедания не могут быть гражданами России… российские официальные лица должны быть русскими по крови и православного вероисповедания»[242].

Возрождению фашизма споспешествует как авторитарная ментальность нации, так и национальные движения, основанные на принципе диктатуры и стремящиеся к выполнению функций традиционного фашизма, а именно: очистка, объединение и оживление нации, находящейся в состоянии упадка.

Основа для такого объединения может быть церковная, религиозная, хотя даже фундаменталистская церковь чаще всего склоняется поддерживать авторитарный режим, чем фашистский. Но если церковь исторически ослаблена, если она веками обслуживала правящий режим, то мракобесные элементы в ней могут «идеологически обслужить» и новый фашизм. Уолтер Лакёр усматривает такую потенцию в исламе и в русском и сербском православии. Он приходит к выводу, что трудности, которые испытывает становление демократии и рыночной экономики в бывшем Советском Союзе, создают самые благоприятные после 1945 года условия для процветания «функциональных эквивалентов фашизма».

Демонстративный нейтралитет русской православной церкви в отношении национал-радикалов облегчает последним задачу приспособить религию для собственных целей. Националистические движения находят сочувствие у «правого» крыла церковных деятелей. Русский православный национализм превращается в сильное течение внутри русской православной церкви. Это — крайне тревожная тенденция, так как для российского менталитета вопрос веры — один из важнейших.

Русский тоталитаризм породил феномен «советской церкви», которая пропитана идеологией гэбизма, «срослась» с государством, стала своеобразным «министерством религии» в структуре советского государства. Державность, государственность, национализм, охрана устоев стали определяющими критериями православного мировоззрения. Христианская мораль, терпимость, прощение, любовь отошли на второй план, а первый заняли идеи и силы, представляющие национально-консервативное и даже радикально-националистическое течения. Свидетельствует А. Солдатов[243]:

Православие, призывающее людей, по известному выражению Блаженного Августина, из «Града Земного» в «Град Небесный», становится, совершенно парадоксальным образом, «цементирующим началом национальной государственности», то есть идеологической опорой национального государства.

Отученная от власти над душами людей, обласканная новой властью России, сама ставшая в последние годы «властью», Московская Патриархия все больше становится рупором тех идей, которые выгодны всемогущим «органам», правящим ныне бал в России. Скажи мне, на что сегодня намекает церковь, и я скажу, что завтра потребуется власти России.

Поддерживая официальное руководство страны, воздерживаясь от всякой критики в его адрес, церковные иерархи ведут себя как искушенные политики и ожидают ответной взаимности. Поддержка государственных органов РПЦ сегодня крайне необходима в первую очередь ввиду сложной и конфликтной ситуации, которая сложилась в ее взаимоотношениях с другими православными конфессиями. Только поддержка власти обеспечивает сохранение и упрочение позиций РПЦ как доминирующей на территории России православной церкви.

Свидетельствует священник Александр Борисов[244]:

Церковь для многих людей, недавно в нее пришедших и еще плохо ориентирующихся в христианстве, становится неким символом, который оказывает дурную услугу: мы — православные, а другие — неправославные, мы правильно славим Бога, а все остальные — неправильно. При этом люди, недавно бывшие членами партии, пионерами и комсомольцами, внезапно становятся очень активными православными.

Следует помнить, что на территории России существует несколько соперничающих православных конфессий: кроме новообрядческой Русской Православной Церкви, возглавляемой Московской Патриархией, православие представлено Русской Православной Старообрядческой Церковью, Русской Православной Церковью Заграницей, Русской Православной Свободной Церковью, Истинно Православной Церковью и другими, причем именно РПЦ имеет меньше всего моральных прав называть себя «истинно» православной — слишком много предательств, соглашательств, обманов, прямого стукачества. Почему тогда нынешняя власть сделала ставку на РПЦ? Ответ очевиден — это «свои», «проверенные-перепроверенные», «служивые», «заслужившие». Заслужившие — что? То, к чему давно и безнадежно вожделели — роль официальной государственной церкви — раз, властные и представительские функции — два. По указанным причинам в многочисленных конфликтах между конкурирующими церквами власть неизменно становится на сторону РПЦ, а РПЦ, естественно, неизменно поддерживает власть…

В стремлении сохранить свою роль в государстве руководство РПЦ вынуждено искать союзников, которых оно находит не только в лице официального руководства страны, но и среди различных сил, представляющих «патриотическую» часть политического спектра — от коммунистов до откровенно фашиствующих националистов. Неудивительно, что национал-патриотическая риторика становится едва ли не доминирующей в выступлениях значительной части иерархов РПЦ. Предпринимается вполне осознанная попытка реанимации национально-религиозной идеологии, представляющей православие как исключительно национальную религию русских. В этом контексте представляется вполне справедливым утверждение, что «попытка реанимации… религиозной идеологии… выглядит как некий трагифарс, скрывающий потенциальную угрозу использования „религиозной крыши“ совсем иными политическими силами, рвущимися к абсолютной власти…»

Усиление ультраконсервативных настроений внутри РПЦ создает условия, при которых националистическое течение начинает претендовать в ней на доминирующую роль. Этому во многом способствовала и личная позиция Патриарха Алексия II, который, стремясь обеспечить себе максимально широкую поддержку, был не способен на сколько-нибудь решительное противодействие сторонникам радикального национализма.

Становится все более очевидным тот факт, что значительная часть иерархии, клира и церковной общественности РПЦ тяготеет сегодня к консервативно-патриотическим идеям, а отдельные из них занимают откровенно радикально-националистические позиции. Эту тенденцию, в частности, выражает газета «Русский вестник», стоящая на стыке собственно православного мира и мира околоцерковных «патриотов» и националистов. «Православный национализм» представлен в ее материалах во всей своей полноте.

Судьбы Александра Меня, Глеба Якунина, Георгия Кочеткова, Александра Борисова, Александр Шмемана и некоторых других священнослужителей являются наглядным свидетельством расплаты за церковное инакомыслие, за попытки реформировать и обновить клир. На радость последнего, количество «отщепенцев» в РПЦ невелико — сказывается военная дисциплина и отменная работа церковных «органов».

Место черносотенца Илиодора, организовывающего погромы до революции 1917 г., в 90-е годы занял один из высших иерархов православной церкви, лидер правых экстремистов, член Священного Синода, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский о. Иоанн, умерший 2 ноября 1995 года. Именно этот «святой отец» призывал к этническим чисткам в системе госучреждений наподобие того, что происходило в Германии 1933 года. В книге о. Иоанна «Самодержавие духа» (1994) читаем:

Ростки здорового национально-религиозного самосознания погребены под грудой нечистот «масс-культуры» и фальшивых ценностей «общества потребления». Страной по-прежнему правят богоборцы, космополиты и русоненавистники… Катастрофа состоялась.

Тупой, ксенофобской, носорожьей ненавистью к Западу пропитано опубликованное в начале 1993-го послание Иоанна «Битва за Россию». Небольшая цитата из него: «Против России, против русского народа ведется подлая, грязная война, хорошо оплачиваемая, тщательно спланированная, непрерывная и беспощадная… Пришло время предъявить к оплате копившиеся веками счета». Какие счета, неизвестно, но именно такие зашоренные ксенофобы и ныне являются «духовными отцами» нации, щедро сея вокруг себя ненависть и реакционно-националистические идеи.

Во время путча 1993 года о. Иоанн призывал православных на баррикады, несколько священников лично присутствовали в Белом доме, а иеромонах Никон Белавинец в критический момент антигосударственного переворота организовал вокруг Белого дома крестный ход неонацистов.

По мнению о. Иоанна, «путь от демократии к монархии (а именно по нему должна пойти „национально мыслящая“ Россия) лежит через диктатуру, призванную „упорядочить“ расшатанную либерализмом государственную машину».

Самым парадоксальным в РПЦ лично для меня является то, что христианство, объявившее, что нет ни иудея, ни эллина, но все ученики Христа — братья и новый народ Божий, оказывается сегодня заодно с националистическим движением, которое ныне только с большим трудом можно отличить от нацизма. Я уж не говорю о том, что во времена нацизма церковь, которая, по словам апостола Павла, должна была стать «столпом и утверждением истины», совместила несовместимое — крест и свастику, псевдоучение Христа и человеконенавистничество.

Свидетельствует В. Илюшенко:

Некоторые священники придерживаются не только шовинистических взглядов, но становятся идеологами русского фашизма. А фашиствующие элементы, экстремистские силы в свою очередь стремятся сделать церковь своим союзником. Это двусторонний, встречный процесс — одни заинтересованы в других.

Русская православная церковь не просто все больше вовлекается в политический процесс, но именно — в процесс консолидации наиболее националистически и монархически ориентированных сил. Деятели РПЦ, как правило, выступают с позиций «клерикального национализма» — против «подмены национального самосознания… космополитическим», заявляют, что только православная церковь «может по-русски, общим согласием призвать на царство Избранника Божьего». Это уже заявка на конституционные права органа, фактически отделенного от государства…

Активное участие священнослужителей в открытии сессий государственных органов власти, в политических митингах, освящение закладки зданий и морских судов — всё это свидетельствует о том, что РПЦ превращается в полугосударственную организацию. Не проходит, пожалуй, ни одного более или менее крупного общественного мероприятия, на котором бы не присутствовали представители православия. РПЦ явно эксплуатирует распад СССР и утрату былого могущества государства, ибо на таком «фоне» легче внедрять в сознание народа идею о том, что спасение России — в православной вере и что ее возрождение напрямую связано с возрождением православной духовности.

Как и в российском обществе, в русской православной церкви непрерывно усиливаются ксенофобия и антисемитизм. В выступлении патриарха Алексия II перед американскими раввинами во время его официального визита в США в 1991 года неожиданно прозвучал мотив сближения христиан и иудеев, но одной этой фразы хватило для грандиозного скандала и совершенно неадекватной реакции «православно-патриотической общественности» (этот волапюг советского образца здесь совершенно к месту). В национал-патриотической прессе немедленно появились ехидные сообщения о «жидовских эмиссарах в Чистом переулке» (резиденция Московской Патриархии), а сама церковь оказалась чуть ли не на грани раскола: мгновенно возникло течение «непонимающих» священников, отказавшихся возглашать за богослужением имя патриарха (что означает в православной практике молитвенный разрыв с патриархом, непризнание его духовной власти).

В книге «Русский фашизм» я не случайно включил церковников в число организаторов нынешних погромов: ведь приведение сознания в особое состояние, расщепленное на «мы» и «они», является симптомом психофашизма, превращающего «красу и гордость» в «разбойничью шайку».

В нынешней России появилось множество нацистских группировок. Есть таковая и внутри РПЦ — это Союз православных братств (СПБ), лидирующую роль в котором играет экстремистский Союз «Христианского возрождения» (СХВ). Лидеры СХВ Владимир Осипов и Вячеслав Демин ратовали за отождествление православия и монархизма, требовали запретить рукоположение православных евреев в священники. Именно СПБ публично осудил патриарха Алексия II за указанное выступление перед раввинами в Нью-Йорке и за «попустительство» в праздновании во Дворце съездов еврейского праздника Ханука.

Для пропаганды антисемитизма среди верующих используются любые поводы. Так, убийство трех монахов Оптиной пустыни на Пасху 1993 года, которое, как первоначально предполагалось, было совершено на религиозной почве, было использовано для развязывания очередной антисемитской кампании. «Православно-националистическая» печать незамедлительно обвинила евреев в причастности к этому убийству и вновь заговорила о сионистском «геноциде против русского народа». Показательно, что наместник Оптиной пустыни, выступая по телевидению, полностью солидаризировался с этой реакцией и тем самым существенно усилил ее.

Когда 26 сентября 2002 года по телеканалу «Культура» М. Е. Швыдкой показал передачу «Русский фашизм хуже немецкого», раздался такой возмущенный вой «православных братств», народных артистов и «лучших представителей русской интеллигенции», что даже русские фашисты решили не вмешиваться. Важно даже не неистовое возмущение наших церковников и «патриотов», а стилистика и лингвистика их грозных посланий к Президенту России: «Представители еврейской интеллигенции во главе со Швыдким многословно распинались о якобы наличии в современной России мощного и хорошо организованного русского фашизма»; «выводы еврейских экстремистов о наличии „русского фашизма“»; «80 % русских обобраны жидовскими реформистами-приватизаторами до нитки, а все ключевые места в сфере политики, экономики и культуры заняты единоверцами Немцова и Гербер»; «Чего стоит оккупированное ими телевидение, куда не пускают русских священников, писателей и деятелей культуры, но дан зеленый свет радетелям порока и растления, нигилизма и антипатриотизма»; «Корни, которые усердно подрывает Швыдкой, это прежде всего культурные корни народа» и т. д., и т. п. Логика «патриотов» предельно ясна: говорить правду, предупреждать об опасности для них означает — подрывать корни. Интересно, какие песни товарищи ливановы запоют, когда новые «коричневые», приняв их за евреев или кавказцев, начнут очищать «Святую Русь» от еврейских и чеченских экстремистов?.. А ведь погромы начинаются с невинных, с первых попавшихся под руку!

Антисемитизм все более становится дежурной идеологией представителей РПЦ. В декабре 1995 года радиостанция «Время» неоднократно транслировала выступление московского священника Сергия Дементьева, в котором он сетовал, что в православных храмах проходу нет от «лиц неправославной национальности»), что русскому человеку противно подходить к священнику-еврею, что «жиды нашего царя убили» и т. д. По словам В. Сендерова, отсутствие реакции руководства РПЦ на подобные экстремистские выходки позволяет оценить перспективы развития РПЦ крайне пессимистично[245]:

Не преувеличивая болезнь юдофобии, которой заражена РПЦ, можно с уверенностью сказать, что сама собой эта болезнь не исчезнет. Более того, она будет развиваться. Авторитетного слова иерархов, которое могло бы противостоять этой болезни, мы не слышим.

Я глубоко убежден в том, что высокая духовность несовместима с ксенофобией и антисемитизмом: свой-чужой — это племенное сознание, пещерное отношение к многообразию культур мира. Особенно опасно такое отношение в религии, церкви. Спасение 100 миллионов христиан чудовищно гибелью оставшихся шести миллиардов. «Истинная вера», «правоверие», «русский Христос», «чужаки», «неверные» — это просто несусветная глупость, ограниченность, нетерпимость, злоба, дикость. Одно то, что католикам разрешено исповедоваться и причащаться у православных священников, а православным — категорически запрещено у католических, многое говорит само за себя… Я умалчиваю о дикости дожившего до наших дней запрета на епископство женщин… Показательно, что Зарубежная РПЦ признала Павла Флоренского новомучеником, а Московский патриархат и здесь следовал в русле власти. Такая вот «культура», такая вот «высокая духовность»…

Руководство РПЦ в лучших традициях советской власти продолжает бороться не только с «чужими», но с инакомыслием в собственных рядах. Возмутительным является случай чуть ли не «отлучения» от церкви игумена Вениамина (Новика), кандидата богословия, преподавателя Санкт-Петербургской Православной Академии, вся «вина» которого заключалась в том, что он выразил публичный протест против принятого Думой позорного закона о свободе совести, в котором «попираются все правовые нормы». «Кто думает таким образом сохранить свою национальную идентичность, тот ее вовсе потеряет», — написал «крамольник». Церковь отреагировала на «крамолу» молниеносно, резолюция патриарха гласила: «Такие люди не могут преподавать в православных духовных школах». На этом основании распоряжением ректора Академии епископа Тихвинского Константина о. Вениамин был уволен из академии «в связи с несоответствием занимаемой должности»…

Усиление националистических тенденций внутри православия ведет к подмене христианских идеалов национально-православной идеологией, создает благоприятные условия для деятельности тех сил, которые вынашивают планы установления в России национально-православной диктатуры. Сотрудничество церкви с национал-радикалами приносит последним немалые политические дивиденды, способствует их организационному и идеологическому укреплению, распространению в массах нацистских идей. Молчаливое попустительство церковных иерархов, отсутствие противодействия с их стороны этим процессам становится сегодня одним из факторов, способствующих нарастанию агрессивного национализма в стране… При непосредственном участии отдельных представителей православного клира идет процесс идейного и организационного оформления русского националистического движения по образцу российских черносотенных православно-монархических организаций начала XX века либо европейских фашистских движений 20–40-х годов…

Увы, на протяжении веков русское православие жило почти исключительно запретами и ограничениями. Дай русской православной церкви волю, большевикам нечего было бы делать в несчастной стране… Смотрите, стоило новым российским микромегасам приобрести собственных духовников, как им уже подавай и «государственную религию», и «воцерковление» всех россиян, и возвращение в школы священников, и «закон божий» в классах, и требования передать десятую часть от государственных доходов в управление патриарху и Синоду, и подчинение телевидения церковной цензуре…

Кстати, насаждая уроки закона божьего в школах, РПЦ выставляет себя спасительницей неокрепших детских душ от тлетворного влияния Запада. Новые духовные отцы нации не осознают, что дополнительная нагрузка способна вызвать лишь отвращение детей, как это происходит, например, с русской литературой.

Навязываемая властью клерикализация российского общества и активное проникновение церкви в школы, университеты и вообще во все сферы общественной жизни вызывает протесты не только со стороны академиков-материалистов[246].

Кстати, я считаю такой подход ученых продолжением тоталитаризма: наука — такой же институт общества, как и религия, и ее «огосударствление» не дает права определять, чему жить, а чему не существовать[247].

Нынешнее российское «воцерковление» — лишь очередной виток социального лицемерия клира и паствы, хуже того — йехуистский образец новой пропагандистско-тоталитарной акции, столь напоминающей недавнюю «генеральную линию партии». Типичный пример тому — позорный фильм Тихона (Шевкунова) «Гибель империи. Византийский урок», в котором гибель совести конкурирует лишь с уроком ксенофобии и сервильностью рабства. Темные водовороты русской «духовности» веками засасывали русскую интеллигенцию в омуты ксенофобии и антисемитизма. Черное в России издавна выдавалось за белое, изо всех нор лезли чудовища подсознания, достойные «Капричосов» Гойи… Свидетельствует публицист Владимир Можегов:

Костями тысяч и тысяч жертв религиозного возрождения усеяны наши духовные дороги. И сегодня «синдром неофита», который начал поражать уже не только нашу культурную элиту, но и высшую бюрократию, кажется мне самым угрожающим явлением, гораздо более опасным, чем пресловутый «православный фашизм». Бюрократ не станет заигрывать с черносотенным (розлива К. Душенова) фашизмом, который слишком легко заклеймить. Последний — удел маргиналов или тонких творческих натур. Зато немалой популярностью в наших силовых ведомствах пользуются, говорят, «Русская доктрина», «Русский проект» и другие экзотические проекты тоталитарного «обустройства России».

И если плоды «духовного возрождения» девяностых — от «народного православия» с епископом Диомидом до пензенских сидельцев — уже налицо, есть смысл задуматься над тем, чего можно ожидать от сегодняшнего массового воцерковления бюрократии — этой адской смеси сервильности, жадности и неофитства, отчужденных от всякой реальности и настоенных на безоглядной воле к самооправданию и самообожествлению.

«Синдром неофита» — вещь слишком взрывоопасная, особенно когда им оказываются заражены люди, в руках которых сконцентрирована власть. Единственным же антидотом против его гремучего яда может быть трезвость. А с этим, увы, дела обстоят у нас еще более плачевно. И вот, пожалуйста, доказательство: если тревожно воцерковляющемуся Михаилу Леонтьеву нынешний государственный строй представляется либеральной демократией, то в сознании наших либералов тот же самый строй предстает азиатской деспотией со страшным засевшим в Кремле лубянским упырем, по сравнению с которым даже Иосиф Сталин выглядит расшалившимся школьником.

Сегодня РПЦ — самый активный критик двух «большевистско-фундаменталистских идей»: исключительно материализованной системы мироздания, якобы развиваемой Западом, и западного неприятия России как родовой травмы западного мышления. Если это не обычное человеческое зашоривание, в равной мере присущее сирым и высоколобым, то для высоколобых — грубая ложь, ибо только слепые и глухие могут не знать высочайшего уровня западной духовной культуры и дружеской руки, множество раз протягиваемой Западом России. Для меня это наглядное свидетельство ксенофобии, изоляционизма и фундаментализма, на добрую сотню лет переживших аналогичные западные образцы.

Какая же это божественность, благостность, мудрость, когда патриарх Кирилл лобзается с вурдалаком и призывает паству не выступать против его бесчинств? Хороша церковь, глава которой говорит, что порядочные православные на противоправительственные митинги не ходят… Как призывы к «нравственному возрастанию личности и общества, развитию национального самосознания, базовых ценностей в жизни нашего многонационального народа» сочетаются с коленопреклонным служением «отцов церкви» партии жуликов и воров? Если сила народа — «в молитве, духовном подвиге, потому что в глубине этого подвига открывается нам Божья правда и Божий замысел, в том числе и об Отечестве нашем, Святой Руси», то как всё это совместимо с жалким и примитивным прислужничеством антинародному режиму или портреты Сталина на месте икон в церквах?

В отличие от католической церкви, которая взяла на себя функции посредника в политических конфликтах и во многом способствовала ниспровержению автократических режимов стран Южной Америки, РПЦ твердо стоит на защите клептократического режима Путина в России. 8 февраля 2012 г. патриарх Кирилл прямо назвал правление Путина Божьим чудом. А вот прямая речь предстоятеля: православные «не выходят на демонстрации, их голосов не слышно, они молятся в тиши монастырей, в кельях, домах, но переживают всем сердцем за то, что происходит сегодня с народом нашим».

Инквизиторские функции РПЦ не кончились по сей день — достаточно вспомнить ее агрессивную реакцию на выступление молодых певиц панк-группы Pussy Riot. Аппетиты РПЦ как коррупционно-бюрократической структуры не имеют ограничителей, и церковь, будучи выведена из юрисдикции, не просто возвращает темное Средневековье, но начинает угрожать светскому государству, как это видно из того же процесса над Pussy Riоt.

Православие в России — такой же социальный институт, как полиция, и, как полиция, обслуживая власть, извечно тянет страну не вперед, а назад. Владимир Гундяев превратил церковь в посмешище. И вообще: нынешние иерархи РПЦ, все эти гундяевы и чаплины, относятся к Православию, как черт к ладану.

Самоупоенный консерватизм русской церкви на пике космической эйфории опасен не столько своим большевистским наследием, сколько гэбистскими следствиями — внутрицерковными процессами зреющего раскола, номенклатурного взрыва, вскрытия всей правды о происходящем в мифологических недрах «святая святых» — нового византизма «ЧК во имя Христа», по словам Владимира Можегова…

Не потому ли русский вариант христианства взял на вооружение лозунг не Иисуса Христа, а Константина Леонтьева: «Возненавидеть, а не возлюбить!»?..

Не потому ли чаемое нашими консерваторами тысячелетнее царство абсолютного добра обратилось в сталинщину — в новый христианский мир арестантских рот для исправления заблудших душ?..

У меня нет сомнений в том, что всплеск «православной религиозности» в России носит конъюнктурный характер и что в ближайшее время положение с религией в России ничем не будет отличаться от такового в западных странах, где церковь также сделала все возможное и невозможное, дабы народ разуверился в ней.

В своих книгах я много пишу о новом сознании и духовности, но, как свидетельствует вся человеческая история, ни государство, ни церковь не способны к эволюции того и другого — тем более церковь, зависимая от государства. Православие не справилось даже с тем, что все-таки удалось протестантизму, католицизму и другим конфессиям — создать нормальный рынок и нормальное, удобное для собственных граждан государство.

Что такое хорошее государство? Это когда магазин внизу работает, когда на свою зарплату ты способен прокормить семью, а твои дети — получить нормальное образование. Хорошее государство — то, которое не претендует на нечто большее, чем оно есть по своей природе; которое смиренно следит за тем, чтобы люди на его территории не вымирали и справедливость более-менее торжествовала; которое оставляет свободу — твоей совести и выбору твоего духа и не лезет поминутно в твою личную жизнь…

Центром и местом встречи государства, культуры и церкви должен стать человек, каждый отдельный человек (как это, кстати, и записано в нашей Конституции). Ибо главным смыслом их существования и является человек. И государство оживет только при наличии человека, и культура осуществляется только в присутствии человека, и церковь является только в свободном человеческом духе и истине. И лишь в этой «точке сборки» они могут встретиться, актуализироваться, превратиться из абстракции в реальность. Лишь здесь, в человеке и его свободном выборе, возможны событие и сама жизнь… Возможно осуществление христианства. Вот что было бы полезно переварить и уяснить сегодня нашим консерваторам, чтобы снова стать адекватными времени и самим себе.

Даже после завершения эпохи воинственного атеизма РПЦ не освободилась от сервильности и византизма, от абсолютного подчинения государству, еще — от ксенофобии и вражды, племенной ненависти к Западу и иным христианским конфессиям. Мало кто обращает внимание на то, что русский православный мессианизм противопоставляет себя греческой и восточной христианским церквам, из которых, собственно, вышло русское православие. Эту амбициозность Семен Людвигович Франк не случайно назвал «хроническим заболеванием русского сознания», состоящим в исключительности русских и в особой роли России в мировой истории. История русской церкви так тесно переплетена с историей русского государства, что петраграндизм тождественен цезарепапизму.

Тотальный обман — измена правде, Христу и Богу, а история, построенная на обмане, — путь в никуда! Скрывать многочисленные падения церкви для меня означает вредить ей, ибо Христова сила веры — в правде, а не в ее сокрытии. Грех идеализации или абсолютизации прошлого — не только в отказе от него, но и в предательстве будущего.

Увы, христианская теология во многом зиждется на многозначности слов и неадекватности переводов древних текстов. Это — не лучшие основания для укрепления религии, создаваемых святыми. Прикрываясь красивыми словами, церковники и сильные мира сего всегда вершили и поныне вершат свои гнусные дела, оправдывая их борьбой с врагами веры и отечества.

Дело в том, что святые, пребывая в Боге, не испытывают ненависти даже к своим мучителям, а это недоступно церковникам, выстраивающим вероучение на мести, ненависти и страхе — всем слишком человеческом и предельно далеком от святости. Стоит ли после сказанного удивляться, что с развитием человеческого интеллекта и укреплением эго количество сект и направлений растет, а истинно верующих — падает? Ведь только преодолев позывы эго и обратившись к Душе, человеческое сознание соединяется с сознанием божественным и получает возможность пережить на опыте, что человеческая сущность заключена в душе, которая никогда не рождалась и никогда не умрет. Именно это и называется просветлением, мудростью или возвращением к Богу.

Мудрость и религиозные истины вообще нельзя передать словами — только пережить, пройдя путь Будды или Христа. По поводу каждой истины можно сказать нечто совершенно противоположное ей, и оно будет тоже верно, но мудрость — удел святости, духовности, результат прощения и любви. По словам Сиддхартхи, мудрость непередаваема: «Мудрость, которую мудрец пытается передать другому, всегда смахивает на глупость».

Продолжу поучение Сиддхартхи: «…Истину можно высказать, облечь в слова лишь тогда, когда она односторонняя. Односторонним является всё, что мыслится умом и высказывается словами — всё односторонне, всё половинчато, во всём не хватает целостности, единства. Когда возвышенный Гаутама говорил в своих проповедях о мире, то должен был делить его на Сансару и Нирвану, на призрачность и правду, на страдание и искупление. Иначе и нельзя. Нет иного способа для того, кто хочет поучать других. Но сам мир, всё сущее вокруг нас и в нас самих, никогда не бывает односторонним. Для меня же важно только одно — научиться любить мир, не презирать его, не ненавидеть его и себя, а смотреть на него, на себя и на все существа с любовью, с восторгом и уважением».

Критика христианства

Ни одна религия в своей конкретности не избежит суда.

К. Барт

Историческое христианство — галиматья и нехристианская путаница; ибо сколько бы ни было в каждом поколении настоящих христиан, они одновременны с Христом.

С. Киркегор

Я пишу о закате христианства не с целью его ускорить, а, наоборот, для того, чтобы по возможности его предотвратить. Моя сверхзадача — обрисовать ошибочные исторические пути и, следовательно, указать возможности того, как их избежать в будущем. К тому же о закате христианства до меня говорили не просто многие выдающиеся умы разных времен, но и сам его основатель. Служителям церкви не мешало бы помнить, что Иисус Христос ясно предупреждал об упадке веры к концу времен как о чем-то неизбежном.

Сам я — верующий, много пишу о вере, религии, Боге и всегда подчеркиваю главное различие между верующим и атеистом: неверие в Бога никого и ни к чему не обязывает, тогда как вера, как минимум, обязывает человека «ходить перед Богом» — любить божественный мир, творить добро людям, прощать других людей и пытаться понять их.

Я вполне согласен с Л. К. Стейплзом, что упадок веры всегда идет в ногу с ее возрождением. «Упадок веры» — явление неоднозначное, ибо всегда была масса конформистов, «захаживающих в церковь», и горстка истинных христиан, «одновременных с Христом» и понимающих природу его богосыновства как присутствия Божьего духа в каждом из нас, — истинных христиан, стремящихся жить по Христу. Вера — это не удовольствие, не спасение, не бегство, но тяжкая ноша с огромным количеством обязательств, большинству неподсильных. Поэтому вполне естественно, что с ослаблением церковных пут масса стремится разбежаться точно так же, как забитые крестьяне бежали из иезуитского государства в Парагвае или ныне оболваненная паства разбегается от тоталитарных пастырей. Вот почему нынешний интерес к христианству может продержаться, но может и исчезнуть, если церковь, не поймет заповедь Иисуса Христа: «Древнее прошло, теперь всё новое».

Мир непрерывно меняется, религии обновляются, религий становится всё больше. Многие верующие в Европе сегодня считают, что можно верить, но вовсе не обязательно принадлежать к определенной конфессии. Как сказал кто-то из мудрых людей, «религии, словно комары, жужжат вокруг нас», и большинство из них — отнюдь не благостные отношения с Богом. Увы, попадая в руки людей, ориентированных не на Душу, а на эго, религии-однодневки быстро утрачивают божественность и окрашиваются в инфернальные тона.

Наследственная или унаследованная вера всегда была и всегда будет самой ненадежной из вер: сомкнутые ряды хороши для армейского строя, но не для духовного движения. Любая церковная статистика не учитывает инсургентов, предающих при первой представившейся возможности. Наилучшее тому свидетельство — православное христианство в России образца 1917 и 1991 годов: как разбежались, валя храмы и уничтожая священников, так и прибежали снова. По словам того же Л. К. Стейплза, «смутная религиозность сопротивляться не умеет. Она рыхла и податлива». Глубокое, истинное обращение требует огромной работы души, а вот конформистское бегство от нее не нуждается даже в быстрых ногах.

Долг человека перед самим собой — в построении органичного образа жизни как органа или орудия его реализации. Жизнь как произведение (драма, комедия, поэма) — всё это имеет реальное место в истории культуры. Жизнь человека, овладевшего своим развитием, представляет собой деятельность непрестанного строительства.

В этом смысле «упадок веры» не так уж и плох, ибо ставит всё на свои места — отделяет её чистоту от многочисленных «наслоений» и «инородных тел».

Туман религиозности рассеялся: мы видим обе армии; можно начинать бой. Для «мира» упадок веры очень вреден. Встало под удар всё, что давало возможность сносно и даже счастливо жить в Англии: сравнительная чистота нашей общественной жизни, сравнительная человечность, пристойные отношения между политическими противниками. Но я не уверен, что это затруднит обращение в христианство (Л. К. Стейплз).

Я против того, что именуется «интеллигентской шумихой вокруг христианства» — здесь необходим не бесстрастный язык цифр и не количество верующих или атеистов, а мощь чувств Блаженного Августина или Мартина Лютера.

Главным врагом христианства на протяжении всей его истории были не еретики или внешние враги, но враги внутренние, нутряные, разрушающие церковь изнутри. Это свойство большинства тоталитарных движений — саморазрушительность в результате ошибочных ответов «организации» на исторические вызовы. Нынешний упадок христианства во многом обязан освящению плодов заблуждений и обманов. «Святая война», «священная победа», истребление одних христиан другими христианами «во имя торжества истины» без покаяния не могли не привести к упадку или не кончиться крахом. Это очень простая мысль, но и сегодня ее мало кто понимает.

Увы, церковь нарушила один из главных заветов Христа — не владычествуйте: «Кто хочет быть первым, да будет всем слуга». Служите другим, а не навязывайтесь им. Духа не угашайте! Иисус выбирал учеников из мытарей, но — людей, наделенных силой Духа Божия, а из какого сорта людей «вербовались» папы, патриархи, архиепископы?..

Молодая религия отличалась воинственностью. Она завоевала Европу не силой убеждения, а мечом императора. Как только христианство окрепло, иудаизм был объявлен еретической сектой и его распространение запретили под страхом смерти… Перед саксами, франками и другими племенами ставился выбор: крещение или смерть! Тем не менее многие предпочли умереть[248].

Сказанное в полной мере относится и к процессу распространения христианства по планете в период Великих географических открытий и завоевания европейцами новых земель. Трудно назвать иную религию, которая прокладывала свой путь по земле огнем, мечом и обращением в рабство в большей степени, чем христианство.

Даже широкая миссионерская деятельность в Азии и Африке стала возможной только благодаря тому, что западные державы силой оружия поработили туземные народы (там же).

Именно вследствие грандиозного упадка христианства в XX веке не удалось предотвратить ни мировых войн, ни ГУЛАГа или Освенцима, ни геноцида одних христиан другими христианами — я уж не говорю о прямом или косвенном сотрудничестве церкви с дьяволами во плоти — Гитлером, Сталиным или Путиным. Увы, всё это правда: церковь не предотвратила ни одной войны, не защитила армян, евреев, русских, украинцев во время холокоста, не спасла голодных. Она просто покорно следовала за мирскою властью и ее мирскими желаниями и приказами.

Я не хочу сказать, что религиозное насилие — прерогатива христианства. Многие религии насаждались и продолжают насаждаться подобным путем:

…Более молодые религии, завладев мечом Константина, стали орудовать им не менее умело, чем это делали раньше христиане. Теперь настала очередь более многочисленных случаев преследовать, притеснять, искоренять огнем и мечом.

Сегодня многие говорят о духовном банкротстве христианства, и это имеет под собой серьезные основания: как иначе можно объяснить уже не инквизицию и крестовые походы, а тот ужас, когда после девятнадцати веков безраздельного христианского правления в самом сердце Европы произошло хладнокровное убийство шести миллионов евреев и среди них полутора миллионов детей, поддержанное преступным молчанием почти всей христианской церкви, включая «непогрешимого» святого отца в Риме?

И разве не христианские теологи веками распространяли злостный обман, будто утрата евреями родины и всеобщее к ним презрение — результаты их собственной вины и что они — прóклятый Богом народ, наказанный за предательство Иисуса? Даже в середине XX века это можно было прочесть в учебниках по истории, предназначенных для христианских университетов. Чем это отличалось от логики и практики средневековой инквизиции, которая бросала подозреваемых в колдовстве в костер или в реку. Если те сгорали или тонули — значит виновны…

В христианстве всегда наличествовал элемент юдофобии, особенно проявившийся во время геноцида евреев нацистами. Я не утверждаю, как некоторые, что «христианство виновно в преступлениях Гитлера» или что «христиане должны повиниться перед евреями за холокост» — ведь немало христиан испытывали стыд за преступления, совершенные церковью, — но налицо многочисленные примеры того, как католическая и протестантские церкви закрывали глаза на жуткие преступления нацизма. Можно и вправду сказать, что мораль западной цивилизации утонула в еврейской крови.

Впрочем, антисемитизм и ксенофобия пронизывали практически всю историю христианства после его утверждения в качестве государственной религии Константином Великим в первой половине четвертого века. Так называемое «победное шествие христианства по Европе» сопровождалось безжалостным преследованием и уничтожением всех иных верований, больших групп иноверцев и собственных «еретических» сект.

Если на ранней стадии формирования христианства раздробленность общин была центростремительной, то есть стимулировала их объединение, то на закате христианства сектантство носит центробежный характер, а многие христианские секты становятся тоталитарными — их возглавляют авторитарные личности, далекие от идей Христа, но претендующие на его «второе пришествие».

Со временем усиливается не только раскол между несовместимыми религиозными учениями, но неисчерпаемым источником конфликтов становятся внутриконфессионные распри.

Церковь всегда порождала насилие, придавая человеческой деструктивности и разрушительности ошеломляющий размах. Невежество и темные страсти масс лишь усиливали трансформацию религиозной веры в фанатизм. Конфликты в Палестине и мусульманский терроризм в наши дни еще больше обострились; на Балканах православные сербы воюют с хорватскими католиками, боснийскими и албанскими мусульманами, в Северной Ирландии не утихает распря между протестантами и католиками, в Кашмире мусульмане воюют против индуистов, в Судане — мусульмане против христиан и приверженцев традиционных культов, в Нигерии — мусульмане против христиан, в Эфиопии и Эритрее — мусульмане и христиане, в Шри-Ланке буддисты-сингалезийцы — против тамильских индуистов, в Индонезии — мусульмане против христиан Тимора, в Иране и Ираке — мусульмане-шииты против мусульман-суннитов, на Кавказе — православные русские против чеченских мусульман; мусульмане-азербайджанцы — против армянских католиков и православных — это всего лишь несколько из бесконечного перечня подобных примеров. В каждом из этих регионов религия была либо единственной, либо одной из главных причин гибели миллионов людей только в последние десятилетия.

Религия стимулирует насилие, как минимум, двумя способами: 1) Люди часто убивают других людей, поскольку верят, что этого от них хочет творец вселенной (неизбежным элементом такой психопатической логики является убежденность, что после смерти убийце гарантировано вечное блаженство). Примеры такого поведения бесчисленны; террористы-смертники — наиболее яркий. 2) Крупные сообщества людей готовы вступить в религиозный конфликт уже потому, что религия составляет важную часть их самосознания. Одна из непроходящих патологий человеческой культуры заключается в склонности людей воспитывать в своих детях страх и ненависть к другим людям по религиозному признаку. Многие религиозные конфликты, вызванные, на первый взгляд, мирскими причинами, на самом деле имеют религиозные корни.

Увы, Библия и евангелия также требуют «сокрушать», искоренять инородцев, иноверцев и неверующих (Исход, 23:24; 34:13; 2-я Царств., 12:27–31; 2 Паралипоменон, 34:7; Иова, 49:7; Псалом 2:9; Римлянам, 16:20; Апокалипсис, 2:27); возненавидь отца своего и мать свою, всех ближних своих во имя любви к Господу Богу (Лк. 14:16; Мф. 10:37); во имя Царствия Божьего вырвать и выбросить вон свой глаз, руку и другой «соблазняющий» член тела (Мф. 5:29–30; Мф. 18:8–9; Мк. 9:43–47)…

Я полагаю, что причинами большей части религиозных распрей является не различие религиозных доктрин, а нетерпимость, максимализм и просто человеческая недалекость религиозных деятелей, вплоть до нашего времени не разумеющих разрушительности религиозного экстремизма для собственной церкви. Я не случайно заговорил о глупости, потому что без нее не могу объяснить чудовищное различие реалий нынешнего христианства и великих идей самого Христа.

Ни в одной иной области человеческой деятельности, даже в национальных и расовых конфликтах, люди не декларируют свою особость и свое отличие от других с таким максимализмом, непреклонностью и беззаветностью, как в религии. Самые жестокие и беспощадные войны — войны религиозные. Религия — это, пожалуй, единственная область культуры, где противопоставление «мы-они», «наши-не-наши» приобретает метафизическое и даже трансцендентное значение. Как сказал кто-то из философов, в религиозных конфликтах ставки сторон намного выше, чем в случае межплеменной, расовой или политической вражды.

Религия — единственная область нашей деятельности, в которой людей последовательно ограждают от необходимости подкреплять свои глубочайшие убеждения какими бы то ни было доводами. Вместе с тем, эти убеждения зачастую определяют то, ради чего человек живет, ради чего он готов умереть и — слишком часто — ради чего он готов убить… Убежденность без доказательств обязательно влечет за собой раздор и жестокость.

О ненадежности религиозной морали свидетельствует тот факт, что все исламские террористы, захватившие самолеты 11 сентября 2001 года, имели высшее образование, происходили из обеспеченных семей, проводили много времени в местной мечети и, естественно, знали о высоких моральных принципах Корана. Христианская церковь, особенно православная, не просто не желает признавать своих вековых ошибок и непотребств, но, как мы видели, продолжает встречать любые новые исторические документы (то же собрание рукописей библиотеки Наг-Хаммади) и новые текстологические исследования Нового Завета как еретические, фальшивые или тенденциозные. Со времен откровенных евангельских подделок ранней церкви ничего не изменилось, а женщина-христианка как была, так и осталась вторичной фигурой евангельской истории, даже если она была свидетельницей воскресения Христа.

Мне кажутся порочными основополагающие идеи греха и искупления, без которых невозможно догматическое христианство. Святой Павел неслучайно назвал Христа вторым Адамом, а в Иерусалиме могила Адама находится на Голгофе. Это — порочные и разрушительные идеи, потому что человек как сын Божий движим не грехом, а прощением и любовью — прощением и любовью Иисуса Христа.

Христианская церковь чуть ли не изначально тяготела к сатанизму, не имеющему ничего общего с учением Христа. Многие ее трансформации лишь усиливали «первородный грех» фальсификаций и подтасовок, скрывающих изначальный мистический и эзотерический смысл идей Иисуса. Мистика подменялась магией и ритуалами, эзотерика — профанированием, духовность — доктринерством.

Закату христианства наиболее способствует омертвление и загнивание церкви, а тоталитарные секты лишь ускоряют процесс духовной деградации. Закат христианства никак не связан с «торжеством буржуазных ценностей», но исключительно с состоянием самой церкви, с огромной чередой ее ошибок и нежеланием признавать исторические грехи. Виктор Гюго имел основания говорить, что «в каждой деревне есть светоч — учитель и огнетушитель — священник».

Начало процесса деградации христианской церкви на Ближнем Востоке, особенно в Ираке и Сирии, датируется VIII веком, когда ислам стал все сильнее теснить христиан на землях, непосредственно примыкающих к святой. Налицо вытеснение христианства исламом в его европейской колыбели. Мусульмане уже открыто говорят о торжестве ислама на европейском континенте, и это подтверждается статистикой. Сама европейская церковь медленно, но верно утрачивает веру и все чаще распродает церковное имущество с молотка.

Если хотите, то закат христианства был предсказан еще в I веке, когда Зверю Апокалипсиса дано было вести войну со святыми и победить. Но я не согласен с теми, кто поныне считает, что закат христианства предсказали те, кто осудил Христа. О закате часто говорили как раз те, кто, наоборот, страдал от предательства, от искажения, от фальсификации идей и дел Иисуса Христа. Как это ни парадоксально, симптомы заката мало волновали темную массу и церковь, но вековечно будоражили тонко чувствующих и проницательных людей, воспитанных в лоне христианства, но утративших гармонию со своей религией, растревоженных совершаемым во имя религии и церкви злом.

О закате христианства писали Вольтер, Новалис, Е. Дюринг, Ф. Ницше, А. Шопенгауэр, Джон Дьюи, Гольбах («Система природы», «Здравый смысл»), Людвиг Фейербах («Сущность христианства»), С. Хантингтон («Закат Запада», «Столкновение цивилизаций»), Л. К. Стейплз («Упадок веры»), Р. Э. Беркович («Вера после катастрофы»), Дж. Э. Вейз («Времена постмодерна»), Элиза Пинн («Закат христианства на Святой земле»), Карен Армстронг («История Бога»), Дэвид Миллз («Атеистическая Вселенная»), Сэм Харрис («Конец веры»), Роберт Хайнд («Почему боги упорствуют?»), Роберт Грейвз («Царь Иисус»), Робин Лейн («Неподлинная версия») и многие, многие другие.

Перси Биши Шелли с нетерпением ждал, когда падет христианство и на его место придет более мощная сила. Фридриха Ницше и других европейских интеллектуалов христианство всегда отталкивало лицемерной добродетелью и слезливым, стерилизующим ханжеством. Генрих Гейне писал, что голос органа — это вздохи умирающего католицизма, а в эпоху Бисмарка слово «католицизм» стало ругательным. О закате христианства говорили и говорят сами христианские теологи — Брянчанинов, Юрген Мольтман, Олег Стеняев, отец Серафим…

Многие христианские теологи, святители, писатели констатировали наличие неистинного христианства, писали трактаты «Об истинном христианстве» (Иоганн Арнд, Тихон Задонский, архимандрит Афанасий, Святитель Игнатий, Лев Толстой). Страдания Иисуса, череда христианских мучеников, даже трагическое состояние христианства в наше время являются для меня свидетельством того, что религия требует неистового поиска, духовного горения, полной самоотдачи, возможно, даже беспощадности к себе, но не тления, не стадного инстинкта, не «я — как все». Так что совсем не удивительно, что ныне английский пастор Марк Тейлор (Mark с. Taylor) написал книгу под названием «After God» («После Бога»), а известный американский епископ Спонг Джон Шелби — другую под названием «Почему христианство должно измениться или умереть: Епископ обращается к верующим».

Такие книги, как «Код да Винчи» Дэна Брауна, «Последнее искупление Христа» Никоса Казандзакиса, «Был ли Иисус женат?» Уильяма И. Фиппса, бестселлер 1965 года «Заговор Пасхи»[249], конечно, расшатывают церковь, но делают это методами самой церкви. Тем не менее при всей тенденциозности они важны тем, что дают альтернативу — демонстрируют возможность иного прочтения событий далекого прошлого и критикуют безумства, совершаемые «истинно верующими» во имя Бога. Массовый интерес к подобным книгам отражает глубинную психологическую потребность огромного количества людей к альтернативным версиям — потребность, ведущую к эволюции религии.

Как бы ни относиться к «Коду да Винчи» Дэна Брауна, он сделал великое дело, реабилитировав Марию Магдалину, сняв с ее имени тысячелетнее пятно, посаженное «праведниками» христианской церкви.

Около двадцати лет тому назад возникла чуть ли не всемирная газетная кампания под условным названием «Смерть европейского христианства». В качестве ярких примеров можно привести опубликованные в 1999 г. статью-памфлет Рудольфа Аугштайна в журнале «Шпигель», посвященную интеллектуальному банкротству христианства, подборку материалов в журнале «Ньюсуик» под обобщающим названием «Бог умер? Похоже, в Западной Европе это действительно так», а также нашумевшую статью Юлии Кристевой в газете «Стампа» — о радикальном православном национализме. Во всех этих публикациях доминирует мысль, что в Европе интерес к традиционным религиям быстро, чуть ли не на глазах угасает. По мнению многих европейцев, традиционные церкви «лицемерны» и слишком часто являются оружием национальной ненависти.

Равин Элиэзер Беркович, много пишущий об упадке западной цивилизации и закате христианской эры[250], видит признаки того и другого в рождении двух направлений в современном христианстве: экуменизма и радикальной теологии. Это, по его убеждению, характерно для конца христианской эры и является ее симптомами. Он пишет:

Экуменизм имеет прямое отношение к евреям, поскольку и их пригласили участвовать во «вселенской церкви» ради общего религиозного наследия. Но, что интересно, это приглашение последовало только тогда, когда христианская эра вступила в период заката.

Хотя я не согласен с профессором Э. Берковичем как в вопросе «полного краха христианской цивилизации и религии», так и в том, что иудаизм переживет христианство, симптомы упадка все труднее скрывать, а церковь почти не дает сигналов о готовности к глубокой реформации.

Главными подводными камнями христианской теологии и христианской церкви, на протяжении всей истории будоражившими церковь изнутри, стали ее ошибочные ориентиры:

— непорочное зачатие и чудесные роды девы Марии;

— второе пришествие;

— идея Судного Дня или Страшного суда, где Иисус и сатана будут фактически действовать сообща;

— три ипостаси Бога;

— доктрина первородного греха;

— грозный Бог-судья;

— ангелы, демоны и святые;

— ад и рай;

— искупление грехов человечества и спасение мира смертью Иисуса Христа.

Одной из главных ошибок христианства, особенно православия, была и остается претензия на уникальность, исключительность, абсолютную истинность. Вы и сегодня можете прочитать в Интернете, что «на России лежит планетарная миссия сохранения и распространения истинного христианства». Более того, часто на всё это претендует самое отсталое и самое спорное в христианстве. Как писал И. А. Ильин, «ни одна другая религия в человеческой истории не была в явном виде тринитарной», но именно это — разделение Бога на ипостаси Отца, Сына и Святого Духа — не заблуждение, но вершина христианской истинности:

Исключительность христианства в том и состоит, что только такие представления истинны.

Все другие учения — это ложные представления об истинном Боге (как в иудаизме) или о ложных богах (как в индуизме). Мусульманское учение о Боге ошибочно, потому что гласит, будто бы Бог имеет только одну ипостась (И. А. Ильин).

Такая вот странная «логика», такие вот «обоснования» истинности… Тем не менее И. А. Ильин тоже считал, что «религиозный опыт утрачивает свою жизнь, подлинность и искренность, силу своего огня и света; а эта немощь лишает его идейной и жизненно-творческой силы и делает его растерянным в борьбе с восставшим и воинствующим безбожием»:

…Мы уже привыкли видеть в своей среде «христиан», которые суть христиане только по имени, которые лишены религиозного опыта и даже не постигают его сущности. И эта своеобразная безрелигиозность религиозно-сопричисленных людей все меньше тревожит нас. А это свидетельствует о глубине переживаемого нами духовного и религиозного кризиса.

Я бы сказал, что большая часть критики христианства обязана не инакомыслию, но твердолобости церкви — я имею в виду то, что критика, инакомыслие, обновление есть необходимые элементы развития и их отрицание неизбежно ведут церковь к упадку. Многие религиозные мыслители и теологи, особенно американские, гораздо либеральней своих церквей. Они хотят более открытого христианства, христианства, не хоронящегося за каменной стеной устаревших догм и доктрин, христианства, не противостоящего знанию, а развивающегося рука об руку с ним. Я считаю, что религия и вера, защищающие доктринальность, догматизм, обрядовость, ханжество, мракобесие, предрассудки и привилегии клира, — саморазрушительны.

Когда выдающийся католический теолог и крупный антрополог Тейяр де Шарден выступил в защиту теории эволюции, вольнодумного монаха отстранили от преподавания в Парижском католическом институте и запретили публиковать труды по философии и богословию. Но поскольку это произошло в 1926 году (!), то лишь способствовало популярности идей де Шардена, закрепив за ним образ страдальца, гонимого инквизиторами XX века. Папе Пию XII пришлось в 1950 году обнародовать буллу Humanis Generis, признавшую теорию эволюции, хотя последняя вступала в явное противоречие с замшелыми доктринами церкви.

Как бы развивая известный испанский афоризм: «Богохульство — лучшее украшение каталонского языка», Совет Европы 1 июня 2009 года расценил богохульство не подлежащим наказанию проявлением свободной воли человека. Исходя из того, что религиозная вражда гораздо опаснее внутренних выпадов против религии, Венецианская комиссия обосновала различие между богохульством и оскорблением религиозных чувств.

Сегодня на христиан буквально обрушился настоящий поток недавно открытых древних текстов и несовместимых толкований их религии и ее истории, и всё это ставит под сомнение незыблемость канона, принятого в первой половине I тысячелетия. Профессор истории религии Элейн Пейджелс (Принстон) считает, что «Евангелие Иуды» и другие гностические тексты подрывают миф о монолитности христианского учения. В век Интернета и вездесущих средств массовой коммуникации вместо анализа новой информации и исправления ошибок церковь ушла в глухую оборону, и вся эта ситуация со стороны выглядит несолидно и нелепо.

Увы, церковь сегодня стала самой рьяной защитницей средневековых порядков и отжившей культуры, и именно поэтому для выживания ей требовались мощнейшие инструменты подавления. Но поскольку божественная эволюция непреодолима, церковь так и осталась «в окопах», где пребывает по сей день и где ее похоронят, если она не осознает тщеты защиты «древлего благочестия».

Фактически церковь всегда боролась с духовным переустройством, с новыми формами жизни, с необходимостью изменения мира, с самотрансформацией личности, с культурой человеческого достоинства, то есть со всем тем, чему учил человечество Иисус Христос.

Все критики христианства отмечали механически-мертвенную или кощунственную молитву, уродливые и даже чудовищные обряды и безнравственную «церковную» практику. Ведь если религия не следует велениям времени, она неизбежно клонится к закату. Верующие, сосредоточивающие всё свое внимание на догмах и обрядах, связанных с прошлым, ведут церковь к разрушению.

Сегодня во всех развитых странах снижается посещаемость храмов, уменьшается количество проводимых обрядов, происходит увеличение числа людей, причисляющих себя к агностикам или атеистам, и даже у людей верующих религия теряет главенствующее положение среди главных жизненных ориентиров.

Вы найдете огромное количество фактов, которые свидетельствуют как о росте, так и о падении роли религиозного чувства, но непреложным фактом остается другое: существующие секулярные идеологии и институты больше не способны утолить непрерывно эволюционизирующую потребность в вере, присущую человеку.

Религия, церковь должны одухотворять, а не зомбировать — когда это простая истина забывается, тогда-то и начинается закат. Насаждая сервильную религиозную мифологию и манипулируя сознанием масс, христианская церковь убивает души верующих, тянет в могилу религию и духовность.

Очень важная мысль, принципиальная в контексте этой книги: основные принципы тотальной централизации — монолитность, единство, суровая регламентация, искоренение инакомыслия, террор, борьба с «хаосом», — которые, по мнению апологетов, укрепляют систему, на самом деле рано или поздно разрушают египтизм, сокрушая его «защитные механизмы», «неадаптивные элементы», механизмы приспособления к окружающему миру. Большинство древних цивилизаций погибло именно благодаря такому «единству». Это относится в равной мере к государствам, идеологиям, религиям и церквам. Человеческая жизнь по своей природе — это инакомыслие, а когда его подавляют, жизнь прекращается или извращается. Постулируемая Мариной Цветаевой «страсть всякого поэта к мятежу» во все времена являлась мощнейшей движущей силой общества, подавление которой чревато его коллапсом.

…Вся человеческая сущность сопротивляется «неталантливому» образу жизни, крича «так жить нельзя!» болезнями, потерей энергетики, нравственными срывами (как феноменологией расчеловечивания), а человек, пребывая в суженном состоянии сознания, захваченном агрессивной культурой, приказывает голосам Вечности (трансцендентного) в себе замолчать. Утомление жизнью в «культуре полезности» влечет человека к разрушению.

Человеческая история творится изменением, а не сохранением, сменой парадигм, духовными прорывами, бесконечным эволюционным движением — и не во властных кабинетах или на церковных соборах, но на диссидентских «кухнях», в живых «лабораториях жизни», в душах отдельных людей, опережающих свое время.

Если мы под определенным углом зрения взглянем на историю литературы, то обнаружим, как писатели создавали те будущие жизненные миры, которые затем становились моделями развития культуры. Присматриваясь же к политической [или церковной] истории, замечаешь, что люди, берущиеся переделывать реальность в лоб, обычно получают по лбу. Мир не терпит как пристального взгляда, так и прямых действий. Но писателям и художникам удается создавать новые эпохи. И жизнь, строящаяся по литературным сюжетам, нередко становится биографией, апокрифом, моделью для подражания.

Подлинная власть строится на иллюзии свободы, на зачарованности. А так называемый принцип «прямого действия» обычно свидетельствует о примитивности структуры.

Писатели (рассказчики историй) владеют миром. Художники творят миры. Власть — это не власть над реальностью, а создание реальности.

Увы, мировые религия и особенно церкви уже никогда не вернут себе прежнего положения — не потому что в обществе усилились атеистические настроения, но потому, что своими действиями они подорвали свой авторитет. Но закат христианства вовсе не станет «эрой пустоты» (Ж. Липовецки) или «концом уверенности» (И. Пригожин) просто потому, что свято место никогда не бывает пусто, что, кстати, тоже ведет к кризису: сегодня только одних христианских конфессий в мире более 2000 и они если не воюют, то конкурируют друг с другом…

Я хочу напомнить слова великого английского писателя Томаса Стернза Элиота: «Христианам необходимо скрупулезно поверять свое чтение, и особенно чтение религиозной литературы, ясными этическими и религиозными критериями».

Один из крупных теологов XX века сказал: «Христианство — это не одна из религий, а кризис всех религий». Как это понимать? Это очень многоплановая мысль, и один из ее планов — человечность религии. Падения христианской церкви человечны, ее подъемы божественны: огромный запас духовной энергии, данной христианству Иисусом, и есть та великая надежда и сила, которая подпитывает церковь во время падений.

Христианское возрождение видится мне почти так, как это было во времена Христа — медленное, постепенное, но глубокое, идущее из самых недр нашего духа, то есть места, где в нас обитает Господь. Истинные христиане — это во все времена небольшая горстка людей, ориентированных на то, чтобы отдавать, а не брать. Иными словами, это люди нового сознания, только-только пробивающегося сквозь бетон тотального эгоизма и стяжательства (в том числе и самой церкви). Кроме того, здесь велика опасность, что враги Христа, как это множество раз случалось в прошлом, снова примут его имя в совокупности с каким-нибудь новым прилагательным.

После шестнадцати веков тоталитарного правления христианство, даже католичество, начали медленно вразумляться — говорить о терпимости, свободе совести, допускать критику. Появилось даже постановление Ватиканского Собора о снятии вины с евреев за кровь Иисуса. И это-то в XX веке! — Полтора тысячелетия преследовать и уничтожать евреев, а после этого снизойти до того, чтобы сообщить миру об исторической невиновности евреев…[251] Мне кажется, что это не только оскорбление в адрес евреев, но в адрес самого Бога, который всегда был на стороне преследуемых, а не преследователей. Почему такая «реабилитация» все-таки стала возможной? Наверное, просто потому, что пришло понимание начала упадка. Христианство больше не правит миром, а утрата власти является лучшим уроком для вразумления…

«В нашу эпоху нетерпимость может обернуться против самих христиан, поскольку она оправдает агрессивность нехристианских сил, бумерангом ударит по головам сотен миллионов христиан во всем мире. Поэтому экуменизм, официальное дружелюбие к другим религиям и философиям стали практической политикой церкви»[252].

Статистика упадка

Я понимаю, что судить о настоящем и будущем церкви только на основании социологии — это материалистический подход, но сегодня речь идет не о цифрах, а о том, шагает ли церковь в ногу с быстро прогрессирующей жизнью, совершенствует ли дух человеческий или тянет его назад в Средневековье. Давно подмечено, что само по себе хождение в храм не меняет духовности человека, и это вполне естественно, ибо Бог обитает не в храме, а в каждом из нас, и от каждого из нас зависит, какие отношения с Богом он выстраивает внутри себя самого.

Надо иметь в виду, что, когда счет применяют к религии и церкви, почему-то неизбежно получается «высшая форма» статистики, то есть абсолютная ложь. Мы хорошо обучены тому, что считать можно по-разному, выдвигая разные критерии, ориентируясь на разные источники, но какие бы результаты счета при этом не получались, всегда возникает проблема как с интересами самих считающих, так и с адекватными ответами на животрепещущие вопросы нашего бытия.

Скажем, когда необходимо «продвинуть» интересы православной церкви в России, наши клерикалы заявляют о гигантском количестве православных в России, полученном в результате социологических опросов. Даже цифрами в 70, 80, 90 % сегодня никого не удивишь. Но каждый раз, когда задаешься вопросом, почему в суперверующей и богоизбранной стране «правильной веры» царит ужасающая аморальность, зашкаливает нищета и преступность, торжествует социальная несправедливость и растет количество десятилетиями и веками нерешаемых социальных и нравственных проблем, то вам тут же и те же заявят, что «настоящих» верующих — кот наплакал, а потому и церковь здесь ни при чем.

Хочешь не хочешь, но приходится признаться, что либо Россия — православная страна, и тогда уровень нравственности верующих ничем не отличается от аморальности атеистов, либо православных в стране так мало, что они вообще не влияют на нравственный климат «отчизны».

Яркий и красноречивый пример постепенного исчезновения христианства в его, так сказать, альма-матер подробно описан в книге Элизы Пинны «Закат христианства в Палестине». Хотя Святую землю все еще населяют 170 тысяч христиан, они продолжают в массовом порядке покидать страну, постепенно вычеркивая двухтысячелетнюю историю присутствия на земле, где родился и проповедовал Иисус Христос. Причины диаспоры известны — быстрая исламизация социума, бесконечная война и усиливающаяся нищета.

Как выяснили израильские исследователи, в Иерусалиме доля христианского населения за последние 70 лет уменьшилась на порядок — от 20 до 2 %. Если при британском мандате (в 1946 году), когда количество жителей в городе было гораздо меньше, чем сейчас, в Иерусалиме проживала 31 тысяча христиан, то есть 20 % от общего числа жителей города, то ныне — только 14 тысяч, из коих 2600 — это представители духовенства, монахи и монахини. Большинство арабов-христиан навсегда покинуло город. Любопытно, что резкое уменьшение числа христиан сопровождается быстрым ростом количества мусульман — на сегодняшний день их в Иерусалиме на порядок больше (230 тысяч человек!).

Менее чем за 100 лет число католиков в мире сократилось с 825 до 639 млн человек (при увеличении численности населения Земли с 1,6 до 6 млрд человек. В пропорциональном отношении численность католиков в мире за указанный период уменьшилась в несколько раз. По прогнозам ученых, при условии сохранения нынешних тенденций в обществе уже через полстолетия численность христиан в Европе сократится еще на 67 млн человек…

Профессия священнослужителя становится все менее популярной. Даже в католической Италии за последние годы было закрыто 120 семинарий, количество приходских священников сократилось более чем на 8 тысяч, а количество прихожан уменьшилось почти на треть. В католической Ирландии, согласно данным, опубликованным в газете «Айриш таймс», число людей, выбирающих религиозную профессию, также стремительно уменьшается.

Многие представители духовенства и верующих, регулярно посещающие церковь, больше не верят в чудеса, описанные в евангелиях: в воскресение тела Христова (48 %) и в рождение Иисуса в результате непорочного зачатия девы Марии (28 %).

В Польше в 1989 году возобновились уроки католического образования в школах, а в армии был восстановлен институт капелланов — с тех пор количество верующих в моноконфессиональной стране уменьшилось на 14 %, а три четверти граждан полагают, что церковь чрезмерно вовлечена в политику.

Проведенный институтом Гэллопа опрос 50 тысяч человек в 60 странах мира показал, что степень религиозности существенно падает с повышением уровня образования, при этом лишь треть так называемых верующих регулярно посещает богослужения.

О закате христианства в Западной Европе свидетельствует быстрый рост количества неверующих. Уровень атеизма в Норвегии, Исландии, Австралии, Швеции, Швейцарии, Бельгии, Нидерландах, Дании, Великобритании, то есть в наиболее экономически развитых странах Европы, быстро увеличивается. То же можно сказать о Японии, Австралии и Канаде. Все эти страны принадлежат к числу наименее религиозных на нашей планете. По данным ООН за 2005 год, уровень физического и морального здоровья в этих странах, наоборот, непрерывно растет, о чем свидетельствует совокупность факторов — продолжительность жизни, всеобщая грамотность, низкая детская смертность, высокий годовой доход на душу населения, высокий уровень образования, равенство полов, низкий уровень преступности и т. д. И напротив, 50 наименее экономически развитых стран относятся к высшей степени религиозным — все без исключения… Самая высокая доля верующих — в наиболее отсталых странах Западной Африки (Свет Евангелия, 19.12.1999). Количество христиан-католиков продолжает увеличиваться только на двух континентах — это Африка и Азия, а количество католиков в Европе с 1978-го по 2000 г. уменьшилось на 19 % (служителей церкви — на 9 %).

На 2005 год первое место в списке 50 самых атеистических стран мира, составленным американским колледжем Питцера, занимает Швеция (до 85 % жителей являются атеистами). За ней следует Вьетнам (81 %), Дания (43–80 %), Норвегия (31–72 %), Япония (64–65 %), Чехия (54–61 %), Финляндия (28–60 %), Франция (43–54 %), Южная Корея (30–52 %) и Эстония (49 %).

Доля активных верующих в индустриально развитых странах Европы ниже количества людей, признающих себя верующими, — она значительно меньше 4 % в Великобритании, 4 % в Японии, 7 % в Швеции, 8 % во Франции.

Во Франции о церкви вспоминают только при регистрации браков и конфирмации. По словам Элиезера Воронель-Дацевича, Нотр-Дам превратился в большой музей-ресторан, куда приходят толпы, жующие гамбургеры и «стиморол», дабы поглазеть на древние ритуалы.

Комплексный анализ социально-экономических показателей процветающих стран с доминирующей христианской религией[253], выполненный независимым американским исследователем Грегори Полом, полностью опроверг гипотезу о том, что высокий уровень религиозности населения способствует благополучию общества. Наоборот, наиболее религиозные страны оказались наименее благополучными в экономическом плане.

Для оценки уровня благополучия общества Пол отобрал 25 наиболее достоверных социально-экономических показателей, в том числе количество убийств и самоубийств, детскую смертность, продолжительность жизни, частоту заболеваний венерическими болезнями, число бракосочетаний и разводов, потребление алкоголя, уровень удовлетворенности жизнью, доход на душу населения, уровни имущественного неравенства (индекс Джини), бедности, коррупции, безработицы и др. «Индекс общественного благополучия», вычисленный на основании этих и ряда других показателей, оказался обратно пропорциональным религиозности населения. В частности, выяснилось, что чем религиознее страна, тем выше детская смертность и меньше продолжительность жизни.

По производству ВВП религиозные страны оказались чуть впереди, однако по уровню имущественного равенства нерелигиозные страны их резко опережают. В соответствии с этим процент бедняков в религиозных странах существенно выше.

По мнению Грегори Пола, полученные результаты свидетельствуют о том, что в наши дни христианское мировоззрение является относительно «поверхностным» и переменчивым психологическим механизмом, помогающим справляться со стрессом и тревожностью в малоэффективном обществе с низким уровнем социально-экономической стабильности и защищенности. Массовый отход от христианской веры является естественной реакцией людей на улучшение жизненных условий.

США. Даже в США, стране, которую относят к наиболее религиозной среди развитых и где количество храмов действительно самое большое в мире, только 42 % жителей — верующих (данные Института Геллапа за 1998 г.), но при этом количество посещающих церкви и молитвенные собрания разных конфессий в 2,0–2,5 раза меньше указанной цифры[254]. Среди молодежи верующих только 27 %, а среди расовых групп наибольшую религиозность проявляют афроамериканцы. Более 33 млн жителей США (16 % взрослого населения) на протяжении последнего десятилетия сменили свою религию. Этот феномен впервые был отмечен в начале 1990-х годов, когда в обществе появились настроения «поисков истины». Наиболее неблагоприятное демографическое будущее у католиков и лютеран — их паства в основном состоит из людей старше 65-ти лет. С 1990-го по 2001 год число людей, которые не относят себя ни к одной религии, здесь удвоилось. За последние десятилетия также резко увеличилось число межрелигиозных браков. В 2001 году в 22 млн семей супруги исповедовали различные религии. Любопытно, что среди американских ученых количество верующих с 1916-го по 1996 г. практически не изменилось (39–42 %)[255]. По другим данным, приведенным Ричардом Докинзом в книге «Бог как иллюзия», американские ученые в массе своей гораздо менее религиозны, чем «средние американцы».

Исключительность США как религиозной страны, скорее всего, состоит в том, что конкурирующие религиозные группировки являются здесь продолжением предпринимательства, по крайней мере, в духовной сфере.

Как рассказал Роберт Хайнд в своей глубокой книге «Почему боги упорствуют», результаты проведенного в Соединенных Штатах Америки социологического опроса выявили, что три четверти католиков и протестантов не могли назвать ни одного ветхозаветного пророка, более трети не знали, кто произнес Нагорную проповедь, и многие считали Моисея одним из апостолов Христа.

Американские ученые Дэниел Деннетт и Линда Ласкола[256] 10 лет назад опубликовали статью о том, что среди священнослужителей США немало атеистов. Проинтервьюировав некоторых из них, они установили несколько причин «антиобращения», среди которых — неверие в божественность Иисуса, в его непорочное зачатие и чудесное воскресение, в рай и ад, в алогичность описанных в Библии действий Бога и др. Опрошенных священников объединяет уверенность в том, что они представляют собой лишь «верхушку айсберга», а также — желание поговорить по душам с заинтересованным посторонним человеком, который не собирается их судить. Священники-атеисты страдают от одиночества, от невозможности ни с кем поделиться своими тайными мыслями.

Здесь также следует упомянуть книгу Дэна Баркера «Потеря веры в веру: от священника до атеиста», в которой описаны все подробности трансформации фундаменталиста в безбожника.

Британия. Журнал «Ридерз Дайджест» свидетельствует о резком уменьшении авторитета христианской церкви в Европе: опрос 17 тысяч человек в 18 странах показал, что в Британии, Испании, Германии, Бельгии, Чехии 51 % мало ей доверяют, в среднем по Европе уровень доверия — 44 %. Хотя 72 % англичан называют себя христианами, но только 8 % регулярно посещают храм. Можно констатировать наличие феномена подмены веры разговорами о вере.

Согласно церковной переписи Британии 2005 года, в 1998–2005 гг. в церковь перестали ходить полмиллиона человек, причем в 90-е гг. число католиков в стране сократилось на треть. Отмечается быстрое старение верующих и омоложение атеистов. Многие церковные обители закрываются, а здания продаются. В Шотландии 600 тысяч католиков, но тенденции упадка приблизительно те же.

По данным Благовест-Инфо, за последние 30 лет количество верующих англикан (англиканство является государственной религией Англии) сократилось на 27 %. Более того, число мусульман, посещающих мечети, уже превысило количество англикан, посещающих христианские церкви. Это — при том, что арабы, буддисты и индусы составляют всего 9 % населения страны.

Л. К. Стейплз пишет, что в 1900 году церкви в Англии были полны, а сейчас там никого нет: «Но случилось это не постепенно, а сразу — как только людей перестали заставлять. В сущности, это не упадок, не падение, а прыжок. Шестьдесят человек, приходивших в храм из-под палки, больше туда не ходят; пятеро верующих ходят, как ходили. Случилось это не в одном Оксфорде, а по всей Англии».

Англикане всерьез обсуждают вопрос, можно ли принимать в общину тех, кто и в Бога-то не верит. И приходят к выводу — можно.

Церкви в Западной Европе все больше напоминают почтовые отделения: зашел человек, потолкался от кассы к кассе, записочку написал Творцу Вселенной — и побежал дальше. Бизнес. Проводить в церкви значительную часть свободного времени? Да вы что! Это не то место, где можно чего-то добиться (Э. Воронель-Дацевич).

Германия. На родине Мартина Лютера, в Германии, число христиан непрерывно уменьшается, причем протестантов — быстрее, чем католиков. За последние пять лет количество немецких протестантов сократилось более чем на миллион. Обращаясь к проблеме покидающих церковь прихожан, главный протестантский епископ Германии Вольфганг Хубер в одном из радиоинтервью сказал, что церковь должна изменить свою ментальность, дабы не растерять паству. Согласно социологическим опросам, немцы в списке уважаемых учреждений ставят церковь на пятое место. В Западной Германии с 1991-го по 1998 г. число людей, регулярно посещающих церкви, уменьшилось (да просто-таки упало!) более чем в 2 раза: с 14,7 % до 7 %.

В четырех из пяти земель бывшей ГДР к верующим себя относят менее четверти населения, а в Саксонии-Анхальте, где находится Виттенберг, в котором Лютер начал Реформацию в 1517 году, только 18,7 % населения причисляют себя к основным протестантским конфессиям или к католической церкви.

Чехия. На европейском континенте наивысший уровень атеизма и наименьшее количество верующих — в Чехии и Скандинавских странах. Родина Яна Гуса, Чехия сегодня стала одной из самых нехристианских стран Европы: за 10 лет с 1991-го по 2001 г. число верующих здесь уменьшалось в среднем на 1 % в год, а количество католиков — на треть. Приказали долго жить практически все католически ориентированные журналы.

Голландия. Весьма показательна религиозная ситуация в Голландии, где с XVI века до конца XIX 100 % населения посещало ту или иную христианскую церковь, в основном — протестантскую: атеистов и представителей других религий практически не было. Положение начало меняться с 30-х годов XX века: численность кальвинистов и католиков с каждым годом здесь сокращается. Особенно остро проблема упадка церквей наблюдается у кальвинистов. Если в конце XIX века кальвинистами себя считали 55 % населения, то в 2008 году только 19 %.

Латинская Америка. Страны Латинской Америки, особенно Мексику и Бразилию, традиционно считают главным оплотом католицизма, но мало кто знает, что количество католиков здесь тоже быстро уменьшается — скажем, в Бразилии в XX веке оно упало на 20 %.

Я больше доверяю светской статистике и собственным наблюдениям. Скажем, несколько раз побывав в странах Южной Америки, я узнал, что твердыня католичества ныне ежегодно теряет 1 % прихожан (при этом здесь растет число протестантов). Например, в той же Бразилии с 1991-го по 2000 г. число католиков к общему числу верующих сократилось с 83,8 % до 73,8 %. К миллениуму число католиков в Рио-де-Жанейро уменьшилось до 57,2 %, а число атеистов возросло до 15,5 %.

Я уж не говорю о том, что южноамериканское католичество впитало в себя множество языческих культов местного населения, которые просто неотделимы от региональных разновидностей католичества. В Перу католичество сохранило огромное количество языческих ритуалов и символов, настолько укоренившихся, что Ватикан смотрит на это сквозь пальцы. В частности, здесь принято приносить дары земле-женщине и молиться богам Солнца и Земли. Кроме того, языческие культы полностью сохранились в Гаити и некоторых других латиноамериканских странах. Хотя Бразилию считают христианской страной, ее первая столица Сальвадор является родиной языческой религии кандобле, вывезенной рабами из Африки и красочно описанной в романах Жоржи Амаду. Смешавшись с христианством и индейскими верованиями, она приняла самые фантастические черты.

Россия. В России проживает около 144 миллионов человек, при этом, по церковной «статистике», здесь 120 миллионов православных, до 49 миллионов мусульман и несколько десятков миллионов атеистов, католиков, буддистов, иудаистов, баптистов, иеговистов, индуистов и т. д.[257]. Сложите, и получится чуть ли не удвоение реального населения страны… Я не случайно взял слово «статистика» в кавычки — на самом деле православная церковь даже не имеет соответствующего социологического «органа», цифры просто берутся с потолка…

В связи со сказанным весьма претенциозным, я бы сказал, откровенно империалистическим, является высказывание нынешнего патриарха Кирилла в его бытность митрополитом Смоленским и Калининградским: «Мы должны вообще забыть этот расхожий термин: многоконфессиональная страна: Россия — это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами. Потому что все статистические исследования, которые проводятся в нашей стране, дают совершенно ясную картину — наличия религиозных меньшинств и абсолютного православного большинства» (23 сентября 2002 г.).

Большая ошибка думать, что православие в России разрушили большевики, как они разрушили саму Россию. После отмены Временным правительством обязательного посещения богослужений для солдат число причащающихся уменьшилось со 100 % до менее 10 %… Что до православия, то оно тысячелетие разрушало само себя и, как мы видели, продолжает этим заниматься и поныне.

В первой половине 1980-х верующими называли себя 10 % россиян, а сегодня — более половины. Но разве это привело к заметным сдвигам в проблемах преступности, падения нравов, общественной морали? Кстати, количество граждан, считающих себя верующими, и прихожан церкви во многих странах мира отличается больше чем на порядок, я уж не говорю о том, что при социологических исследованиях около 50 % респондентов называют себя христианами вне конфессиональной принадлежности, то есть они не могут назвать ее по причине незнания таковой.

Кстати, если и можно говорить о христианском ренессансе в России, то заслуга РПЦ в этом деле минимальна: просто крах коммунизма заставил людей искать новую идентичность и новое мировоззрение взамен утраченных ценностей. Более того, РПЦ, в отличие, например, от протестантов, даже не воспользовалась подходящим моментом, а заняла агрессивную позицию нетерпимости по отношению к религиозной свободе, тем самым оттолкнув от себя многих неофитов. Результат налицо: сегодня в Москве на 320 приходов православной церкви мы имеем 525 других религиозных общин…[258]

Одним из механизмов «распыления» современной церкви являются центробежные тенденции в ней самой — непрерывный рост конфессионального многообразия, связанный с увеличением открытости России внешнему миру, миграцией больших масс людей и многими иными факторами. Всплеск появления в России нетрадиционных религий, конфессий, религиозных новообразований произошел с началом перестройки, с падением «железного занавеса» и с расколом православной церкви бывшего СССР на новые автокефалии. Многоконфессиональность распространилась на все регионы, в том числе такие, которые прежде были полностью или в основном моноконфессиональными. Достаточно сказать, что в Российской Федерации сейчас действуют как минимум 40 христианских церквей, направлений и деноминаций. РПЦ нервно реагирует на этот естественный процесс дезинтеграции, требуя от властей административно запретить или ограничить деятельность соперничающих с РПЦ конфессий.

В этих условиях естественным становится рост влияний протестантских объединений, подвергавшихся в СССР самым большим гонениям и накопившим богатый опыт самосохранения и миссионерства, особенно важных на нераспаханном поле духовной конкуренции.

К вопросу о широко разрекламированном «православном возрождении России». Опросы показывают, что русские, считающие себя православными, верят в магию и колдовство (25 %), в астрологию и гороскопы (30 %). Около 70 % православных никогда не причащались, и только 3 % людей, назвавших себя верующими, регулярно общаются со священниками. Соблюдают пост только 4 % православных, а около половины никогда не раскрывали Библии. Молодежи среди верующих очень мало. По словам диакона Андрея Кураева, «число молодых людей в храме в точности равно количеству алтарников».

Три четверти православных петербуржцев не знают, что такое Голгофа или Гефсиманский сад, а вспомнить десять заповедей способны единицы. Значительная часть опрошенных считают, что Иудея — это местность, в которой живут потомки Иуды. Большинство русских согласно с тем, что интерес к религии у значительной части общества поверхностный, обусловленный модой, но все равно называют себя верующими. Так что ренессанс православия на территории бывшего СССР крайне сомнителен, не говоря уж о не вполне ясном содержании постсоветской веры.

Религиеведы и социологи из Российской академии наук установили, что верующих в России насчитывается в десять-двенадцать раз меньше, чем об этом говорят деятели РПЦ[259]. Среди православных русских людей, которые хотя бы фрагментарно читали Библию, посещают церковь не реже раза в месяц или часто молятся менее 5–7 % (по другим данным — 1,5–2 %)… Даже в рождественских богослужениях последних лет принимают участие всего около 2 млн человек, то есть все те же 1,5 % россиян, хотя церковные иерархи часто дезинформируют население нереальными цифрами процентного соотношения православных к другим религиям и конфессиям.

По словам социолога Дмитрия Фурмана, «если мы чуть ужесточим критерии, добавив, например, регулярное причащение, или соблюдение поста, или прочтение хотя бы одного евангелия, или отсутствие веры в астрологию и переселение душ, то группа традиционных верующих вообще „исчезнет“. Из этого напрашивается вывод, что религия имеет пока самый поверхностный и „идеологический“ характер, не затрагивая более глубоких слоев сознания».

Обстановка во многих русских православных храмах мало располагает к разговору со Всевышним — привычные казенщина, вымогательство, показуха. Как вообще можно говорить о духовной практике, если в православных храмах порой трудно просто пообщаться по душам со священником? «В храм многие идут от пьяного стола, поэтому количество драк в дни христианских праздников, как правило, выше среднего».

Церковь

Нет, и в церкви всё не так,

Всё не так, как надо!

В. Высоцкий

Я ничего не имею против церкви до тех пор, пока она не вмешивается в дела Всевышнего.

В. Аткинсон

Я всегда помню, что христианство — колыбель и фундамент культуры, но из колыбели выходят как великие люди, так и монстры, а фундамент неизбежно дает трещины и рано или поздно требует ремонта…

Все церкви, стоявшие у колыбели человеческой культуры, так или иначе подвергаются старению и трансформируются в консервативные организации, тормозящие ее развитие. Рано или поздно они предстают перед новым человечеством если не как инструменты мракобесия, то как властные институты оболванивания простодушных конформистов. Поэтому мне трудно согласиться с провозглашением церкви первичной сущностью христианства, как считает она сама. Для меня первичной сущностью христианства являются идеи и образ жизни Иисуса Христа.

Увы, в христианской церкви, долженствующей стать символом вечного присутствия Иисуса Христа, эгоистическое начало слишком часто брало верх над духовным. Как и православная Россия, христианство в целом оказалось скопищем неистовых контрастов, культуры и бесовства, рая и ада, силы и слабости, высокого и низкого — коротко говоря, всего «слишком человеческого»… Беда и грехопадение церкви — неискоренимость воли к власти, лежащей в самой сущности человека.

Как сказал отец Александр Мень, история церкви — исключительно меланхолическая наука; она изображает в основном грехи людей. История церкви — преимущественно история отпадения людей от Христа, измены ему на уровне слов и дел.

Иисус Христос говорил по этому поводу, указывая на взаимосвязь между высказываниями человека и его внутренними убеждениями: «Исходящее из человека оскверняет человека. Ибо изнутри, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, богохульство, безумство» (Мк. 7:20–23). Церковь оказалась даже не общиной верующих во Христа, не «одной душой и одним сердцем», не местом, где обитает Дух Божий, не образцом Христова Царства Божия, но тоталитарной сектой, слишком часто исповедующей отнюдь не христианские ценности — покорение, искоренение, обогащение, спасение избранных…

Я не согласен с о. Александром Менем, что экклесия (церковь) была церковью Христа, что он ее создал, что это была его воля и его волей остается. Иисус не создавал церкви, более того церковью не было и апостольство, ибо «они (апостолы. — И. Г.) ссорились между собой, у них проявлялись и ревность, и соперничество, они проявляли малодушие, страх». Есть элемент суесловия в том, что «Христос не хочет, чтобы люди духовно возрастали и развивались в одиночку, замкнутые, изолированные друг от друга», и что для обретения Бога «мы должны вместе развиваться, в единстве».

Пример самого Иисуса свидетельствует как раз об обратном: обрести Бога в глубинах собственного сознания можно исключительно путем огромной индивидуальной работы духа. Обрести Бога скопом не удавалось никогда и никому — массовые обращения вели не к церкви, а уходу от духа Иисуса Христа. Не согласен я и с тем, что в существующих христианских церквах реализуется Дух Христов или импульс Духа Божия, который с самого начала вошел в них. Какой Дух Христов при столь сильной межконфессиональной вражде и дележе всего и вся?.. Каков Дух Христов, если два тысячелетия власть церкви держалась на контроле над людским воображением и людскими страхами?.. Каков Дух Христов, когда догматы христианской религии — апокалипсиса, наказания, суда, ада, расплаты за грехи — сами выглядят как величайшие богохульства?..

Увы, церковь слишком человечна, нетерпимость, властолюбие и честолюбие никогда в ней не переводились и не изживались, и оправдать исторические грехи ее невозможно никакими словесными уловками. Да и не оправдания здесь нужны, но только выяснение ошибок, приведших к ослаблению первоначального Христова импульса, Духа Божия, обретения Бога в недрах самих верующих.

Когда к Аврааму Линкольну предложили использовать лозунг «Мы — американцы и с нами Бог!», он резонно заметил, что надо не тешить себя мечтами, что с нами Бог, а подвизаться, чтобы самим быть с Богом.

Не вполне согласен я и с тем, что церковью называется всемирное общество верующих: возможно, так должно было быть на самом деле, но клир превратил церковь в нечто совершенно иное — даже не в «кириакон»[260], но в жесткую церковную иерархию, «вертикаль власти», институт папства или патриаршества. Все божественное, Царство Христово — не от мира сего, тогда как церковь слишком долго строилась на лжи и гонениях, пока не пришел ее собственный черед…

Нам говорят, что уничижение церкви — это уничижение Христа. Но церковь так много занималась самоуничижением во многих смыслах этого слова — от утраты духовности до идолопоклонства и поповского речитатива вместо музыки сфер, — что внешнее уничижение как-то блекнет перед саморазрушением. Церковь, которая по словам апостола Матфея, есть «столп и утверждение истины» (Мф. 16:18) слишком часто оказывалась столпом настоящей дьявольщины.

Один французский писатель писал, что если бы сегодня апостол Павел прошелся по современным городам, то он принял бы христианские обряды за какие-то языческие богослужения: форма и догма полностью восторжествовали над духом и глубиной. Нынешняя христианская церковь — это мимикрия, камуфляж, подделка под дух Христа, давно ушедший из церкви, носящей его имя.

Я убежден в том, что учение самого Иисуса — не психология убогих и слабых и не идея избранности, но мистериальный опыт, добываемый огромной работой сознания и духовной практикой. И только многовековое извращение идей Христа привело к тому, что христианство стало средством психологической защиты масс перед лицом собственной ничтожности и неспособности к самоопределению. По словам великого немецкого мыслителя Карла Ясперса, отцы церкви «извратили ценности, изобретя моральные идеалы, которые — до тех пор, пока в них верят, — превращают их немощь в мощь, а их ничтожество — в ценность». Вместо Царства Небесного на земле христианство проповедовало презумпцию перманентной виновности человека: человек — грешен! Такая позиция была катализатором и оправданием религиозных преступлений и войн, инквизиции, охоты на ведьм и борьбы со знанием.

Отцы Церкви и авторы канонических евангелий позаботились о том, чтобы не допускать инакомыслия в собственные ряды. Они жестко выступали против еретиков, но, вразумленные идеями Учителя, все-таки воздерживались от их физического уничтожения. Апостол Павел в Послании Титу писал: «Еретика после первого и второго вразумления отвращайся, зная, что таковой развратился и грешит, будучи самоосужден». Апостолы Павел и Иоанн ставили еретика в один ряд с прелюбодеем, грабителем и пьяницей, запрещали общение с ним, но все-таки не требовали считать его за врага.

Церковь предала анафеме Афанасия Великого, Иоанна Дамаскина (четырежды), Уиклифа, Спинозу, Паганини, Толстого. Заглянем в Википедию, перечислим некоторых исторических и церковных деятелей, подвергнутых анафеме русской православной церковью (отечественной и заграничной): тверской князь Александр Михайлович (1329), Дмитрий Донской (1378), Степан Разин (1671), Иван Мазепа (1708), Емельян Пугачев (1775), Лев Толстой (1901), А. А. Марков (1912), профессор Ленинградской духовной академии А. Осипов (1959), В. И. Ленин (1970), Глеб Якунин (1997), Филарет (Денисенко) (1997)… И ныне Освященный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви (2004), следуя апостольской традиции, объявляет, что «новые религиозные движения» с христианством несовместимы, а люди, разделяющие учения этих движений, а тем более способствующие их распространению, сами отлучили себя от православной церкви.

Католическая церковь подвергла анафеме (единожды или многократно): императора Генриха IV (1080), императора Михаил Палеолога (1179), Яна Гуса (1411), короля Чехии Йиржи (1466), Жанну д’Арк (1453), Джироламо Савонаролу (1497), Мартина Лютера (1521), Джордано Бруно (1600), Лео Таксиля (1897)…

Между тем в Новом Завете слово «анафема» употребляется только апостолом Павлом: «Кто не любит Господа Иисуса Христа, анафема, маранафа (1 Кор. 16:22)»[261]. Там же есть такие слова: «Надлежит быть и разномыслиям между вами». Иисус прекрасно понимал силу единства, подкрепляемого многообразием. Феномен еретичества — это прямое нарушение заповедей Иисуса как о любви, так и об укреплении внутреннего единства внешним многообразием. У меня вызывает абсолютное недоумение, что и сегодня, в XXI веке, веке бесконечных перевоплощений и взаимовлияний, когда в мире уже не осталось ни одной страны, которая имела бы единый стиль и дух, тоталитарные правительства и тоталитарная церковь продолжают держаться «строя и плаца» — разрушительных по своей природе единомыслия и «сомкнутых рядов». Я уверен, что уже в наше время отец Александр Мень поплатился жизнью именно за свои писания, за призывы к церковному плюрализму и разномыслию:

…Мы не должны смотреть на те формы, которые нас не устраивают, которые кажутся нам устаревшими, как на нечто дегенеративное или же как на пережиток минувших веков. Мы должны на это смотреть как на одну из форм духовности. Более того, здесь нам становятся понятными слова Нового Завета: «Надлежит быть разномыслиям».

Когда Новый Завет устами апостола говорит: «К свободе призваны вы, братья!», то это говорит именно Иисус Христос, понимающий губительность несвободы, зашоренности и закрытости для духовности человека. Когда народ сам унижает свою веру — в ее внешних и внутренних проявлениях, — а церковь при этом служит не Господу, а Государю, то чего же ждать от такой религии и такой веры?..

Я разумею, что в традиционном христианстве массу устраивает именно догма, несвобода, ненужность думать и действовать самому. «То, что людям хочется несвободного христианства, то, что люди тянутся именно к рабству, — это страшная вещь, и это встречается каждодневно, мы с этим непрерывно сталкиваемся. Люди не хотят свободы» (отец Александр Мень). Увы, церковь всегда паразитировала на бегстве от свободы, не понимая того, что такая религиозная политика ведет к застою, упадку и разрушению.

Когда презрение к грандиозному миру многих реальностей называют высокой духовностью, а инфантилизм, безответственность и бессилие («Я слаб и беден только потому, что стою выше материальных ценностей. Я — духовный!») маскируют «истинной верой», то это не путь напряженной духовной жизни Иисуса Христа, а маскировка слабости и глубинной жалости к себе — комплекса неполноценности, часто перерастающего в болезненную манию величия.

Весь мой жизненный опыт демонстрирует опасность легковерия — принятия чужих принципов и идей за непреложную истину, наследования чьей-то веры и чьей-то правды. Идти за толпой в религии не менее опасно, чем в политике. Легковерие ведет к тоталитаризму как в области государственности, так и в области знания или веры. Как нельзя узнать вкуса устриц, не попробовав их, так нельзя принимать веру «по наследству» — тут мало даже пробы, здесь нужна огромная работа души. Увы, слишком часто люди отказываются от необходимости получать свой собственный опыт, потому столь распространена утрата почвы под ногами…

Главная проблема религий заключается в том, что основную массу церковных прихожан составляют профаны — малоразвитые люди, верующие по «наследству», ищущие простых способов решения сложных проблем, понимающие всё упрощенно или буквально. С одной стороны, это облегчает их «вербовку», но, с другой, такая «армия» слишком ненадежна — примеры России и Китая демонстрируют, что тысячелетняя церковь может обрушиться в один день.

Христианство часто становится убежищем слабых инфантильных душ, и именно поэтому на каждом шагу так себя компрометирует. Оно обещает одарить духовными благами всех, кто пополнит ряды верующих. А в спасение души безо всяких усилий верят те, кому до просветленного состояния еще очень далеко.

Духовный рост во все времена требовал огромного мужества и непомерных усилий, которые мало кому по зубам.

Неслучайно у мыслящих, думающих, продвинутых православных священников возникает вопрос: почему Господь не дает своей церкви путей более легких, почему так мало успеха она имеет на протяжении столетий? И тут же они дают ответ: измена закону Божию никогда не была безнаказанной, всегда было некое возмездие за отступничество[262]. Мне не импонируют слова о наказании и возмездии, но мысль ясна…

У Александра Меня я нашел очень еретическую и весьма правильную мысль: ни один храм на земле не был закрыт без воли Божией, потому что всегда отнималось только у недостойных, в качестве урока, предупреждения, нахождение правильного пути.

Вам даны жизнь и смерть, говорится в Книге Второзакония, избирайте сами себе путь. «И не говорите себе, что у нас храм Господень, — говорит Иеремия. — Будет уничтожен и храм, и о ковчеге никто не вспомнит».

Конечно, мы жалеем храм Христа Спасителя, который был разрушен, — бесспорно. Но, с другой стороны, мы понимаем, что было что-то в нашей жизни христианской, что позволило его разрушить.

Ярким свидетельством неуважения христианской церкви к Иисусу Христу я считаю храмы в Израиле, связанные с его рождением и смертью. Храм Гроба Господня, величайшая святыня христианства, — это просто его позор в камне: мрачный, грубый, нелепый, бесстильный, безобразный, превращенный чуть ли не в прохожий двор… Как сказал кто-то из священнослужителей об этом храме — «зеркало состояния христианства».

Во все времена находились церковные подвижники, реформаторы, инакомыслящие, пытавшиеся противостоять тоталитаризации и империализации церкви: катары, альбигойцы, клюнийское движение, первые христианские братства, Франциск Ассизский, Уиклиф, Ян Гус, Лютер, Кальвин, широкое реформационное движение, в наши дни церковные диссиденты — всё это было спасительным для христианства при условии, что не следовало по пути папства, как это, например, случилось с нищенствующими орденами.

Увы, церковь так и не усвоила обращенный к себе антинарциссический призыв: «Врачу, исцелися сам». Самолюбование она поставила на место самоисцеления — такова одна из главных причин ее естественного упадка, ее внутренней незрелости, череды ее непростительных ошибок, особенно в борьбе с еретичеством. Кстати, средневековая церковь боролась с еретиками так же, как современная — с Мадонной, «Кодом да Винчи», «Страстями Христовыми», находками в Наг-Хаммади, современными текстологическими исследованиями Священного Писания, Интернетом…

Вместо развития и воспитания духовности христианская церковь, пользуясь изощренными тоталитарными методами деформации сознания, эксплуатируя массовое бессознательное, занялась зомбированием неофитов в корыстных интересах — власть «пастырей» над душами «овец», обогащение, уничтожение инакомыслия, подавление духа человеческого и ростков нового сознания…

Кстати, тоталитарные секты многому научились у христианской церкви, а их нынешнее процветание является ярким примером перехвата инициативы и дряхления института церкви. На смену массовому мошенничеству приходит узкогрупповой «наперсток» — все эти хаббарды, муны, виссарионы, асахары, эпплуайты, дэви марии… Возрождаются славянское язычество, астрология, спиритические общества, претендующие на обладание некоей «древней мудростью», сокрытой от непосвященных.

Вместо того чтобы стать инструментом Христа, инструментом христианства, средством побуждения к высшей духовной жизни, институтом удовлетворения существующих в обществе запросов и демонстратором богоявления и богоприсутствия, церковь пошла по пути догматической обрядовости, святых мощей, иконопочитания, канонизации святых и… откровенных злодеев. Но ведь чем взрослее церковь, тем меньше в ней мишуры. Служение Богу определяется не религиозным ритуалом, но персональным отношением к человеку другой веры. Абсолютное большинство христиан просто забыло, что главными чертами их земного бога были терпимость и любовь.

Кстати, Иисус связывал судьбы народов и цивилизаций с их духовным и нравственным состоянием: «Если бы Содом и Гоморра покаялись, то стояли б до сих пор». Он как бы предвидел, что падение культур и крупнейших христианских центров (Рима, Византии, Александрии, Российской империи) может быть результатом более духовного, нежели материального упадка…

Европейское христианство подтачивает не либерализм или, наоборот, ущемление прав христианских церквей, как считают наши[263], но внутренние мутации, никак не связанные с «либеральным богословием». Упадок православия в России гораздо больше связан с консервативными, изжившими себя, идущими вразрез с демократическими и либеральными принципами современного общества, чем с «тлетворным влиянием демократов». Фундаментализм — главная опасность для церкви, причем опасность в высшей степени разрушительная. Тезисы «я прав, а ты нет!», «святая правда только с нами!», «православие превыше всего!» всегда вели и будут вести к закату.

Я никогда не соглашусь с тем, что «либерализация христианства — это то, что его погубит, а вместе с ним и весь христианский мир»[264]. Либерализация и обновление — это единственное, что может спасти церковь от махровой реакции, все еще царящей в среде высшего духовенства.

Хотелось бы надеяться, что всё христианство еще впереди, что новое сознание и новый мир Иисуса только ждут своей реализации. Христианство — не новая этика, а новое сознание, новая жизнь — жизнь, которая приводит человека в непосредственное соприкосновение с Богом, с тем, что Иисус называл Царством Божиим на земле.

У меня нет сомнений в том, что грандиозное здание христианской церкви возводилось с благими намерениями. Но вся история человечества учит тому, что благие намерения часто сопровождаются иллюзиями, заблуждениями, шорами, самообманом, тривиальной глупостью — нередко сознательными или бессознательными фальсификациями, то есть всем тем, что делает строение шатким и недолговечным. Увы, основной причиной растущего от века к веку упадка христианства является именно его строительство на песке такого рода «благих намерений», осложненное всем комплексом «слишком человеческого». Обожествление церковью Иисуса Христа превратило величайшего из когда-либо живших людей в языческого идола — и со временем это открывается все большему и большему количеству людей. В монотеистических религиях обожествление человека считается величайшим грехом, ставящим под сомнение основу единобожия.

Томас Джефферсон в письме своему предшественнику Джону Адамсу писал: «Наступит время, когда таинственное зарождение Иисуса от сверхъестественного существа в чреве девственницы будет восприниматься в одном ряду с мифом о зарождении Минервы в голове Юпитера». Так вот, это время уже наступило… Недавно появился даже иронический термин «христианин, идущий на поправку», то есть выздоравливающий от несуразностей церковных фальсификаций.

Вот почему так необходима новая реформация — еще один возврат к «чистоте истоков», к исторической правде об истинном духовном величии и торжестве идей Иисуса Христа, на два тысячелетия упредившего новое сознание человечества.

Идея Бога позволяет человеку вырваться за пределы бытия и стать сопричастным миру. «С нами Бог!» — означает, что мы не просто защищены, но и вооружены. Бог нас не только просветляет, но и адаптирует — защищает, спасает от проблем жизни. Религиозность — мощнейшая защита и механизм снятия тревог. Но не только. Религиозность рождает мораль и альтруизм, бескорыстие и самопожертвование, никак не вписывающиеся в логику естественного отбора. «Человек не Бог: именно поэтому ему необходимо болеутоляющее, чтобы оставаться человеком в экстремальной ситуации, и негуманно лишать его этой возможности, не давая ничего взамен» (В. Ф. Чешко).

Наука принципиально не способна опровергнуть веру, потому что любая логика неизбежно выводит дискурс за его пределы — в ту сферу метафизики, где стандартные процедуры верификации становятся некорректными и бессмысленными. Невозможно силлогизмами и аргументами доказать или опровергнуть то, что находится за полем их применимости. По словам Эндрю Ньюберга, «мы вовсе не говорим, что мозг создает Бога — мы отмечаем, что наш мозг естественным путем создает механизмы, которые делают возможным религиозный опыт». Давно необходим консенсус между знанием и верой, наукой и религией.

Сегодня даже наука не отрицает огромную роль религиозности как средства интеграции, выживания и эволюции человечества. Во все времена религия брала на себя функцию обеспечения стабильности и целостности. Как мы видели, разрозненные племена арабов, обретя Коран, менее чем за сто лет превратились в самую мощную силу, покорившую половину Древнего мира и только по исторической случайности не обратившую в ислам всю Европу еще в VIII веке.

Проблема Бога сегодня не менее актуальна, чем две тысячи лет тому назад, потому что человек всегда был устремлен к сближению сущего и должного, земного и небесного, человеческого и божественного — к «точке Омега», как называл финал процесса творческой эволюции Тейяр де Шарден. Слава Богу, даже твердолобые ученые-рационалисты (рационализм и есть основа твердолобости) сегодня осознают всю тщету замены религии наукой, также основанной на вере. Бог — не часть нашей души, но наша душа — часть Бога. Вот почему религия вечна, а церковь преходяща, как все плоды рук человеческих.

Примечания

1

Деяния святых Апостолов, 17:28; цитата из поэмы Арата Солойского «Файномена» (III в. до н. э.).

2

См. книгу И. И. Гарина «Эволюция души: новое сознание». В печати.

3

См. книгу Р. Пенроуа «Новый ум короля» (М.: Эдиториал, 2003) и теорему К. Гёделя о неполноте.

4

Историчность Иисуса отрицали Р. Ю. Виппер, С. И. Ковалев, Я. А. Ленцман, И. А. Крывелев и многие другие.

5

См. книгу Л. Шиффмана «От текста к традиции…» (М.: Мосты культуры, 2002).

6

Пороховой заговор — неудачная попытка группы английских католиков взорвать здание парламента с целью уничтожения симпатизировавшего протестантам короля Якова (1605).

7

Здесь автор имеет в виду возникшие и исчезнувшие в наши дни мессианские культы дикарей, обожествивших мифологизированного главаря белых пришельцев.

8

Под фальсификациями христианства я понимаю многочисленные подделки христианских святынь в эпоху первых соборов раннего Средневековья, разоблаченные еще Исааком Ньютоном. См. книгу И. И. Гарина «Ньютон» (К.; 2008).

9

Скрытое цитирование «Белой богини» Р. Грейвса.

10

Автор цитирует книгу Джона Робертсона Honest to God («Честный — Богу»).

11

Ричард Бартон — суфий, автор поэмы «Касыда».

12

Автор цитирует М. Ганди.

13

Скрытое цитирование суфийской поэмы «Касыда» Ричарда Бартона.

14

Одна из идей суфизма.

15

Л. Фейербах: «Теология есть не что иное, как антропология», «Всякое откровение Божие есть только откровение человеческой природы».

16

См. книгу И. И. Гарина «Бог в тебе» (М.: Терра-книжный клуб, 2008).

17

Здесь автор излагает идею «Евангелия от Филиппа».

18

В индуизме — уравновешенность, невозмутимость.

19

Здесь аллюзия на тему Тимоти Лири: «Если мы здесь по воле Бога — мы направляемся к Богу. Если же мы здесь по воле слепого случая, логично заключает человеческий разум, — мы идем в никуда. Отсюда рождается страх перед будущим».

20

Здесь имеется в виду мысль Виктора Франкла: «Цель психотерапии — исцеление души, цель же религии — спасение души».

21

Когда они думают о Боге, которого не в состоянии постигнуть, то в действительности думают о самих себе, а не о Нем; они сравнивают Его не с Ним же, а с собой (лат.).

22

Ля Флеш — город во Франции с одноименной престижной иезуитской коллегией, основанной Генрихом IV в XVII веке. В этой коллегии учились многие выдающиеся деятели культуры и в их числе Р. Декарт, П. Мерсенн, наш П. Могила.

23

Гарин И. Эйнштейн. К.: Мастер-класс, 2008. 276 с.

24

Стих из «Тайного сада» Махмуда Шабистари.

25

Автор имеет виду книгу Докинза Р. «Бог как иллюзия» (М.: Азбука-классика, 2016).

26

Мысль П. Б. Ганнушкина.

27

Автор имеет в виду книгу Ричарда Докинза «Бог как иллюзия».

28

Автор имеет в виду статью с таким названием богоборца Ричарда Докинза.

29

Так назывался атеистический документальный фильм, поставленный на английском телевидении в 2006 году Р. Докинзом.

30

См. журнал «Поиск» (1998. № 29–30).

31

Наиболее известные книги о Христе: Г. В. Ф. Гегель «Жизнь Иисуса», Д. Ф. Штраус «Жизнь Иисуса», Э. Ренан «Жизнь Иисуса», Ф. Фаррар «Жизнь Иисуса Христа», Д. С. Мережковский «Иисус Неизвестный», Л. Н. Толстой «Учение Христа, изложенное для детей», К. Э. Циолковский «Воскресение галилейского плотника», Ф. Мориак «Жизнь Иисуса», А. Мень «Сын Человеческий», А. С. Иванов «Жизнь Иисуса Христа», Б. В. Сапунов «Земная жизнь Иисуса», Е. Уайт «Христос — надежда мира», Д. Фидлер «Иисус Христос — солнце Бога», Г. А. Уэллс «Был ли Иисус?», Э. Н. Уилсон «Иисус», Р. Л. Фокс «Неподлинная версия», Р. Грейвз «Царь Иисус».

32

Логос — Слово Бога, посредник между Богом и людьми.

33

«Мессия — это тот, кто любит весь мир и гибнет во имя своей любви», — здесь автор цитирует «Последнее искушение» Н. Казандзакиса.

34

Реминисценция мысли С. С. Аверинцева.

35

Оlmstead А. Т. Jesus in the Light of History. N. Y., 1942.

36

Арамейский язык, на котором разговаривал Иисус, представлял собой сирийское наречие, смешанное с еврейским. Иудейско-арамейский язык — язык вавилонского Талмуда и вавилонских таргумов.

37

Некоторые авторы считают, что Иосиф был не плотником, а разнорабочим, специализирующимся по ремонту инвентаря. Так или иначе, он принадлежал к нижним стратам иудейского общества.

38

Одно из преданий гласит, что «Иисусу было девятнадцать лет, когда умер Иосиф».

39

Монархианцы Феодот, Артемон и Праксей выступали против учения Иустина Философа о божественности Иисуса Христа.

40

Иосиф Флавий (37 — после 100) — еврейский историк. Он участвовал в антиримском восстании в Иудее и сдался римлянам в плен. Отпущенный на свободу Титом, принял его родовое имя Флавий. Получив римское гражданство и переехав в столицу империи, написал ряд исторических произведений, ценность которых неоспорима.

41

Автор цитирует «Последнее искушение» Никоса Казандзакиса.

42

Автор цитирует «Последнее искушение» Никоса Казандзакиса.

43

Как мы увидим, аббревиатура I. N. R. I. имеет и иные расшифровки.

44

Мысль, принадлежащая П. Декурселю.

45

Фактически здесь повторена идея Второзакония (13:6–9, 17:1–6), призывающего убивать иноверцев: «И да не пощадит его глаз твой, не жалей его, не прикрывай его, но убей его…» Этот пассаж был дорог инквизиторам, ибо оправдывал использование костров, венчавших аутодафе.

46

Автор цитирует игумена Варфоломея (Васюкова).

47

Строка 50 Псалмов гласит: «Сердце чисто созижди во мне, Боже…»

48

Христос евангелий говорил о необходимости соблюдения еврейского Закона до йоты.

49

Иоанн 1, 1; в последней фразе арамейская аллитерация: «убба» (лоно) и «Абба» (Отец).

50

Суфийские поговорки, см. Идрис Шах «Суфии». Кстати, с мистериями откровения и тайнами Пути можно познакомиться в «Дарах (глубокого) знания» Шахабуддина Сухраварди (1145–1235).

51

Широко распространенные в XIX веке представления мифологической школы, ставившей под сомнение само существование исторического Иисуса (Шарль Дюпуи, Константин Вольней, Бруно Бауэр и др.) и считавшей все свидетельства о нем сфабрикованными в эпоху Никейского собора подделками, ныне окончательно отброшены исторической наукой.

52

Относительно путеводной «звезды волхвов» в настоящее время имеется ряд гипотез: кроме мистического знака небес, это могла быть комета, вспышка сверхновой звезды, о которой сообщали в те годы китайские астрономы, а также «вещий знак», состоявший в сближении двух «царских» планет Юпитера и Сатурна за 7 лет до н. э.

53

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса» (М.: Амрита-Русь, 2004. С. 111).

54

Формула иудейского Яхве как Творца мира; это же — синоним формулы «Бог во мне».

55

Матфей, 7:13–14; 11:12.

56

Заметим, что в религии богооткровения само слово «завет» означает единение Творца с человеком.

57

Обетование — обещание, пророчество о грядущих дарах Божиих.

58

Из этих слов «Послания к Римлянам» следует, что, во-первых, богосыновство — качество приобретаемое, зависящее от самого человека, и, во-вторых, что Сын Божий может жить в сердцах человеческих так, как он жил в апостоле Павле.

59

Более детально проблема мистических чудес изложена автором в двухтомнике «Что такое мистика?». Здесь можно добавить, что еще Блаженный Августин говорил: «Чудеса противоречат не природе, а известной нам природе». Личность Христа и созданного им учения глубоко мистичны — отсюда «беспомощность исторической науки в решении загадки Иисуса» (Н. Бердяев). Отсюда же генеральная идея автора, что полнота познания феномена «Иисус Христос» достигается исключительно посредством синтеза науки и мистики.

60

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… (С. 138–139, 304–305).

61

Матфей, 7:15 и Лука, 6:43–46.

62

Скала (камень) — по-арамейски Кифа и по-гречески Петр.

63

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… (С. 185).

64

Сведения о наличии у Иисуса родных братьев оспариваются — скорее всего у него были многочисленные двоюродные братья. О том, что он мог быть единственным сыном Марии, косвенно свидетельствует следующее обстоятельство: перед смертью он поручил заботу о ней не братьям, а одному из своих учеников.

65

Родные Иисуса сделали даже попытку увести Иисуса из Капернаума в Назарет, но им не удалось проникнуть в дом, где жил равви. После этого события Марии стало тягостно оставаться среди назаретян, видевших в своем земляке человека, тронувшегося умом.

66

По евангельской версии, именно близкие провоцировали Иисуса творить чудеса в Иерусалиме: «Если ты это делаешь — яви себя миру…»

67

Автор цитирует книгу Д. Штрауса Д. «Жизнь Иисуса». Т. 1 (М.: Республика, 1992. С. 195).

68

Мень Александр. Сын человеческий. М.: Изд. Дом «Жизнь с Богом», 2008. С. 9.

69

Следует понимать, что все евангелия — не «биографии» Иисуса Христа, а «свидетельства веры» (Р. Бультман). Собственно, об этом сказано и в самом Новом Завете: «Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его».

70

Равви или Рабби — по-еврейски означает «мой учитель», таково почтительное обращение к наставнику веры среди иудеев.

71

Притчи широко использовались иудейскими равви, но Иисус положил этот литературный прием в основу своей наставнической деятельности, считая, что притча глубоко западает в душу.

72

Эккерман И. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М.: Худож. лит., 1981.

73

Автор цитирует трактат Оригена «Против Цельса», VI, 75.

74

В ряде работ автора высказано мнение, что основателями христианской церкви скорее являются некоторые из его апостолов, нежели сам Иисус; апостолы — по-гречески посланники, в ветхозаветной церкви — шелухим.

75

Автор цитирует книгу отца А. Меня «Сын Человеческий» (С. 158).

76

Там же. С. 192.

77

Там же. С. 125.

78

Автор склонен считать, что героический энтузиазм, харизматичность провозвестников новых идей также питается живым и глубоким ощущением богоприсутствия.

79

Мытарь или габай — всеми презираемые сборщики имперских налогов в Палестине.

80

Матфей, 9:12–13.

81

Возможно, приемам вероцелительства Иисус обучился у своих учителей, ессеев или александрийцев. Нет никаких сомнений в том, что он в совершенстве владел приемами плацебо и, как о том засвидетельствовал апостол Матфей, 10:8, научил им своих учеников.

82

См.: Гарин И. И. Что такое мистика. Т. 1. М.: Терра-книжный клуб, 2004.

83

Духовный целитель (англ.).

84

Некоторые чудеса, которые творил Иисус, при ближайшем рассмотрении, являлись древними способами лечения. Например, один исцеленный признавался фарисеям: «Человек по имени Иисус смесь положил мне на глаза, и умылся я, и вижу».

85

Здесь — первый служитель.

86

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… (С. 202–203).

87

Автор цитирует книгу отца А. Меня «Сын Человеческий»… (С. 304).

88

Там же. С. 305.

89

Иоанн, 12:31.

90

Матфей, 13:52.

91

На самом деле такие попытки все-таки предпринимались, но когда назаретяне привели к односельчанину больных с требованием исцелить их, чуда не произошло: божественная сила Иисуса натолкнулась на глухую стену недоверия, и он сам был поражен их нежеланием принять эту силу. Именно тогда были произнесены знаменитые слова «нет пророка в своем отечестве». В другой раз, когда Галилейский Наставник попытался проповедовать в Назарете, по свидетельству апостола Луки, 4:16–30, его едва не убили.

92

Сказанное относится не только к вероцелительству, но и к «посмертному существованию». После смерти Иисус являлся лишь тем, кто страстно верил в него: лишь те, кто любили его и были избраны им на служение, смогли, по свидетельству апостолов, «увидеть Славу Его, как Единородного от Отца, полного благодати и истины».

93

«Униженный и поруганный Сын Божий» — так говорил о Христе апостол Павел.

94

Иуда Гавлонит — предводитель партии зелотов, или «ревнителей», возглавивший несколько восстаний в Галилее после смерти царя Ирода. Отвергал любую власть над народом Божиим, кроме власти Творца. Мятеж был подавлен римлянами, многие повстанцы были распяты, а сам Гавлонит убит в сражении.

95

Йоан Гиркан — еврейский лидер эпохи Маккавеев, который настаивал на массовом обращении в иудаизм жителей покоренных земель.

96

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… С. 195.

97

На самом деле многие фарисеи позже примкнули к христианам. Кстати сам Гиллель во многом упредил Христа и, как свидетельствует Талмуд, «изъяснялся на языке простого народа». Во времена Иисуса во главе фарисеев стоял внук Гиллеля Гамалиил, проявивший большую терпимость к учению Христа. Как известно, член старейшин Никодим признал в нем Учителя и стал тайным последователем Иисуса. То же можно сказать и о знатном старейшине из Иерусалима Иосифе Аримафейском.

98

Эти пророчества Иисуса, сделанные под влиянием иудейской апокалиптики, первые христиане позже истолковывали в том духе, что после падения Храма воскресший Христос явится царствовать над миром.

99

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… (С. 255).

100

Эта фраза Иисуса Христа отрицается всеми евангелистами, за исключением Иоанна. Авторы синоптических евангелий считали ее лжесвидетельством, направленным против Учителя, может быть, не понимая аллегорического иносказания, которое тот имел в виду.

101

Согласно иудейскому закону, хула против храма являлась хулой против самого Бога.

102

Любопытно, что в начале новой эры ни один из людей, объявлявших себя Мессией в Иудее, не предавался суду раввинами, а Бар-Кохба был признан Мессией одним из самых выдающихся раввинов Акибой.

103

Автор приводит название статьи, опубликованной в журнале «Логос», Париж-Брюссель, 1973, № 11–12, с. 85.

104

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… (С. 270–271).

105

Автор перечисляет рассудочных мыслителей, очищавших христианство от чудес и таинств и видевших в Иисусе Христе лишь великого носителя «подлинной нравственности». Все они так или иначе отделяли «исторического Иисуса» от «Христа легенды». Их кредо было близко к доктрине Л. Н. Толстого: Иисус воплотил в себе идеал высокой веры и был гениальным учителем нравственности, но он не был Сыном Божиим в христианском смысле.

106

Здесь автор ведет скрытую полемику с Э. Ренаном, требовавшим свободы биографа от какой-либо абсолютной веры, которую никогда не удается примирить с историей — имеется в виду свобода художника от канонов христианского догматизма.

107

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… (С. 69).

108

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… С. 119.

109

Автор цитирует книгу Н. А. Бердяева «Философия свободного духа. Проблематика и апология христианства» (М.: Республика, 1994. С. 129).

110

Иоанн Хаматвил, Креститель — предтеча Иисуса, называл себя «гласом вопиющего», то есть голосом вестника. Крещение, по Иоанну, означало рождение человека для новой жизни. По свидетельству Иосифа Флавия, Иоанн учил народ вести чистый образ жизни, быть справедливыми друг к другу и благоговейными к Предвечному. Свою проповедническую деятельность сын Марии начал после крещения и благословения Иоанном. Имеются сведения о родственных отношениях Иоанна и Иисуса.

111

См.: Трубецкой С. Учение о Логосе и его истории. М.: Юрайт, 2020.

112

Более подробно см. книги И. Гарина: Соловьев. Харьков: Гариниздат, 1994; Пророки и поэты. Т. 3. М., 1994; Что такое мистика. Т. 2…

113

Стихотворение А. К. Толстого «Меня, во мраке и в пыли…»

114

Самоцитирование, см.: Гарин И. И. Что такое мистика. Т. 2… С. 655–656.

115

Автор цитирует книгу В. С. Соловьева «Чтения о богочеловечестве» (СПб.: Худож. лит., 1994. С. 154).

116

Следует заметить, что В. С. Соловьев специально подчеркивал тождественность такого определения человека догматическим канонам Вселенских соборов V–VII веков, то есть определения, выработанного в борьбе ортодоксов с несторианской, монофизитской и монофелитской ересями.

117

Автор цитирует книгу В. С. Соловьева «Чтения о богочеловечестве»…

118

Автор цитирует книгу «Чтения о богочеловечестве» В. С. Соловьева.

119

Матфей, 24:36; Марк, 13:32.

120

Лука, 17:20.

121

Автор цитирует книгу Э. Ренана «Жизнь Иисуса»… С. 316.

122

Матфей, 6:10, 33; Марк, 12:34; Лука, 11:2; 12:31; 17:20, 21.

123

Марк, 6:13; 16:18.

124

Здесь Н. А. Бердяев перефразирует Сен-Мартена, который говорил: «Человек — вот лучшее из когда-либо возможных толкований Библии». Библия в равной мере символизирует пути как Бога, так и человека.

125

Автор цитирует Д. Уайта, см.: Гарин И. И. Что такое мистика. Т. 2… С. 328–329.

126

Самоцитирование, см.: Гарин И. И. Что такое мистика. Т. 2… С. 344–345.

127

Самоцитирование, см.: Гарин И. И. Что такое мистика. Т. 2… С. 352.

128

Автор цитирует Б. Спинозу, весьма далекого от христианства.

129

Автор цитирует название книги Ф. Шаффа.

130

Автор цитирует Д. Уайта, см.: Что такое мистика. Т. 2… С. 329–330.

131

Самоцитирование, см.: Там же. С. 324.

132

В Торе так назывались праведники народа Господня и цари, помазанные на престол.

133

См. книгу И. И. Гарина «Эволюция души: новое сознание». В печати.

134

Евреи не называют Тору и Танах Ветхим Заветом — это чисто христианское ее название.

135

Танах — принятое в иврите название еврейского Священного Писания (в христианской традиции практически полностью соответствует — Ветхому Завету). Слово «Танах» представляет собой акроним (начальные буквы) названий трех разделов еврейского Священного Писания — это Тора (Пятикнижие), Невиим (Пророки) и Ктувим (произведения мудрецов и молитвенная поэзия).

136

Вiblia — по-гречески «книги».

137

Подробнее см. книгу Джонатана Кирша «Моисей» (Книги Ballantine: Новое издание, 1999).

138

Подробнее см. обзор Д. Конторера «Библейская критика» (МАХАНАИМ, еврейский культурно-религиозный центр, http://www.maсhanaim.org/tanaсh/_bikoret/kont1.htm.

139

Масореты — корпорация иудаистских книжников, работавшая над адаптацией ветхозаветного текста для внебогослужебного чтения.

140

См. книгу Майкла Дрознина «Библейский код» (М.: «Иностранка», 2004).

141

Название «Вульгата» (versio vulgatа — общепринятый перевод) первоначально относили к старолатинскому переводу Ветхого Завета (Vetus Latina), но в XIII в. его распространили на библейский перевод Иеронима. На Тридентском соборе (1545–1563) Вульгата была канонизирована в качестве нормативного текста, имеющего одинаковое достоинство с греческим оригиналом.

142

Беркович Э. Вера после Катастрофы. Иерусалим: И-т публикаций по вопросам иудаизма для репатриантов, 1990.

143

См. книгу Э. Берковича «Вера после Катастрофы»…

144

Goodspeed Е. J. A History of Early Christian Literature. Chiсago, 1942.

145

Brown R. E. The Community of the Beloved Disсiple. N. Y.: Paulist Press, 1979. Р. 22–23.

146

Приведу ранний текст молитвы: «Отче! Да святится Твое имя. Да придет Твое Царство. Наш ежедневный хлеб подавай нам каждый день. И прости нам наши грехи, потому что и мы сами прощаем всякому, кто нам должен. И не введи нас во искушение». Вот современный вариант: «Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный подавай нам на каждый день; и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого» (Лука 11:2–4).

147

Впервые четыре евангелия названы каноническими в «Апостольских правилах» (IV век) и решениях Лаодикийского собора (364 г.).

148

Апокриф в переводе на русский означает «тайный», «сокровенный», «сакральный».

149

Haskins Susan. Mary Magdalen: Myth and Metaphor. N. Y.: Harper Collins, 1993.

150

С полным списком найденных в Наг-Хаммади сочинений можно познакомиться в книге «Библиотека Наг-Хаммади» см.: Sсholer D. M. Nag Hammadi Bibliography, 1948–1969. Leiden: E. J. Brill, 1971.

151

Трофимова М. К. Историко-философские вопросы гностицизма. М., 1979.

152

Другие известные гностики — Симон Гиттонский, Досифей, Менандр, Иустин Гностик, Керинф, Саторнил, Карпократ.

153

Мандеи — от арамейск. слова манда — гнозис, знание.

154

Возможно, Фома действительно был братом Иисуса, известным благодаря особой близости Учителю. У него даже была кличка «дидимос», то есть «двойник» или «близнец», и он был единственным из учеников, кто готов был погибнуть вместе с Христом: «…Пойдем и мы умрем с Ним» (Ин. 11:16).

155

В арамейском языке Дух Святой — женского рода.

156

Иосиф Аримафейский — житель Иерусалима и поклонник Иисуса, который испросил разрешения властей упокоить тело распятого в своем гроте.

157

Среди учеников Иисуса легенда называет сборщика податей (мытаря) Левия Матфея.

158

См. по этому поводу книгу: Haskins Susan. Mary Magdalen: Myth and Metaphor. N. Y.: Harper Collins, 1993.

159

Речь идет об отождествлении Марии Магдалины с тремя разными евангельскими персонажами: Марией, упоминаемой в Евангелии от Иоанна как сестра Марфы и Лазаря, которые принимали Иисуса в своем доме в Вифании (Ин. 12:1–8); не названной по имени женщиной, совершившей помазание головы Иисуса в Вифании в доме Симона прокаженного (Мф. 14:3–9, 26:6–7), и грешницей, омывшей ноги Христа миррой в доме Симона фарисея (Лк. 7:36–50).

160

Впрочем, это не помешало некоторым средневековым авторам допустить Марию Магдалину в небесный хор дев рядом с Девой Марией и девицей Екатериной Александрийской, и даже написать, что всемогущий Бог восстановил девственность падшей женщины.

161

Кстати, в православной традиции не только нет отождествления Марии Магдалины с евангельской грешницей, но она почитается исключительно как равноапостольная святая мироносица.

162

Автор цитирует книгу «Секреты кода» Дэна Берстейна (М.: АСТ, 1979).

163

См.: Четверухин А. С. Сочинения гностиков в Берлинском коптском папирусе 8502. 2004. С. 98–99.

164

Brown R. E. The Community of the Beloved Disсiple. N. Y.; 1979. Р. 22–23.

165

Haskins Susan. Mary Magdalen: Myth and Metaphor… Р. 155.

166

Рамон К. Джусино. Мария Магдалина — автор четвертого евангелия?

167

Клаудиа Сетзер (Claudia Setzer. Jewish Responses to Early Christians: History and Polemiсs. Minneapolis: Fortress Press, 1994. 254 p.) считает, что у Иисуса Христа было четыре брата, в их числе Иаков, как минимум две сестры и много дядей и теток, среди которых Иоанн Креститель. Некоторые из них, видимо, стали его учениками и последователями.

168

См. книгу отца Александра Шмемана «Исторический путь православия» (М.: Книжный Клуб «Книговек», 2010).

169

Эта секта названа по имени ее основателя, некоего Элксая или Элхасая, которым создан «Апокалипсис Элхасая».

170

Подробнее с «Евангелием Иуды» можно познакомиться по книге Сьюзан Губар «Биография Иуды».

171

Полный кодекс Чакоса, кроме манускрипта «Евангелия Иуды», написанного на саидском диалекте коптского языка, включал Исход, Апокалипсис, Послания Павла, Послание апостола Петра апостолу Филиппу и еще несколько книг. До наших дней свиток сохранился потому, что коптам запрещалось уничтожать текст, содержащий слово «Бог».

172

В частности, Ириней Лионский писал о существовании «страшной секты каинитов», пользовавшейся «Евангелием Иуды».

173

С помощью радиоуглеродного метода найденный папирус датирован 220–340 гг. н. э.

174

Кстати, задолго до открытия «Евангелия Иуды» Леонид Андреев изображал Иуду как героя, страдальца и жертву одновременно.

175

Автор цитирует начало поэмы А. Б. Черных «Евангелие от Иуды Искариота».

176

Ряд авторов оспаривает эту датировку, считая «Евангелие от Иоанна» самым ранним, написанным в 30-е годы (Алигроу, Кросс, Робинсон, Тремонтан).

177

Учение о Логосе, Слове или Разуме Божьем, как посреднике между бескачественным и неопределимым Богом и человеком, принадлежит Филону Александрийскому (I в. н. э.).

178

Ныне принято считать, что на самом деле апостол Петр прибыл в Рим в начале 60-х гг. I в. Некоторые историки обращают внимание на отсутствие каких-либо прямых упоминаний в Священном Писании о том, что Петр посещал Рим. Об этом не сообщает и Иустин Мученик, писавший в первой половине II века в Риме. Более того, имя Петра отсутствует в послании Павла, адресованном в Рим.

179

Здесь речь идет о мифическом состязании Петра и Симона в воскрешении сына знатной римлянки: после манипуляций Симона мальчик пошевелил головой, но после приказа Петра — встал и начал говорить и ходить: «Воскрешенный же и присутствующие тотчас исповедали Иисуса Христа истинным Богом».

180

Еврейское имя Павла, эллинизированная форма имени Саул. Павел — римское (латин.) имя Савла.

181

Слово «апостол» переводится как «посланник».

182

Согласно христианской легенде, в день Пятидесятницы, то есть через пятьдесят дней после воскрешения Иисуса, в Иерусалиме произошло чудо сошествия Святого Духа на апостолов. В результате они получили дар исцелять, пророчествовать и способность говорить на разных языках.

183

Иаков Зеведеев был убит в 44 году в Иерусалиме.

184

Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви. Т. I. М.: Наука, 1991. С. 46.

185

Докеты исповедовали учение о призрачности тела и телесной жизни Христа; монтанисты выступали против концентрации власти в руках епископов, проповедовали аскетизм и отказ от собственности, гностики пытались синтезировать христианские догматы с греческой философией и восточными религиями.

186

Здесь имеется в виду то место из мифа о Геракле, где новорожденный Геракл задушил двух огромных змей.

187

«Евангелие детства» было переведено на сирийский, коптский, армянский, грузинский, эфиопский и арабский языки. Существовали и древнеславянские переводы этого евангелия.

188

Дональд Синьор — председатель чикагского Католического богословского общества и член Папской Библейской комиссии, которая консультирует Папу Римского.

189

Павликиане — группа христиан, появившаяся в восточных частях Византийской империи после 650 г. Павликиане отвергали Ветхий Завет, ставили особое ударение на Посланиях апостола Павла и относились с большим почтением к «Евангелию от Луки». Павликиане верили в мнимое рождение Христа, в то, что он не пребывал в человеческой плоти и на кресте страдал не по-настоящему. Этим, по мнению критиков, они обесценивали жертву Иисуса. Некоторые идеи павликиан были позже унаследованы катарами.

190

Одно из самых ранних произведений Нового Завета — Адресован христианам семи греческих городов Малой Азии.

191

Согласно христианскому преданию, в Антиохии родилось и само название «христиане» (от греч. слова «Христос», т. е. «Мессия»).

192

Монтанова, или катафригийская, ересь была окончательно осуждена на Никейском соборе (325 г.). Отдельные монтанистские общины просуществовали вплоть до VIII в.

193

С 92 года Климент возглавил римскую общину, позже был отправлен в ссылку в Херсонес Таврический, где умерщвлен в 103 году. По примеру апостола Павла он писал послания к коринфянам. Поликарп родился около 80 года и был учеником апостола Иоанна, который незадолго до смерти поставил Поликарпа во главе Смирнской общины. Позже он приобрел славу главы малоазийской общины. Умер мученической смертью примерно в 166 году. Игнатий благовествовал в Антиохии и мученически умер в 107 году. Говорят, что перед казнью с ним лично беседовал император Траян. Перу Игнатия принадлежит ряд посланий, направленных главным образом против иудействующих христиан. Варнава до обращения был левитом (служителем Иерусалимского храма), вместе с апостолом Павлом совершил благовестническое путешествие, но впоследствии разошелся с ним. Руководил христианской общиной на Кипре, где был побит камнями иудейскими фанатиками-зилотами, которые уничтожали всех отступников от иудаизма.

194

Константин приказал убить своего сына Криспа и сжег в бане свою жену Фаусту.

195

Кстати, святитель Николай избил Ария прямо во время собора.

196

Само это понятие в дальнейшем стало предметом ожесточенных теологических споров и в конце концов уступило другому — «подобосущие».

197

Кафолическая — вселенская, единая.

198

См.: Хокинс Дэвид. Сила vs Насилие. Скрытые мотивы человеческих поступков. СПб.: Изд. группа «Весь», 2010.

199

Мне особенно больно за осуждение Оригена — величайшего христианского мыслителя, подвижника и мученика, создавшего картину мира, «разворачивающегося» из Бога.

200

Православные церкви византийской традиции признают лишь семь Вселенских соборов, проводившихся до Великого церковного раскола.

201

Гибралтар назван по имени командующего, генерала арабской армии Djebel Tariсk.

202

Здесь и далее автор цитирует Гюстава ле Бона.

203

В переносном смысле гекатомба — огромные жертвы войны или террора.

204

Автор цитирует Гюстава ле Бона.

205

Шмеман Александр. Исторический путь православия. М.: Книжный Клуб «Книговек», 2010.

206

Снятие взаимных анафем осуществлено папой Павлом VI и патриархом Афинагором I в 1965 г. Вместе с тем созданная в конце 80-х гг. XX в. комиссия по богословскому диалогу между православными (халкидонским) и нехалкидонскими (монофизитскими) церквами не смогла снять взаимных анафем.

207

Самые древние из них: Константинопольская, Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская. Другие: Русская, Болгарская, Грузинская, Сербская, Румынская. Вышеперечисленные автокефальные церкви возглавляются патриархами, а остальные — митрополитами.

208

В машине Герона положительный или отрицательный ответ на заданный вопрос определялся пением или молчанием механической птички, которая приводилась в действие скрытыми манипуляциями жреца.

209

Автор цитирует отца Александра Меня.

210

Гирш В. Гениальность и вырождение. Одесса: Д-р Н. Лейненберг, 1895. 218 с.

211

Сastеlla Gaston. Histoire des Papes. Zuriсh: Edité par Stauffaсher, 1944.

212

Перечислю официальные титулы Папы Римского: преемник или наместник святого Петра, епископ Рима, викарий Христов, глас Бога на земле, преемник князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской Церкви, Великий понтифик, Примас Италии, архиепископ и митрополит Римской провинции, суверен государства-города Ватикан, раб рабов Божьих.

213

По другим данным, папесса заняла престол в 784 г.

214

Здесь автор имеет в виду начальника лаборатории «X» при Сталине некоего Майрановского.

215

Из-за смерти Юлия II построенная в церкви Сан-Пьетро-Ин-Винколи гробница оказалась жалким подобием первоначального замысла.

216

Подробнее см.: Реформация и Раскол // Гарин И. И. Мудрость веков. Т. 2. Харьков: Фолио, 2020.

217

Филиокве — принятая в VII веке западной церковью добавка к Символу Веры, согласно которой Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Сына (латин. filioque — и от Сына). Этот догмат не признан православной церковью, что послужило одним из поводов для разделения церквей.

218

Один из походов даже назывался «Крестовым походом детей» (1212).

219

Изданный в 313 году «Эдикт веротерпимости» Константина Великого положил конец преследованию христиан.

220

Автор цитирует документ испанских кортесов 1812 года.

221

Стихотворение Лонгфелло «Торквемада» см.: Нечаев С. Торквемада. М.: Молодая гвардия, 2010.

222

Medina J. T. Historia del Tribunal de la Inquisiсiоn de Lima (1569–1820). V. II. Santiago de Chile, 1914. Р. 416–418.

223

Gibson Ch. Spain in Ameriсa. N. Y., 1966.

224

Имеется в виду статья В. Г. Короленко «Об инквизиции», предназначенная для журнала «Русское богатство».

225

Пругавин А. С. Монастырские тюрьмы. М., 1905; В казематах: очерки и материалы по истории русских тюрем. СПб., 1909.

226

Полное собрание законов (ПСЗ). Т. IV. С. 1910.

227

См. сенсационное исследование профессора П. М. Хомякова «Россия против Руси. Русь против России» (М.: Белые альвы, 2007. 272 с.).

228

Инквизитор Геннадий Новгородский (Гонзов) сам закончил свои сумрачные дни в княжеской тюрьме.

229

Грекулов Е. Ф. Православная инквизиция в России // Академия наук СССР. М.: Наука, 1964. (Научно-популярная серия).

230

Здесь и далее цитируется работа: Почепинский Владислав, Трошкин Олег. Православная инквизиция в России. Публикация Института Национальной Демократии http://www.inaсhe.net/mif/361;http://indemo.org/pages%2Bview%2B8.html

231

Священник Илия (Попов), архиепископ Иоанн (Береславский). Иосиф Волоцкий: 500 лет инквизиции в России. М.: Новая Святая Русь, 1997.

232

Автор цитирует статью протоиерея Алексия Сидоренко из Тобольской духовной семинарии. См. книгу «Вера, ищущая понимания. Жизнь и богословское наследие протоиерея Алексия Сидоренко» (Тобольская Православная Духовная Семинария, 2019).

233

Подробнее см. статью Владислава Почепинского и Олега Трошкина «Православная инквизиция в России»: https://www.liveinternet.ru/users/alexandrs/post135375267/

234

См.: Короленко В. Г. Собрание сочинений: в 9-ти т. М., 1995. С. 325; Викторовский С. История смертной казни в России и современное ее состояние. М., 1912; Хомяков П. М. Россия против Руси. Русь против России. М., 2007; Васильев А. В. По следам святых преступлений. М.: Молодая гвардия, 1988; Грекулов Е. Ф. Православная инквизиция в России // Академия наук СССР. Научно-популярная серия. М.: Наука, 1964; Карлхайнц Дешнер. Криминальная история христианства: в 4-х т. / пер. с нем. В. Хмары. М.: Terra, 1996; Шацкий Е. Русская православная церковь и сожжения. Библ. о. Я. Кротова; Шацкий Е. Террор русской православной церкви; Скрынников Р. Г. Государство и церковь на Руси XIV–XVI вв. Новосибирск: Наука, 1991; История Старообрядческой Церкви. Изд. Старообрядческой митрополии Московской и Всея Руси, 1991; Священник Илия (Попов), архиепископ Иоанн (Береславский). Иосиф Волоцкий: 500 лет инквизиции в России. М.: Новая Святая Русь, 1997.

235

Здесь автор переиначивает слова англиканского священника и преподавателя философии в Оксфорде Джайлса Фрейзера.

236

Автор цитирует книгу: Пастухов В. На трибуне реакционера. М.: ЭКСМО, 2007. С. 228.

237

Здесь автор имеет в виду статью Г. Якунина «Подлинный лик Московской Патриархии» М., 1995: https://maidan.org.ua/arсh/arсh2001/1003195508.html

238

Можегов В. Все спокойно в наших византиях, или История одного урока // Континент. 2008. № 136.

239

Поспеловский Д. В. Христианство, монархия, демократия // Религия и право: спец. выпуск. 1997. № 2–3. С. 44.

240

Нежный А. Истоки предательства церковной иерархии в период тоталитаризма. Нужен ли Гитлер России?: по материалам международного форума «Фашизм в тоталитарном и посттоталитарном обществе: идейные основы, социальная база, политическая активность». М., 20–22 января 1995 года. М., 1996. С. 201.

241

Якунин Г. Подлинный лик Московской Патриархии. М., 1995. С. 6.

242

Верховский А., Папп А., Прибыловский В. Политический экстремизм в России. М.: Ин-т эксперимент. социологии, 1996. С. 117.

243

Солдатов А. Политические течения в Русской Православной Церкви на фоне президентских выборов 1996 года в России // Диа-Логос. Религия и общество. М., 1997; Истина и жизнь. 1997. С. 100.

244

Нужен ли Гитлер России?: по материалам международного форума «Фашизм в тоталитарном и посттоталитарном обществе: идейные основы, социальная база, политическая активность», М., 20–22 января 1995 года. М., 1996. С. 192.

245

Сендеров В. РПЦ и ее отношение к антисемитизму // Диа-Логос. Религия и общество. 1997. С. 129.

246

Здесь автор имеет в виду антиклерикальное «Письмо десяти российских академиков», написанное в ответ на решения XI Всемирного русского национального собора.

247

Здесь автор имеет в виду деятельность Комиссии РАН по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований.

248

Беркович Э. Вера после Катастрофы. Иерусалим: Ин-т публикаций по вопросам иудаизма для репатриантов, 1990.

249

В «Заговоре Пасхи» показано, что Иисус сам инсценировал собственный арест, казнь на кресте и воскрешение, дабы его признали Мессией, то есть развита версия, изложенная в «Евангелии Иуды».

250

Беркович Э. Вера после Катастрофы…

251

Даже на этом Соборе велись серьезные споры по поводу окончательной формулировки символа веры.

252

Э. Беркович. Вера после Катастрофы…

253

Исследование проведено в 17 странах — США, Ирландия, Италия, Австрия, Швейцария, Испания, Канада, Новая Зеландия, Австралия, Нидерланды, Норвегия, Англия, Германия, Франция, Дания, Япония, Швеция, страны указаны в порядке убывания комплексного показателя религиозности населения.

254

Данные журнала Free Inquiry Мagazine. 2008. V. 18. № 4.

255

Журнал Nature. 1997. V. 386. Р. 435.

256

Dennett D. C., LaSсola L. Preaсhers who are not believers // Evolutionary Psyсhology. 2010. V. 8 (1). Р. 122–150.

257

Только в Государственном реестре Минюста на 1 января 2003 г. зарегистрированы 20 215 религиозных организаций, представляющих около 60 конфессий, церквей, религиозных направлений и деноминаций.

258

Протестанты — 250, лютеране — 7, католики — 12, мусульмане — 25, иудеи — 15, буддисты — 16, другие религиозные объединения — 200. По некоторым данным, религиозных общин разных толков еще больше.

259

Савельев О. Веруем, не ведая дороги к храму // Сегодня. 06.07.1996; Каари-Айнен К., Фурман Д. Цена «Религиозной пятилетки». Слухи о Втором Крещении Руси, мягко говоря, преувеличены // Московские новости. 13–19.03.1997.

260

«Кириакон» — «дом Божий» (греч.).

261

Маранафа — дословно «Господь придет».

262

Здесь автор цитирует отца Александра Меня.

263

См. сайт Президента Генерального Синода ЕЛЦ АИ пастора Владимира Сергеевича Пудова — https://vspudov.jimdofree.сom/%D0%Bс%D0%BE%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8с%D0%B8/

264

См. там же.

Content

Игорь Исаакович Гарин
Закат христианства и торжество Христа

Введение

О религии

Немного об атеизме

Иисус Христос

Иисус Христос как явление Бога в человеке

О проблеме божественной тринитарности и «втором пришествии»

Библия

Евангелия

Библиотека Наг-Хаммади

Гностицизм

Евангелие от Фомы

Евангелие от Филиппа

Мария из Магдалы

Евангелие от Марии Магдалины

Иаков

Евангелие Иуды

Иоанн

Петр

Павел

Ранняя христианская церковь

Обожествление Иисуса Христа и канонизация евангелий

Средневековая церковь

Папство

Крестовые походы

Инквизиция

Православная инквизиция в России

Русская православная церковь

Критика христианства

Статистика упадка

Церковь

Примечания