Сайрус Г. Гордон

До Библии. Общая предыстория греческой и еврейской культуры

Посвящается моему отцу, Бенджамину Ли Гордону, врачу и гебраисту, который учил меня лелеять древние традиции так же, как и современную образованность

Cyrus H. Gordon

Before the Bible: The Common Background Of Greek And Hebrew Civilisations

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2011

* * *

Введение

Археологические открытия в таких районах, как Угарит, не позволяют нам рассматривать Грецию как герметически запечатанное «чудо Олимпа» или Израиль как «чудо с Синая» в вакуумной упаковке. Основная мысль этой книги состоит в том, что греческая и иудейская культуры являются во многом параллельно развивающимися структурами, возникшими на общем восточносредиземноморском фундаменте. Это заявление, как и любая краткая характеристика сложного предмета, является значимым только при наличии доказательств. Читателю вскоре станет ясно, что в доказательствах недостатка нет. Напротив, доказательства столь многочисленны, что наша проблема состоит в их выборе и классификации[1].

Чтобы читатель не предположил нашего желания умалить достижения греков или иудеев, мы заявляем здесь и сейчас, что величие Гомера и Библии проявится как никогда раньше, когда мы увидим, что они возвышаются над предшественниками и современниками.

В течение столетий ученые вынужденно сталкивались с проблемой учета и оценки параллелей между греческой литературой и Библией. Заимствовала ли что-нибудь Греция в Библии? Или еврейский народ заимствовал у Греции? Могут ли совпадения быть случайными? И даже если они случайны, не уничтожают ли они своеобразия религии и культуры как евреев, так и греков и Греции? Задаются и другие вопросы.

Языческие критики раннего христианства противостояли Отцам Церкви с помощью некоторых приводящих в смущение параллелей, но Отцы Церкви достойно отвечали на вызов и давали ответы в соответствии с духом тех времен. Были Святые Отцы, которые честно признавали реальность существования параллелей, но объясняли их как «козни демонов», которые поместили подобное в греческую литературу, чтобы уязвить церковь. К добру или к худу, демонология в академических кругах уступила место другим научным школам, и, соответственно, в более поздние времена проблема решалась другими (но не всегда лучшими) способами. В. Берар относил связи главным образом на счет финикийцев. П. Йенсен объяснял данную загадку через распространение эпоса о Гильгамеше. Все еще многое можно сказать в пользу того или другого предлагаемого решения, но их односторонность и преувеличение наделило их и, очевидно, саму проблему дурной славой среди серьезных ученых.

История проблемы была хорошо описана В. Баумгартнером[2] и нет необходимости дублировать его работу. Достаточно будет сказать, что превалирующее отношение к проблеме, которое постепенно утрачивает распространенность[3], может быть описано как допущение по умолчанию того, что древние Израиль (имеются в виду как еврейские государства, временами существовавшие на Святой земле, так и еврейский народ в рассеянии. — Ред.) и Греция являются двумя водонепроницаемыми отсеками, полностью отличающимися один от другого. И если первый по умолчанию является «священным», то другой — «светским»; первый — семитским; другой — арийским (индоевропейским). Первый — «азиатский и восточный», другой — «европейский и западный». Но фактом является то, что оба они процветали в одни и те же века, в одном и том же восточносредиземноморском уголке земного шара, с этносами, контактировавшими между собой.

Будучи студентом университета, я одновременно изучал иврит и греческий. Достаточно интересно, что профессора иврита были вполне сведущи в греческом, а профессора греческого как минимум знали содержание Библии в переводе. Но обе «команды» преподавателей преподавали каждая свой предмет так, как будто один с другим были совершенно не связаны[4]. В ретроспективе кажется странным, что так много поколений студентов, изучавших Ветхий Завет, изучивших как греческую, так и еврейскую литературу, смогли сохранить свои занятия греческим и ивритом строго разобщенными. Ничто не могло бы выявить более четко тот факт, что мы впитываем в ходе обучения как суть предмета, так и устоявшиеся представления. Более того, представления имеют тенденцию определять, что мы видим и что мы не можем увидеть в существе предмета. Вот почему представления так же важны в образовательном процессе, как и содержание предмета.

Греко-еврейские параллели периодически выходили на передний план, чтобы потревожить наш раздельный подход к изучению вопроса, потому что они представляли реальную проблему. Из-за недостатка соединяющих звеньев попытки решить проблему были неубедительными и, одна за другой, были дискредитированы или забыты. Но эра археологических открытий, в которую мы живем, изменила картину. Египетские и клинописные тексты стали появляться на свет по всему Ближнему Востоку, предоставив много недостающих звеньев. С 1929 г. открытие Угарита предоставило особенно важную совокупность текстовых табличек, перебросив мост через пропасть, разделявшую прежде древнейшие греческие и еврейские сочинения. Как мы отметим позже, угаритская литература часто соответствует позднейшим текстам, как греческим, так и еврейским одновременно, показывая, что Эллада и Израиль развивались на общем восточносредиземноморском наследии II тысячелетия до н. э. Короче говоря, появление этой книги вызвано не каким-то желанием повторить уже ранее прозвучавший рассказ и не какой-то надеждой или желанием добиться успеха с теми же инструментами, с которыми другие встретили неудачу. Скорее появление этой книги объясняется тем, что вновь полученные материалы дают нам возможность решить проблему на гораздо более богатой фактами и хорошо очерченной основе и теперь могут быть достигнуты более удовлетворительные результаты.

Если мы хотим понять корни культуры Восточного Средиземноморья во II тысячелетии до н. э., нам придется проверить свою способность распознавать реальную идентичность в кажущемся различии и реальное различие в кажущейся идентичности. Иначе сравнительное исследование (такое, какое нам предстоит) окажется нам не по зубам.

Мы можем начать наше исследование с рассмотрения нескольких параллелей в ограниченной области. В Исходе, 17: 8–13 изложена традиция победы, обеспечиваемой посредством деятельности божественного орудия: «И пришли Амаликитяне, и воевали с Израильтянами в Рефидиме. Моисей сказал Иисусу: „Выбери нам мужей и пойди, сразись с Амаликитянами; завтра я стану на вершине холма, и жезл Божий будет в руке моей“. И сделал Иисус, как сказал ему Моисей, и пошел сразиться с Амаликитянами; а Моисей, Аарон и Ор взошли на вершину холма. И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль; а когда опускал руки свои, одолевал Амалик. Но руки Моисеевы отяжелели; тогда взяли камень и подложили под него, и он сел на нем. Аарон же и Ор поддерживали руки его, один с одной, а другой с другой стороны. И были руки его подняты до захождения солнца. И низложил Иисус Амалика и народ его острием меча».

Посохи (жезлы и т. д.) божественного происхождения, которые служат оружием для обеспечения победы, распространены в восточносредиземноморских мифах и сказаниях, но гомеровский эпос сталкивает нас с божественным орудием, близко сходным с Жезлом Божьим в Исходе, 17. Илиада, 15: 318–322 повествует нам, что Аполлон Феб определил ход битвы тем, что держал эгиду (щит). Схожим образом, Одиссея, 22: 297–309 рассказывает, что «наклонила над их головами эгиду Паллада страшную людям», таким образом обеспечив победу Одиссея над женихами — «начали бегать они, ошалев как коровы, когда их вешней порою (в то время, как дни прибывать начинают) густо осыплют на пажити слепней сердитые», которые были перебиты — «был разбрызган их мозг, был дымящейся кровью их залит пол». В этих пассажах греческие эгиды функционально являются эквивалентом Жезла Божьего из Библии. Эту параллель нет необходимости рассматривать с точки зрения заимствования друг у друга. Более похоже на то, что и те и другие являлись обладателями общечеловеческого наследия, включавшего в себя и эту отличительную особенность (священные предметы и поклонение им были присущи религиозным верованиям с древнейших времен. — Ред.).

Илиада, 1: 312–317 рассказывает о ритуале, которым люди очищали себя, бросая все нечистое в море:

Быстро они, устремяся, по влажным путям полетели.

Тою порою Атрид повелел очищаться ахейцам:

Все очищались они и нечистое в море метали.

После, избрав совершенные Фебу царю гекатомбы,

Коз и тельцов сожигали у брега бесплодного моря;

Туков воня до небес восходила с клубящимся дымом[5].

Смывая грязь в море, люди хотели избавиться от грехов и очиститься. «Бросить в глубины моря все свои грехи» относится к тому же самому ритуалу в Михее (7: 18–20): «Кто Бог, как Ты, прощающий беззаконие и не вменяющий преступления остатку наследия Твоего? Не вечно гневается Он, потому что любит миловать. Он опять умилосердится над нами, изгладит беззакония наши. Ты ввергнешь в пучину морскую все грехи наши. Ты явишь верность Иакову, милость Аврааму, которую с клятвою обещал отцам нашим от дней первых». Традиционный иудаизм все еще сохраняет, в связи с этим пассажем, обычай очищения на Новый год бросанием в воду крошек, которые, как считается, нагружены грехами данного человека. Гомеровский пассаж также представляет интерес из-за того, что море в нем именуется «водными путями» (в стихотворном переводе, приведенном выше, — «влажными путями»). Греки рассматривали Средиземное море не как преграду, а как сеть путей, соединяющих людей, живущих на его берегах. Это известно каждому студенту, изучающему Грецию. Но не так широко известно то, что иудеи выражались сходным образом в таких отрывках, как Псалом, 8: 9 («Птиц небесных и рыб морских, все преходящее морскими стезями»). Морские трассы соединяли народы Восточного Средиземноморья (включая евреев и греков), таким образом многое делая для взаимного культурного обмена[6]. Но в этой главе рассматривается более специфический аспект параллели. Это религиозный аспект, поскольку, как мы заметим позже, «гильдии» священнослужителей были в высокой степени мобильны, что приводило к тому, что методы отправления культов пересекали этнические границы.

Некоторые параллели возникли благодаря многим общим институтам, существовавшим в обществе, в частности в Восточном Средиземноморье, — они легли в основу как еврейского, так и греческого права. Убийство человека требовало кровной мести. Соответственно, преступник, чтобы спастись от мстителя, был принужден бежать, отрываясь от своей земли и народа, отдаваясь на милость чужеземцев далеко от дома. Особенно патетическими были случаи, когда человек после убийства родича был вынужден бежать от мстителя из своей собственной семьи. Ситуация описывается с точки зрения матери (обратившейся к царю Давиду) во 2-й книге Цар.,) (14: 5–7): «…я вдова, муж мой умер; и у рабы твоей было два сына; которые поссорились в поле, и некому было разнять их, и поразил один другого и умертвил его. И вот, восстало все родство на рабу твою, и говорят: „отдай убийцу брата своего; мы убьем его за душу брата его, которую он погубил, и истребим даже наследника“. И так они погасят остальную искру мою, чтобы не оставить мужу моему имени и потомства на лице земли». Эта трагичная ситуация располагает к сочувственному отношению. В Илиаде, 16: 571–574 говорится, что «…вождь Эпи-гей благородный. Некогда властвовал он в многолюдном Будеоне-городе; Но, знаменитого сродника жизни лишивши убийством, странник прибегнул к покрову Пелея царя и Фетиды». Заметьте, что еще один убийца встречает доброжелательное к себе обращение в Одиссее (15: 271–278):

Феоклимен богоравный ответствовал внуку Лаэрта:

«Странствую также и я — знаменитый был мною в отчизне

Муж умерщвлен; в многоконном Аргосе он много оставил

Сродников ближних и братьев, могучих в народе ахейском;

Гибель и мстящую Керу от них опасаяся встретить,

Я убежал; меж людей бесприютно скитаться удел мой.

Ты ж, умоляю богами, скитальца прими на корабль свой,

Иначе будет мне смерть: я преследуем сильно их злобой».

Точно так же Пелей и Фетида были сострадательны к Эпигею, а Телемах дает убежище Феоклимену. И вот на этом фоне мы должны понимать тяжелое положение Каина, убившего своего брата Авеля.

Когда Каин говорит: «и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мной, убьет меня» (Быт., 4: 14), древние евреи скорее испытывали к Каину чувство сострадания, чем задумывались о чудовищности совершенного им преступления. В самом деле, Каин представляется объектом защиты со стороны Господа: «И сказал ему Господь: за то всякому, кто убьет Каина, отомстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его» (Быт., 4: 15). Эта параллель иллюстрирует, как мы должны быть готовы пересмотреть свой подход к знакомым текстам. Хотя преступление и было чудовищным, Каин изображен не как злодей, а как трагическая личность. Мы привыкли думать о нем с отвращением; но текст Бытия нацелен скорее на то, чтобы вызвать у нас сочувствие к человеку, искупившему свое преступление утратой дома и страхом: судьба, которая хуже смерти.

Теперь можно обратиться к типу параллели еще более специфичного характера. Гомеровская эпическая поэма часто представляет военную организацию греков-ахейцев. Каждый отряд находится под руководством триады военачальников. Об этом говорится в отрывках из Илиады, 2: 563–7 и Одиссеи, 14: 470–471. В Илиаде (12: 83–104) рассказывается о пяти триадах военачальников, командовавших пятью отрядами в троянском альянсе (см. также: Илиада, 2: 819–823). «Все за божественным Гектором спрянули быстро на землю. Каждый тогда своему наказал воевода вознице коней построить в ряды и у рва держать их готовых. Сами ж они, разделяся, толпами густыми свернувшись, на пять громад устрояся, двинулись вместе с вождями. Гектор и Полидамас предводили громадою первой, множеством, храбростью страшной и более прочих пылавшей стену скорее пробить и вблизи пред судами сражаться. С ними и третий шел Кебрион, а другого близ коней, в сонме возниц, Кебриона слабейшего Гектор оставил. Храбрый Парис, Алкафой и Анегор вторых предводили; третьих вел прорицатель Гелен, Делфоб знаменитый, два — Приамова сына и третий Азий бесстрашный, Азий Гиртакид, который на конях огромных и бурных в Трою пронесся из дальней Арисбы, от вод Селлеиса. Сонмом четвертым начальствовал сын благородный Анхизов, славный Эней, и при нем Акамас и Архелох, трояне, оба сыны Антенора, искусные в битвах различных, но Сарпедон предводил ополченье союзников славных, Главка себе приобщив и бесстрашного Астеропея: их обоих почитал далеко храбрейшими многих после себя предводителей, сам же всех превышал он» (Илиада, 12: 83–104). Этот отрывок следует сравнить со списком военачальников Давида в 2 Цар., 23: 18: «и Авесса, брат Иоава, сын Саруин, был главным из трех» и далее «и был во славе у тех трех» и в 1 Паралипоменон, 11: 21: «Из трех он был знатнейшим, и был начальником; но с теми тремя не равнялся». Триады командиров появляются во 2 Цар., 23: 9, 16, 17, 18, 19, 22 и 23, если говорить лишь о явных примерах. Триады в этом перечислении военачальников Давида также отражаются в неясных формах числительного 3, которое могло быть искажено в процессе передачи текста, потому что организация войска Давида так до конца и не была понята последующими поколениями. (Это был еще начальный уровень военной организации. Вчерашние кочевники, еще недавно, при Сауле, очень плохо вооруженные (1 Цар., 13: 22), постепенно набирались опыта в стычках с отлично вооруженными и организованными филистимлянами, уровня которых, правда, за 600 лет противостояния так и не достигли. — Ред.) Гомеровская терминология в некоторых деталях стыкуется с библейской. Точно так же, как Кебрион и Азий (Илиада, 12: 91, 95) в переведенном выше отрывке именуются trítos «третий», командиры Давида часто назывались словом, обозначавшим цифру 3. Точно так же, как троянский военачальник Сарпедон назван вышестоящим командиром над своими двумя соратниками (Илиада, 12: 101–104), так и Авесса восхваляется в 2 Цар., 23: 18 как «начальник триады» и как обладающий особой «славой среди них троих». В 1 Паралипоменон, 11: 21 утверждается, что из троих «он был знатнейшим, и был начальником».

Согласованность, которую мы только что наблюдали между древнегреческим и древнееврейским употреблением слов, объясняется силами, которые можно точно определить во времени и пространстве. Несмотря на более поздние стадии фиксирования греческих и еврейских текстов, они отражают подлинные традиции того, что мы можем называть героическим веком Восточного Средиземноморья в последние века II тысячелетия до н. э. Эпическая поэма Гомера о микенском веке с воспоминаниями о Троянской войне и еврейский текст, охватывающий период от начала завоевания евреями Ханаана (книга Иисуса Навина) и далее через царствование Давида, имеют общую почву как в географическом, так и хронологическом и культурном смысле. Точно так же, как микенская культура во многом была продуктом минойской (ахейцы завоевали Крит в начале XV в. до н. э. и, безусловно, многое восприняли из наследия минойской культуры, подорванной катастрофическим извержением вулкана Санторини (Тира) и цунами около 1628 г. до н. э. — Ред.), так и филистимляне, пришедшие в Палестину со стороны дельты Нила (где они потерпели поражение от египтян), принадлежали к эгейской цивилизации. Кроме того, до побед Давида около 1000 г. до н. э. (Давиду удалось закрепиться во внутренних районах Палестины, которые филистимлянам, в общем, были не нужны, они проводили здесь лишь карательные походы. В 995 г. до н. э. Давиду удалось захватить древний город Иерусалим, который в дальнейшем стал еврейской столицей. — Ред.) филистимляне господствовали над евреями, так что, по крайней мере, в военном отношении царство Давида стало еврейским ответом на натиск филистимлян. В прошлом Давид служил Анхусу — филистимлянскому царю города Гат (Геф); и Давид многое узнал о военном искусстве от филистимлян. (Давид, бежав со службы у Саула, своей изменой ослабил силы евреев, которые были разгромлены филистимлянами (к последним Давид перешел на службу, хотя и не участвовал в битве против своих). — Ред.) В течение нескольких поколений Давид и его преемники пользовались услугами наемных войск из филистимлян. Ахейцы, троянцы, филистимляне, а также соседи последних и евреи в заключительные столетия II тысячелетия принадлежали одному конгломерату народов, среди которых менее развитые учились у других. Когда мы читаем, что люди из Иавеса Галаадского забрали тела Саула и его сыновей, убитых филистимлянами (обезглавленное тело Саула было повешено на стене крепости Бет-Шеана (Беф-Сана), и что они сожгли их (1 Цар., 31: 12) перед захоронением, мы имеем дело с организацией, знакомой нам по Илиаде. (Семиты-евреи в случае с Саулом переняли погребальный ритуал индоевропейцев. — Ред.) Там тело Гектора забрал у Ахиллеса Приам, и в конечном итоге «вынесли храброго Гектора с горестным плачем трояне; сверху костра мертвеца положили и бросили пламень» (Илиада, 24: 786–787). «После на пепле белые кости героя собрали и братья и други, горько рыдая, обильные слезы струя по ланитам. Прах драгоценный собравши, в ковчег золотой положили, тонким обвивши покровом, блистающим пурпуром свежим. Так опустили в могилу глубокую и, заложивши, сверху огромными частыми камнями плотно устлали; после курган насыпали» (Илиада, 24: 792–799). Так же перед захоронением был сожжен и Патрокл. Хетты практиковали сходный с этим ритуал. (Неудивительно — хетты, как и древние греки (а также иранцы, индоарийцы, германцы, славяне, италики и др.), принадлежали к индоевропейской общности, историческая родина которой — степи и лесостепи от Днепра до Алтая. — Ред.) Пропасть, разделившая Израиль (великих пророков) и классическую Грецию (ученых и философов), в героический век была не столь очевидной. Напротив, сходство между ними станет заметным, если мы сопоставим их с культурами, чуждыми Восточному Средиземноморью.

Каждый знает, что Гомер очень отличается от Библии. Что еще недостаточно известно, так это факт, что оба эпоса делят общее восточносредиземноморское наследие. Этот общий знаменатель имеет огромное значение в истории культуры всего человечества. Вот почему параллели заслуживают того, чтобы их обсуждали до деталей, и почему еще больше различий не упоминаются в подробностях.

Параллели, образующие сердцевину этой книги, вплелись в исторические рамки после времени Амарны (т. е. периода правления египетского фараона Аменхотепа IV (Эхнатона), 1368–1351 (или 1418 — около 1400) гг. до н. э. Столицей фараона-реформатора был город Ахетатон (совр. Амарна). Реформы Эхнатона привели к резкому ослаблению Египта, утрате многих земель (Сирия, Палестина), развалу экономики и подрыву традиций. Поэтому после смерти фараона довольно быстро все вернулось на круги своя, а новая столица была заброшена. Преодоление же последствий действий реформаторов потребовало огромных усилий, жертв и времени. — Ред.) в течение завершающих веков II тысячелетия до н. э. До времени Амарны (т. е. до 1400 г. до н. э.) египетская, месопотамская, анатолийская, эгейская и другие культуры (а также воинские формирования. — Ред.) взаимодействовали и сталкивались на территории Восточного Средиземноморья, образовав некий международный порядок, который, в свою очередь, влиял и на них самих. Именно вскоре после этого периода возникли древнейшие традиции Израиля. Микенские же греки-ахейцы около 1500 г. до н. э. захватили Крит, а около 1200 г. до н. э. участвовали в масштабном натиске «народов моря», который сокрушил Хеттскую державу и сильно ослабил Египет. (В результате Палестина, за которую с переменным успехом веками сражались эти две великие державы, оказалась «бесхозной» и была захвачена кочевниками-евреями с востока, а с запада филистимлянами (часть «народов моря», разбитых египтянами в дельте Нила Рамсесом III (IV), занявшими прибрежные, западные земли Палестины. — Ред.)

Мы должны будем учитывать как целые композиции, так и слагающие их элементы. Того, что эпические произведения о Гильгамеше и Одиссее имеют дело с эпизодическими скитаниями героя, не хватило бы для того, чтобы установить истинную связь между ними. Но когда оба эпоса начинаются с заявления, что герой приобрел опыт из своих скитаний, а заканчиваются возвращением домой, уже появляется какая-то туманная связь. Наконец, когда мы замечаем, что целые эпизоды в основном согласуются, мы оказываемся уже на более твердой почве. Например, и Гильгамеш, и Одиссей отвергают брачные предложения богинь; и оба героя разговаривают со своими умершими товарищами в загробном мире.

Предшествующие страницы нашей книги очерчивали проблему и ее исторические рамки. Методология, присущая демонстрации нами фактических параллелей, должна оставаться гибкой в соответствии с разнообразным материалом, с которым мы сталкиваемся. Нельзя руководствоваться раз и навсегда предопределенной схемой или методологией. Исторические, социологические, литературные, лингвистические, археологические и прочие методы должны пускаться в ход, когда они применимы к объекту исследования. Методы, а также заключения должны проистекать из фактических данных. Наше внимание будет сосредоточено скорее на первичных, чем на вторичных источниках. Я шел — и в будущем также продолжу идти — туда, куда они меня ведут.

Глава 1

Каналы передачи

Культуру невозможно передать посредством каких-то абстрактных процессов без посредничества человека. Только народ может нести культуру; и культурное слияние приводит к смешению различных групп людей. Поскольку не существует единой формулы, описывающей передачу цивилизационных признаков и достижений, и нам придется рассмотреть разнообразие более важных каналов, проявлявшихся в Восточном Средиземноморье в древности.

Со времен далекой Античности племена и народы были вынуждены перемещаться в поисках пищи (а также источников) для себя или своих стад в отдаленные места, когда их родные края постигали голод или засуха. Когда по этой или любой другой причине этнические группы приходили в движение, некоторые народы лишались своего имущества и территории проживания, и приводился в действие механизм цепной реакции миграции.

Иногда мигранты поддерживали контакты со своей родиной. Это делалось регулярно в тех случаях, когда перемещение вело на мирную службу за границей. Продуктивным цивилизациям часто требовались сырьевые материалы из-за рубежа. Древнейшая шумерская цивилизация нуждалась в металлах и камне для строительства и иных целей. (То же требовалось и наследникам шумеров — аккадцам, вавилонянам и другим.) Соответственно, через торговлю и зарубежные колонии Шумер обеспечивал получение сырьевых материалов, необходимых для жизни в метрополии. Без каменных печатей и статуэток или без металлических ножей трудно себе вообразить шумерскую культуру. Отсюда возникает вопрос: шумерская цивилизация началась в Шумере или где-то еще? Невероятно, что в стране, лишенной камней или металлов, шумеры смогли бы подняться от варварства до исключительно развитой культуры, отличившись также в искусстве строительства, огранки и шлифования камня и кузнечном деле. Есть все основания полагать, что шумеры пришли в Шумер, имея за спиной существенный уровень цивилизации и с уже установившимися связями в областях, где добывались нужные сырьевые материалы. Некоторые из рудников действительно разрабатывались шумерами; но в любом случае шумеры должны были обосноваться здесь с административными функциями. В поздние шумерские времена, как мы отметим потом, в период доминирования шумерского города Ура, Шумер имел торговые колонии далеко на севере.

Керамика, глиняные изделия, найденные на местах таких раскопок древних поселений в Греции, как Лерна (в Арголиде), Димини (там же) и Сескло (в Фессалии) (это доэлладские поселения, население которых было выбито наступавшими с севера индоевропейцами. Никакого отношения к древним грекам культура этих поселений не имеет. — Ред.), часто имеют безошибочные связи с северомесопотамскими керамическими изделиями, относящимися к культуре Телль-Халаф (примерно 3500 лет до н. э.) и более. Мы сейчас займемся объяснением характера человеческих факторов, которые служили причиной передачи керамической продукции, но в то же время мы можем заметить, что сходство керамики между Месопотамией и Эгейским регионом — это доказательство контактов между ними еще до возникновения письменности; более чем за две тысячи лет до времени Амарны (т. е. правления в Египте Эхнатона). Ближний Восток и Эгейский регион никогда не теряли контактов друг с другом, и все же в некоторые времена, как, например, во времена Амарны (около 1400 г. до н. э.) и в «эллинские века» эти контакты были особенно прочны. Исследователи классики знают о восточном, азиатском, периоде в греческом изобразительном искусстве, а специалисты по Ближнему Востоку знакомы с минойским, греко-микенским, а еще позднее — с классическим греческим влиянием в Западной Азии и Египте. Взаимные связи этих регионов предшествуют не только самым древним греческим и еврейским письменным источникам, но и даже самым ранним текстам Шумера и Египта.

Наиболее знакомой и самой быстрой формой этнического воздействия является военное вторжение и завоевание. Первая семитская империя, а именно Аккадская в Месопотамии (примерно 2350–2150 гг. до н. э.) может похвастаться своими завоеваниями до берегов Средиземноморья и даже дальше. (Шумеро-Аккадская империя обарзовалась после захвата Шумера Саргоном Древним, вставшим во главе сил семитизированного севера Двуречья. Однако государственный язык нового государства, культура и религия оставались шумерскими. И только значительно позднее господствующим языком стал семитский, а шумерские боги получили новые имена. — Ред.) Цилиндрические печати Аккадской династии были найдены на острове Кипр, и есть вероятность, что Саргон Древний, основавший эту империю, достиг Кипра и распространил на него свое господство. В перечень других месопотамских монархов, чьи военные операции достигали Средиземноморья в древние времена, входят Нарамсин из Аккадской династии (позже убит в битве с горцами-гутеями, захватившими на 60 лет Междуречье. — Ред.), Саргон II из Ассирии (погиб в 705 г. до н. э. в битве с киммерийцами. — Ред.). (Первым достигал Средиземного моря правитель Шумера Лугальзаггиси, позже разбитый (и принесенный в жертву богу Энлилю) Саргоном Древним. — Ред.) Весьма часто великие походы и переселения народов документированы расплывчато; но свидетельства письменных документов и археологические предметы не оставляют сомнения в их историчности. Довольно часто эти тексты не являются современниками таких событий. Например, поход в глубь Малой Азии (в поддержку соплеменников-аккадцев, против засилья которых восстало местное хеттское население) Саргоном Древним дал начало эпосу, именуемому «Царь сражений». Во времена Амарны (около 1400 г. до н. э.) этот эпос был настолько популярен, что его изучали и копировали писцы на глиняных табличках в такой дали, как Египет. Популярность этого сочинения на дальних аванпостах вавилонского влияния в течение правления в Египте Аменхотепа IV (Эхнатона) может быть обязана тому факту, что писцы, а еще более вавилонские торговцы, на кого они работали, иногда нуждались в защите вавилонского царя. Соответственно, легенда о том, что Саргон Древний в ответ на просьбу своих купцов в Малой Азии совершил сюда победоносный поход, длительное время хранилась и почиталась сынами Месопотамии, торговавшими вдали от своей страны.

Эпос о «царе сражений» (или «царе битв») повествует о Саргоне, планировавшем пройти маршем по трудному пути в сердце Малой Азии (к колонии аккадцев Бурушханда). Так как мы не владеем всем текстом, а то, что имеем, некомплектно (утрачены начальные символы каждой строки), трудно дать полный перевод. Но «глава купцов» (лицевая сторона, I, 13) упоминает о военных кампаниях Саргона, его сюзеренитете «над тремя четвертями Земли» и контроле над «тронными залами от восхода солнца до заката солнца» (II, 14–15). Глубокое возмущение торговцев (I, 16) играет важную роль в принятии Саргоном решения предпринять опасный поход. Торговцы заявляют: «Мы обратились к Саргону, Повелителю Вселенной. Пусть он сойдет к нам, чтобы мы обрели силу. Мы — не герои». Далее они говорят, что оплатят расходы золотом (II, 18–20). Обратная сторона таблички изображает противника Саргона — царя Нур-Дагана и его войска, изрекающие оскорбления и успокаивающие друг друга тем, что в прошлом ни один царь не вторгался на их территорию. Но тем временем Саргон взялся за дело и в конце концов победил своих врагов. Побежденный Нур-Даган был обязан забрать назад оскорбления, которые он изрекал до своего разгрома, и в присутствии Саргона он восклицает: «Какая страна может соперничать с Аккадом! Какой царь может соперничать с тобой!» (обр. II, 20–21).

Популярность этого сочинения во времена Амарны подтверждает статус купца за границей. Были времена, когда вдали от дома ему требовалась дипломатическая или даже военная помощь его царя. Весьма вероятно, что, хотя торговцы в эпосе «Царь сражений» отрицают свои военные способности, купцам часто приходилось отражать самим угрозы их безопасности, имея на то мало времени. Скоро мы заметим, что Бытие, 14: 14–16 изображает Авраама весьма воинственным (вооружил и задействовал 318 своих рабов).

Приток индоевропейских переселенцев с Балканского полуострова на Ближний Восток в течение II тысячелетия до н. э. революционизировал военное искусство. (Первая волна индоевропейцев ударила около 2300–2200 гг. до н. э. в лице миний-эллинов, которые вторглись на юг Балканского полуострова, и несийцев (будущих хеттов) и других в Малую Азию. Индоевропейцы обладали важными преимуществами — оружием из твердой бронзы и, главное, использовали прирученных ими ранее в степях к востоку от Днепра лошадей. В дальнейшем индоевропейцы наращивали натиск. — Ред.) Пришельцы ввели в использование конные колесницы, которые придали войску мобильность и ударную мощь, неизвестные до сих пор на Ближнем Востоке. Элитные командиры боевых колесниц, носившие индоевропейское название maryannu, скоро превратились в новую аристократию по всей этой территории, включая Египет. С ними появляется и новый тип царского эпоса, который мы можем назвать «индоевропейским военным эпосом». В него был вплетен мотив, ставший впоследствии повсеместным в мировой литературе: тема троянской Елены, в рамках которой герой теряет свою нареченную невесту и должен развязать войну, чтобы отвоевать ее. Греческий и индийский (тоже индоевропейский) эпос развивают эту тему, и через Илиаду она стала популярной на современном Западе. Однако эта тема совершенно отсутствует в романтической литературе Древней Месопотамии и Египта и появляется в семитском (и семитизированном) мире только с приходом индоевропейцев с их аристократией maryannu. Тема троянской Елены впервые возникает в Угарите около 1400 г. до н. э. в сообществе, где присутствуют индоевропейские элементы (Угарит тогда подчинялся царям Хеттской державы. — Ред.), включая твердо укоренившуюся организацию maryannu. Как мы увидим позднее, эта тема пронизывает древние легенды Израиля, в частности сказания об Аврааме.

Одним из главных каналов культурной трансмиссии была колония, или анклав. Часто целые общины переселялись на новые места, преследуя национальные интересы в удаленных регионах. Иногда эти колонии носили военный характер и предназначались для охраны границ крупной империи. Например, Египетское царство (достигшее своих максимальных пределов во времена правления Тутмоса III), видимо, размещало свои колонии на своей северной границе, сразу к востоку от Киликии. В любом случае северные районы, например именовавшиеся Миср (Египет), вполне могли быть так названы в честь исходных, родных мест колонизировавших стран. В самом деле, надо быть внимательными при чтении текста, чтобы понять, обозначают ли такие названия метрополию или колонию. Кроме военных обязанностей, такие колонии часто выполняли и торговые функции.

Некоторые колонии были главным образом торговыми, но часто — в основном военными. Например, весьма вероятно, что III династия Ура в Шумере основала до 2000 г. до н. э. ряд колоний, называвшихся Ур в табличках из Нузу (район современного Киркука), Алалаха (в северной излучине р. Оронт) и Хаттусаса. «Ур халдейский», где родился Авраам, вероятно, был одним из северных Уров. (Скорее всего, это был настоящий Ур, захваченный в 2024 (или около 2000) г. до н. э. семитами-амореями и эламитами. Здесь в семитизированном великом в прошлом городе и родился около 1800 г. до н. э. Авраам. А халдеи захватили этот район в VIII в. до н. э. Таким образом, название «Ур халдейский» было использовано евреями в ходе написания ими библейских легенд в период «вавилонского плена» (586–539 до н. э.), что служит также косвенной датировкой книг Библии. — Ред.) После крушения государства III династии Ура его колонии продолжали свой коммерческий образ жизни и при новых хозяевах, пришедших на смену прежним. Как мы увидим далее, даже в XIII в. до н. э. один из северных Уров был активной общиной торговцев на службе у хеттских царей. А в 525 г. до н. э., когда персидский царь Камбис (Камбуджия) покорил Египет, он обнаружил колонию евреев, живших на острове-крепости Элефантина на Ниле (у Сиены (Асуана) близ 1-го порога на Ниле. — Ред.). Эта колония продолжала функционировать в течение длительного времени при сатрапах Египта, подчинявшихся персидской династии Ахеменидов. Для некоторых людей вполне нормально, если они продолжают вести свой образ жизни, даже если страну контролируют новые хозяева.

Лучше всего среди колоний документирована история древних ассирийских торговых поселений в Малой Азии (Каниш, Бурушханда, Цальпа, в Хаттусасе и Куссаре). Образование таких центров, как правило, подразумевает, что создававшая их нация была сильнее, чем народ, на земле которого размещается колония. Тем не менее военное превосходство не всегда предшествовало торговой экспансии. Многолетняя месопотамская традиция бизнеса, ведения учета и законодательства приветствовалась в районах, где не было своего хорошо развитого эквивалента этим ценностям. Поэтому распространение месопотамской торговли было вызвано отчасти завоеваниями, но также процессом «заполнения вакуума».

Древний ассирийский «карум» (так именовалась подобная колония) поддерживал свой торговый обмен с родиной посредством караванов и вел свои деловые записи на древнеассирийском языке. Нет лучших иллюстраций передачи месопотамских традиций в Малую Азию, чем документация этих карумов.

То, что древняя вавилонская экспансия шла параллельно древней ассирийской, предполагается тем фактом, что аккадский язык, на котором писали в эпоху Амарны по всему Ближнему Востоку (от Месопотамии через Ханаан (Палестину) и до границ Египта), — это скорее вавилонский, чем ассирийский, диалект. Еще более убедительно доказательство в виде вавилонских табличек, найденных в основном еще шумерами Мари в среднем течении Евфрата, устанавливающих связи с Ханааном, Малой Азией и даже с Критом на пороге крупных завоеваний Хаммурапи. Вавилонская империя Хаммурапи достигала, возможно в форме вавилонских колоний и анклавов, Эгейского побережья и также проникала и в Египет. Эти аванпосты его империи не обретали форму откровенных завоеваний, а отражали скорее торговый экспансионизм. И даже во времена Амарны (около 1400 г. до н. э.), когда касситский Вавилон был слаб в политическом и военном отношениях, мы видим, что вавилонский язык широко использовался в области дипломатии, бизнеса и законодательства по всему Ближнему Востоку. (Вавилония потомков Хаммурапи была потрясена взятием в 1600 (или около 1595) г. до н. э. Вавилона хеттами царя Мурсили, который увез к себе в Малую Азию огромную добычу. А с около 1518 по 1204 г. до н. э. Вавилонией владели горцы-касситы из области к северу от Элама. — Ред.) Этот триумф вавилонского языка не может быть достижением сокращавшегося в размерах касситского царства; это было скорее наследие могучего «века Хаммурапи». Не следует удивляться, если вавилонские таблички, охватывающие период Хаммурапи и времени правления Эхнатона в Египте, когда-нибудь будут найдены и в Египте. (Это было бы в полном согласии с тем, что известно об империи гиксосов, которые правили территориями в Азии и в Египте в течение XVII и начала XVI в. до н. э.) Открытия — это в основном результат случайности; таблички Амарны были найдены случайно; как говорят, их нашла одна крестьянка в 1887 г., копая землю.

Не исключается, что нечто вроде карума имелось на равнине Месара, у южного побережья Крита. Самым явным указанием на вавилонское влияние в Месаре стали предметы, найденные Ксантудисом в Платаносе в Tholos B (толосы — гробницы. — Ред.), включающие в себя типичную древневавилонскую цилиндрическую печать, на которой изображена богиня с поднятыми руками и «герой-аморей». Качество работы, тема и материал — все это древневавилонское без каких-либо провинциальных отклонений. Остатки портов, где когда-то, возможно, процветали общины типа карума, можно видеть в Месаре, а также, возможно, на раскопках в Комосе. В главе 6 мы рассмотрим таблички из Агиа-Триады и «Вазы сборщика урожая», которые указывают на месопотамское влияние в Агиа-Триаде. Эти материалы из Агиа-Триады, датирующиеся примерно 1400 г. до н. э., одного времени с находками в Мессаре, что подтверждается предметами, найденными в Платаносе.

Хетты тоже основывали свои анклавы за рубежом. В главе 23 (23: 3–20) Бытия Авраам приобретает недвижимость у хетта в присутствии всей хеттской общины возле Хеброна в Южной Палестине. До самых недавних пор библейские исследователи полагали, что хетты в Бытии, 23 (и в других библейских повествованиях, относящихся к палестинскому населению) не были хеттами вообще. Тем не менее было доказано[7], что сделка с недвижимостью в Бытии, 23 соответствует хеттскому закону, ныне известному нам из хеттских табличек.

Угарит дал нам четкую картину того, что происходило на Ближнем Востоке в период правления в Египте реформатора Эхнатона. Общину Угарита можно называть семитской, потому что официальный местный язык — явно семитский. Однако там был и влиятельный эгейский анклав, подтверждаемый кипро-минойскими текстами, предметами микенского изобразительного искусства, а также присутствием в угаритском пантеоне богов различного происхождения. В местрых табличках упоминаются хетты, хурриты, аласийцы (т. е. каприоты) и другие этнические составляющие общества. Ассирийский и египетский анклавы в Угарите упоминаются друг за другом, хотя Угарит наверняка не принадлежал ни ассирийскому, ни египетскому царю. В то время, когда царь Угарита Никмад подчинялся сюзерену (царь Суппилулиума, правил примерно в 1380–1346 гг. до н. э.), Угарит входил в состав Хеттской державы, но не был просто завоеванной территорией. Тот факт, что ассирийский и египетский анклавы в Угарите процветали, показывает, что местная власть в Угарите предоставляла достаточно свободы для того, чтобы иметь мирные отношения со всеми народами, как ближними, так и дальними. То, что мы видим в Угарите, — это взаимопроникновение различных народов. В этом важном городе на перекрестке путей с востока на запад и с севера на юг встречались представители эгейского, хеттского, хурритского, месопотамского, ханаанского, египетского и других групп населения для ведения своих дел согласно общепринятым правилам.

Приведенный выше набросок показывает, что левантийский характер Ближнего Востока был достаточно сформирован еще до наступления «времени Амарны» (т. е. около 1400 г. до н. э.). Левантийская система — это смешение различных общин друг с другом. Если мы противопоставим какой-нибудь левантийский город (например, Стамбул, Бейрут или Александрию) какому-нибудь американскому городу (вроде Нью-Йорка или Бостона), станет ясным различие между ближневосточным Левантом и американским «плавильным котлом». Меньшинства в Леванте столетиями и даже тысячелетиями сохраняли и сохраняют свою индивидуальность, в то время как в американском метрополисе ассимиляция стала законом. (Автор несколько преувеличивает. В США довольно стабильно существуют различные этнические (прежде всего расовые) сообщества. — Ред.) В Америке иммигранты говорят на своих иностранных языках, которые их дети обычно могут понимать, но не говорить, а внуки уже не могут даже понимать. В левантийском городе, в то время как группы меньшинств знают основные языки, используемые в этом регионе, дома они говорят на языках своих предков. Так, греки, армяне и другие национальные меньшинства в Леванте все еще сохраняют свой язык в церкви и дома, даже несмотря на то, что они могут жить под флагом Турции или ОАР (Объединенной Арабской Республики, состоявшей из Египта и Сирии). (Существовала в 1958–1961 гг., в 1961 г. Сирия вышла из ОАР. В 1971 г. и Египет стал называться не ОАР, а Арабской Республикой Египет (АРЕ). — Ред.) В сердцевине их индивидуальности лежит идея отдельной нации, в то время как дети иммигрантов в Америке хотят быть американцами, и только американцами. В Америке высокий процент смешанных браков между разными вероисповеданиями ведет к разрыву конфессиональной целостности внутри семьи. В Леванте понятие национальности существует рука об руку с религией. Греческие христиане (православные) — это греки, армянские христиане — армяне, а египетские христиане — копты и т. д. Дело не в силе теологического убеждения; просто в Леванте национальность определяет религию человека. Вот почему левантинец, когда его спрашивают о его национальности, ответит (в случае если это национальное меньшинство), какой религии он придерживается. Институт меньшинств, формирующих единое государство под одним флагом, в Леванте отличается, скажем, от Швейцарии. В Швейцарии граждане называют себя швейцарцами, невзирая на то, что их родной язык немецкий, французский или итальянский. В Леванте гражданин называет себя греком, евреем или армянином, тем самым показывая свое первоначальное происхождение. Традиционная схема в Ливане называется миллетской системой, в которой каждый индивидуум связан с политическим органом не напрямую или через район, в котором он живет, а через этническую группу (т. е. свой миллет, что переводится как «нация», хотя это скорее означает этнос). Миллетская система четко задокументирована уже для Иранской империи персидской династии Ахеменидов (VI–IV в. до н. э.), которая, возможно, унаследовала наибольшую часть этой структуры от предшествовавших крупных империй — Ассирии и Нововавилонского царства. Но факт существования разношерстных этносов при одном правительстве можно увидеть уже в государствах Ближнего Востока времени Амарны (т. е. около 1400 г. до н. э.).

Только два этноса, исторически возникшие в Восточном Средиземноморье II тысячелетия до н. э., обладают осознанной неразрывностью своей истории вплоть до настоящего времени: это греки и евреи. Зарегистрированную историю греков сейчас можно проследить до времени Амарны, когда примерно в 1400 г. (1500. — Ред.) до н. э. в Кноссе появились микенские греческие таблички так называемого линейного письма «Б», которые также существовали до XII в. до н. э. (т. е. до дорийского завоевания) и на Пелопоннесе. Хотя греческое язычество в конце концов уступило христианству, греческий язык сохранялся на той же земле как письменный язык в течение по крайней мере 3350 лет (и, возможно, много дольше как разговорный язык). Евреи сохраняли свою религию и еврейские Писания в почти исходном виде; но использование разговорного иврита и создание Государства Израиль — результат восстановления (в XX веке). Несмотря на различия между неразрывностью этнической истории греков и евреев со времен Амарны (греческий этнос несколько древнее. Волна греческих племен миний-эллинов с севера нахлынула на юг Балканского полуострова около 2200–2000 гг. до н. э., что отмечено слоем пепла от пожарищ. Минийская серая керамика здесь датируется началом II тысячелетия до н. э. — Ред.) до наших дней, остается факт, что только они одни и сохранили сквозь тысячелетия ненарушенное знание своего прошлого, а также привязанность к своей древней земле и языку (автор забыл про китайцев и индоарицев (индусов. — Ред.).

В империи Ахеменидов общины евреев жили, будучи значительно отдалены друг от друга как географически, так и образом жизни. Еврейские общины в Иране, как пишется в Книге Эсфирь, весьма отличались от еврейского поселения на Элефантине (Египет). И все-таки в обеих странах евреи утверждали о своем еврейском происхождении и принимали других евреев со всего света как соотечественников. Когда Государство Израиль в наше время приветствует всех евреев как граждан (от чернокожих фалашей Абиссинии до светлоглазых блондинов из Европы), ясно, что все еще берется в учет психологическая этническая идентичность. Кипр, возможно, никогда полностью не принадлежал Греции, хотя греческие колонии присутствовали на острове свыше трех тысяч лет. Тем не менее Греция в недавнем прошлом предъявляла права на этот остров, потому что большинство населения говорит на греческом языке и является приверженцами Греческой православной церкви. Макариос был единственным реальным кандидатом на пост президента нового киприотского государства (возникшего в 1960 г., когда Великобритания признала независимость Кипра. — Ред.), потому что как религиозный глава преобладающей группы населения он был де-факто этнархом (наместником в Древней Греции) греков-киприотов. Ключ к кипрской проблеме — многовековая концепция народа. Турки Кипра — такие же киприоты, как и греки. Но критерий народности более важен, чем гражданство в западноевропейском или американском смысле. Барьеры между этническими группами не мешают людям встречаться на рынке и вносить свой индивидуальный вклад в ткань левантийской культуры. (Уже в 1963 г. на Кипре произошли межэтнические столкновения, а с 1974 г. остров расколот на турецкую и греческую части. — Ред.) Этот процесс происходил в древнем Восточном Средиземноморье еще до появления греков и евреев.

Помимо торговых колоний, существовали бродячие купцы, которые отправлялись за границу в длительные или краткосрочные поездки. Кодекс Хаммурапи (закон № 103) регулирует отношения между хозяином-торговцем (tamkârum) и его странствующим агентом (šamallûm). Сам tamkârum представлен как ведущий дела лично в чужеземной стране, где, кроме присмотра за своим собственным бизнесом, он обязан заботиться о более широких вавилонских интересах, если этого потребуют обстоятельства. Так, он обязан помогать вавилонянам в изгнании до тех пор, пока они не смогут репатриироваться. Закон № 32 требует от tamkârum выплатить авансом выкуп за репатриируемых вавилонских воинов, попавших в плен. Законы № 280–281 регулируют размер выкупа, который должен уплатить tamkârum за бежавших за границу вавилонских рабов, с последующей их репатриацией. Тамкары находились под покровительством своих царей и должны были всячески содействовать интересам своей страны за границей.

Хетты следовали ассиро-вавилонскому прецеденту в отправке купцов за границу. Свод законов хеттов защищает торговца, налагая карательный штраф в размере 100 мин серебра (плюс прочие выплаты) на любого, кто убьет его за рубежом в странах (в составе Хеттской державы) Лувия, или Пала (видимо, Хаппалай), или Хатти.

Хеттские цари покровительствовали купцам, ведущим торговлю в Ханаане. В Угарите были найдены документы царя Хаттусили III (первая половина XIII в. до н. э.), регулирующие деятельность его купцов в этой стране. Подавались жалобы на купцов за неправомерное использование территории Угарита. В ответ Хаттусили III запретил своим торговцам приобретать угаритскую недвижимость либо задерживаться в Угарите в течение года. Они были обязаны торговать в Угарите только в летний сезон и возвращаться домой в места своего основного ведения дел — в город Ур (Урусса) на зимний период. Таким образом, купцы Ура (Уруссы) были лишены возможности обрести постоянную опору в Угарите, для чего их заставляли быть постоянно в движении и не позволяли покупать землю в Угарите. Ряд табличек упоминает о купцах Ура (Уруссы), которым покровительствовали хетты, указывая на то, что это была торговая колония, чьи граждане часто отправлялись в зарубежные торговые поездки. Этот Ур (Урусса), в районе городов Харран и Урфа, возможно, был местом рождения Авраама. (Урусса находилась в 45 км от Харрана. Однако «Ур халдейский», видимо, не здесь — это настоящий Ур на юге Месопотамии, семитизированный сначала амореями, а затем, через 1000 лет после Авраама, халдеями. — Ред.) Хаттусили III защищал капиталы своих купцов, поддерживая их право обращать в рабов должников вместе с их иждивенцами, если займы не выплачивались вовремя.

Эти таблички Хаттусили III согласуются с неоднократными заявлениями в Библии, что еврейские патриархи имели меркантильные интересы (Быт., 23: 16; 34: 10; 42: 34). Можно с уверенностью сказать, что Авраам представляется как tamkârum из «Ура халдейского» в Хеттском царстве. Как и многие другие выходцы из Ура, он занялся обустройством в Ханаане. Но в отличие от других ему удалось купить землю и заложить фундамент для обустройства здесь своих потомков. (Авраам обзавелся здесь добром (скот, рабы, жилище и т. д.) следующим образом. «И сказал Авраам о Сарре, жене своей: она сестра моя. И послал Авимелех, царь Герарский, и взял Сарру» (Быт., 20: 2). «И пришел Бог к Авимелеху ночью во сне, и сказал ему: вот, ты умрешь за женщину, которую ты взял; ибо она имеет мужа» (Быт., 20: 3). «И взял Авимелех мелкого и крупного скота, и рабов и рабынь, и дал Аврааму, и возвратил ему Сарру, жену его» (Быт., 20: 14). Ранее подобным образом Аврам выдавал Сару (Авраамом и Саррой они стали с Быт., 17) за свою сестру, чтобы ее взяли в дом фараона, еще в Египте (Быт., 12: 13–15), за что «Авраму (Авраамом Бог назвал Аврама только в 17-й главе Бытия. — Ред.) хорошо было ради ее; и был у него мелкий и крупный скот, и ослы, и рабы, и рабыни, и лошади, и верблюды» (Быт., 12: 16).

Бытие, 14 изображает Аврама командиром собственного отряда (из его рабов), усиленного его аморейскими союзниками. Кроме того, он добивается успеха в отражении нападения и разгроме вторгшихся царей (царьков. — Ред.). Важно, что в 14-й главе Аврам называется «евреем» (Hebrew). Это порождает интересный вопрос, потому что многие исследователи склонны отождествлять Hebrew с Apiru (на аккадском пишется как ḫa-pí-ru). (Хапиру (‘апиру), или, по-шумерски, са-газ (что значит «подрезатели жил», «головорезы» — пришлые люди, появившиеся около середины II тысячелетия до н. э. на территории Сирии и Палестины. Они появлялись иногда мирно, иногда стремились что-либо захватить. Они представляли опасность для властей и тем, что пропагандировали «на борьбу с угнетателями» рабов и бедных, а когда происходил бунт, находили чем поживиться и исчезали, после чего расплачивались за все вышеупомянутые бедняки и рабы. В числе хапиру, происходивших из амореев-семитов, были и предки евреев. Название же «еврей» происходит от слова «га-иври», «прибывший с той стороны Евфрата», так звали в Ханаане Авраама, от «га-иври» — «иврим» и «еврей». — Ред.) Есть существенные трудности в фонетическом сравнении слов, но в случае заимствований мы не всегда можем установить точные фонетические «законы», которые действуют в данном случае. «Хапиру» были широко распространены на Ближнем Востоке в течение II тысячелетия до н. э. Они еще не являлись конкретной этнической группой, такой, как позже евреи. Они — пришельцы, иногда наемники, иногда налетчики. Авраам — чужестранец, служащий кому-то (в Библии не раскрыто, кем и кому. — Ред.), а в Бытии, 23: 6 члены анклава хеттов обращаются к нему «господин наш» и добавляют «Ты князь Божий посреди нас». (Здесь, очевидно, вежливое обращение к богатому человеку, которого одарил Авимелех (см. сноску выше. — Ред.) В Бытии, 14 он — успешный воин («Аврам, услышав, что сродник его взят в плен, вооружил рабов своих, рожденных в доме его, триста восемнадцать, и преследовал неприятелей до Дана» (Быт., 14: 14), и именно в этой главе его называют «евреем» (Быт., 14: 13).

Гомеровский эпос в отношении торговли волнений не испытывает[8]. Гомеровское общество славилось аристократией воинов (это характерно для индоевропейцев. — Ред.), которые владели землей и скотом, а также драгоценными изделиями, и охотно оставляли коммерцию на попечение финикийцев и других народов с торговыми наклонностями. Еврейская же традиция, как это описано в повествовании об Аврааме, этом основателе еврейского народа, сочетает самые разные способы поведения для выживания. Идеал Гесиода (VIII–VII вв. до н. э.) отличается от идеала Гомера (IX–VIII вв. до н. э.). Для Гесиода наилучший образ жизни — это успех в сельском хозяйстве; но следующим идет успех в коммерции.

Распространение тамкаров, достигшее кульминационной точки в «век Хаммурапи», приносило вавилонский бизнес, закон и письменность до самых окраин Ближнего Востока, включая Эгейский регион на северо-западе и Египет на юго-западе Тамкары для ведения учета, заключения контрактов и переписки, куда бы они ни двигались, вводили вавилонский язык. Их писцы во время обучения чтению и письму должны были вначале выучить основы литературы, и знание классики Месопотамии экспортировалось повсюду, где тамкары открывали свои заведения. (Письменность вавилоняне унаследовали от шумеров (как и памятники литературы, пантеон богов, научные достижения). Произошло приспособление всех этих шумерских достижений: письменность была приспособлена к семитскому языку (однако писцы были вынуждены изучать и шумерский язык и литературу для лучшего понимания письменности, изначально шумерской); в религии шумерские боги получили семитские имена (Думузи стал Таммузом, Инанна — Иштар, Ишкур — Ададом, Уту — Шамашем, Нанна — Сином, Энлиль — Белом) только Эа (Энки) сохранил былое шумерское имя. — Ред.)

Тамкары также распространяли методы ведения бизнеса. Семена капиталистической системы (громко сказано, товарообмен был известен еще в палеолите. — Ред.) проросли в Месопотамии, а затем посеяны по Древнему миру с помощью тамкаров и их преемников. Самая фундаментальная часть капиталистической экономики состоит в поощрении инвестиций капитала и получении прибыли. Месопотамцы такой основной капитал называли qaqqadum (буквально «голова»). С возникновением это название прошло через еврейское rôš, греческое kefálaion и латинское caput, откуда и произошло английское слово capital (капитал). Ведение бизнеса посредством оставления залога (в ожидании уплаты) тамкарами древнего Ближнего Востока также активно применялось. В Ханаане «залог» писали crbn в Угарите и произносили ‘êrābôn на иврите. Греки называли его arrabṓn; римляне — arrabō (gen. arrabōnis); а французы до сих пор называют это les arrhes — то же самое слово, хотя и «изношенное» в лингвистическом смысле.

Все общества стратифицируются на слои, и люди, составляющие эти слои, ведут разный образ жизни, а также выполняют разные функции. К разнообразию такого расслоения обычно приводят несколько различных действующих факторов, взаимно дополняющих друг друга до такой степени, что многие индивидуумы, а также целые социальные группы оказываются одновременно под воздействием нескольких факторов. Например, деление на богатых и бедных не всегда происходит в ожидаемой форме разделения на свободных и рабов. Часто свободные люди бедны; а рабы иногда бывали богатыми. Кодекс Хаммурапи делит общество сложнее. Помимо выделения рабовладельцев и рабов, кодекс делит свободное население на полноправных и неполноправных. Представители полноправного населения назывались «сыновьями мужа» или просто «мужами». Им противопоставлялись так называемые «мушкену», «покорные». Неравноправие было хорошо видно в определении кары за нанесенное телесное повреждение. Если членовредительство, нанесенное «мужу», каралось соответствующим членовредительством виновного, то за членовредительство по отношению к «мушкену» виновный платил лишь денежный штраф. Полноправные граждане, в свою очередь, делились на экономически сильных и экономически слабых, обедневших «мужей». Законы Хаммурапи пытались облегчить положение беднейших слоев свободного населения. Так, «муж» не мог стать рабом-должником, его имущество нельзя было отчуждать без решения суда. Если разорившийся «муж» (или член его семьи) отрабатывал свой долг в хозяйстве заимодателя, он назывался не «рабом», а «заложником». В случае смерти такого должника в результате плохого обращения ростовщик отвечал жизнью одного из членов своей семьи.

Важным каналом передачи профессиональных знаний были гильдии, о чем говорится в Одиссее, 17: 382–386: «Приглашает ли кто человека чужого в дом свой без нужды? Лишь тех приглашают, кто нужен на дело: или гадателей, или врачей, иль искусников зодчих, или певцов, утешающих душу божественным словом, — нищего ж, каждому скучного, кто пригласит произвольно?» Выводы из этого пассажа ясны. Такие обычные люди, как разорившиеся крестьяне и пастухи, за границей не нужны. По всему свету желательны только искусные мастера, которым будут рады, т. е. искусные ремесленники и профессионалы, члены определенных гильдий. Эти четыре примера, предоставленные нам гомеровским текстом, не являются исчерпывающими, но они очень интересны. Подвижность такого связанного с религией персонала, как предсказатели, объясняет распространение религиозных культов. Упоминание о врачах — ключ к распространению искусства врачевания. То, что строители пользовались спросом от страны к стране, объясняет диффузию архитектурных форм в широких географических пределах[9]. Распространение музыки и поэзии во многом обязано бродячим сказителям.

Военное сословие тоже объединялось в своего рода «гильдии», причем каждая формировалась по своей воинской специальности. Воины, сражавшиеся на боевых колесницах (maryannu), находились на вершине воинского сословия, и они появляются по всей Месопотамии, Анатолии (Малой Азии), а также в Ханаане и Египте. Когда сталкивались две армии, можно было обнаружить, что в обоих лагерях находились воины одних и тех же специальностей. Лучники и пращники были специализированным контингентом пехоты. Часто в военную классификацию вводилось еще более дробное деление. Например, умевшие сражаться двумя руками воины ценились выше, чем их менее разносторонние коллеги.

Древним солдатам не полагалось быть «гибкими» настолько, чтобы им можно было сменить специальность. В этом плане они отличались от современных солдат, которые часто имеют как первичную, так и вторичную специализацию, и, в соответствии с темпами нынешнего технического прогресса, должны вносить коррективы в свои военные навыки. От древних записей у нас создается впечатление, что воины, сражавшиеся на колесницах, никогда не брали в руки вожжей, в то время как возничие никогда не брали в руки лук и стрелы (Илиада, 15: 463–483 приводит редкое исключение: когда тетива лука Тевкра рвется, он берет в руки копье.)

Членство в военных гильдиях передавалось по наследству, члены гильдий пользовались царской защитой в обмен на службу. Кодекс Хаммурапи регулирует военную сферу, включая Закон о правах ветеранов, защищающий ветерана от утраты того, чем его вознаградил царь (состоящего из земельного надела и движимого имущества), которое обеспечивало ему и его семье средства к существованию. Взамен ветеран обязан был служить как «постоянно готовый резервист» и должен был готовить сына продолжать свое дело в армии царя.

Высокопоставленные военачальники, чья служба удовлетворяла царя, часто получали царские «гранты». В нашем распоряжении есть много табличек из Угарита, сообщающих, что царь дарит поместья своим приближенным. Интересно отметить, что царь часто отбирает у кого-то поместье, чтобы передать его другому. Иными словами, царь даровал землю в обмен на добросовестную службу. Когда царя уже не устраивала служба его подданного, он забирал свой подарок и отдавал кому-либо другому, чаще всего на свой выбор. Однако Законы Хаммурапи, излагая эти принципы, не отражают такой царский каприз, но указывают, что этот «грант» может быть отобран у ветерана лишь в результате явной некомпетентности.

Весьма часто встречались наемники. Давид и его преемники (единое еврейское государство существовало с около 1000 г. до н. э. по 925 г. до н. э., т. е. в основном при правлении Давида и Соломона (ум. 928), а затем при Ровоаме распалось на Израиль и Иудею. — Ред.) использовали хелефейских и фелефейских наемников в течение нескольких поколений (уже Давид, не доверяя своему народу, окружил себя наемной гвардией из хелефеев (критян, они также были и палачами) и фелефеев (филистимлян). — Ред.). В самом деле такие филистимлянские и им подобные наемники эгейского происхождения делали многое для распространения «кафторской»[10] культуры в Палестине и по всему побережью Леванта. Большие империи также пользовались услугами наемников. Нет необходимости перечислять доказательства использования наемников Египтом, Ассирией, Вавилоном, Мидийской и ее наследницей Персидской державой и т. д. Ясно, что войны несли с собой культурный обмен не только через вторжения и завоевания, но также через импорт наемников. Не будем забывать, что от Египта до Ирана греки (а также и более древние эгейские народы) были хорошо известны как наемники. Евреи на острове Элефантина у Сиены (Асуана) были наемниками.

Каждый студент-археолог скоро приходит к выводу, что артефакты, отражающие какой-нибудь особый метод, часто имеют широкое распространение. Мы здесь не ведем речь о случайных параллельных событиях, а скорее о распространении определенных школ промышленного производства. Например, в Римской империи два сосуда типа terra sigillata можно было обнаружить за тысячи километров друг от друга, но никто никогда не сомневался, что они — продукт одной и той же школы гончарного дела. Задолго до возникновения письменности мы сталкиваемся с преимущественно одним и тем же феноменом. В Угарите многие ремесленники объединяются в гильдии административным путем в интересах государства. То есть они связаны с властью и контролируются ею не через свои местные органы, а через свою гильдию. Гончары образуют одну из многочисленных гильдий ремесленников. Соответственно, мы должны относить распространение керамической продукции частично за счет мобильности гончаров. Когда общине был нужен горнчар, его предоставляла гильдия. Другая община могла быть в сотнях километров, но, если ей также был необходим гончар, она могла его получить из рядов все той же тесно сплоченной гильдии. Когда мы посмотрим на количество гильдий (кузнецов, плотников, кораблестроителей, скульпторов, пекарей (а это лишь немногие из гильдий, упомянутых в угаритских табличках), то получим представление то том, как благодаря подвижности ремесленников передавалась культура производства.

Более древние своды законов Месопотамии вплоть до Хаммурапи показывают структуру гильдий в древнем ближневосточном обществе. Но после воздействия индоевропейцев эта стратификация становится значительно более сложной. Угарит имеет такое обилие гильдий, что мы подозреваем влияние индоевропейской системы, сродни той, которая позднее превратилась в «окаменелость» в форме кастовой системы Индии. (Автор правильно подозревает. Население Угарита (и всей Финикии) — продукт смешения древнего несемитского культурного населения с пришлыми (из соседних пустынь) кочевниками-семитами в III тысячелетии до н. э. Тогда же была семитизирована и Месопотамия. Семитский язык стал господствующим, но пришельцы в процессе ассимиляции усваивали культурные и производственные достижения, религию и, в данном случае, характерную для индоевропейцев кастовость. — Ред.) Вначале эта система была всего лишь отражением профессиональной специализации, но со временем становилась все более склонной к скрытности и наследственности до тех пор, пока классы гильдий не стали кастами. Систему гильдий на Ближнем Востоке явно запустили индоевропейцы.

Мы уже отмечали, что служители культа также были организованы в мобильные сообщества — тоже своего рода гильдии. Гомеровский эпос показывает предсказателей, которые пользовались спросом повсюду. Пророки и священники в те дни были не столько приверженцами какого-то определенного культа, сколько профессионалами, предлагавшими свои услуги любому нанимателю. Можно быть уверенным, что они настаивали на профессиональной свободе и отказывались действовать как простые «пешки», но их услуги выставлялись на продажу. Библия отражает ту же самую ситуацию в Числах, 22, где Валак, царь Моава, стремился заполучить Валаама из Пефора на Евфрате, чтобы тот оказал свои профессиональные услуги в проклятии израильского народа (который после исхода из Египта и 40 лет блужданий по Синайской пустыне собирался вторгнуться в Палестину с востока через реку Иордан, в районе древнейшего (с VII тысячелетия до н. э.) города Иерихона. — Ред.). Валаам пользовался широкой известностью за свое умение провозглашать эффективные проклятия и благословения, и Валак полагал, что проклятие на израильский народ от столь признанного пророка Валаама может усилить его позиции в борьбе против израильтян.

В Израиле и Угарите возникли две гильдии священнослужителей. В Библии можно проследить, как гильдии kôhēn (от нее пошла фамилия Коган) удалось изгнать в Израиле соперничавшую гильдию qādēš.

Мобильность священнослужителей самым потрясающим образом иллюстрируется в Судьях в главах 17–18. Частное гражданское лицо Миха оборудовал святилище в своем доме (поставив отлитого из серебра истукана) и назначил одного из своих сыновей священником, пока некий левит в поисках работы по профессии не перебрался из Иудеи (из города Вифлеем) на гору Ефремову, где жил Миха. Миха сказал: «Останься у меня и будь у меня отцом и священником; я буду давать тебе по десяти сиклей серебра на год, потребное одеяние и пропитание» (Суд., 17: 10). Но затем несколько израильтян из колена Данова, нуждавшегося в священнике, который бы делал для них предсказания, выкрала этого левита, а также украла и объекты культа, принадлежавшие Михе. Люди из колена Данова отправились вместе с левитом «в Лаис, против народа спокойного и беспечного, и побили его мечом, и город сожгли огнем» (Суд., 18: 27). Затем до того безземельные израильтяне из колена Данова «построили снова город и поселились в нем. И нарекли имя городу: Дан, по имени отца своего Дана, сына Израилева; а прежде имя городу тому было: Лаис» (Суд., 18: 28–29). Эта история важна потому, что показывает, что священники могут сниматься со своих мест и находить работу вдали от дома и что на священников тогда был такой спрос, что иногда их выкрадывали для получения от них профессиональных услуг. Заметим, что в данной истории раскрывается желание заполучить настоящих священников из гильдии, а не назначенных впопыхах.

Импорт преданных культу священников из одной страны в другую иллюстрируется в отчете о правлении Ахава, когда финикийская принцесса Иезавель, став царицей Израиля (северного из двух еврейских царств, Израиля и Иудеи, на которые распалось единое до 925 г. до н. э. царство), завозит священников культа Ваала в Израиль (3 Цар., 16). Здесь, однако, мы наталкиваемся на соперничество культов, которое имеет современное звучание, а план Иезавель привел к бурной реакции поклонников Яхве, закончившейся убийством жрецов Ваала при царе Иуде (4 Цар., 10).

Оригинальный пример проникновения культов дает арамейская надпись из Теймы (Аравия), датируемая примерно V в. до н. э. Священник с семитским именем Сальм-Шезеб, сын какого-то отца с чисто египетским именем Пет-Осирис, создает наследственное священство для недавно введенного бога Сальма из Хайяма. Община, видимо, не увидела ничего странного во введении поклонения новому богу при вновь созданном приходе.

Иногда культовые центры привлекали людей из отдаленных районов. Возможно, наиболее общим примером такого магнетизма было действенное, эффективное священство, которое заработало репутацию своим содействием людям, нуждающимся в практических советах, психологической ориентации или медицинской помощи. Греческий остров Китира (Кифера) стал привлекать иностранцев еще во времена пирамид. (Согласно «Теогонии» Геимода, именно у Китиры из пены, образовавшейся из крови и семени оскопленного Кроносом Урана, и родилась Афродита. Уже потом ее отнесло ветром к острову Кипр. — Ред.) На этом острове была найдена каменная чаша (фараона Усеркафа в Абусире близ Саккары) с названием храма солнца V династии (sp-rc), надписанная египетскими иероглифами. В начале 2-й четверти II тысячелетия вавилонская надпись Нарамсина, царя Эшнунны, была посвящена Цитере (культовое прозвище Афродиты) «на всю жизнь» этого месопотамского монарха. Интересно, что оба этих текста, найденные на острове Китира, имеют религиозный характер[11]. Геродот (I: 105) рассказывает, что финикийцы воздвигли храм на острове Китира в честь небесной богини. Наконец, в классические времена остров Китира был крупным центром поклонения культу Афродиты. Древние храмы строились поблизости от Палаиополиса. Я побывал на этом месте раскопок в 1958 г. и обнаружил, что оно обширное и перспективное в смысле ведения раскопок. Древние храмы были в основном разобраны, судя по прекрасно обтесанной каменной кладке, которую сейчас находят, а потом повторно используют при строительстве каменных стен на полях. Невредимый пифос (амфора с широким горлом), найденный местным крестьянином, ко времени моего приезда был на три четверти выкопан из земли. Островитяне, в отличие от греков многих других частей страны, не проявляют интереса к каким-то дохристианским древностям и ничего не знают о древнем значении острова Китира (Кифера), когда египтяне, вавилоняне и финикийцы прибывали сюда на поклонение великой богине. Древние культовые сооружения, высеченные в горных породах, все еще были видны на высоком месте на северной оконечности, возле берега. В колодце, который чистили несколько лет назад, на дне нашли древнюю святыню, как мне рассказал местный крестьянин, мой информатор, объяснивший при этом, что вода поступала так обильно, что стало невозможно доставать статуэтки, которые были видны сквозь слой воды. Недавно здесь была проложена дорога, в ходе строительства которой обнажились древние каменные стены, чьи подножия были погребены под слоем почвы, принесенной сверху дождями. Вся местность была усеяна керамикой, которая показывает, что эти места были заселены в среднюю минойскую III (примерно 1700–1570 гг. до н. э.), позднюю минойскую I–III эпохи (примерно 1570–1100 гг. до н. э.) и потом в классические времена (V–IV вв. до н. э.).

Вопрос, поставленный древностями Китиры, все еще не нашел ответа. Остров достаточно отдален от Египта и Азии, чтобы люди могли туда плавать лишь ради достижения религиозных целей. И все-таки трудно представить себе другие, более практические причины. Остров Китира не славится своими полезными ископаемыми. Не была ли она последней остановкой на морском переходе перед тем, как древние мореплаватели добирались до Пелопоннеса (ибо Лакония с Китиры хорошо видна)? Но тогда что же могло привлекать корабли издалека сюда, к Пелопоннесу? Вероятно, не вино и масло, потому что люди с Ближнего Востока сами производили все это где-нибудь в Леванте. Было высказано предположение, что в Греции добывалось достаточно свинца и олова, чтобы привлечь сюда торговцев из «клинописного мира» (свинец и олово были наряду с другими металлами средством обмена). Может быть, и так. Но поскольку древние моряки предпочитали держаться ближе к берегу и передвигались от острова к острову, может быть, Китира была одной из главных остановок на пути на запад, который, не исключено, заканчивался в Испании (у важных месторождений олова, которое необходимо для производства бронзы, на северо-западе Испании; некоторые ученые считают, что «оловянный маршрут» еще во времена финикийцев доходил до Британии (Корнуолл). — Ред.). Еще много предстоит сделать, чтобы идентифицировать морские маршруты в различные периоды древности, устанавливая периоды занятия средиземноморских портов. Тем временем нам следует признать Китиру как место, где пока все свидетельства указывают на ее важность в качестве религиозного центра, имевшего международную привлекательность.

Когда Соломон освящал храм в Иерусалиме, он обратился к Богу со следующими словами (3 Цар., 8: 41–43): «Если и иноплеменник, который не от Твоего народа Израиля, придет из далекой земли, ради имени Твоего — ибо и они услышат о Твоем имени великом, и о Твоей руке сильной, и о Твоей мышце простертой, — и придет он и помолится у храма сего: услышь с неба, с места обитания Твоего, и сделай все, о чем будет взывать к Тебе иноплеменник, чтобы все народы земли знали имя Твое, чтобы боялись Тебя, как народ твой Израиль, чтобы знали, что именем Твоим называется храм сей, который я построил». Вложенная в уста Соломона мысль — не анахронизм. Крупные культовые центры (такие как Иерусалим, который стремился стать таковым) привлекали людей из дальних и ближних мест при условии, что люди находили здесь удовлетворение. Такие святыни функционировали по Восточному Средиземноморью задолго до завершения строительства храма Соломона в X в. до н. э., и еще долго после этого Соломон, имевший обширные коммерческие интересы, а также достаточные территориальные владения, естественно, хотел, чтобы его храм внушал международное уважение и привлекал людей из ближних и дальних стран. (Израильско-Иудейское царство было одним из небольших государств, возникших в Сирии и Палестине после гибели в результате ударов «народов моря» Хеттской державы и ослабления Египта. Соломону помогал уверенно сидеть на троне тесть, египетский фараон (например, 3 Цар., 19: 16). Но уже около 930 г. до н. э. новый фараон Шешонк I взял Иерусалим, разграбил собранные Соломоном сокровища храма, и в 925 г. до н. э. еврейское государство распалось на еще более слабые Израиль и Иудею.) Такие святыни оставались хорошо известными в течение столетий. В классической Античности пророчества оракула в Дельфах желали слышать люди из весьма отдаленных от Дельф мест. Сегодня Лурд на юге Франции привлекает со всех континентов людей, нуждающихся в помощи, которую они не сумели найти поближе к дому.

Китира, таким образом, стала подобным центром для египтян и семитов, а также других народов от Абусира на Ниле до Эшнунны за Евфратом. Такие посетители оказывали свое влияние на жителей побережья и островов Эгейского моря, а возвращаясь домой, они приносили с собой элементы эгейской культуры.

Наше исследование каналов передачи культурных ценностей далеко не исчерпывающее, но его должно быть достаточно, чтобы дать общую оценку многих путей, по которым происходил международный культурный обмен.

Глава 2

Мир клинописи

Шумер, самая южная часть Месопотамии, сложена молодыми геологическими формациями. Реки Тигр и Евфрат каждый год приносят огромное количество ила, так что береговая линия Персидского залива непрерывно и заметно перемещается на юг. В настоящее время эти реки-близнецы сливаются вместе, образуя короткую реку Шатт-эль-Араб (длина около 195 км, площадь бассейна около 1 млн км^2, включая бассейны Тигра и Евфрата. Течет на юго-восток, сначала по территории Ирака, затем, от иранского города Хорремшехр, — по границе между Ираком и Ираном. Впадает в Персидский залив у иракского городка Эль-Кишла. Река образовалась уже в историческое время в результате постепенного отступания береговой линии Персидского залива. До ее появления Тигр и Евфрат впадали в Персидский залив независимо. На значительном протяжении реки Шатт-эль-Араб ее южный берег образован древним морским берегом крупного острова, существовавшего в заливе до его обмеления. — Ред.), впадающую в Персидский залив. В шумерские времена Евфрат и Тигр сбрасывали свои воды в залив раздельно в местах, которые сейчас находятся вдали от берега.

Страна Шумер, сложенная плодородным илом и облагодетельствованная изобилием воды из двух рек, обладала огромным потенциалом, который для своей реализации лишь требовал разумного человеческого фактора. На исторической сцене появились шумеры, и никогда более не было лучшего сочетания земли и людей.

Откуда пришли шумеры, до сих пор остается спорным вопросом. Некоторые исследователи считают, что шумеры приплыли на кораблях, высадившись на северном берегу Персидского залива. Большинство авторитетов придерживаются мнения, что они нахлынули на эти территории с высокогорий на востоке и на севере. (Скорее всего, с Северного Кавказа, в том числе с земель, затопленных при подъеме уровня Черного моря (до этого — пресного озера) после прорыва средиземноморских вод через перешеек (где сейчас Дарданеллы и Босфор) около 5500 лет до н. э. — Ред.) Культурные связи между Шумером и землями на севере (и на северо-востоке и северо-западе) склоняют чашу весов в пользу сухопутного маршрута, которым пришли шумеры.

В то время как благосостояние и мощь шумерского государства зависели от высокоурожайного сельского хозяйства, шумерская цивилизация с самого начала была тесно связана с горными территориями и с ремеслами, относящимися к ковке металла, строительству и резьбе по камню — все эти виды деятельности зависели от рудников и карьеров, расположенных в горах.

Типичным храмовым сооружением шумеров был зиккурат, или ступенчатая башня со святилищем на вершине. Ее называли горным домом, и она представляла собой разновидность святилища, которому поклонялись на вершинах гор предки шумеров. Высочайшее качество обработки камня для печатей, а также золота, серебра, электрона (электрон — у древних сплав золота и серебра), сплавов меди для ювелирных изделий, утвари и оружия указывает на раннюю связь с месторождениями полезных ископаемых в Западной и Центральной Азии и их эксплуатацию. Цивилизация Шумера не могла бы вырасти на голом месте и с нуля без связи с внешним миром.

Как мы уже отмечали, ранние гончарные изделия Месопотамии, имеющие возраст примерно 3500 лет до н. э. и более, имеют связи, уходящие в столь дальние земли, как юг Балканского полуострова через Анатолию. Культурные связи между Месопотамией и Грецией с той поры продолжали существовать (в различной степени в различные исторические периоды). (Уже говорилось, что после прихода на юг Балканского полуострова в 2200–2000 гг. до н. э. миний-эллинов предшествующие эллинам поселения были сожжены, их население, очевидно, истреблено. В дальнейшем определенные связи между регионами возрождались столетиями.)

Вскоре после 3000 г. до н. э. шумеры из пиктограмм разработали систему письма. Поначалу шумерский шрифт был линейным, но затем он стал клинописным, обычно наносился на глиняные таблички с помощью острого предмета, гравировальной иглы. В течение III тысячелетия до н. э. шумерский язык стал великим средством для ведения записей, относящихся к деловым операциям, законодательству, религии и литературе. Если бы перед нами встала задача измерить величину воздействия в этих вопросах на другие народы, то шумерский язык (наряду с шумерской литературой) наверняка является первым в мире письменным языком. Покойный Эдвард Сапир относит к пяти великим языкам мира китайский, санскрит, арабский, греческий и латинский — по их воздействию на другие языки. К этому перечню должен быть добавлен и шумерский.

Жители Аккада (семитизированное (начиная с середины III тысячелетия до н. э.) население Месопотамии к северу от Шумера) переняли шумерскую систему письма и ассимилировали многие заимствованные шумерские слова в аккадском языке. Кроме того, шумерский язык в течение 2500 лет оставался классическим языком аккадской культуры, пока аккадские тексты писались клинописью. Когда этот шрифт был позаимствован хеттами, писцы Анатолии продолжали использовать как шумерские, так и аккадские слова-символы, даже если читатель должен был произносить их на хеттском. В хеттский язык вошли и шумерские, и аккадские слова. Всякий раз, когда аккадское влияние распространялось среди хурритов, эламитов, ханаанеев и далее в направлении побережья Эгейского моря, ощущалось влияние шумерского языка. Пока в течение I тысячелетия до н. э. арамейский язык вытеснял аккадский, он заимствовал множество шумерских слов из аккадского и передал их в языки остальной части территории Ближнего Востока. Некоторые шумерские слова попали в арабский язык и были перенесены исламом до границ Восточного полушария. Очень древними являются шумерские заимствованные слова в древнееврейском языке иврите. (В период «вавилонского пленения» евреев в 586–539 гг. до н. э. Тогда же евреи позаимствовали и шумерские легенды и предания и, слегка видоизменив, включили в Библию. — Ред.)

Интеллектуальную мощь Шумера можно также оценить и в других областях. Шестидесятеричная система дошла до нас через точные науки. Наши астрономы все еще делят окружность на 360°, а каждый градус делится на 60 минут, а каждая минута, в свою очередь, делится на 60 секунд. Деление часа на 60 минут, а минут — на 60 секунд — также наследство от шумеров. Всякий раз, когда мы смотрим на часы, они напоминают нам о нашем долге перед шумерами.

Достижения шумеров в ювелирном искусстве впервые стали по-настоящему видны, когда Леонард Вули раскопал царские гробницы в Уре (около 2600 г. до н. э.). Мне посчастливилось быть участником экспедиции в начале 1932 г., в то время как сокровища гробниц все еще появлялись из-под земли (открытие гробниц Леонардом Вули состоялось в 1923 г.). В то время я только что вернулся из экспедиции, в которой большинство находок было представлено глиняными изделиями, и было невозможно описать эффект такого внезапного перемещения на место раскопок вроде Ура, где нашему взору предстала симфония красок (золото, сердолик и лазурит) по мере того, как мы снимали слой земли в районе гробниц.

Самый типичный продукт шумерского (а потом и аккадского) искусства — печатное клеймо. Изготовленный из камня, этот цилиндр, часто по размерам сравнимый с человеческим пальцем, обладает чертами произведения искусства интаглио. Почти всегда композиция совпадает с набором общих тем. Главная цель цилиндрической печати состояла в том, чтобы обозначить право собственности. Кувшины для хранения и даже комнаты для хранения опечатывались вокруг горлышка, прохода или отверстий глиной, по которой на всю длину окружности прокатывали эту печать. Когда возникала потребность опечатать окружность какого-либо размера, использовали цилиндрическую печать, которую можно было прокатать на любое нужное расстояние. В конечном итоге шумерские цилиндрические печати использовались на глиняных табличках как подписи договаривающихся сторон и свидетелей.

Искусство графики и письменная литература являются двумя параллельными выражениями любой цивилизации, и в наших нынешних целях их следует рассматривать в связи друг с другом. Они часто посвящены одной и той же теме, хотя графика и письмо раскрывают ее зачастую немного по-разному. В Древней Ассирии и в Египте одни и те же исторические события часто освещались одновременно и словом, и художественным изображением. В средневековой Европе неграмотные массы людей, не умевших читать Священное Писание, могли разглядывать и понимать неисчислимые варианты Писания, которыми их снабжало церковное изобразительное искусство. (Сейчас мы входим в параллельную ситуацию с комиксами или версиями книжек-картинок на классические сюжеты, в которых визуальное сообщение активно посягает на словесное или речевое.) Можно отметить интересный факт из истории Шумера: графическая форма представления месопотамской классики появляется за много столетий до самых ранних текстов. Например, печати с описанием сцен из эпоса о Гильгамеше встречаются невероятно часто и появляются примерно за 1000 лет до самых древних клинописных табличек, связанных с этими же сценами. Соответственно, материалы, из которых эпос о Гильгамеше сформировался ко II тысячелетию до н. э., ходили в устной форме и в виде картинок примерно за 3000 лет до н. э. Скажем, печати, возникшие в ранние шумерские времена, изображали героев (Гильгамеша и Энкиду), схватившихся с жестокими чудовищами. Гильгамеш особенно часто показывается в схватке с быком или мифологическим Быком небес с человеческой головой. По всей вероятности, эпос о Гильгамеше достиг берегов Эгейского моря в середине III тысячелетия до н. э. Кроме того, переводы этого эпоса на хурритский и хеттский языки в Малой Азии отражают его популярность в этой части мира, и трудно себе представить, чтобы он мог избежать распространения на греческом, возможно, и в письменном виде, но наверняка в устной форме в Ионии (колонизированное греками западное побережье Малой Азии с прилегающими островами) на Эгейских островах Эгейского моря. Приход эпоса о Гильгамеше в Эгейский регион объясняет многие тесные связи между этим эпосом и самыми древними греческими легендами, содержащимися в цикле о Геракле, а также в произведениях Гомера и Гесиода. И на этом фоне шумерская, позже шумеро-аккадская тема борьбы с быком приобретает особое значение.

Невзирая на религиозное или иное идеологическое содержание, шумеро-аккадская борьба с быком имела и свою спортивную сторону. Это абсолютно очевидно из изображений, на которых животное показано с борцовским поясом, за который ухватился наш герой. Мы сталкиваемся с фактом, что невозможно отделить этот главный вид спорта, изображаемый в шумерском искусстве, от такого же основного вида спорта, изображаемого в минойском изобразительном искусстве. Две школы борьбы с быками различаются в деталях, но тем не менее отражают одну традицию. Из минойского центра борьба с быками распространяется в различных частях Средиземноморья. Никто не станет оспаривать, что разные школы корриды в Испании, Португалии и Южной Франции являются отражением одной и той же традиции. По тому же признаку на общее происхождение шумерских и минойских боев с быками указывают исторические связи между этими двумя народами во времени и пространстве.

Есть и еще одно ответвление темы битвы с быком, которое скрепляет шумеро-минойскую связь. Шумерский Бык небес — это злобное чудовище, частично бычьего облика и частично человеческое по форме, убитое героями этого эпоса. Трудно отделить все это от истории о злобном Минотавре — частично быке и частично человеке, побежденном героем Тесеем. Правда, шумеры изображали Быка небес с человеческой головой и туловищем быка, в то время как на более поздних греческих иллюстрациях Минотавр — существо с телом человека и головой быка. Текстуальное описание, например данное Плутархом, сообщает лишь то, что Минотавр (результат противоестественной любви жены царя Крита Миноса Пасифаи к быку, присланному Посейдоном (или Зевсом) был частично быком и частично — человеком. В любом случае следует ожидать различий в двух школах, которые были порождены общим наследием.

В XXIV в. до н. э. Месопотамией завладела новая династия. Саргон Древний, семит из города Аккада, захватив Шумер, создал Шумеро-Аккадскую империю, простиравшуюся до Средиземного моря. Шумер подразумевал преимущественно шумерский юг, а Аккад — семитизированный север. Успехи Саргона стали поворотным пунктом в истории. С этого времени вплоть до настоящего Месопотамия становится преимущественно семитской. Саргон Древний претендовал на господство над всем известным ему миром; с тех пор эта идея заразила человечество. (Уже внук Саргона Нарамсин при очередной попытке расширить государство, завещанное дедом и отцом, был разбит и убит горцами-гутеями, захватившими Месопотамию. Оттуда их только через 60 лет выбили войска шумерского города Урук, а вскоре гегемония в Месопотамии перешла к древнему шумерскому городу Уру. — Ред.)

Как мы отмечали выше, купцы Саргона Древнего в Малой Азии призывали его утвердить свою власть и над этой территорией. Предположение, что его аккадская династия имела связи в Малой Азии с самого начала, подтверждается лингвистически. Аккадский язык, хотя и будучи семитским, содержит некоторые индоевропейские слова, заимствованные им с самого начала известной нам аккадской литературы. В то время как другие семитские языки выражают предлог «в» в виде приставки ba-, а «к, в» — приставкой la-, аккадский является единственным семитским языком, который выражает их через in(a) и ana соответственно. Аккадское in(а) невозможно отделить от греческого en или латинского и английского in с тем же значением («в»). Аккадское ana имеет сходство по смыслу с греческим ana. Аккадское magal[12] («главным образом») связано с греческим megál-ōs («значительно»). Иногда шумерский предупреждает об аккадской стыковке с индоевропейским языком; так, например, шумерский a-gar и аккадский ugâru, означающие «поле», невозможно отделить от индоевропейского agr-ós (греческий), ager (латинский) и Acker (немецкий) — «поле»[13].

Базовый индоевропейский словарный состав аккадского языка[14] возник благодаря процессу, именуемому лингвистическим альянсом (слиянием). Это означает только то, что, когда две различные лингвистические группы людей живут совместно, их языки начинают взаимопроникать друг в друга. Перечисленные выше слова, внедрившиеся в аккадский язык и так идентифицируемые с первого появления аккадских текстов, подтверждают легенду «Царя битв», что аккадская династия Саргона с самого начала имела анатолийские связи. Поскольку аккадские письменные документы начинаются примерно с середины III тысячелетия до н. э., формирование аккадского языка в лингвистическом альянсе с индоевропейскими языками в Анатолии произошло все-таки раньше.

Западные контакты аккадской династии просматриваются, однако, в других формах. Только один западный бог Дагон был удостоен важного места в старом месопотамском пантеоне, и он главным образом считается богом-покровителем аккадской династии. Этот западный бог появляется линейных «А»-табличках, найденных в Агиа-Триаде (Крит); согласно критским эпическим произведениям, найденным в Угарите, это отец Ваала (Баала), и он считался главным богом библейских филистимлян.

Еще одним связующим звеном, соединяющим Аккадо-Шумерскую Месопотамию с Эгейским регионом, является богиня, которая обычно появляется на цилиндрах-печатях, начинаясь в аккадские времена, возрастая в популярности во время III династии Ура и становясь чрезвычайно распространенной в годы I династии Вавилона. Она изображена в одежде с оборками и с поднятыми вверх руками, согнутыми в локтях. В свете других только что отмеченных заимствований мы приходим к сравнению ее с минойской богиней с поднятыми вверх руками и в юбке с оборками. Возможно, эта богиня прибыла на Крит и в Месопотамию из какого-то промежуточного района Малой Азии. В любом случае — имея для этого столько подтверждений, — мы уже не можем по-прежнему автоматически полагать, что эти месопотамские и эгейские феномены не связаны между собой. Это расхождение преодолено и привело к тому, что вместо двух несвязанных разнополярных районов мы начинаем видеть единое целое.

При аккадской династии Месопотамия приступила к реализации плана экспансии, благодаря которому несла свое оружие, торговлю и культуру к границам известного на то время мира. Величественная идея «всемирной империи» благоприятствовала понятию божественного царствования, царского сана. Цари этой династии, в частности Нарамсин (внук Саргона Древнего), часто перед своим именем помещают знак божественности и изображаются на произведениях искусства с рогатой короной на голове как символом божества (Нарамсину (как и всем последующим строителям «всемирной империи») отбили рога на короне вместе с головой. — Ред.). В греческом эпосе царям приписываются титулы и почести, предусматривающие божественность. Разумеется, поскольку фараоны считались божествами на протяжении всей египетской истории, эта идея была вовсе не новой в Восточном Средиземноморье. Тем не менее интересно отметить, что ранние шумерские правители не претендовали на божественность; и поэтому данная концепция могла быть занесена в Месопотамию семитами-аккадцами из мест близ Анатолии, а также могла сохраняться в регионе Эгейского моря вплоть до микенской среды обитания, отраженной в поэмах Гомера. Спиридон Маринатос справедливо отметил, что концепция «царей божественного происхождения» у Гомера отвечает культуре Ближнего Востока, частью которой являлись греки. В этой связи он отмечает, что микенцы имели много больше общего с этой мультикультурной общностью, чем с более поздними классическими греками. То же самое мы можем сказать о древнем Израиле (народе и, позже, государстве), который также вошел после того, как обосновался на Святой земле (Палестине), в ту же общность. Среда обитания Давида и Ахиллеса, как мы это увидим, ближе друг к другу, чем любая из них — к веку еврейских пророков или к Афинам V и IV вв. до н. э. Культурная среда, на которой формировались древние греки и, позже, евреи во II тысячелетии до н. э., уже создавалась в начале III тысячелетия до н. э.

Хотя аккадская династия ознаменовала начало конца доминирования Шумера, в течение последующих столетий имел место ряд попыток шумерского возрождения, но они были обречены на неудачу из-за нашествий семитов, шедших волна за волной из соседних аравийских пустынь, а также эламитов. Наиболее значительным возрождением стала III династия Ура в XXI и XX вв. до н. э. Население Месопотамии становилось все более семитизированным, но официальный письменный язык и организационная структура царства оставались шумерскими. Как и во всех случаях реставрации, между Уром III и классическим прошлым имелись различия. Теперь главой государства был царь (lugal по-шумерски) вместо простого человеческого посредника (ensi по-шумерски), правившего городом-государством от имени городского бога-покровителя. (Автор не разобрался в шумерских реалиях. «Лугаль» и «патеси» (или «энси») — два различных титула правителей Месопотамии. «Лугаль» обозначал ни от кого не зависящего главу шумерского города-государства. Термином же «патеси» (первоначально, возможно, жреческий титул) обозначался правитель государства, признававшего над собой господство какого-нибудь другого политического центра. Патеси играл лишь роль верховного жреца в своем городе, политическая же власть принадлежала лугалю государства, которому он, патеси, подчинялся. — Ред.) И действительно, Ур времен III династии уже не был городом-государством, сейчас был империей. После прецедента с Аккадской династией Ур III династии обрел торговые колонии далеко на севере. Мы уже отметили, почему место рождения Авраама, город Ур Халдейский, был, вероятно, северной торговой колонией, названной в честь шумерской столицы III династии Ура. Культ каждой дочерней колонии был таким же, что и культ материнского города: бог Луны Нанна (его семитизированное имя — Син) был главным богом города Ура (а супругой Нанны была богиня Нингаль). Купцы из колоний Ура приезжали в Ханаан торговать и внедрили там свой месопотамский культ луны. Именно по этой причине в Угарите почиталась Нингаль, культ которой даже проник через Ханаан в Египет. Авраам не был одиноким иммигрантом, а являлся частью крупного потока переселенцев в Ханаан из Ура Халдейского и других семитизированных мест.

Из времен правления Ур-Намму, первого царя III династии Ура, у нас оказались фрагменты самого древнего в мире свода законов (из тех, что дошли до нас). В Шумере давно ощущалась необходимость управления обществом с помощью письменных указов. Старый патеси из Лагаша по имени Урукагина (позже он объявил себя царем) проводил социальные реформы более чем за два столетия до Ур-Намму. Реформы Урукагины (отраженные в соответствующей надписи) заключались в основном в улучшении структуры податей и цен в интересах простых людей, которым приходилось их уплачивать. (Урукагина уменьшил число чиновников. Свободные общинники были защищены постановлением царя от захвата своего имущества, приглянувшегося тому или иному знатному лицу. Простые граждане лагаша были защищены от ростовщической кабалы, от обмана при взимании податей, от воровства, убийств, грабежа; были защищены права вдов и сирот. Число полноправных «мужей» в государстве Урукагины увеличилось раз в десять, достигнув 36 тысяч. Кроме того, Урукагина покончил с пережитками матриархата (право на развод, полиандрия). Соседние города-государства, которым очень не понравились такие реформы, начали с Урукагиной войну (ослабившую обе стороны) и разбили его. И здесь на исторической сцене возник Саргон Древний, разбивший победителя Урукагины Лугальзаггиси. — Ред.) Свод законов Ур-Намму, написанный на шумерском языке, представлял собою более усовершенствованный тип документа. Он составлен в классической месопотамской форме для кодексов из законов, изложенных в прозе, а по краям окаймленных прологом и эпилогом в поэтической форме. Полностью продуманная форма Свода законов Ур-Намму показывает, что это была не первая попытка, а, скорее всего, он покоится на более древних сводах, которые когда-нибудь, быть может, отыщутся в шумерских холмах, которые еще предстоит раскопать.

Ценность шумеро-аккадских сводов законов лежит в их влиянии на более поздние греческие и еврейские аналоги, оказанном через окраинные районы месопотамской экспансии в течение II тысячелетия до н. э. В историческом промежутке между царем Ура III Ур-Намму и вавилонским царем Хаммурапи сохранились еще два свода. Более древний из них — Кодекс Эшнунна в Вавилоне, а последующий за ним — Кодекс Липит-Иштар на шумерском языке. Кодекс Хаммурапи символизирует вершину месопотамского законодательства, и весьма важно, что как раз в то время месопотамское влияние простиралось до своих самых дальних известных нам пределов на западе, добиваясь прочной опоры даже на берегах Эгейского моря. Вавилонские купцы, приносившие с собой свои родные методы ведения бизнеса, завозили и свою юридическую систему в земли, где было суждено появиться Израилю и где уже существовала микенская, а в будущем разовьется классическая Греция. По этой причине вавилонский закон можно почувствовать в еврейских и греческих законах. Например, еврейский принцип «око за око, зуб за зуб» предусматривался ранее в Кодексе Хаммурапи. И без опасений можно считать общепринятым принцип, когда, чтобы что-то доказать, мы ссылаемся на нечто более конкретное: еврейские законы (Исх., 21: 28–32, 35–36) о «бодливой скотине» (по которому владелец несет ответственность за гибель и нанесение увечий, вызванных волом, который кого-либо забодал) составлены в традициях месопотамских сводов законов, начиная с Кодекса Эшнунна № 54 и продолжаясь в Кодексе Хаммурапи № 250–252.

Мы не намереваемся объяснять еврейские параллели прямым копированием клинописных сводов законов. Лучше мы изобразим Ханаан накануне еврейского заселения как землю, в которой месопотамский закон уже закрепился, посему пришедшие сюда евреи абсорбировали, усвоили эту юридическую традицию как неотъемлемую часть культуры Ханаана, которую они переняли.

В греческом мире Крит имел репутацию наиболее законно-сознательной территории. (За ним следовала Лакония с ее тесными связями с Критом.) Самый древний дошедший до нас греческий свод законов был найден в Гортине, Месара, на острове Крит. Поразительно, что Гортинский кодекс был найден именно на равнине Месара, которая является частью Крита, где также расположены Платанос и Агия-Триада. Может быть, это не просто совпадение, что самый древний греческий кодекс происходит как раз из той части Крита, где проявлялась вавилонская деятельность, как археологически, так и в письменности, начиная с середины II тысячелетия до н. э.

Торговые колонии в Анатолии в течение Древнего ассирийского периода (XIX и XVIII вв. до н. э.) достигли беспрецедентного расцвета. Наибольшая часть наших богатых документов происходит из колонии Каниш, называемой сейчас Кюльтепе. Другие колонии были основаны в городах Алишар и Хатуссас. Пока, похоже, эта деятельность ассирийцев ограничивалась Центральной и Восточной Анатолией, но и в Западной Анатолии всегда возможны сюрпризы. Ассирийское слово для такой колонии — kârum, что буквально означает «порт». Этот термин связан с видом коммерческой деятельности, присущей процветающим портам, невзирая на то, перевозятся ли товары караванами или кораблями. Древние ассирийские колонии вели свои записи на ассирийском языке. Имена торговцев преимущественно ассирийские. И действительно, почти все в карумах, кроме материальной культуры[15], было скорее ассирийским, чем каппадокийским. Между ассирийской метрополией и карумами поддерживался постоянный торговый обмен. В те времена свинец использовался как средство обмена, и одной из функций каппадокийских колоний было снабжение метрополии достаточным количеством свинца.

Ассирийцы сталкивались с проблемой враждебности коренного каппадокийского населения, и, соответственно, они старались поддерживать контроль над оружием и металлом, из которого могло быть изготовлено это оружие. Таким образом, в каруме имелся rabî kakkê («распорядитель оружием»), а также rabî siparrim («распорядитель бронзой») для обеспечения того, чтобы туземные жители оставались безоружными[16]. Малоазийские племена, как местные, так и пришедшие с Балканского полуострова индоевропейцы (несийцы-хетты, лувийцы и др.), были прекрасными металлургами и хорошо вооружены. И нельзя их сравнивать с кочевниками пустынь, зависевших от импорта металла и оружия. — Ред.)

Каждый древний ассирийский карум играл роль центра, из которого достижения местопотамской цивилизации распространялись по окружающим территориям хеттов, и в результате хеттская цивилизация стала, во многих отношениях, периферийной формой месопотамской цивилизации. (Автор преувеличивает. Культура и религия Хеттского царства — самобытные индоевропейские с вкраплениями местых, в основном кавказоязычных племен. Хетты долгое время держали монополию на металлургию железа, были прекрасными строителями и, главное, непревзойденными воинами. — Ред.) Рассмотрим хеттскую клинопись. В языке хеттов просматриваются вкрапления неиндоевропейского населения (хеттов и др.). Основной языковой слой — индоевропейский со многими шумеро-аккадскими заимствованиями. Но в нем куда больше, чем этих заимствований, наблюдается аккадограмм и шумерограмм, то есть аккадских и шумерских слов, написанных на хеттских табличках, но обычно предназначенных для произношения в хеттском переводе. Наиболее близкими к ним в английском языке «латинограммы» вроде i.e. (то есть. — Пер.), которое мы произносим не как id est, а «то есть». Точно так же, как наши латинограммы отражают глубокое латинское влияние на нашу культуру, так и шумеро-аккадограммы отражают мощное воздействие Месопотамии на хеттскую культуру. Обширное количество шумеро-аккадограмм совершенно явно указывает на то, что это влияние было интенсивным количественно, а также отчетливым качественно. Мы обязаны признать эту количественную сторону, если собираемся понять проникновение местопотамского влияния еще далее на запад, в регион Эгейского моря. Действительно, хетты часто писали чисто аккадские таблички без каких-либо следов собственного языка. Даже в хеттском тексте вроде «Апология Хаттусили III» пролог написан на чистом аккадском без каких-либо следов хеттского языка.

Писцы клинописью в Малой Азии передавали больше чем просто искусство письма. В течение своего обучения они впитывали в себя основы месопотамского законодательства, деловых операций, науки и литературы. Во всех этих областях греки оказались под мощным воздействием месопотамской культуры еще до микенского периода через хеттскую Анатолию по суше, а также через Ханаан по морю. Чудо Греции возникло не вдруг. Оно стало результатом частично благодаря неоднократному воздействию культурных ценностей ассирийцев и вавилонян (которые, в свою очередь, усвоили все это от шумеров) через каналы передачи.

Свидетельства в виде художественных произведений приводят к такому же выводу. Каппадокийские печати-цилиндры имеют отличительные детали, но сущность их искусства резьбы по камню в значительной степени позаимствована у стилей Ура III династии и Древневавилонского царства.

Мы знаем из табличек с упражнениями школы для писцов клинописью в Эль-Амарне, что учеников обучали месопотамскому стилю художественной речи перед тем, как аттестовать их для выполнения «канцелярской работы», для ведения официальной переписки. То же самое справедливо и в отношении Анатолии, где были найдены литературные тексты, включая главным образом фрагменты из эпоса о Гильгамеше как в хеттском, так и хурритском переводах. Методы клинописи (в отличие от египетского иероглифического метода) отличались двуязычием еще со времен Шумера и Аккада в III тысячелетии до н. э. Это двуязычие в окраинных регионах частично расширялось для того, чтобы охватить три или четыре языка в более многоязычных сообществах. В курс обучения переписчиков часто к шумерскому и аккадскому языкам добавлялся хурритский язык (при наличии также сравнительного изучения языков). В Угарите были найдены трехъязычные словари, а также два словаря на четырех языках (шумерском, вавилонском, хурритском и угаритском). В этих сообществах перевод был достаточно знакомым делом. Эпос о Гильгамеше вполне мог достичь региона Эгейского моря как на аккадском, так и в переводах (возможно, включая микенский греческий) во времена Амарны (то есть около 1400 г. до н. э.). Мы принимаем за факт, что вавилонскую версию эпоса о Гильгамеше читали на земле Палестины до появления какой-либо древнееврейской литературы (которая появилась гораздо позже), потому что в Мегиддо был найден фрагмент эпоса, датируемый временем Амарны.

Поскольку эпос о Гильгамеше был крупным и самым влиятельным литературным шедевром добиблейской и догомеровской древности, мы без дальнейших церемоний охарактеризуем этот эпос и отметим некоторые из его многих воздействий на восточносредиземноморскую литературу.

Вавилонское название эпоса — «Тот, который видел все» — относится к герою Гильгамешу, который пережил все и обрел мудрость, который «прошел длинный путь и утомился».

Название «Тот, который видел все» было бы уместно как для эпоса об Одиссее, так и для Гильгамеша. Одиссей, как и Гильгамеш, путешествовал в дальние страны и утомился, став в ходе странствий опытнее и мудрее.

Эпос о Гильгамеше и об Одиссее подробно рассказывает об эпизодических странствиях героического владыки города, возвращающегося nóstos, или к себе домой. Частичная зависимость «Одиссея» от эпоса о Гильгамеше явно просматривается из согласованности в количестве конкретных эпизодов, не просто из общей, всеохватывающей схемы, по которой построены обе поэмы.

Гильгамеш был царем бесподобного города Урук, которым он правил не только с гордостью, но и тиранически. Подобно Ахиллесу и Гераклу, Гильгамеш был смешанного божественного и человеческого происхождения. Как богиня Фетида родила Ахиллеса, так и богиня Нинсун родила Гильгамеша. Эти герои-люди, рожденные богинями, хорошо известны, но по какой-то странной причине подобное не приходило в голову библейским богословам.

Из-за тирании Гильгамеша народ Урука взывал к богам о помощи. Боги приказали богине Аруру сотворить существо, которое отвлекло бы Гильгамеша от притеснения своего народа. Поэтому она отщипнула кусок глины, разровняла его и «вылепила из него героя Энкиду» — могучего, с телом покрытым шерстью и с длинными, «как у женщины», волосами на голове.

Идея сотворения из глины широко распространена. Египетское искусство часто изображает бога Хнума лепящим человека, как скульптор делает фигурку из глины.

Длинные волосы Энкиду появляются на некоторых цилиндрических печатях, подтверждая его идентификацию в месопотамском изобразительном искусстве. Акцент на длинные волосы здесь следует сравнить с минойскими изображениями мужчин. Во время «героического века» Израиля со времени патриархов через правление Давида наблюдается такой же акцент на волосатости героев мужского рода. Могучий Исав был рожден «красный, весь как кожа (шкура. — Ред.) косматый» (Быт., 25: 25) — два верных признака, что ему было суждено стать сильным человеком. Сила Самсона зависела от его семи кос на голове — подгонка под микенский стиль его филистимлянской среды. Последняя ссылка Ветхого Завета на длинные волосы героев относится к царствованию Давида, для сына которого Авессалома длинные волосы оказались роковыми — «запутался волосами своими в ветвях дуба, и повис между небом и землею, а мул, бывший под ним, убежал» (2 Цар., 18: 9). Есть и другие ссылки на волосы еврейских героев, но все они относятся к «героическому веку» и резко обрываются после царствования Давида. Та же отличительная черта имеется и в гомеровском эпосе, в частности в эпитете «кудреглавые данаи» (2: 65).

Энкиду жил с дикими животными, как друг, как с равными себе, защищая их от охотников. Чтобы оторвать его диких животных и очеловечить, чтобы он мог встретиться с Гильгамешем в Уруке лицом к лицу, отец одного охотника (которому Энкиду очень вредил, ломая ловушки, засыпая ловчие ямы и уводя зверей) надоумил своего сына пойти к Гильгамешу и посоветовать ему приказать послать блудницу по имени Шамхат с целью перевоспитать Энкиду и изменить его образ жизни. И в один из дней, когда Энкиду подошел к артезианскому колодцу вместе с животными, в засаде его поджидали посланные Гильгамешем охотник и Шамхат. Охотник сказал:

«Вот он, Шамхат! Раскрой свое лоно,

Свой срам обнажи, красы твои да постигнет!»

Раскрыла Шамхат груди, свой срам обнажила,

Распахнула одежду, и лег он сверху,

Наслажденье дала ему, дело женщин,

И к ней он прильнул желанием страстным.

Шесть дней миновало, семь дней миновало —

Неустанно Энкиду познавал блудницу,

Когда же насытился лаской,

К зверью своему обратил лицо он.

Увидев Энкиду, убежали газели,

Степное зверье избегало его тела.

Вскочил Энкиду — ослабели мышцы,

Остановились ноги, — и ушли его звери.

Смирился Энкиду, — ему, как прежде, не бегать!

Но стал он умней, разуменьем глубже,

Вернулся и сел у ног блудницы,

Блуднице в лицо он смотрит,

И что ему скажет блудница, — его слушают уши.

Блудница ему вещает, Энкиду:

«Ты красив, Энкиду, ты богу подобен, —

Зачем со зверьем в степи ты бродишь?

Давай введу тебя в Урук огражденный,

К светлому дому, жилищу Ану,

Где Гильгамеш совершенен силой

И, словно, тур, кажет мощь свою людям»[17].

Весь в нетерпении и полный самоуверенности, Энкиду готов идти в Урук и даже соперничать там с могучим Гильгамешем, но Шамхат, перед тем как им направиться в город, напоминает Энкиду об исключительной силе Гильгамеша.

Тем временем Гильгамеш узнал во сне о прибытии Энкиду. В своем сне Гильгамеш рассказывает матери, что не может поднять «его» или отодвинуть, хотя он и «прилепился к нему, как к жене». Нинсун истолковывает значение сна: «Тот, что явился, как небесные звезды, что упал на тебя, словно камень с неба… я же его сравняла с тобою — сильный придет сотоварищ, спаситель друга, во всей стране рука его могуча, как из камня небес, крепки его руки, — ты полюбишь его, как к жене прильнешь ты, он будет другом, тебя не покинет — сну твоему таково толкованье». Тогда Гильгамеш говорит, что далее во сне он видел, что «в огражденном Уруке топор упал, а кругом толпились: край Урука к нему поднялся, против него весь край собрался, народ к нему толпою теснится, — полюбил я его, как к жене прилепился, и к ногам твоим его принес я, ты же его сравняла со мною». И снова Нинсун, мать Гильгамеша, толкует его сон: «В том топоре ты видел человека, ты его полюбишь, как к жене прильнешь ты, я же его сравняю с тобою — сильный, я сказала, придет сотоварищ, спаситель друга…» Подобные вещие сны типичны для древних документов Ближнего Востока. Сны Иосифа, где члены его семьи вначале представлены снопами, а потом в виде небесных светил; и сны фараона, где тучные и тощие коровы толковались как годы (затем годы символизировались колосьями) (Быт., 41: 1–7) — это все знакомые примеры двойственных снов. Через всю древность сны рассматривались как божественные послания, которые, если их правильно истолковать, раскрывали божественные планы и течение будущих событий.

Тема братства проходит сквозь весь древний ближневосточный (а также индоевропейский. — Ред.) эпос. Глубокая привязанность, существовавшая между Гильгамешем и Энкиду, имеет параллели с дружбой Ахиллеса и Патрокла или отношениями между Давидом и Ионафа-ном. (В таких банальных темах важен не сам предмет обсуждения, а его включение в эпический репертуар, являющийся высокоизбирательным.)

В Уруке Гильгамеш и Энкиду схватились друг с другом в схватке и произвели друг на друга такое впечатление, что между ними завязалась дружба, целью которой стало изгнание зла с лица земли. Поскольку зло представлялось в облике драконов, то у героев было полным-полно работы, и Гильгамеш отвлекся от своих жестких методов руководства в отношении подвластного народа.

Первый подвиг двух друзей-героев ознаменовался ликвидацией злого дракона Хумбабы. Энкиду пытается отговорить Гильгамеша от опасного поединка, но Гильгамеш твердо намерен вступить в бой, возражая, что всем людям суждено умереть и для него будет достаточно оставить после себя имя, освященное мужеством, а какой-нибудь ребенок будет носить это имя после него:

Кто, мой друг, вознесся на небо?

Только боги с Солнцем пребудут вечно,

А человек — сочтены его годы,

Что б он ни сделал — все ветер.

Ты и сейчас боишься смерти,

Где ж она, сила твоей отваги?

Я пойду перед тобою,

А ты кричи мне: «Иди, не бойся!»

Если паду я — оставлю имя:

«Гильгамеш принял бой со свирепым Хумбабой!»

Но родился в моем доме ребенок, —

К тебе подбежал: «Скажи мне, все ты знаешь:

[…]

Что совершил мой отец и друг твой?»

Ты ему откроешь мою славную долю!

Это также стандарт героя у Гомера. Ахиллес, Гектор, Одиссей — все желают (или, по крайней мере, восхищаются ею) геройской смерти, которая принесет им вечную славу. Также интересно отметить, что греческий эпос включает в себя традицию, что у каждого из героев есть сын, чтобы продолжать дело после них. Несмотря на то что евреи делают основной акцент на долгую жизнь, успех и богатое потомство как благо, отведенное на долю хороших людей (даже в «героический век»), тем не менее кое-что сближает еврейские стандарты мужского поведения с эпосом о Гильгамеше, и особенно произведениями Гомера. Так, например, погребальная песнь Давида в 2 Царств, 1 оплакивает Саула и его сыновей (особенно Ионафана — близкого друга Давида), которые пали в расцвете лет во время битвы при Гелвуе (во время бегства от филистимлян. Саул бросился на свое копье, остальных филистимляне «догнали и убили»).

Оружейники выковали для Гильгамеша и Энкиду тяжелое и дорогое оружие, и Гильгамеш объявил старейшинам Урука о своем намерении отправиться в кедровый лес, где жил Хумбаба, срубить кедр Хумбабы и победить чудовище, похваляясь при этом:

Вечное имя себе создам я!

Старейшины урука, однако, изо всех сил старались отговорить его:

Ты юн, Гильгамеш, и следуешь сердцу,

Сам ты не ведаешь, что совершаешь!

Мы слыхали, чудовищен образ Хумбабы, —

Кто отразит его оружие?

Рвы там на поприще есть вкруг леса, —

Кто же проникнет в середину леса?

Хумбаба — ураган его голос,

Уста его пламя, смерть — дыханье!

Зачем пожелал ты свершать такое?

Неравен бой в жилище Хумбабы!

Но Гильгамеш решил идти и убить Хумбабу. И старейшины говорят: «Пусть идет с тобой богиня, пусть хранит тебя бог твой, пусть ведет тебя дорогой благополучной, пусть возвратит тебя к пристани Урука!» Далее герои направляются к Нинсун, матери Гильгамеша, за ее молитвами и благословением. Она поднялась на крышу и совершила жертвоприношения (воскуренье и мучная жертва), подняла руки к небу, говоря:

Зачем ты мне дал в сыновья Гильгамеша

И вложил ему в грудь беспокойное сердце?

Теперь ты коснулся его, и пойдет он

Дальней дорогой, туда, где Хумбаба,

В бою неведомом будет сражаться,

Путем неведомым будет ехать,

Пока он ходит и назад не вернулся,

Пока не достигнет кедрового леса,

Пока не сражен им свирепый Хумбаба

И все, что есть злого, что ты ненавидишь, не изгнал он

Из мира, — в день, когда ты ему знаменье явишь…

Этот пассаж представляет интерес во многих отношениях. Божественная мать, беспокоящаяся за своего неугомонного сына, предвосхищает тревогу Фетиды за своего сына Ахиллеса. Как и Нинсун, Фетида также взывает к великому богу (в данном случае Зевсу) с просьбой помочь своему смертному сыну. Ритуал, совершаемый Нинсун на крыше, отмечен также в критском эпосе из Угарита, который также предполагает жертвоприношения на крыше и воздевает руки к небесам. Но эпос о Гильгамеше также обнаруживает заметное различие между этим древним ближневосточным эпосом и более поздней традицией, возникшей в результате индоевропейского воздействия. Героическая доблесть изображается с точки зрения победы над драконами зла. Здесь нет той доблести в сражении ради освобождения прекрасной героини, какую мы находим в критском эпосе из Угарита, в Илиаде и в обоих великих индийских эпосах (добавим, в русских сказках, в германском эпосе. — Ред.). Тема романтической любви, зависящая от значимости отдельно взятой женщины, вероятно, является индоевропейской инновацией в ближневосточной литературе. Во всяком случае, она отсутствует в ранней египетской и ранней месопотамской литературе.

Герои пробились к Хумбабе и убили его, хотя тот умолял пощадить его.

После этого Гильгамеш помылся и облачился в красивые одежды. И на красоту Гильгамеша обратила внимание богиня Иштар (семитизированная шумерская Инанна) и предложила ему свою руку в знак согласия выйти замуж:

Он умыл свое тело, все оружье блестело,

Со лба на спину власы он закинул,

С грязным разлучился, чистым он облачился.

Как накинул он плащ и стан подпоясал,

Как венчал Гильгамеш себя тиарой, —

На красоту Гильгамеша подняла очи государыня Иштар:

«Давай, Гильгамеш, будь мне супругом,

Зрелость свою подари мне!

Ты будешь мне мужем, я буду женою!»

Предложение брака со стороны богини какому-то смертному весьма примечательно. Для смертного отвергнуть это предложение, как поступил Гильгамеш, делает этот случай еще более достойным сказания о подвигах героя. Весьма интересно, что эта тема снова возникает и в греческом эпосе, ибо Одиссей отклоняет предложение, сделанное ему Калипсо. (Однако статус Калипсо в иерархии богов (всего лишь нимфа) несравним с таковым Иштар (семитизированная шумерская Инанна), которая была богиней плодородия, плотской любви, войны и распри, олицетворением планеты Венера. — Ред.) Гильгамеш отказывается от предложения Иштар, риторически вопрошая ее: «Кого из мужей любила ты вечно?» Затем он напоминает ей ее отвратительную историю супружеских отношений:

Супругу юности твоей, Думузи,

Из года в год ты судила рыданья.

Птичку-пастушка еще ты любила —

Ты его ударила — крылья сломала;

Он живет среди лесов и кричит: «Мои крылья!»

И льва ты любила, совершенного силой, —

Семь и семь ему ты вырыла ловушек.

И коня ты любила, славного в битве, —

Кнут, узду и плеть ты ему судила,

Семь поприщ скакать ты ему судила,

Мутное пить ты ему судила,

Его матери, Силили, ты судила рыданья.

И еще ты любила пастуха-козопаса,

Что тебе постоянно носил зольные хлебцы,

Каждый день сосунков тебе резал;

Ты его ударила, превратила в волка, —

Гоняют его свои же подпаски,

И собаки его за ляжки кусают.

Ишуллану, садовника отца, ты любила,

Что тебе постоянно носил фиников гроздья,

Каждый день тебе стол украшая, —

Подняла ты очи, к нему подошла ты:

«О мой Ишуланну, твоей зрелости вкусим,

И, рукой обнажаясь, коснись нашего лона!»

Ишуланну тебе отвечает: «Чего ты от меня пожелала?

Чего мать не пекла моя, того не едал я, —

Как же буду есть хлеб прегрешенья и скверны?

Будет ли рогожа мне от стужи укрытьем?»

Ты же, услышав эти речи,

Ты его ударила, в паука превратила,

Поселила его среди тяжкой работы, —

Из паутины не вылезть, не спуститься на пол.

Гильгамеш отверг богиню со следующими словами:

И со мной, полюбив, ты так же поступишь!

Иштар разъярилась и поднялась на небо к своему отцу Ану, верховному богу неба: «Отец мой, Гильгамеш меня посрамляет, Гильгамеш перечислил мои прегрешенья, все мои прегрешенья, все мои скверны». Ану уста открыл и молчит, вещает ей, государыне Иштар: «Разве не ты оскорбила царя Гильгамеша, что Гильгамеш перечислил твои прегрешенья, все твои прегрешенья и все твои скверны?» Иштар просит отца создать Быка — могучее создание, быка, изображаемого с человеческой головой, — чтобы тот убил Гильгамеша. И лишь попробовал Ану возразить против такой просьбы Иштар, как она стала грозить ему: «Проложу я путь в глубину преисподней, подниму я мертвых, чтоб живых пожирали, станет меньше тогда живых, чем мертвых!»

Ану напомнил Иштар, что убийство героя принесет семилетний голод, но на это Иштар заверяет Ану, что сделала семилетний запас продовольствия для людей и кормов для скота. Упоминание, что продолжительная засуха и голод приведут к смерти героя, появляется, как мы увидим в главе 4, и в угаритской, и в библейской литературе. В угаритской литературе на страну, в которой Акат пал жертвой махинаций богини Анат, обрушилась кара в форме семи (или, по климату, восьми) лет засухи, охватывая тот же промежуток времени, что и в эпосе о Гильгамеше.

Заложение запасов для нейтрализации последствий семилетнего голода, конечно, знакомо из истории об Иосифе в Египте. Иосиф также предупредил семь лет голода тем, что сохранил необходимые запасы, чтобы население страны могло пережить эти временные трудности.

Битва между нашими двумя героями и Быком небесным интересна для истории единоборств с быками в рамках, очерченных выше. Энкиду схватил быка за рога, и после того, как герои убили его, они вырезали бычье сердце и принесли в жертву богу Шамашу.

Эта победа огорчила Иштар, которая пожаловалась на Гильгамеша, убившего Быка небесного. В ответ Энкиду «вырвал корень Быка, в лицо ей бросил»: вопиющее оскорбление, которое предопределило его судьбу. (Созвала Иштар любодеиц, блудниц и девок, корень быка оплакивать стали.) Подчеркивание подобного конкретного действия как чудовищного оскорбления также звучит в Одиссее (20: 299–301), где Ктесипп, «схвативши коровью, в корзине лежавшую ногу, сильно ее в Одиссея швырнул; Одиссей, отклонивши голову вбок, избежал от удара, и страшной улыбкой стиснул он губы; нога ж, пролетевши, ударила в стену». Подобное оскорбление было Одиссеем отомщено (22: 290–291).

Боги решают, что Энкиду должен расплатиться своей жизнью. Поэтому Энкиду проклинает различных зачинщиков, которые сыграли главную роль в отчуждении его от природы и в понуждении его вести такую жизнь, которая сейчас предопределила его судьбу. Свое последнее проклятие он посылает блуднице Шамхат — возлюбленной, которая очеловечила его и привела его в Урук («Пусть проход в твое лоно закроется гноем, пусть дар будет нищ за раскрытое лоно» и т. д.). Но Шамаш возражает Энкиду, заявляя, что Шамхат сделала из него героя и что немалая честь в том, чтобы жить и умереть героем:

Зачем, Энкиду, блудницу Шамхат ты проклял,

Что кормила тебя хлебом, достойным бога,

Питьем поила, царя достойным,

Тебя великой одеждой одела

И в сотоварищи добрые дала тебе Гильгамеша?

Теперь же Гильгамеш, и друг и брат твой,

Уложит тебя на великом ложе,

На ложе почетном тебя уложит,

Поселит тебя слева в месте покоя;

Государи земли облобызают твои ноги,

Велит он оплакать тебя народу Урука,

Веселым людям скорбный обряд поручит,

А сам после тебя он рубище наденет,

Львиной шкурой облачится, бежит в пустыню.

Необходимость пройти оплакивание является почти повсеместной. Она фигурирует в текстах и изобразительном искусстве Древнего мира. В частности, оплакивание умершего героя его уцелевшим товарищем отмечается и в греческом, и в еврейском эпосе; Давид оплакивает своего друга Ионафана, а Ахиллес — Патрокла.

Еще одна параллель с греческой словесностью — хождение Гильгамеша в львиной шкуре, которое сравнивают с историей о том, как Геракл бродил в львиной шкуре.

Услышав упрек Шамаша, Энкиду отказывается от своего проклятия, которое он посылал Шамхат, и благословляет ее (на дальнейшие успехи в избранной ею сфере деятельности): «Давай, блудница, я иное назначу: пусть покинувший к тебе вернется, государи, цари и владыки пусть тебя полюбят, тебя увидевший пусть тебе изумится, герой для тебя пусть встряхнет кудрями, не задержит тебя страж, а тот пусть пояс развяжет, даст стеклянные блестки, лазурь и злато, кованые серьги пусть тебе подарит, — а за то ему ливнем зерно польется; в храм богов заклинатель пусть тебя приводит, для тебя пусть покинут мать семерых, супругу!»

Во сне перед Энкиду предстает зрелище Иркаллы — мрачного обиталища, где даже героям приходится проводить жуткую вечность — во многом схоже с греческим Аидом и еврейским Шеолом (преисподней):

Он ко мне прикоснулся, превратил меня в птаху,

Крылья, как птичьи, надел мне на плечи:

Взглянул и увел меня в дом мрака,

Жилище Иркаллы,

В дом, откуда вошедший никогда не выходит,

В путь, по которому не выйти обратно,

В дом, где живущие лишаются света,

Где их пища прах и еда их — глина,

А одеты как птицы — одеждою крыльев

И света не видят, но во тьме обитают,

А засовы и двери покрыты пылью!

Энкиду «вступил» в «Дом праха» — мрачное жилище мертвых, где живет Эрешкигаль, «земли царица», а «Бе́лет-це́ри, дева-писец земли, перед ней на коленях, таблицу судеб держит, пред нею читает». Когда Энкиду вошел, Белет-цери ″подняла лицо, меня увидала:

Смерть уже взяла того человека!″

Смерть Энкиду наполняет Гильгамеша и печалью, и страхом. С одной стороны, он оплакивает своего друга, с другой стороны, он в ужасе от перспективы собственной смерти:

Гильгамеш об Энкиду, своем друге,

Горько плачет и бежит в пустыню:

«И я не так ли умру, как Энкиду?

Тоска в утробу мою проникла,

Смерти страшусь и бегу в пустыню.

Под власть Утнапишти, сына Убар-Тэту,

Путь я предпринял, иду поспешно.

Перевалов горных достигнув ночью,

Львов я видал, и бывало мне страшно…»

Утнапишти, герой Потопа, не только был спасен от наводнения, но и добыл себе бессмертие. Поэтому Гильгамеш решился отправиться к нему, чтобы выяснить, как смертный может избежать смерти. Дорога была опасной, но Гильгамеш решил дойти до конца, невзирая на опасности.

По пути к далекому обиталищу Утнапишти Гильгамеш доходит до горы Машу, где живут люди-скорпионы. Гибрид скорпиона и человека изображен на многих цилиндрических печатях. Увидев Гильгамеша,

Человек-скорпион жене своей крикнул:

«Тот, кто подходит к нам, — плоть богов — его тело!»

Человеку-скорпиону жена отвечает:

«На две трети он бог, на одну треть — человек он!»

И в этом состоит трагедия Гильгамеша, который жаждет бессмертия своей божественной частью, но должен умереть из-за той части своей, которая смертна.

Гильгамеш рассказывает человеку-скорпиону о своей цели — добраться до далекого Утнапишти, и узнает, что дорога эта длинна, опасна и покрыта мраком. «Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги, не ходил никто еще ходом горным: на двенадцать поприщ простирается внутрь он: темнота густа, не видно света — при восходе солнца закрывают ворота, при заходе солнца открывают ворота…» Но в конце пути располагается светлая страна, полная невиданных диковинных деревьев, — «поспешил он, рощу из каменьев увидев: сердолик плоды приносит, гроздьями увешан, на вид приятен. Лазурит растет листвою — плодоносит тоже, на вид забавен».

По дороге Гильгамешу напоминают, что его миссия обречена на неудачу. Даже Шамаш, которому Гильгамеш так усердно служил, говорит герою, что поиски бессмертия бесполезны. Но Гильгамеш стремится вперед и по пути заходит к Сидури — «Сидури, хозяйка богов, что живет на обрыве у моря, живет она и брагой их угощает…».

Гильгамеш вещает хозяйке:

Энкиду, друг мой, которого так любил я,

С которым мы все труды делили, —

Его постигла судьба человека!

Шесть дней миновало, семь ночей миновало,

Пока в его нос не проникли черви?

Устрашился я смерти, не найти мне жизни!

..

Смерти, что страшусь я, пусть не увижу!

«Хозяйка богов» также пыталась отговорить его от погони за недостижимым, напомнив ему о существующем порядке вещей и о наслаждениях жизни, которые доступны смертным:

Гильгамеш! Куда ты стремишься?

Жизни, что ищешь, не найдешь ты!

Боги, когда создавали человека, —

Смерть они определили человеку,

Жизнь в своих руках удержали.

Ты же, Гильгамеш, насыщай желудок,

Днем и ночью да будешь ты весел,

Праздник справляй ежедневно,

Днем и ночью играй и пляши ты!

Светлы будут твои одежды,

Волосы чисты, водой омывайся,

Гляди, как дитя твою руку держит,

Своими объятиями радуй подругу —

Только в этом дело человека!

Этот совет Сидури выражает одновременно характерные для Древнего Востока и покорность судьбе, и страсть к наслаждениям. Человек не мог жаждать вечной жизни в мире, где боги оставили эту возможность для себя самих. Поэтому человеку в утешение остается наслаждение земными радостями. Поиск наслаждений по меньшей мере реалистичен, а вот поиск вечной жизни противоречит порядку, установленному богами. Правда, Утнапишти была дарована божественность, но эта особенная благосклонность была дарована при уникальных обстоятельствах и не может быть распространена на всех остальных.

Однако Гильгамеш настаивал на том, чтобы Сидури указала ему дорогу к Утнапишти. Она поведала ему о том, насколько опасен этот путь, включая море — «воды смерти», через которые Уршанбби, корабельщик Утнапишти, может переправить Гильгамеша.

Ранее Сидури, услышав от Гильгамеша, что он убил Хумбабу, львов и Быка небесного, спросила его, почему же он так выглядит. («Почему твои щеки впали, голова поникла, печально сердце, лицо увяло, тоска в утробе твоей обитает, идущему дальним путем ты лицом подобен, жара и стужа лицо спалили, и марева ищешь, бежишь по пустыне?») Перечисление Гильгамешем его подвигов следует стилистически сравнивать с перечислением в угаритской литературе подвигов Анат (живодерских. — Ред.). Плохой внешний вид Гильгамеша и печаль на сердце предвосхищают состояние Одиссея после его приключений. Гильгамеш отвечает Сидури, говоря ей, что его вид вызван скорбью о друге, который умер. Вспомним, что, когда Одиссей не может спасти своих товарищей от смерти, это переживается героем очень тяжело.

Потом Уршанаби тоже спрашивает у Гильгамеша, почему он так выглядит, и в ответ также узнает, что причина — смерть Энкиду. Корабельщик соглашается перевезти Гильгамеша через море («воды смерти») к далекому Утнапишти. Гильгамеш помогает при переправе, сделав «сто двадцать шестов по пятнадцати сажен, осмолил, сделал лопасти…». Затем «Гильгамеш и Уршанаби шагнули в лодку, столкнули лодку на воду и на ней поплыли. Путь шести недель за три дня совершили, и вступил Уршанаби в воды смерти». Затем Гильгамеш по указанию Уршанаби использовал все 120 шестов, а затем, скинув одежду, использовал ее как парус.

Когда Гильгамеш увидел Утнапишти, он обнаружил, что герой Потопа так похож на него самого, что ожили надежды достичь такого же бессмертия:

Гильгамеш ему вещает, дальнему Утнапишти:

«Гляжу на тебя я, Утнапишт,

Не чуден ты ростом — таков, как и я, ты.

Не страшно мне с тобою сразиться;

Отдыхая, и ты на спину ложишься.

Скажи, как ты, выжив, в собранье богов был принят

и жизнь обрел в нем?»

Утнапишт стал рассказывать всю историю Потопа, чтобы показать Гильгамешу, что произошло уникальное стечение обстоятельств, которое никогда не повторится, когда боги собрались и даровали Утнапишти бессмертие. Сама история о Всемирном потопе представляет величайший интерес из-за того света, который она проливает на месопотамскую основу библейского сказания о Потопе. (Евреи использовали при написании этой части Библии (находясь в «вавилонском плену» в 586–539 гг. до н. э.) вавилонскую версию, в свою очередь, списанную до мелочей с шумерского сказания о Потопе. Только шумерский Зиусидра у семитов превратился в Утнапишти. — Ред.)

Утнапишти ему вещает, Гильгамешу:

«Я открою, Гильгамеш, сокровенное слово

И тайну богов тебе расскажу я.

Шуриппак, город, который ты знаешь,

Что лежит на береге Евфрата, —

Этот город древен, близки к нему боги.

Богов великих потоп устроить склонило их сердце».

Утнапишти продолжает перечислять некоторых богов месопотамского пантеона, которые приняли это прискорбное решение. Но «светлоокий Эа», который клялся вместе со своими друзьями-богами, фактически помог человеку Утнапишти, раскрыв тайные планы богов. Он сделал это, не обращаясь к Утнапишти лично, но к хижине, в которой жил Утнапишти:

Хижина, хижина! Стенка, стенка!

Слушай, хижина, стенка, запомни!

Шуриппакиец, сын Убар-Туту,

Снеси жилище и построй корабль…

Стены хижины, построенной из тростника, можно было разобрать и использовать для строительства особого типа корабля. (Через несколько тысяч лет технологию постройки таких кораблей использовал в XX в. норвежец Тур Хейердал. — Ред.) Тростник, пригодный для постройки таких кораблей, имелся в Месопотамии (а также в Египте. — Ред.), но не в Палестине. Эа продолжает давать советы и обучать Утнапишти:

Покинь изобилье, заботься о жизни,

Богатство презри, спасай свою душу.

На свой корабль погрузи все живое.

Тот корабль, который ты построишь,

Очертаньем да будет четырехуголен, равны да будут

ширина с длиною…

Утнапишти заверил бога, что будет следовать его указаниям, но спросил, как это все держать в секрете от людей. Эа посоветовал ему сказать народу, что бог земли Эллиль враждебен к нему (что было близко к истине) и поэтому Утнапишти придется отправиться в море на корабле, который он строит. Эа также подсказал ему, как обмануть, сказав, что скоро хлынет сильнейший ливень. Народ поймет это как предзнаменование «хлебного дождя» (т. е. урожая), но фактически он принесет им несчастье. Такой обман со стороны богов и героев имеет параллели в еврейской и особенно греческой литературе, в частности в Одиссее (где не только Одиссей, но и его богиня-покровительница Афина весьма преуспели в обмане).

Корабль был построен «в пятеро суток». Утнапишти кормил и поил мастеров, вспоминая впоследствии:

Для жителей града быков колол я,

Резал овец я ежедневно,

Соком ягод, маслом, сикерой, вином и красным и белым

Народ поил, как водою речною,

И они пировали, как в день новогодний.

Затем на борт были доставлены драгоценности и живые существа:

Нагрузил его всем, что имел я,

Нагрузил его всем, что имел серебра я,

Нагрузил его всем, что имел я злата,

Нагрузил его всем, что имел живой я твари,

Поднял на корабль всю семью и род мой,

Скот степной и зверье, всех мастеров я поднял.

Надо отметить, что Утнапишти берет на борт сокровища, несмотря на то что Эа призывает его «презреть богатство». Месопотамская цивилизация была немыслима без золота, серебра и других металлов. Также обратим внимание на то, что мастера относились к особой категории. В обществе, где народ группировался согласно наследственным функциям в гильдии, плотники отличались от кузнецов и т. д.

Время назначил Шамаш, и наступил Великий потоп. Утнапишти рассказал, как он поднялся на корабль и засмолил все его двери.

Я взглянул на лицо погоды —

Страшно глядеть на погоду было.

Я вошел на корабль, засмолил его двери.

За смоление судна корабельщику Пузур-Амурри чертог

я отдал и его богатства.

Далее описывается жестокий шторм, испугавший даже богов. В своей страсти к уничтожению боги, видимо, забыли, что, если человеческий род погибнет, некому будет прислуживать богам и делать для них жертвоприношения в виде еды и вина.

Боги потопа устрашились,

Поднялись, удалились на небо Ану,

Прижались, как псы, растянулись снаружи,

Иштар кричит, как в муках родов,

Госпожа богов, чей прекрасен голос…

Подобное не очень достойное поведение богов представлено практически в каждом древнем пантеоне: будь то греческие боги в изящном эпосе Гомера или египетские в более простой египетской истории о Горе и Сете. Эпитеты, отнесенные к Иштар, «как в муках родов… прекрасен голос», предвосхищают гомеровский эпитет, данный Менелаю: «прекрасен в военном кличе».

По прошествии семи дней Потоп отступил. Надо заметить, что семеричный счет (дней или лет) наблюдается не только в месопотамских, но и в более поздних угаритских, греческих и древнееврейских эпических легендах. Соответственно, создание семидневной недели, которая достигла Европы через восточносредиземноморские каналы, через Элладу, и древнееврейский счет Сотворения мира в Бытии были широко распространены на Древнем Востоке. Корабль пристал к берегу у какой-то горы (в точности как и в легенде Бытия), где оставался еще семь дней. Утнапишти выяснял, достаточно ли берег сух для того, чтобы пристать к нему, отправляя стаи птиц (во многом как делал и Ной). Первая птица — голубь и вторая птица — ласточка вернулись, потому что не смогли отыскать места, на которое можно было сесть. Ко времени, когда была отправлена третья птица — ворон, земля достаточно высохла, поэтому ворон «не вернулся; каркает, ест и гадит». И Утнапишти рассказывает:

Я вышел на четыре стороны, принес я жертву

На башне горы совершил воскуренье:

Семь и семь поставил курильниц,

В их чашки наломал я мирта, тростника и кедра.

Как и Ной, Утнапишти празднует свой выход из ковчега жертвоприношением. Как и Господь почувствовал приятный запах жертвоприношения от Ноя (Быт., 8: 21), так и

Боги почуяли запах,

Боги почуяли добрый запах,

Боги, как мухи, собрались к приносящему жертву.

И тут все стали бранить Эллиля в этом собрании богов за его роль в попытке уничтожить человечество:

К жертве все боги пусть подходят,

Эллиль к этой жертве пусть не подходит,

Ибо он, не размыслив, потоп устроил

И моих человеков обрек истребленью!

Эллиль, как только туда он прибыл,

Увидев корабль, разъярился Эллиль,

Исполнился гневом на богов Игигов:

«Какая это душа спаслася?

Ни один человек не должен был выжить!»

Один из богов, Нинурта, раскрыл роль Эа в спасении остатков рода человеческого. И Эа так умело смягчил настрой Эллиля, что тот даровал Утнапишти и его жене божественность. Говоря словами Утнапишти:

Поднялся Эллиль, взошел на корабль,

Взял меня за руку, вывел наружу,

На колени поставил жену мою рядом.

К нашим лбам прикоснулся, встал между нами,

благословлял нас:

«Доселе Утнапишти был человеком,

Отныне ж Утнапишти нам, богам, подобен.

Пусть живет Утнапишти при устье рек в отдаленье!»

Увели меня вдаль, при устье рек поселили.

Кто же ныне для тебя богов собрал бы, чтоб нашел ты

жизнь, которую ищешь?

Жилище Утнапишти в устье рек предвосхищает место жительства Элья в угаритских табличках — в устье Двуречья. Апофеоз этой человеческой пары параллелен не только любому количеству знаменитых греческих апофеозов. Древние легенды Израиля также содержат подобные вещи; но они приглушены, а во многих случаях исключены в Ветхом Завете. Историческая литература доносит до нас такие особенности из доканонической древности[18].

Читатель должен обратить внимание на то, что этот вид апофеоза совершенно отличен от современных доктрин личного бессмертия. Современная доктрина помещает такое спасение в пределах досягаемости всех людей. Но не так обстоит дело в древнем материале, который мы сейчас рассматриваем. Здесь такие случаи следует воспринимать как исключения, а не как прецеденты. Действительно, они достойны сказаний как раз потому, что они происходят вопреки порядку вещей. Далее заметим, что Утнапишти напоминает Гильгамешу, что уникальное стечение обстоятельств содействовало созыву богов, приведшему к апофеозу. Никто, даже Гильгамеш, не имеет оснований предполагать, что такой созыв когда-либо состоится для дарования ему бессмертия.

В следующей части эпоса Утнапишти призывает Гильгамеша бодрствовать неделю. Идея, вероятно, состоит в том, что если кто-то надеется избежать смертного сна, он должен, по крайней мере, быть достаточно сильным, чтобы бороться с обычным сном неделю. Но сон быстро одолел Гильгамеша, и он проспал целую неделю. Чтобы при пробуждении доказать ему, что он проспал целую неделю, жена Утнапишти пекла по одному хлебу каждый день, клала у его изголовья, а дни, что он спит, на стене помечала. Пробудившись,

Гильгамеш ему вещает, дальнему Утнапишти:

«Одолел меня сон на одно мгновенье, — ты меня

коснулся, пробудил сейчас же».

Но когда Гильгамешу сказали, чтобы он подсчитал хлеба, он обратил внимание на последовательные стадии порчи хлеба, что подтвердило факт, что он на самом деле спал целую неделю. (Использование дрожжевого хлеба для обозначения прошествия времени повторяется в библейской Книге Иисуса Навина, 9: 12, где жители Гаваона, услышав, что Иисус Навин сделал с Иерихоном и Гаем (всех жителей которых израильтяне перебили, а имущество поделили). — Ред.), убеждают Иисуса Навина, что они пришли издалека, показывая заплесневелое состояние своих сухарей). И вновь неизбежность смерти приходит на ум Гильгамеша, который восклицает Утнапишти:

Что же делать, Утнапишти, куда пойду я?

Плотью моей овладел Похититель,

В моих покоях смерть обитает;

И куда взор я ни брошу — смерть повсюду!

Отчаяние Гильгамеша пробуждает жалость в сердце Утнапишти, который поручает Уршанаби отвести его умыться («Погубили шкуры красоту его членов. Возьми Уршанаби, отведи его умыться… прекрасным пусть станет его тело») и дать ему новое облачение, которое будет оставаться новым и не проявлять признаков износа до тех пор, пока он не вернется домой в Урук. Ритуальное омовение, которое придает человеку новые силы, проявляется (как мы это видели ранее) и в других произведениях литературы, включая Илиаду. Одежда, что не изнашивается, появляется в библейском повествовании об израильском народе, сорок лет бродившем в Синайской пустыне по пути из Египта в Землю обетованную (Втор., 8: 4; 29: 4).

Взял его Уршанаби, отвел его умыться,

Добела вымыл он свое платье, сбросил шкуры — и

унесло их море,

Прекрасным стало его тело,

Новой повязкой главу повязал он,

Облаченье надел, наготу прикрыл он,

Пока идти он в свой город будет,

Пока не дойдет по своей дороге,

Облаченье не сносится, все будет новым.

Гильгамеш с Уршанаби шагнули в лодку, столкнули

лодку на волны и на ней поплыли.

В восточной жизни тема раздачи подарков многократно повторяется. Это находит место в древней литературе, в особенности в случае накануне отбытия героев к себе домой. Одиссея осыпали дарами в Феакии перед его отплытием домой. Без таких подарков возвращение домой для усталого путешественника было бы неприличным, как ясно высказался сам Одиссей. В египетской литературе Змей щедро одаривает моряка, потерпевшего кораблекрушение, который собирается отплыть домой. В соответствии с этим мотивом жена Утнапишти говорит мужу:

«Гильгамеш ходил, уставал и трудился, —

Что ж ты дашь ему, в свою страну да вернется?»

А Гильгамеш багор уже поднял, лодку к берегу он направил.

Утнапишти открыл ему секрет чудесного цветка, который находится на дне моря, и если съесть его, то старый человек омолодится. Это не совсем то, что бессмертие или апофеоз, но вполне может расцениваться как следующая по ценности награда. Привязав к ногам камни, Гильгамеш нырнул на дно, вырвал цветок, перезал веревки, державшие камни, и всплыл на поверхность с драгоценным цветком молодости. Вместо того чтобы тут же его съесть, Гильгамеш решил донести цветок до Уру-ка, чтобы там в старости съесть его и снова стать молодым. Но на обратном пути в Урук змея этот бесценный цветок украла змея:

Увидал Гильгамеш водоем, чьи холодны воды,

Спустился в него, окунулся в воду.

Змея цветочный учуяла запах,

Из норы поднялась, цветок утащила.

Назад возвращаясь, сбросила кожу.

Между тем Гильгамеш сидит и плачет,

По щекам его побежали слезы.

Змея является врагом рода человеческого, как говорится в Бытии. А здесь она лишает Гильгамеша его последней надежды избежать старости. Сбрасывание змеей кожи воспринималось древними как символ ее омоложения. Гильгамеш изливает свое горе кормчему Уршанаби:

Для кого же, Уршанаби, трудились руки?

Для кого же кровью истекает сердце?

Себе самому не принес я блага, доставил благо льву

земляному!

Эпическая поэзия стремится использовать такие обычные (и часто экстравагантные) эпитеты в отношении людей, существ и даже предметов.

Гильгамеш и Уршанаби продолжили свой путь и, наконец, прибыли в «Урук огражденный».

Гильгамеш ему вещает, корабельщику Уршанаби:

«Поднимись, Уршанаби, пройди по стенам Урука,

Обозри основанье, кирпичи ощупай —

Его кирпичи не обожжены ли

И заложены стены не семью ль мудрецами?»

На этом заканчивается XI таблица эпоса «О все видавшем» Гильгамеше. В мире, где человек не может достичь бессмертия или даже омоложения, цивилизация, по крайней мере, предлагает нечто, чем человек может гордиться. Единицей шумерского общества был город-государство, что во многом схоже с Грецией. Так же как в Трое стены были возведены богами, так и стены Уру-ка были построены легендарным Гильгамешем. Огромнейший интерес представляет идеал градостроительства, городской планировки, поскольку Урук делится на три равных района — городской, сад и пастбище — плюс территория храма. Таким образом, город являлся самодостаточным образованием с жилищами, фермами и выпасами, плюс культурный центр, который регулировал экономические, социальные и прочие главные направления общественной деятельности.

Двенадцатая и последняя таблица эпоса о Гильгамеше (являющаяся переводом шумерской былины) совершенно отлична от остальной его части, и некоторые исследователи склонны рассматривать ее как чужеродную приставку. В то время как многое еще предстоит объяснить, было бы безопасней рассматривать XII таблицу как часть данного эпоса, как это делали сами месопотамцы. Энкиду спускается в подземный мир, где его расспрашивают об имуществе, оставленном посмертно различными категориями умерших. Эта тема появляется в Одиссее, где Одиссей расспрашивает Ахиллеса (вместе с другими) в Аиде. (Описание обитателей преисподней см. также в Иезекииле, 31 и 32.) Сама концепция преисподней — культурная особенность, разделяемая древними евреями и греками с месопотамцами. (Египтяне, предпочитавшие верить в счастливую загробную жизнь, в этом отношении стоят в стороне.) Вавилонская Иркалла, еврейский Шеол и греческий Аид — все они отражают одну и ту же идею: мрачный подземный мир, где после смерти проживают наравне и добро и зло. Если кто-то оставляет на земле сыновей, которые приносят ему жертвы, его судьба в потустороннем мире лучше, чем у бездетного человека. Образ жизни и обстоятельства смерти также влияют на благосостояние жителей подземного мира. Но в лучшем случае в загробной жизни нет радости. Близкий параллелизм в деталях (включая словесное описание) не оставляет сомнения, что Аид и Шеол — просто греческое и ивритское определения одной и той же идеи, проникшей в обе традиции из общего источника: возможно, из месопотамской религии и легенды. Как мы уже отмечали, обнаружение фрагмента эпоса о Гильгамеше в Мегиддо, относящегося примерно к 1400 г. до н. э., показывает, что текст был известен в Палестине до возникновения Израиля как нации. В Анатолии, на пути в Грецию, этот эпос был известен не только в вавилонском, но и еще как минимум в двух переводах: хурритском и хеттском. Соответственно, греческие и древнееврейские параллели с эпосом о Гильгамеше нельзя приписать только случайности; распространение эпоса в Палестине и в направлении Эгейского моря до начала «героических веков» греков и евреев подтверждается глиняными табличками.

Легенда об Адапе связана с темой, знакомой по эпосу о Гильгамеше: бесполезный поиск героем бессмертия. Как и Адам, Адапа обрел знание или мудрость, но не бессмертие. Когда Адапу призвали на небеса, Эа ему сказал, что там Адапе предложат хлеб смерти и воду смерти. Эа посоветовал ему не брать ни того ни другого. Но как выяснилось, следуя неверному совету Эа, Адапа отказался от обоих предложений и утратил свой шанс добиться вечной жизни. Обнаружение этого текста в Эль-Амарне (Египет) показывает широкое его распространение за пределами родины.

Еще один текст, найденный в Эль-Амарне, содержит миф о Нергале и Эрешкигаль — богах загробного мира. В нем говорится, что Нергаль, присутствуя на собрании богов на небесах, не проявил уважения к богине подземного мира Эрешкигаль, выразив это через ее посланца. В ответ она вызвала Нергаля с намерением убить его. Но Нергаль, догадавшись о ее замысле, расставил своих слуг у четырнадцати ворот загробного мира и напал на Эрешкигаль:

Посреди дома схватил он Эрешкигаль за волосы, стащил ее с трона на землю, чтобы отрезать ей голову. «Не убивай меня, о брат мой! Дай мне слово молвить!» Нергаль выслушал ее, и его руки опустились. Рыдая, она расслабилась и произнесла: «Будь моим мужем, позволь мне стать твоей женой! Позволь мне дать тебе власть над всей землей и вложить табличку мудрости в руку твою. Ты будешь владыкой, а я — владычицей». Нергаль внимательно выслушал эти ее восклицания, схватил ее, целуя ее и вытирая слезы с ее глаз, говоря: «Как! Ты желала меня уже в течение нескольких месяцев!»

Последняя сцена имеет аналог в Одиссее (10: 29–?; 321–348). Одиссей угрожает убить Цирцею мечом, в результате чего ее охватил ужас и она предложила ему свою любовь.

«Схождение Иштар (семитизированная шумерская Инанна) в преисподнюю» интересно в своей сути и привлекательно по форме представления. Центральная тема — схождение в загробный мир и смерть богини плодородия Иштар. Из-за этого все репродуктивные процессы на земле прекращаются. В конце она оживает благодаря живой воде и возвращается на землю, и заново начинается процесс оплодотворения и размножения. Ее сход через семь ворот загробного мира и последующее возвращение наверх через семь ворот связывают мотив оплодотворения с семеричной системой, знакомой из других легенд Ближнего Востока (например, Ветхого Завета и из Угарита), в которых периоды голода или изобилия случаются с семилетними циклами.

Загробный мир именуется «Страной, откуда нет возврата» и описывается таким образом:

в дом мрака, жилище Иркаллы, в дом, откуда вошедший никогда не выходит, в путь, по которому не выйти обратно в дом, где живущие лишаются света, где их пища — прах и еда их — глина, а одеты как птицы — одеждою крыльев, а света не видят, но во тьме обитают…

Придя вначале к семи вратам загробного мира, Иштар приказывает привратнику открыть их и источает страшные угрозы, если он не впустит ее вовнутрь:

О привратник, открой свои ворота! Открой свои ворота, чтобы войти я могла. Если не откроешь ворота, чтобы я смогла войти, я разнесу дверь вдребезги и сорву их с петель. Я разнесу в щепки порог, я сломаю двери, я приведу мертвых, которые пожирают все живущее, мертвых станет больше, чем живых.

С неохотой Эрешкигаль, владычица загробного мира, позволяет своим привратникам впустить Иштар, но только в соответствии с повелением владычицы загробного мира, куда каждый может войти лишь обнаженным, как при рождении.

Он впустил ее в первые врата, он снял с нее одежду, он отобрал ее тиару с головы. «Почему, о привратник, ты забрал эту великую корону с моей главы?» — «Входи, госпожа моя, таково повеление Владычицы Земли». Он впустил ее во вторые ворота, снял с нее серьги. «Почему, о привратник, забрал ты серьги мои?» — «Входи, госпожа моя, таково повеление Владычицы Земли». Он впустил ее в четвертые ворота и отобрал нагрудные украшения. «Почему, о привратник, забрал ты мои нагрудные украшения?» — «Входи, госпожа моя, таково повеление Владычицы Земли». Он впустил ее в пятые ворота и снял с ее талии пояс с драгоценными камнями. «Почему, о привратник, забрал ты пояс с драгоценными камнями?» — «Входи, госпожа моя, таково повеление Владычицы Земли». Он впустил ее в шестые ворота и отобрал у нее браслеты с запястий и щиколоток. «Почему, о привратник, забрал ты мои браслеты с запястий и щиколоток?» — «Входи, госпожа моя, таково повеление Владычицы Земли». Он впустил ее в седьмые ворота и отобрал у нее нижнее белье. «Почему, о привратник, отобрал ты мое нижнее белье?» — «Входи, госпожа моя, таково повеление Владычицы Земли».

Когда Иштар предстает перед Эришкигаль, последняя насылает на нее шестьдесят недугов, поражающих каждую часть ее (Иштар) тела. Все это прекратило процессы размножения на Земле. Сексуальные функции перестали выполняться как среди людей, так и среди животного мира. Боги забеспокоились и выработали план, чтобы вернуть Иштар к жизни, чтобы в мир возвратилось плодородие. Добрый бог Эа создал некое существо, чтобы послать его к Эрешкигаль, а когда она придет в хорошее расположение духа, это существо добудет у нее обещание отдать ему сосуд, содержащий живую воду. Живую воду брызгают на Иштар, которая оживает и поднимается наверх через семь врат, получая у каждых свои личные вещи, которые у нее отобрали. Вернувшаяся к жизни Иштар (первоначально шумерская Инанна) воссоединяется со своим возлюбленным Таммузом (семитизированный шумерский Думузи), и текст заканчивается восстановлением их союза, что сопровождается ритуалами для мертвых с напоминанием, что мертвые могут восстать и почувствовать аромат. Соответственно, видимо, текст нацелен не просто на создание гарантии воспроизводства среди живущих, но и также загробной жизни среди мертвых. Точно так же, как и Иштар восстает из мертвых, могут сделать и наши умершие благодаря ее прецеденту. В этом типичное использование мифа в религии и магии. Миф обеспечивает прецедент для создания такого же результата и для нас в настоящее время.

Месопотамцы создали поэму сотворения, названную Энума Эльиш (When on High — «Когда на небесах»). Ее зачитывали ежегодно в связи с Акиту или праздником Нового года, чтобы отметить восстановление порядка: как в космических, так и в местных масштабах. Точно так же, как тексты повествуют о создании мира, господстве Вавилона и бесспорном царствовании Мардука, главного бога Вавилона, чтение и драматический ритуал, связанные с Энума Эльиш, означали стабильность вселенной и народа в предстоящем году. Правление царя Вавилона полагалось обновлять на каждом новогоднем празднике — он должен был схватить руками руки идола Мардука.

Эпос о сотворении Вавилона (заимствованный у шумеров) весьма отличается от повествования Бытия. Первоначально был хаос, водная пучина, которая олицетворялась в виде чудовища Тиамту. Родившиеся из ее недр боги задумали погубить Тиамту, внеся порядок в хаос. Тиамту, узнав об этих замыслах, решила, в свою очередь, уничтожить богов. Один лишь Мардук не побоялся вступить с ней в борьбу, но потребовал в случае своей победы над Тиамту полного подчинения богов. Когда те приняли требование Мардука, он вступил в единоборство с Тиамту и, убив ее, создал из ее тела небо со звездами, землю с животными и растениями и воду с рыбами. Однако в обоих повествованиях верховное божество внедряет порядок в хаотическое «доисторическое» состояние дел.

Мардук положил конец хаосу. Еврейская легенда, подпитываемая впоследствии в христианских кругах, хранит воспоминание о «мятеже среди богов», преобразованное в восстание ангелов. Оно было исключено из канонического повествования о сотворении, потому что монотеизм исключает существование пантеона богов. И все же старый политеизм оставил следы в тексте Бытия; например, Бог заявляет: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему» (Быт., 1: 26).

Для теогоний (поэм) типично, что более молодые боги затмевают своих более старых предшественников. Мардук — молодой бог, который добивается господства в пантеоне. Интересно отметить, что в то время, как еврейская легенда отождествляет Яхве с Эльохимом (универсальный и монотеистический принцип), угаритская представляет Яаве (более короткая форма «Яхве») как более молодого бога, притом не кого иного, как сына Эля (Илу). В главной угаритской традиции именно молодой бог Ваал завоевывает власть и обладает большим обаянием, чем его отец Даган или сам Илу; а также юная богиня Анат, затмевающая жену Илу Ашеру (Ашерат и Астарту).

Теогонии с молодыми богами, затмевающими старых, могут прорасти независимо во многих частях земного шара, и им как таковым в этом анализе не будет уделено место. Здесь нас интересуют связанные, а не несвязанные параллели. Посему обратим свое внимание на хеттскую легенду о господстве на небесах, которую Г. Гютербок справедливо сравнивал с греческой легендой, дошедшей до нас в «Теогонии» Гесиода. Хеттский текст гласит, что когда-то Алалу был царем богов и Ан (Ану) (шумерский, затем общемесопотамский бог небес) восстал против него и захватил власть. Тогда бог Кумарби откусил и проглотил гениталии Ана (Ану) и отобрал у него власть. Перед тем как Ан (Ану) покинул сцену, он сообщил Кумарби, что из-за проглоченных гениталий тот забеременел тремя богами, включая бога бури, который вытеснит Кумарби. Таким образом, перед нами ряд из четырех последовательных царей пантеона хеттов: 1) Алалу, 2) бог небес Ану, 3) Кумарби и 4) бог бури. Гесиод фиксирует греческую легенду, параллельную последним трем из этих четырех царей пантеона. Уран — это бог небес, соответствующий Ану. Сын его Кронос, который отбирает у него власть (отсекая гениталии и забрасывая их в море — из образовавшейся в результате пены (из семени и крови) на свет появилась Афродита) и вытесняет его, соответствует Кумарби. Кронос проглатывает собственных детей, кроме Зевса, который позднее заставляет Кроноса изрыгнуть их. И опять Кронос соответствует Кумарби, который извергнул богов. Зевс-громовержец соответствует хеттскому богу бурь в качестве последнего и фактического повелителя пантеона. Таковы детали, демонстрирующие связь между двумя легендами. (И это естественно, поскольку восходят к общему праиндоевропейскому источнику. — Ред.)

Место хеттов в эволюции западной культуры следует считать важным по очевидным причинам. Во-первых, географическое положение Малой Азии сделало ее сухопутным каналом между культурой Месопотамии и Грецией. Воздействие семитов-аккадцев (скорее семитизированных шумеров, сохранивших древнюю шумерскую культуру. — Ред.) на хеттов явно столь велико, что нам нетрудно понять, что в анатолийской культуре было достаточно месопотамского компонента, чтобы перенести его в эгейский мир. Клинописные хеттские тексты не только написаны шрифтом Месопотамии (изобретенным шумерами), но и полны шумеро-аккадских логограмм и заимствований; всего этого настолько много, что толкование хеттских рукописей очень кстати для специалистов по Ассирии, а не только для экспертов по индоевропейским языкам. Соответственно, месопотамский элемент в Анатолии был качественно и количественно оснащен для того, чтобы продвигаться дальше на запад и оставить свой след в Европе в минойские и микенские времена.

Хетты несли свою сложную составную культуру (частично с помощью своих завоеваний, который расширялись во всех направлениях) из региона Эгейского моря в Вавилон, к Черному морю и в Ханаан.

Ханаанские связи с хеттами многочисленны. Взять хотя бы один конкретный момент, очевидный без письменных доказательств, — еврейское слово, обозначающее руку, используется для того, обозначить «монумент» или «надгробный камень»; такое же использование обнаружено в угаритском языке. Но еврейский язык имеет высокоспециализированное значение для слова «рука»; конкретно оно звучит как «стела победы», которую Давид поставил у Евфрата, чтобы отметить самую дальнюю границу своих походов (1 Пар., 18: 3). Хеттский царь Хаттусили III использует в качестве слова для обозначения руки точно то, что имеет смысл «стелы победы». Его писец использует шумерограмму ŠU (= аккадское слово qâtu «рука»), но ни ŠU, ни qâtu в то время не имели этого значения «стелы победы» в шумерском или аккадском языках. «Рука» в этом смысле — это особенность Запада, охватившего ханаанские и хеттские сферы. В самом деле, мы могли бы назвать эту сферу просто «хеттской», потому что Сирия и Палестина действительно месопотамцами именовались Хатти (страна хеттов) из-за оказываемого на них хеттского влияния. (Попросту были хеттами завоеваны, хотя Египет временами немного отодвигал границу к северу. — Ред.)

В «патриархальный век» вокруг Хеврона процветал хеттский анклав. В Бытии, 23 описан Авраам, покупающий участок земли у хетта Ефрона в присутствии целой хеттской общины, потому что земля не могла быть продана чужаку без разрешения общины на эту сделку. Более того, эта операция совершается по хеттскому закону, нежели месопотамскому (а у кочевавших здесь временами предков евреев (хапиру) законов, как таковых, не было; были понятия). Вопрос, поднятый во время меновой торговли перед продажей, ничего не имеет общего с рынком по поводу цены, хотя это обычно понималось именно так современными читателями, несмотря на ясную формулировку. Вопрос состоит в том, будет ли разрешено Аврааму купить только угол недвижимости (участка земли), на котором находилась пещера, которую Авраам хотел использовать для захоронения Сарры, либо ему придется покупать всю собственность, чтобы заполучить эту пещеру. По законам хеттов владелец собственности соблюдает феодальные обязанности в отношении земли до тех пор, пока не продаст ее всю. Таким образом, вопрос ясен: Авраам хотел получить часть участка земли для захоронения без восприятия на себя феодальных обязательств; но хетт Ефрон настаивал на том, чтобы Авраам покупал либо все, либо ничего. Поскольку у Авраама на руках имелось тело, требующее захоронения, у него не было времени на длительный торг; он уступил и купил землю на условиях Ефрона. Включение деревьев на этом участке в купчую также характерно для хеттского закона. (Хетты, первоначально назывались несийцы, индоевропейский народ, происходит из степей и лесостепей Восточной Европы. Около 2300–2200 гг. до н. э. они вторглись с Балканского полуострова в Малую Азию, где позже, в XVIII — начале XVII в. до н. э., создали мощную державу, погибшую в начале XII в. до н. э. — Ред.)

Древнее месопотамское законодательство не отражает учреждения брака по левирату. Левират означает, что женщина, принятая в жены, принадлежит семье мужа даже после его смерти до такой степени, что продолжает исполнять роль жены для другого мужчины в его семье. Обычно этим другим мужчиной являлся ее деверь (levir по-латински), но в хеттском законодательстве правомочен и ее свекор. Эти браки по левирату были широко распространены среди древних индоевропейцев, включая индусов (индоариев), хеттов, греков и римлян. Более того, это явление стало заметно в древнем семитическом мире только после волны индоевропейских вторжений, происходивших в течение II тысячелетия до н. э.; например, в Нузу, Угарите, в сводах законов ассирийцев (и, естественно, индоевропейцев, хеттов), а также в Библии. Более древние клинописные таблички не содержат никаких следов этого вплоть до свода законов Хаммурапи и включая его.

Библия упоминает о хеттах среди ранних жителей Палестины и утверждает, что между евреями и хеттами происходили браки. Иезекииль (16: 3) даже заявляет жителям Иерусалима (конкретно — «дщери Иерусалима»), что они — народ-гибрид; их отец, так сказать, аморей (в Библии аморрей), то есть семитский кочевник из пустынь Аравии, а мать их — хеттского рода. (Смешение с хеттами, которые были светлоглазыми блондинами или рыжими, и другими привело к значительному изменению исходного, больше негроидного, внешнего вида евреев. — Ред.) Так что нам нечего удивляться, что в Бытии, 38 есть повествование с близкими индоевропейскими параллелями в плане социологическом. В этой истории говорится о том, что Фамарь становится женой одного из сыновей Иуды, который умирает, а поэтому становится женой другого сына Иуды, который также умирает. Фамарь облечена правом быть матерью наследника через какого-то другого члена семьи Иуды, но Иуда удерживает от нее своего третьего сына. Она вынуждена в соответствии с обстоятельствами выдать себя за проститутку и таким путем ухищряется забеременеть от Иуды (своего свекра). В тексте говорится, что Фамарь действовала в рамках своих прав, так что перед нами случай параллели с хеттским законом, который признает свекра как правомочное лицо в очередности левирата. Но есть еще одна примечательная «индоевропейская» параллель. Когда обнаружилось, что Фамарь беременна, но Иуда еще не знал, что он имеет к этому отношение, он распорядился, чтобы Фамарь сожгли заживо; и ее собственный отец выдал свою дочь для сожжения. (Однако Фамарь после предъявления ею вещественных доказательств (печать, перевязь и трость Иуды) не сожгли, и она родила двойню. — Ред.) В Индии существует традиционно два пути обращения с вдовами — через левират (niyoga) или путем сожжения (suttee). Похоже, оба они отражены в Бытии, 38 (с соответствующими изменениями — ибо suttee в Индии фактически предотвращает неверность, в то время как в Бытии, 38, оно предназначено для того, чтобы приглушить очевидную неверность).

Одним из наиболее значительных документов древней Анатолии является «Апология Хаттусили III». Хотя и являясь сыном хеттского царя Мурсили, Хаттусили не попадал в число возможных наследников своего отца, и все-таки он сманеврировал и отвоевал для себя трон. Для своего оправдания он составил эту апологию, показывающую, как с ним несправедливо обращались и как он и богиня Иштар заключили договор, согласно которому она защищала его и помогала ему в его карьере в обмен на его преданность ей и за возвышение ее на самое видное место в пантеоне богов. Отношения между царем и божеством-покровителем являются частью личных договорных отношений между европейскими патриархами и Яхве, в которых человеческая преданность отождествляется с божественной защитой. Греческая героическая литература полна иллюстраций таких договорных отношений между конкретным человеком и конкретным божеством. Такой парой являются Анхис и Афродита; другая пара — Одиссей и Афина. Как Хаттусили III и Иштар, эти пары также иллюстрируют соглашение между человеком и богиней.

Когда Хаттусили III после военных успехов своей молодости одержал свою великую победу, став правителем, он говорит нам, что в то время «Иштар называла меня по имени». Это впечатляющая параллель по отношению к древнееврейской терминологии, поскольку божество называет «по имени» мессию (помазанника), который является человеком-царем, пользующимся благосклонностью этого божества. Обратим внимание, что Господь называет Кира, своего помазанника (Ис., 45: 1), по имени, гарантируя будущие победы (стих. 1–3) (Кир, в 539 г. до н. э. захватив ночью почти без боя Вавилон (ворота города кто-то открыл), отпустил из «вавилонского плена» евреев, разрешив им также восстановить храм Соломона в Иерусалиме. Отсюда такая благодарность. Великий Кир погиб в 530 г. до н. э. со всем войском в битве с массагетами и саками в районе хребта Б. Балхан (современная Туркмения). — Ред.), совсем как Иштар обращалась к Хаттусили III по имени и гарантировала ему победы. Эту хеттскую параллель следует включить во вспомогательные свидетельства для изучения мессианства.

Нам еще предстоит осмыслить всю важность исторической роли хеттов. Среди многих путей подхода присутствует изучение исторических хроник. Во II тысячелетии до н. э. историография хеттов существенно возвысилась над всем остальным, что когда-либо было создано в Египте фараонов и Древней Месопотамии. Египет и Месопотамия никогда не выходили за рамки стадии анналов в регистрации исторических событий. Хетты достигли высочайшего уровня в описании истории до греков и евреев. Мы сейчас можем предполагать, почему именно греки и евреи стали первыми историками Запада. Обе нации начали свою историографическую карьеру на хеттском субстрате. Не случайно Геродот, отец истории, был выходцем из Анатолии. Зерна исторических писаний были заложены хеттами еще во II тысячелетии до н. э. через их сферу влияния (завоеванную территорию. — Ред.), охватывающую огромную теориторию от Галикарнаса на западном, эгейском, побережье Малой Азии, до Иерусалима и далее. Далее мы можем заметить, что эти семена дали корни прежде всего не внутри материка, а вдоль палестинских и ионических берегов Средиземноморья.

Глава 3

Египет

Народ Египта с незапамятных времен рассматривал свою землю как дар Нила. Везде, куда достигали воды реки, почва была плодородной. За этими пределами — лишь пустыня.

Эта страна, почти изолированная от остального мира, идеально подходила для того, чтобы стать колыбелью цивилизации, отличающейся от других. Только в северной и южной оконечностях своей длинной вытянутой территории Египет был открыт для внешнего влияния. Дальний юг был открыт для Черной Африки. Дельта (или Нижний Египет) всегда была частью Леванта, или Восточного Средиземноморья. Верхний Египет, как назывался протяженный участок в промежутке, являлся поэтому наиболее выделяющейся частью Египта. Здесь находился обычный центр национализма, и по причине его сухого климата, в котором хорошо сохранялись папирус и другие органические материалы, большинство из известных нам археологических находок Древнего Египта происходит именно отсюда. Этот факт имеет и несчастливую сторону, потому что именно дельта имела прямой контакт по суше с Ханааном, а по морю — с греками, финикийцами и другими народами Восточного Средиземноморья. Относительная скудность древних находок в дельте частью объясняется общей недооценкой роли Египта в рождении западной цивилизации. Однако из других источников у нас есть достаточно свидетельств для того, чтобы обрисовать роль Египта в более широком плане, а также дополнить ее многими деталями.

Долина Нила имеет долгую предысторию, описываемую простыми артефактами, которые нет необходимости упоминать в данной книге. Исторические истоки египетской цивилизации находятся в IV тысячелетии, примерно в том же периоде, что и для Шумера. Немногие месопотамские элементы в ранней египетской истории предполагают приоритет Шумера. Но это ни в коей мере не изменяет факта великой и выдающейся истории Египта.

Народ Египта — результат смешения нескольких этнических и расовых компонентов, из которых основной, вероятно, семитский, но принадлежащий к белой расе. (Первоначально правящий (а также жреческий) слой представляли светлые и рослые шумероиды с севера. В дальнейшем этот слой размывался в процессе смешения с семитами, хамитами, негроидами и др. — Ред.) Но всеми подобными расовыми определениями следует пренебречь, поскольку наши свидетельства и, безусловно, предмет нашего интереса, состоят не в физических критериях, а в культуре. Мы знаем, что древнеегипетский язык имеет в качестве своего главного слоя такое же лингвистическое наследие, знакомое нам из семитских языков. Поэтому, когда мы говорим о семитских языковых связях египтян, мы имеем в виду скорее язык, нежели биологию человека. (Сегодня почти черные, говорящие по-арабски мусульмане Судана являются семитами по языку и религии, несмотря на очевидные расовые отличия от других семитских арабов.)

Доисторические начала египетской культуры лежат в последних веках IV тысячелетия до н. э. Именно тогда были отмечены первые попытки объединения всей долины Нила в единое целое. Именно тогда твердо укрепилась традиционная система письма, традиционная символика, каноны египетского искусства и так далее, чтобы длиться свыше трех тысяч лет, просуществовав вплоть до времен Рима, когда простой греческий алфавит вытеснил неудобный родной алфавит, а христианство заменило язычество.

Ярчайшим свидетельством того, что случилось примерно за 3000 лет до Рождества Христова, является глиняная табличка Нармера, который изображен как фараон Объединенного Египта. На одной стороне таблички на Нармере надета Белая корона Верхнего Египта; на другой стороне на нем надета плоская Красная корона Нижнего Египта. На обеих сторонах он представлен победителем в сражении, либо приготовившимся раздробить голову поверженного врага, либо в сопровождении знаменосцев своей армии, на фоне рядов обезглавленных врагов. Царь уже представлен как победоносный сокол (бог Гор, особый покровитель царей) и как могучий бык, разрушающий стены вражеского города своими рогами. Таким образом, в этой доисторической табличке предвосхищается классическое египетское титулование, которое включает имена Гор и Могучий бык. На самом деле эта таблица может считаться достоверным свидетелем установления египетской культуры в ее основных чертах. Некоторые из отраженных на ней идей связаны с феноменами, найденными также за пределами Египта. Например, изображение царя, пронзающего врага рогами, появляется в Библии, где пророк Седекия дарует железные рога Ахаву для победы над врагами-сириянами (3 Цар., 11).

В египетской истории первым царем I династии был Менес, при котором были объединены Верхний и Нижний Египет. Кульминация древней египетской истории именуется Веком пирамид, когда долиной Нила правили III–VI династии Древнего царства. Именно тогда были воздвигнуты первые монументальные каменные здания; а пирамиды, кстати, являются единственным сохранившимся чудом из семи чудес света древности. Для обеспечения бессмертия усопших фараонов были написаны «тексты пирамид». Они относятся скорее к заклинаниям, нежели к литературе и поэтому не входят в предмет рассмотрения этой книги. Можно быть уверенным, что тогда были написаны и литературные произведения другого рода; например, египтология явно приписывает определенные произведения к периоду Древнего царства. Папирус Весткара содержит удивительные истории о дворе Хеопса, построившего Великую пирамиду в Гизе.

Уже в III тысячелетии до н. э. египетское влияние распространилось за пределы долины Нила. Библ в Финикии стал центром сильного египетского форпоста с процветающим храмом. Каменная чаша, найденная на острове Китира (носящая египетскую надпись sp-rc), возможно отражает культовые связи между святилищами великой эгейской богини (позднее Афродиты Китирской) и великого египетского бога Солнца Ра. В любом случае она характеризует контакты между Египтом и островом Китира (который находится в видимости с берега полуострова Пелопоннес) в век пирамид. Культурный престиж Египта был огромен, и поэтому не следует удивляться свидетельствам египетского литературного, а также политического, торгового и религиозного влияния в Восточном Средиземноморье и вокруг него.

За закатом Древнего царства наступило смутное время, известное как Первый промежуточный период. Затем пришло возрождение при XI и XII династиях, в период, называвшийся Средним царством: классический век египетского языка и литературы. Впервые в мировой истории Египет в те времена создавал письменную литературу для развлечения. По своей сути «тексты пирамид» были колдовскими и религиозными, для гарантии вечного существования умерших фараонов. Даже философская литература была предназначена для ведения порядочной и успешной жизни, а не как искусство ради искусства. Месопотамия всегда сохраняла некоторую мрачность в своих литературных произведениях, большинство из которых были религиозными по характеру. Даже эпос о Гильгамеше, являвшийся преимущественно светским, касается слишком серьезной проблемы, чтобы ее можно было назвать развлечением. Бесполезный поиск человеком способа для сохранения жизни для своих друзей и себя самого едва ли можно назвать литературой, нацеленной на развлечение. Но Египет к началу II тысячелетия до н. э. создал искусство короткого рассказа для развлечения. Истории времен Среднего царства вроде «Сказки о потерпевшем кораблекрушение» или «Странствия Синухе» стали исключительно успешными попытками развлечь читателя. Они совершенно не обременены пропагандой, моралью, религией или сложными проблемами.

Само собой разумеется, что другие народы за пределами Египта должны были также создавать свой фольклор, поскольку отличались друг от друга. Но эти истории оставались в устной форме. Египетские же истории Среднего царства стали первыми письменными произведениями светской литературы, созданными для развлекательных целей. Созданию этих историй мы обязаны египетской концепции загробной жизни. Египтяне были простыми людьми, желавшими время в следующем мире (который они себе представляли буквальным продолжением этого мира в его наилучшей форме) проводить как можно лучше. Одним из удовольствий нынешнего мира, которое стоило бы продолжить в следующем, считалось наслаждение чтением хороших историй. По этой причине в гробницы вместе с умершими клали папирус с нанесенными на него развлекающими рассказами. Насколько нам известно, египтяне стали пионерами в создании этого вида беллетристики, и тем самым они дали пример, который распространился за рубежом и в конечном итоге внес вклад в создание величайшего шедевра Античности в области развлекательной литературы — Одиссеи.

Наилучшим образчиком египетской повествовательной литературы являются «Странствия Синухе». То, что сами египтяне так же считали, отражено в том факте, что на свет появилось несколько копий этого произведения, приходящихся на диапазон времени от XII до XX династий. Эта история — типично египетская по характеру в ее любви к долине Нила и во всем, что в ней происходит. Все люди склонны любить свою страну, но многие народы отличаются склонностью к миграции, когда за границей возникают благоприятные возможности. Ливанцы, греки, швейцарцы или шотландцы — все гордятся своей страной, но многие из них мигрируют и устраиваются за рубежом. Не таковы египтяне с античных времен и до наших дней. Nostos, или тоска по родине Синухе, даже более типична для египетской общественной психологии, чем для психологии Гильгамеша в Месопотамии или Одиссея в Греции.

В то время как «Странствия Синухе», как и эпос о Гильгамеше и Одиссее, имеет дело с эпизодическим скитанием, заканчивающимся nostos (возвращением домой), египетское повествование разворачивается в простой прозе, а не эпической поэзии. В этом отношении еврейская легенда твердо стоит на позициях египтян против вавилонского и греческого эпоса. Еврейско-египетская связь вовсе не случайна. Израиль и Египет — соседи, и в древности между ними были заметные человеческие контакты. (Именно из Египта, сильно увеличившись в численности, и вышли, согласно Библии (см. Исход), израильтяне перед вторжением в Землю обетованную (Палестину) около 1200 г. до н. э. Соответственно, стиль повествования египтян и евреев не только имеет общее сходство, но и часто совпадает в конкретных деталях. Это особенно относится к библейским историям об Иосифе и последующем проживании евреев в Египте.

Придворный Синухе находился вместе с Сенусертом (будущим Сенусертом I), сыном Аменемхета I (основателя XII династии), в походе в Ливию. И в это время умирает Аменемхет I, и рассказчик сообщает нам, что дворцовое семейство и придворные погрузились в траур, опустив головы на колени: этот жест оплакивания также практиковался в Израиле и в Угарите.

Смерть царя означала возможность интриг и узурпации власти, особенно учитывая то, что Сенусерт был в это время далеко в Ливии. Поэтому верные ему люди во дворце отправили к Сенусерту посыльных с вестью о смерти Аменемхета и с призывом немедленно вернуться во дворец. Получив это секретное послание, Сенусерт поспешил во дворец, даже не поставив об этом в известность свою армию. Но Синухе узнал, что дела идут не столь гладко, подслушав, как кто-то кого-то информировал о ситуации. Синухе испугался, поскольку придворным часто достается при дворцовых потрясениях. Поэтому он скрытно пересек Северный Египет и направился в Ханаан. У Суэцкого перешейка он уже изнемогал от жажды и сказал себе: «Это вкус смерти!» Но тут же он услышал шум движущегося скота и увидел бедуинов рядом с животными. Вождь племени признал Синухе, которого когда-то встречал в Египте. Он дал ему воды и молока. Синухе какое-то время оставался с этим племенем, а потом направился в Финикию.

История, изучением которой мы сейчас займемся, продолжается приключениями Синухе в Сирии, перед тем как он благополучно возвращается домой. Мы уже намекали на сходство, наблюдающееся между эпосами о Гильгамеше и Одиссее. Остается отметить, что самой тесной для этого случая параллелью является повествование о еврейских патриархах в Бытии. В прозаическом стиле древнееврейская и египетская литературные школы выглядят тем ближе, чем больше мы сопоставляем их с поэтическими эпическими традициями. К тому же в географическом отношении эти места — одни и те же: скитания по суше через Ханаан и дельту Нила. Семит Авраам пришел в Египет и вернулся в землю ему «обетованную» (обещанную Богом): Ханаан. Он также вступил в связь (по совету своей жены Сары, в это время бесплодной) со своей служанкой египтянкой Агарь, родившей ему сына Измаила (Быт., 16). Видимо, эта служанка была дана в свое время Аврааму (тогда Авраму) фараоном в числе прочих даров («мелкий и крупный скот, и ослы, и рабы, и рабыни, и лошаки и верблюды» (Быт., 12: 16) за то, что Аврам отдавал свою жену Сару в дом фараона под видом сестры (Быт., 12: 13). «И Авраму хорошо было ради ее…» (Быт., 12: 16). В повествованиях Бытия важным элементом является захоронение его в своей собственной (поскольку «обетованной») стране. Иаков мигрировал в Египет, где и умер, но его захоронение в Ханаане заметно выделяется в Бытии. История Синухе — то же самое, но наоборот. Он — египтянин, который отправляется в Ханаан, где женится на дочери вождя племени, которая приносит ему пять сыновей. И все-таки он бросает эту женщину и не признает ее сыновей как продолжателей своего рода; сравните отказ Авраама от Агари и Измаила. Страстное желание Синухе быть похороненным в его родной стране Египте созвучно той же теме в повествованиях о патриархах. Мумификация Иакова и Иосифа не оставляет сомнений в наличии египетского влияния на истории Бытия. (Еще бы! Евреи, вчерашние кочевники, прожили в культурнейшей стране сотни лет, прежде чем совершили «исход». — Ред.)

История Синухе сообщает нам о его скитаниях из страны в страну, включая Библ, где долгое время находилось египетское поселение и храм. Затем он провел полтора года в городе Кедеме, где один сирийский (страны Ретену) правитель Амуненши уговорил его поступить на службу. Когда этот правитель говорит Синухе: «Тебе будет хорошо со мной, ты будешь слышать египетскую речь», нам следует понимать, что отдельные египтяне и их сообщества за пределами родины сохраняли культуру своих предков, включая использование собственного языка, делая в то же время себе карьеру на ханааанской земле. Действительно, в этой истории утверждается, что в окружении правителя Ретену были и другие египтяне, знавшие Синухе. Когда правитель спрашивает Синухе: «Из-за чего ты здесь? Случилось ли что в царском подворье?» (ибо он уже пригласил его остаться), он не проявляет невежливость, а задает естественный вопрос, который задают пришельцам, точно как в угаритском или гомеровском эпосе. Синухе отвечал, что не натворил ничего плохого, но бежать его вынудил необъяснимый страх: «Вернулся я из похода в страну Темеху (Ливию. — Ред.), и доложили мне о случившемся (смерти фараона. — Ред.) И тогда сердце мое смутилось, и хотело выпрыгнуть вон, и увлекло меня на путь бегства…» Обратим внимание на то, что Синухе говорит не о каком-то конкретном боге Египта. Люди, принадлежащие к различным религиям, приходят к заключению, что превыше национальных, местных и каких-то конкретных божеств существует один Бог, правящий этой вселенной… Поэтому, когда Иосиф и фараон говорят о Боге, нет необходимости в разъяснениях. Весьма удивительно, что сама Библия приписывает слово Божье фараону Нехао, в то же время изображая добродетельного наследника Давида (который был не кем иным, как Иосией) слишком введенным в заблуждение, чтобы распознать Слово Божье из уст царя Египта Нехао (2 Пар., 35: 20–24). То, что Синухе приписывает свое изгнание и превратности судьбы провидению Божьему, сопоставимо с заявлением Иосифа о его странствиях.

Далее Синухе восхваляет нового фараона Сенусерта («с могучей дланью, храбрец, нет ему подобного, когда, у всех на виду, обрушивается он на чужеземцев, когда приближается к врагам… Это каратель, дробящий лбы, никому не устоять против него… Неустрашим он, когда видит восточных кочевников, веселится он, когда набрасывается на азиатов, — хватает щит свой и топчет их. Не разит он дважды, убивая врагов…» и т. д.) и заверяет своих слушателей в том, что всякая чужеземная страна, которая будет верна фараону, обретет выгоды. Такое заявление имело смысл лишь в том случае, если Сирия в то время находилась в сфере египетского влияния (но это не означает, что Египет монополизировал Сирию как сферу своего влияния; взаимопроникающие сферы влияния в то время были нормой).

Правитель Амуненши предложил Синухе руку своей самой старшей дочери и доверил ему управление пограничной плодородной провинцией Иаа. «Там росли фиги и виноград, и вина было больше, чем воды, и мед в изобилии, и много оливкового масла; на деревьях всевозможные плоды; ячмень и пшеница, и бесчисленные стада скота. Велики были выгоды мои из-за любви его ко мне. Он назначил меня правителем лучшего племени в стране своей. Доставляли мне хлеба и питье минт ежедневно, и вареное мясо, и птицу жареную, и это — не считая дичи пустыни, которую ловили для меня и клали передо мною, и не считая того, что приносили мои собаки… И было молоко во всем вареном. И прошло много лет, и сыны мои стали силачами, и каждый правил племенем своим». Синухе хвастается, что его характер был столь же благороден, сколь благоприятна его фортуна, ибо он был гостеприимен ко всем и щедр и помогал тем, кто в этом нуждался.

Скоро Синухе стал главнокомандующим войском правителя Ретену и одерживал победы на всех направлениях, завоевывая земли, захватывая людей, скот и всевозможные трофеи. Синухе настолько «покорил сердце» Амуненши, что тот «поставил» Синухе «во главе детей своих». Во многом это схоже с тем, что фараон сделает с Иосифом.

Венцом карьеры Синухе стала победа, которую он одержал над одним «силачом Ретену», вызвавшим его на поединок. Этот «смельчак» пустил в Синухе стрелы, но тому удалось увернуться от них. Затем настала очередь Синухе, и он попал стрелой силачу в шею. «Закричал он и упал ниц. Я прикончил его топором и издал клич победы на спине его».

Нечто подобное наблюдается и в победе Давида, одержанной над Голиафом. Также нет необычного в боевом кличе; например, он знаком нам из эпоса о Гильгамеше (где Энкиду преждевременно хвастается, что он прокричит в Уруке); сравним гомеровский эпитет «хорошо в (боевом) кличе», к которому мы уже обращались.

Синухе «завладел добром его и взял в добычу стада его», а также, благодаря своей победе, стал более знаменит, чем раньше. За все это Синухе благодарит Бога: «Так одарил Бог милостью своею того, на кого прежде гневался, кого изгнал в чужеземную страну, и сегодня сердце его омыто от греха».

Прежде был я беглец,

теперь же знают обо мне в царском подворье.

Полз я ползком от голода,

а теперь я оделяю хлебом соседа.

Бежал человек из страны своей нагим,

теперь же щеголяю я в платьях из тонкого льна.

Бежал человек без спутников и провожатых,

Теперь же богат я людьми,

прекрасен мой дом, обширно поместье мое,

и помнят обо мне во Дворце.

И все же Синухе не был доволен своей судьбой. Несмотря на все свои успехи, он жил в изгнании и мечтал вновь стать египетским придворным: «О Бог, предначертавший мое бегство, будь милосерд, приведи меня в царское подворье. Быть может, ты дашь мне узреть края, где сердце мое бывает что ни день. Что желаннее погребения в той стране, где я родился? Приди мне на помощь!»

Его молитвы были услышаны. «И было доложено обо мне его величеству царю Верхнего и Нижнего Египта Хеперкара» (тронное имя — «Возникающая душа Ра» — фараона Сенусерта I). Фараон и члены его семьи отправили послания стареющему Синухе, приглашая его домой. В тексте произведения есть царское письмо, приглашающее его вернуться, чтобы насладиться привилегиями и почестями египетского двора до самой смерти, когда его похоронят с высочайшими почестями среди правителей Египта. В тексте приводится благодарный ответ Синухе.

Синухе понадобился лишь один день, чтобы привести в порядок его сирийский дом перед тем, как оставить его навсегда. Он передал все свое имущество своим детям, назначив самого старшего главой племени вместе со всем, что переходило с этим званием: «людьми, стадами, припасами, плодоносными деревьями». Затем он отправился на юг и шел, пока не достиг египетской границы, откуда начальник рубежной стражи отправил фараону гонца с вестью о прибытии Синухе. Его величество отправил группу для встречи Синухе, передав с ней дары для вознаграждения азиатов, сопровождавших его до границы.

Хорошо снаряженный корабль со слугами, которые «месили рядом тесто и делали сусло», доставил Синухе во дворец, где его приняли со всей любезностью. Великолепие его величества было настолько велико для Синухе, что он «распростерся перед ним ниц и обеспамятел» и затем с трудом мог произнести слово, собравшись с духом.

Царица и царские дети с удивлением взирали на Синухе, одетого, как кочевник, в азиатские одеяния, и их пришлось заверить, что это действительно он. Царь объявил, что Синухе становится благородным придворным в его свите. Затем царские дети повели Синухе в дом одного из царевичей. Обосновавшись там, Синухе пользовался всей доступной роскошью и комфортом. Его преображение из варвара в египтянина произошло с помощью бритвы, новой прически, тонких полотняных одеяний, тончайшего масла и кровати, на которой ему предстояло спать.

Синухе снабдили всем необходимым, чтобы он с комфортом прожил свою старость. У него появилось имение за городом, полное слуг. Дворец поставлял ему продовольствие. В ожидании смерти он получил каменную пирамиду с назначенными для посмертных священнослужений жрецами и его собственной украшенной золотом статуей с набедренником из тонкого золота.

История заканчивается выражением благодарности от Синухе: «Нет человека толпы, которому сотворили подобные благодеяния! И был я в милости у царя по день смерти».

История Синухе — не только один из самых древних примеров светской литературы; она исключительно успешна в преподнесении интересного повествования с развлекательной точки зрения. С искусной экономией выражений она создает атмосферу и описывает то, что в данный момент заботит героя.

Еще одна история времен Среднего царства — рассказ о моряке, потерпевшем кораблекрушение. Человек, только что вернувшийся из деловой поездки и который должен предстать перед фараоном, ожидает негативной реакции его величества. Чтобы успокоить и дать ему совет, его товарищ призывает его обрести уверенность и доложить царю, владея собой, ибо «спасение человека — в устах его, ибо слово пробуждает снисхождение». Египтяне придавали большое значение хорошо подвешенному языку и умело рассказанной истории. Поэтому товарищ рассказывает своему спутнику о своих собственных приключениях, когда он потерпел крушение возле одного чудодейственного острова.

Он отправился в плавание со 120 матросами, лучшими в Египте. Они были до крайности смелыми людьми, потому что, хотя могли предвидеть любую бурю, они не успели под парусом достичь суши. Рухнула мачта, и судно погибло. В египетском тексте используется то же слово, что недавно было обнаружено в угаритском письме, упоминающем о кораблекрушении.

Все находившиеся на борту, кроме рассказчика, погибли, а его самого вынесло волной на остров, где он лежал три дня в одиночестве («и лишь сердце мое было другом моим»). Затем он поднялся и отправился на поиски пищи и обнаружил, что остров этот невероятно плодороден. «И вот нашел я фиги, и виноград, и всякие прекрасные овощи, и плоды сикомора, и огурцы, словно выращенные человеком, и рыбу, и птицу». Потерпевший кораблекрушение моряк наелся досыта и положил на землю то, что осталось в руках, потому что на острове было всего в изобилии. Затем он развел огонь с помощью коловорота (т. е. трением) и принес огненную жертву богам.

Вдруг раздался гром, деревья затрещали, затряслась земля. Моряк спрятал лицо в ладони, а когда набрался достаточно смелости, чтобы открыть его, увидел, что перед ним стоит огромный змей (был длиной 30 локтей), покрытый золотом, борода его — больше двух локтей, а брови его из лазурита. Змей спросил моряка: «Кто принес тебя сюда, кто принес тебя, малыш? Кто принес тебя? Если замедлишь назвать мне его, то гляди, изведаешь превращенье в золу, исчезнешь, и никто тебя не увидит!» Моряк «обмер от страха». Тогда змей «забрал моряка» в пасть свою и отнес в жилище свое и положил на землю, невредимого, ибо моряк «был цел и члены… не оторваны от туловища». И моряк после вторичного вопроса змея («Кто принес тебя сюда, кто принес тебя, малыш? Кто принес тебя на этот остров средь моря, берега которого волны?») рассказал ему свою историю:

«Я отправился в рудники посланцем царя на судне длиною 120 локтей и шириною — 40, со 120 отборными моряками из Египта. Озирают ли они небо, озирают ли они землю, сердца их неустрашимее, чем у льва. Возвещают они бурю до прихода ее и грозу до наступления ее. Один отважнее другого сердцем и сильнее руками, и не было недостойного среди них. И вот грянула буря, когда мы были в море, и не успели мы достигнуть земли, плывя под парусами.

И вот теперь все крепче, и волны высотою в восемь локтей. И вот мачта рухнула в волну, и судно погибло, и не уцелел ни один, кроме меня. И вот я близ тебя. Я был выброшен на этот остров волнами моря».

До этого момента этот рассказ был историей внутри истории. А теперь змей поведал свою историю, которая была историей внутри истории внутри истории. Такое переплетение повествований является одним из простых предшественников, ведущих к сложному искусству, которым мы восхищаемся в структуре Одиссеи.

Змей начинает автобиографию пророчеством, что через четыре месяца «из царского подворья» придет судно, управляемое египтянами, известными этому моряку, чтобы забрать его назад в свою страну, где он умрет в своем родном городе; единственный счастливый конец в жизни любого египтянина. Далее змей рассказывает, как он сам жил в счастливом окружении своей семьи (всего 75 змеев) на этом острове, когда вдруг упала звезда и «попалила их», когда самого змея с ними не было, после чего он нашел лишь «груду спаленных тел». Далее змей говорит: «Если ты силен, владей сердцем своим, ибо ты еще обнимешь детей своих, и поцелуешь жену свою, и увидишь дом свой, — это прекраснее всего. Ты достигнешь царского подворья и будешь там среди подобных тебе».

Тогда благодарный моряк заявил, что поведает фараону о могуществе змея и постарается, чтобы змею были отправлены «суда, груженные лучшим, что рождает Египет». Однако змей посмеялся над моряком и сказал: «Ты не богат миррою, не родился ты хозяином ладана. Я же владыка Пунта, и вся мирра его — моя». Змей также предсказывает, что после того, как моряк отплывет, это место превратится в воду. Эта деталь представляет значительный интерес, ибо согласуется с предсказанным бедствием для страны феаков после отбытия Одиссея. (Посейдон собирался после того, как обратил в камень корабль, который отвез Одиссея на родину, «горою задвинуть их город». Но феаки срочно приготовили в жертву Посейдону 12 быков (Одиссея, 13: 161–185). В самом деле, вся история о моряке, потерпевшем кораблекрушение, достойна сравнения с эпизодом о стране чудес феаков, у которой Одиссей потерпел кораблекрушение. Общая схожесть текстов становится еще более впечатляющей, когда мы обратим внимание на конкретные детали, которые взаимосвязаны.

Корабль пришел, как и было предсказано, и змей пожелал моряку доброго пути: «Прощай, прощай, малыш, в доме твоем да узришь ты детей своих, и да прославишь имя мое в городе твоем — вот и все, чего я хочу от тебя». Хотя вряд ли змея можно назвать героической фигурой, он изображен желающим обрести доброе имя в человеческой памяти, а не богатства мира, что в некоторой степени типично для героев эпоса.

Змей отправил моряка в обратный путь с огромным грузом дорогих подарков, обеспечив ему тем самым триумфальное возвращение домой.

Моряк завершает свой рассказ тем, как он достиг царского подворья, вручил дары фараону и был награжден высоким званием «спутник царя». Но бедный собеседник, которому все это было рассказано, испытывал некоторое неудобство, ибо ему, а не рассказчику предстояла зловещая аудиенция во дворце.

Две истории, относящиеся к временам Среднего царства, которые мы только что рассмотрели, были составлены и записаны в течение первой половины II тысячелетия до н. э., то есть до микенской эпохи в Древней Греции (около 1600 — около 1125 гг. до н. э.), в которую уходят корни самых ранних воспоминаний гомеровского эпоса. История Синухе, как и Одиссея, имеет дело с эпизодическими скитаниями героя, кульминацией которых является nostos (возвращение домой). Но, в отличие от Одиссея, Синухе путешествует по суше, предвосхищая конкретный эпизод из Одиссеи, и, как и Одиссей, путешествует по морю. Тем не менее место действия — Красное море, а не Средиземноморье. В древней египетской литературе различные варианты «Рассказа Синухе» и «Сказки потерпевшего кораблекрушение» сочетаются с переносом сцены в Восточное Средиземноморье, что привело к созданию в Египте «Злоключений Унуамона» — сочинения, которое во многом предвосхищает Одиссею Гомера (хотя описывает события, происходившие почти столетием позже, нежели в Илиаде и Одиссее. — Ред.), как это мы увидим ниже (после завершения нашего исследования произведений Среднего Египта).

Самое большое по размеру из уцелевших произведений литературы Египта времен Среднего царства известно под названием «Красноречивый поселянин». Египтяне любили высокопарную речь со всем ее тщеславием и цветистостью. Эта история демонстрирует египетскую способность одновременно вести рассказ прямо и просто и в то же время в стиле прославления и экстравагантной риторики. Жил-был поселянин Ху-н-Инпу, который выехал из Соляного поля (место, где он жил) с ослами, груженными товарами, которые он намеревался продать на берегу Нила (растения, соль, древесина и шкуры свирепых леопардов и волчий мех, а еще камни, растений благовонных семена, голуби и другая птица. Все это были Соляного поля хорошие дары). Жена снабдила его провизией, а также оставила немного для себя и детей на ожидаемое время отсутствия мужа. В пути некий человек по имени Джехутинахт положил свой завистливый глаз на ослов этого поселянина. Поскольку культивируемая земля в Египте бесценна, дороги были очень узкими. Поселянину пришлось вести своих животных по такому пути между водой с одной стороны и полем яменя с другой стороны. Чтобы украсть ослов, Джехутинахт придумал предлог, положив поперек пути одежду. Поэтому, чтобы не наехать на одежду, один из ослов поселянина объехал ее по полю и по пути съел несколько колосьев ячменя. И тут мошенник заявил, что отберет провинившегося осла. Поселянин отвечал, что знает хозяина участка как человека высоких принципов, который не допустит, чтобы такая несправедливость случилась в его владениях. Но мошенник отвечал, что никто не станет слушать бедняка, и набросился на него с побоями, к тому же отобрав у него ослов. Поселянину ничего не оставалось делать, как громко жаловаться на судьбу. После десяти дней жалоб, не получая от Джехутинахта никакого возмещения, поселянин пошел жаловаться домой к добродетельному хозяину земли. Последнего звали Ренси, и он в этот момент собирался покинуть дом и отправиться на своем служебном судне, которое он использовал (как египетские администраторы обычно делали) для служебных целей. Услышав жалобы поселянина, Ренси постарался через своего человека выяснить факты и обстоятельства, но сопровождавшие Ренси сановники пытались выгородить Джехутинахта из классовой солидарности (лживо утверждая, что поселянин не поселянин, а крепостной Ренси). И все-таки Ренси был объективным человеком, а поселянин продолжал изливать свои жалобы и в поисках справедливости обратился к Ренси как к «родному отцу простолюдина, мужу для вдовы, брату разведенной и потерявшим матерей защитнику». Речь поселянина была настолько убедительной, что Ренси сказал фараону: «Мой повелитель, я обнаружил одного из поселян, у которого действительно прекрасная речь. Его ограбил человек, находящийся у меня на службе, и он пришел ко мне пожаловаться на это». Царь решил, что Ренси должен будет соблюдать тишину и дать поселянину возможность продолжать высказывать свои жалобы, чтобы его красноречивые слова можно было бы записать, а папирус с записью речей доставить фараону. Царь был достаточно человечен, приказав, чтобы Ренси позаботился о том, чтобы жена поселянина и его дети были обеспечены (во время процесса записи жалоб), потому что знал, что такие поселяне приходят в долину Нила, когда продовольственные запасы у них в доме на исходе. Царь добавил: «И кстати, чтобы сам тот поселянин был телом жив, ты тоже позаботься: корми его. Но он не должен знать, что это ты его снабжаешь пищей!» Посему Ренси побеспокоился, чтобы поселянин и его семья были в достаточной мере снабжены едой и питьем.

В целом структурно произведение состоит из девяти красноречивых жалоб поселянина. В них он призывает Ренси поддержать принципы справедливости и благотворительности, ибо только так может человек — независимо от того, насколько он богат и высокопоставлен, — достигнуть удовлетворения в этом мире и вечной жизни в будущем. Поселянин ведет себя уважительно, но и не выбирает выражений. Он спрашивает величественного Ренси: «Ужель ты собираешься жить вечно? Ведь смертный умирает точно так же, как вся его прислуга…»

После произнесения девяти речей поселянин опасается, что за это ему будет еще хуже. Но все кончается хорошо. Ренси говорит ему, что задержали его преднамеренно. В один из моментов тоскующий по дому поселянин пугается и спрашивает: «Неужели вовеки мне твоим питаться хлебом и пиво пить твое?» На это Ренси отвечает: «Останься все же здесь, и ты услышишь все жалобы твои». Тут внесли свиток и зачитали записанные жалобы поселянина. Потом свиток послали фараону, который «голосом правдив», и фараон приказал разобраться с этим делом Ренси. Решение, конечно, было вынесено в пользу поселянина и против Джехутинахта. Поселянину вернули его ослов с поклажей, а имущество Джехутинахта было конфисковано.

Классический век Среднего царства в XVIII в. до н. э. жестоко и грубо прервали агрессоры из Азии, известные как гиксосы. Гиксосы имели на вооружении боевые колесницы, что революционизировало военное искусство и изменило ход древней истории. Примерно сто лет гиксосы правили великой страной[19]. Хотя они и завоевали Египет, столицу свою основали в месте Аварис в северо-западной части Дельты, которая находилась примерно в центре как столица империи, имевшей приобретения в Египте, Западной Азии и Восточном Средиземноморье. Фараоны гиксосской династии (XV династия) регулярно провозглашали свои претензии на господство над Верхним и Нижним Египтом как двумя странами. В эпоху владычества гиксосов множественное число «страны» могло появиться в этой формуле как отражение того факта, что гиксосы рассматривали Египет как часть более крупной империи.

Фараон гиксосов Хайян оставил после себя монументы, один из которых был найден в Кносе (Кноссе) на Крите, а другой случайно обнаружился через одного торговца в Багдаде[20].

Хотя такое свидетельство не доказывает существования империи, обладающей полной властью над всем Ближним Востоком, оно предполагает политическую общность, контролировавшую Египет (Нижний Египет более твердо, нежели Верхний) и Палестину со сферой интересов, достигавшей даже Месопотамии и Крита. Хотя достоверный характер и размеры империи гиксосов в XVII и начале XVIII столетий до н. э. еще невозможно установить, ее существование не вызывает сомнений, и она определенно вносила вклад в создание каналов культурного переноса во времена Старовавилонского царства: критический период формирования фона для «великого синтеза Амарны» (около 1400 г. до н. э.).

Сопротивление гиксосским захватчикам набирало силу в Верхнем Египте, где контроль гиксосов был слабее. Оттуда местные правители Фив вооруженным путем изгнали гиксосов из Египта примерно в 1570 (или 1550) г. до н. э., тем самым основав коренную XVIII династию, властвовавшую над «двумя странами» (т. е. Верхним и Нижним Египтом). Гиксосы привили египтянам потребность в боевых колесницах на конной тяге. С этими новыми средствами для ведения военных действий XVIII династия смогла вступить в имперский период истории Египта, который достиг своей высоты при Тутмосе III, завоевавшем Палестину и Сирию, что было описано в литературном произведении.

В этом повествовании идет речь о Туте, военачальнике Тутмоса III, захватившем палестинский город. В те дни для любой армии было почти невозможно взять хорошо укрепленный город (ибо еще предстояло разработать технологию разрушения прочных городских стен, в чем преуспели, в частности, ассирийцы), и поэтому Туту приходилось прибегать то к одной тактике, то к другой.

Во вступительной части папируса говорится о том, как Тут развлекал правителя города, который попросил показать ему жезл Тутмоса III. Тут не только показал ему жезл, но и убил им правителя города. Убийство гостей достойно сказания именно потому, что оно противоречит всем законам гостеприимства. Какими бы ни были смягчающие обстоятельства, убийство гостей не разрешалось среди любых народов древности. По этой самой причине оно появляется в репертуаре эпоса: сравним убийство Одиссеем женихов, являвшихся гостями в его чертогах, убийство Иаилью ее гостя Сисары (Суд., 18–22), а также убийство Ииуем поклонников Ваала, которые были приглашены им для присутствия на службе в храме (4 Цар., 18–22).

Второй военной хитростью египетского военачальника было решение посадить в двести корзин по одному воину. Все они были вооружены, что было нужно для захвата города, как только их внесут внутрь за стены. Потом в результате обмана властей города ложным сообщением о том, что Тут капитулировал перед его правителем, корзины с их смертоносным грузом были доставлены в город. И тогда египетские войска захватили палестинский город для вящей славы фараона.

Для целей нашего исследования самой значительной особенностью этого рассказа является захват города с помощью военной хитрости: скрытным проникновением войск в осажденный город. Это явно мотив троянского коня, хотя египетская уловка более близка истории об Али-Бабе и сорока разбойниках (захват обманом укреплений противника практиковался со времен палеолита, когда целью была пещера. — Ред.).

Имперский период ввел Египет в эпоху активного культурного и технологического обмена. Фараоны XVIII династии заключали браки с принцессами Митан-ни (древнее государство (XVI–XIII вв. до н. э.) на территории Северной Месопотамии и прилегающих областей. Население Митанни состояло из хурритов, а также семитов (при господстве родственного индоариям арийского (индоевропейского) народа митанни), в управлении использовались хурритский и аккадский языки. Столица Митанни — Вашшуканни (Хошкани) (в переводе с курдского означает «прекрасный родник») располагалась в верховьях реки Хабур. — Ред.). Вавилонский, будучи международным языком, ныне служил средством общения от Месопотамии до Египта, включая Ханаан, Анатолию и острова Восточного Средиземноморья. Сборник из примерно четырехсот документов, известный как письма Эль-Амарны, найденный в Ахетатоне (современная Эль-Амарна), столице Аменхотепа IV (Эхнатона), сохранил дипломатическую переписку между фараонами (Аменхотепом III и IV), с одной стороны, и правителями Западной Азии — с другой. Эти письма, отражающие суть и размеры международного обмена мнениями, показывают, как наследие шумерских, семитских, хурритских, индоевропейских, египетских, минойских и других культурных элементов Ближнего Востока проникало в Египет периода Амарны (около 1400 г. до н. э.).

Значительная часть «писем Амарны» касается отношений с Финикией, отражая выдающееся положение, которое занимал этот народ мореплавателей в Восточном Средиземноморье.

Угарит на побережье Сирии был давно известен из писем Амарны. Но с 1929 г. французская экспедиция под руководством Клода Шеффера откопала там массу письменных документов и монументов, превративших Угарит в краеугольный камень в процессе реконструкции некоторых истоков происхождения западной культуры (см. главу 5). Угаритские таблички упоминают о жителях Египта, к тому же там были найдены и египетские надписи.

В имперский период египетско-эгейские отношения четко описаны как в Египте, так и в регионе Эгейского моря. Египетский термин keftiu соответствует «кафторцам». Кафтор (который упоминается в аккадских, угаритских и еврейских текстах) символизировал Эгейский мир, чьим центром был Крит[21]. Влияние египетской и минойской культур друг на друга опознается безошибочно.

При тогдашнем новом международном порядке происходит проникновение достижений людей через политические границы (такое проникновение было всегда, его иногда лишь кое-где притормаживали. — Ред.). Например, боевые колесницы, известные под индоевропейским названием maryannu, появляются в Египте, как и во всей Западной Азии. В течение II тысячелетия до н. э. повсюду в Западной Азии и в Египте появляются также «хапиру» (группы кочевников из пустынь, о которых уже писалось выше, от них пошли, в частности, евреи. — Ред.).

Поскольку время Амарны было одним из тех, когда люди столь различного происхождения и с таким разным историческим прошлым вступали друг с другом в контакт, стало неизбежным, что дух этого времени породит какую-то всеобщую универсальную религию, которая будет жить параллельно с местными религиями, процветающими в странах, составлявших тогдашний цивилизованный мир. Египет был разделен на административные районы, называвшиеся номами. Каждый ном имел, помимо общеегипетской религии, свой собственный культ, провинциальный культ, который удовлетворял религиозным нуждам среднего египтянина. Однако еще со времен Древнего царства культ Ра стал в Египте универсальной религией жизни, охватив все номы и затмив их местные религии. И все же необходимо было достигнуть некоторого компромисса с глубоко укоренившимся местничеством. Например, Амон, этот бог-овен, был главным божеством в столице Египта Фивах. Он был объединен с Ра, создав тем самым Амон-Ра, который стал универсальным богом того, что стремилось стать всемирной империей. Библейские легенды совершенно однозначны в представлении евреев и других наций, находящихся в полном согласии в отношении значения Элохима[22] — бога, который превосходит все культы и правила во Вселенной. При Аменхотепе IV, сменившем свое имя на Эхнатон, солнечный монотеизм зашел слишком далеко для египетской чувствительности. Он повлек за собой революцию в религии, искусстве и даже языке, что деформировало Египет за пределами его способностей к переменам. Со смертью Эхнатона пришла контрреволюция и восстановила религию и искусство (а также государственные границы) до более или менее прежнего их состояния. Однако реформе языка (в результате которой классический египетский язык Среднего царства сменился египетским языком Нового царства в качестве письменного языка) было суждено пережить время ликвидации последствий деятельности фараона-реформатора.

Невозможно переоценить важность того, что египетские достижения во время Амарны происходили не в изоляции. Идея монотеизма витала в воздухе повсюду. В географическом отношении Египет располагался на юго-западе тогдашнего цивилизованного мира. А слабая и зависимая Палестина была тем не менее своего рода мостом между Азией и Египтом, и к тому же выходила к Средиземному морю. Поэтому неудивительно, что дух монотеизма этого времени обрел прочные корни на этой земле, которая станет известна под именем Святой земли. Палестина была достаточно интернациональной, чтобы переварить универсальный монотеизм и превратить его в постоянный фактор в будущем человечества; Египет же его переварить не смог по причине своих глубоко национальных традиций.

Время Амарны символизирует упадок египетской мощи за рубежом (благодаря горе-реформатору, фараону Аменхотепу IV (Эхнатону), который пустил по ветру завоевания великих предков. — Ред.). Позже Египет пережил ряд этапов возрождения, но в целом можно утверждать, что в фараоновском Египте наступил закат и уже никогда не будет достигнуто великолепие эпохи пирамид, Среднего царства или имперского периода. И все же именно первые столетия упадка стали эрой, когда Египет оказал важное влияние на процессы, вызвавшие к жизни самую раннюю древнегреческую словесность, а также тексты, вошедшие позже в Библию. По этой причине египетская литература (как именуются следующие сочинения) имеет огромное значение для наших исследований.

Примерно в XIII в. до н. э. было написано сочинение «Два брата». При наших задачах нас интересует лишь сюжет первой части этого сочинения. В этой истории говорится о том, что когда-то жили вместе два брата. Старший, Анупу, был женат. Младший, Бата, — нет. В соответствии с основами отношений между братьями в этом обществе Бата верно служил своему старшему брату. Но жена Анупу попыталась соблазнить Бату и, когда он отверг ее притязания, обвинила его в том, что он пытался ее изнасиловать. Эта тема знакома из библейской истории Иосифа и жены Потифара (Быт., 39), а также из гомеровского рассказа о добродетельном Беллерофонте и распутной Сфенебее (Антее). Данная тема, соответственно, является частью древнего восточносредиземноморского репертуара. (Эта вечная тема — из всемирного «репертуара», присутствует в сказках и иных произведениях народов всего мира. — Ред.)

На данный момент из историй позднего Египта наиболее важными для истории греческого эпоса представляются «Злоключения Унуамона». Сама рукопись датируется X в. до н. э., но относится к событиям, происходившим в течение более ранних лет XI столетия до н. э., когда претензии Египта на зарубежный престиж уже стали анахронизмом (однако Египет позже еще предпринимал некоторые активные действия, особенно в Палестине, а в 605 г. до н. э. египтяне были разбиты Навуходоносором у Кархемиша на Евфрате. — Ред.).

Унунамон был послан в Финикию, чтобы приобрести строевой лес для ремонта или постройки новой священной лодки Амона. По пути он остановился в городе Доре в Палестине, который контролировали люди эгейского мира («народы моря»), известные как филистимляне. Это совпадает с библейским повествованием, которое не перечисляет Дор среди городов, захваченных еврейскими племенами во времена завоевания Святой земли. Следует помнить, что история Унуамона разворачивается в библейский период завоевания Ханаана израильтянами. Побережье Ханаана осталось в руках финикийцев и филистимлян.

В Доре один из членов собственной команды Унунамона украл у него золото и серебро, которые были нужны для оплаты расходов на эту экспедицию. Унуамон пожаловался Бедеру, местному правителю, но жалоба эта не была услышана, потому что правитель возразил: «Тот, кто обокрал тебя, — из твоей страны. Он с твоего корабля!» Тем не менее местный правитель предложил свою помощь в поисках вора.

Унуамон отправился в Тир. По пути ему удалось присвоить некоторое количество серебра с помощью мошенничества, которым он впоследствии заразился. Далее он добрался до Библа, где его правитель Закар-Баал грубо передал ему через посыльного: «Покинь мою гавань!» И так каждый из двадцати девяти дней. У Унуамона мало что осталось, кроме дорожной статуи Амона, которую он всегда носил с собой для защиты.

Выход из тупика был найден, когда однажды, пока правитель Библа делал жертвоприношения своим богам, его жреца охватил приступ экстаза. Иероглиф, относящийся к этому жрецу, сообщает, что все его тело охватила мелкая дрожь. Такие приступы нам известны от впадающих в транс пророков древнего Израиля, например тех, среди которых занимался пророчеством Савл. В трансе этот библский экстатик по внушению свыше выдал своему правителю следующее предсказание:

Обратись к господу!

Вызови его посланца!

Это Амон послал его.

Это он заставил его прийти!

Обратим внимание на то, что пророчество состоит из двух стихов, каждый из которых является полустишием. Кроме того, поэзия — обычное средство выражения для оракулов в греческой, древнееврейской и другой ближневосточной литературе[23].

Тем временем Унуамон обнаружил еще одно судно, направлявшееся в Египет, и был готов подняться на его борт вместе с «Амоном дорожным» и отказаться от своей миссии как бесполезной. Но в это время к нему пришел капитан порта, призывая его задержаться до завтрашнего дня по распоряжению правителя. На это Унуамон ответил: «Разве не ты приходил ко мне каждый день и говорил: „Покинь мою гавань?“ И разве не ты говоришь: „Задержись здесь на эту ночь“, чтобы дать уйти судну, которое я нашел, а ты сможешь опять прийти ко мне и потребовать „Уходи“». Но правитель твердо стоял на своем и приказал всем соответствующим лицам проследить, чтобы Унуамон остался.

На следующее утро правитель прислал человека, чтобы проводить Унуамона с берега до его дворца. Один из наилучших примеров выразительного египетского способа обрисовать атмосферу — последующее описание правителя, сидящего в своей палате. Говоря словами Унуамона: «Он сидел спиной к окну, и казалось, что волны великого Сирийского моря вздымаются прямо над его плечами». Хоть египетские художники и не применяли принципов перспективы, но текст Унуамона показывает полное понимание перспективы, как мы ее представляем.

Далее следует диалог между правителем и Унуамоном, в котором правитель задает ряд неудобных вопросов. Например, когда у Унуамона спрашивают документы, подтверждающие его личность, выясняется, что он вручил их Несубанебджеду и супруге его Тентамон. Когда правитель спрашивает: «По какому делу ты прибыл сюда?» — Унуамон отвечает: «Я прибыл сюда за лесом для великой и славной барки Амона-Ра, Царя богов. Этот лес давал нам твой отец, это делал и отец твоего отца; и ты это сделаешь тоже». На это правитель ответил: «Воистину, они это делали, и я это сделаю тоже, и ты мне заплатишь. Правда, предки мои выполняли подобные поручения, но за это присылал им фараон, да будет он жив, здоров и могуч, по шесть кораблей, груженных египетскими товарами, и они выгружали их в свои амбары. А ты, что принес мне ты?»

Правитель Библа откровенно и ясно дает знать, что не подвластен никаким египетским хозяевам, хотя и выражает уважение в отношении египетской культуры и почтение к Амону. Унуамон делал акцент на религиозном аспекте своего задания, вместо того чтобы обсудить финансовую сторону (которая на данный момент времени была слишком слаба), подчеркивая, что прежние фараоны платили лишь мирскими, суетными товарами, но, если правитель Библа уважит нужду бога в лесе, он получит в ответ нечто много лучшее: жизнь и здоровье. Все-таки Унуамон был достаточно реалистичен и отправил в Египет просьбу прислать золота, серебра и других ценностей для оплаты заказа. Посланец правителя Библа доставил это послание Несубанебджеду и его жене Тентамон — правителям севера Египта — и вернулся в Библ весной с запрошенной оплатой. Правитель Библа был удовлетворен этим и отправил лесорубов в лес для заготовки древесины. Затем он разрешил Унуамону забрать лес и отправляться, предупредив не задерживаться, опасаясь возможной непогоды на море. Он добавил к сказанному, что когда-то несколько египетских посланцев (от Рамсеса XI) просидели в Библе семнадцать лет, пока здесь же не умерли. Потом с сардоническим юмором он предложил Унуамону посмотреть на их могилу, но тот отказался от предложения.

Сейчас Унуамон уже испытывал тревогу, как ему доставить лес в Египет. Видимо, он опасался не столько штормов в открытом море, сколько пиратства. Он попробовал уговорить правителя Библа дать ему несколько своих кораблей, чтобы в безопасности доставить груз в Египет, за что Амон отблагодарит, добавив пятьдесят лет жизни к отведенному правителю сроку[24] Унуамон определенно был находчивым человеком.

В гавани его ждало зловещее предзнаменование. Там стояли на якоре одиннадцать кораблей, принадлежавших враждебным чакалам (филистимлянам), вероятно, тем, у кого Унуамон отобрал серебро в качестве компенсации того, что украл в Доре его собственный матрос. Филистимляне потребовали схватить египтянина. В тревоге Унуамон сел и заплакал. Личный писец правителя спросил, что мучает его, и Унуамон ответил: «Разве ты не видишь прелестных птиц? Уже второй раз они улетают в Египет, они возвращаются к своим прохладным прудам. А я, долго буду я оставаться здесь, на чужбине? Смотри, разве ты не видишь тех, кто пришел, чтобы захватить меня?»

Для любого египтянина было весьма печально быть вдали от дома уже второй год, к тому же маячил арест и провал его миссии в момент, когда успех казался неминуем. Новость о судьбе Унуамона вызвала слезы на глазах у правителя Библа, который, чтобы утешить Унуамона, послал ему два кувшина вина, барана и женщину, египетскую певицу, с такими наставлениями: «Спой ему! Отгони от него печальные мысли!» И еще передал: «Ешь и пей! Отгони печальные мысли! Все, что могу сказать, я скажу тебе завтра».

Упоминание о египетской певице в Библе говорит о том, что «профессиональные работники развлекательного жанра» (в данном случае в качестве рабыни. — Ред.) переносили слова и музыку из одной страны в другую в местах, которые мы рассматриваем. Бродячие певцы и сказители знакомы нам по Гомеру. Текст Унуамона тем не менее прямо гласит, что у финикийского правителя при его дворе была египетская певица[25].

На следующее утро правитель прибыл со своей охраной к филистимлянам, чтобы выяснить их намерения. Те открыто заявили, что хотят свести счеты с Унуамоном. Правитель Библа отказался арестовывать посланца Амона, но он напомнил филистимлянм, что то, чем они занимаются в открытом море, — это их дело. И с этим правитель отправил Унуамона в плавание. Ветер пригнал его корабли к берегу Алашии (Кипра), где местные жители хотели убить его. Но Унуамон обратился к правительнице города, вначале воздав ей хвалу, обратившись к ее окружению: «Нет ли среди вас кого-нибудь, кто понимает египетский?» Один из них ответил: «Я понимаю этот язык». Тогда Унуамон заявил, что только страна Алашия (Кипр) знаменита тем, что хранит справедливость, тогда как вокруг совершается несправедливость. Он высказал свою жалобу на тех жителей острова, которые хотели его убить, и правительница начала ему любезно отвечать, а затем успокоила своих людей. Далее, покинув земли Алашии, Унуамон, преодолев бури и ветры, достиг Таниса в дельте Нила. Там его уже ожидала часть его кораблей с лесом (остальные погибли или были захвачены филистимлянами). От Таниса Унуамон поднялся до Фив, где верховный жрец Амона сказал, что уцелевшего при транспортировке леса достаточно для обновления барки Амона. Унуамон был награжден рабами и должностью.

Мы уже обращали внимание на то, что литература Среднего Египта включала 1) тему скитаний героя (Синухе), который в конце концов возвращается домой; и 2) тему моряка, потерпевшего кораблекрушение, который возвращается домой после удивительного приключения на волшебном острове в Красном море. В Унуамоне эти две темы сливаются с переносом сцены действия в Восточное Средиземноморье. Эти египетские литературные разработки предвосхищают Одиссею. Развлекательный характер Одиссеи — это кульминация тенденции, которую до сих пор мы могли проследить лишь в Египте: письменная литература ради удовольствия. Унуамон и Одиссей — люди, путь которых изобилует огорчительными препятствиями, плавают в Восточном Средиземноморье, тоскуя по своей земле годами. Счастливым концом Унуамона должно быть nostos, точно так же, как и у Синухе, моряка, потерпевшего кораблекрушение, и у Одиссея. По объему, форме и художественности «Злоключения Унуамона» и Одиссея, конечно, располагаются на разных полюсах; одна вещь создана в сжатых прозаических традициях египетских историй, а другая — длинный эпос, написанный гекзаметром. Одна — сравнительно незначительное сочинение, другая — шедевр мировой литературы. Но неблагоприятное сравнение здесь бесполезно. Мы не должны упускать из виду тот факт, что, как бы ни была скромна эта история, «Злоключения Унуамона» были предтечей для Одиссеи Гомера.

Среди остальных литературных сочинений Египта выделим рукопись XII в. до н. э., рассказывающую о соперничестве Гора и Сета за наследование божественного права на царствование после Осириса. История весьма вульгарна и описывает пантеон богов, ведущий себя так, что по понятиям современного человека не вяжется с божественностью. Но нынешний студент не должен совершать ошибку, считая, что древние жители Востока испытывали затруднения в примирении понятия божественности с поведением, включающим в себя кляузничество, взяточничество, недостойные насмешки и гомосексуальный балаган. Богам приписываются грубые слабости не только в египетских, вавилонских, угаритских и хеттских текстах, но и даже в гомеровском эпосе.

Гор, сын Осириса, приравнивается с силам добра; Сет, брат Осириса, символизирует силы зла. После всевозможных состязаний, испытаний и судебных разбирательств Гор одерживает верх и вступает в божественное наследование Осирису. (Каждый исторический фараон утверждал, что является инкарнацией Гора)[26].

Некоторые замечания, вставленные в текст, вызывают интерес. Когда боги обмениваются письмами, обычно в роли писца выступает Тот. В самом деле, будучи далеко не всезнающими, боги столь же невежественны, как и смертные люди, и их постоянно дурачат из-за их невежества. Более того, боги безграмотны, за исключением божественных писцов, из которых по имени мы знаем только Тота.

Для того чтобы заставить Сета признать, что Гор должен наследовать место своего отца, Исида является Сету в облике красивой молодой женщины, и тот в нее влюбляется. Она сочиняет историю о том, что ее муж, пастух, умер, а сейчас какой-то чужой человек хочет отобрать их стада скота. Сет ответил: «Нежели эти стада надо отдавать постороннему человеку, когда есть сын отца этой семьи?» При этом Исида превратилась в птицу, улетела и уселась на ветке дерева и сказала ему: «Плачь о себе. Это твой рот произнес эти слова; ты сам так рассудил. Что тебе еще надо?» Так Сет был вынужден через уловку защищать притязания своего оппонента Гора, сына Осириса. Эта уловка — представление проблемы таким образом, чтобы человек стал осуждать сам себя, знакома по 2 Цар., 12: 7, где пророк Нафан ставит Давида в положение, в котором может сказать ему: «Ты тот человек», заслуживающий смертного приговора, который Давид вынес выдуманному Нафаном персонажу.

Одним из странных инцидентов в этой истории является оскорбление, которое Исида наносит своему сыну Гору, за что тот отрезает ей голову и превращает в безголовую кварцевую статую. Исследователи подозревают, что этот инцидент — этиологический, — объясняя естественную скальную породу, похожую на безголовую женщину. В любом случае нам следует сравнить с этим наказание жены Лота, которая превратилась в «соляной столп» (Быт., 19: 26).

Тема соперничества Гора и Сета (за божественное наследование) — центральный мотив в значительно более древних литературных произведениях: «Энума Элиш» в Вавилонии, Цикле о Ваале и Анат в Угарите, хеттском наследовании в мифе о небесах и «Теогонии» Гесиода. Тема была настолько фундаментальной, что строгий монотеизм был вынужден уступить. Отсюда: «Кто как ты, Господи, между Богами?» (Исх., 15: 11).

Международный характер восточносредиземноморской культуры отражен внедрением ханаанских богов в египетский пантеон в имперский период (естественно — после гиксосов. — Ред.). В соперничестве Гора и Сета появляются Астарта и Анат. Астарта и ханаанский бог моря Ям — главные действующие лица в еще одном позднем египетском тексте, возможно датирующемся началом XIX династии в последние годы XIV столетия до н. э.

Контакты между Египтом и остальной частью Восточного Средиземноморья были столь многочисленны и прочны, что литературное влияние овеянной временем египетской культуры должно было быть могучим в отношении других этнических групп этого региона. Стиль еврейской повествовательной прозы во многом обязан Египту. Говоря о существе проблемы, мы отметили связи между Египтом, с одной стороны, и греческой и еврейской культурами — с другой. Причина того, что полный вклад Египта в литературу Восточного Средиземноморья все еще не осознан до конца, лежит в позиции большинства ученых. Как только проблема будет рассмотрена шире, темпы прогресса в оценке роли Египта возрастут.

Глава 4

Угарит: звено между Ханааном и Эгейским регионом

Угарит был обнаружен совершенно случайно. Название этого места было давно известно из «Писем Амарны», но его фактические координаты на карте оставались загадкой до тех пор, пока в 1928 г. в районе гавани Минет-эль-Бейда в Сирии (тогда под управлением Франции) один сирийский поселянин не раскопал микенскую гробницу. Этим делом занялось руководство Департамента древностей, и скоро французская экспедиция принялась за работу на холме, который оказался Угаритом. В 1929 г. были раскопаны и опубликованы глиняные таблички с новым шрифтом. На следующий год угаритский шрифт был разгадан независимо тремя учеными: Х. Бауэром, Е. Дорме и Ш. Вироло. Именно Вироло мы обязаны первой публикацией и первым истолкованием почти всех текстов.

Угарит имеет уникальную ценность для реконструкции происхождения западной цивилизации. Причина этому отражена в природе открытия, что привлекло внимание к этой точке в 1928 г. Микенская гробница поблизости от финикийского порта означала, что этот район был одним из тех, где вступали в контакты, что обеспечивало смешение культур, люди из Ханаана и зоны Эгейского моря. Археологические находки в Угарите весьма четко об этом свидетельствовали, а сравнительные археологи скоро использовали эти находки для изучения микенской цивилизации, охватывавшей остров Крит, полустров Пелопоннес и другие части греческой сферы влияния. Скончавшаяся Х. Л. Лоример в своей примечательной книге «Гомер и монументы» (Лондон, 1950) пошла дальше: она интенсивно использовала в качестве источника археологические находки в Угарите для иллюстрации проблем, возникающих при изучении текстов Гомера. Однако она не дала ни единственной ссылки на угаритские тексты, хотя даже в ретроспективе казалось очевидным, что если искусство Угарита связано с текстами Гомера, то найденные в Угарите эпические произведения должны быть еще более прямо связаны с эпосом Гомера. Длительная задержка в признании этого важного факта объясняется тем обстоятельством, что ученые-семитологи, а не классицисты расшифровали и разъяснили угаритские таблички. Эти семитологи были отлично подкованы, чтобы демонстрировать библейские параллели, но большинство из них не хотело заниматься греческой стороной проблемы.

Писцы Угарита готовились при посредстве образовательной системы — «с нуля». Найденные здесь самые простые школьные тексты — это таблички с азбукой, перечисляющие буквы местного алфавита в их фиксированном, неизменном порядке. Финикийский алфавит из двадцати двух букв берет свое начало из более длинной угаритской азбуки из тридцати букв. В противоречие строгому алфавитному принципу, последние три буквы угаритской азбуки являются добавочными, служебными элементами[27], так что для нашей работы остаются двадцать семь. Пять звуков в комплекте из двадцати семи сливаются с другими звуками из-за передвижения звуков в стандартном финикийском языке. Примечательно то, что, когда эти пять звуков исключаются, остающиеся двадцать две буквы появляются в угаритском абсолютно в том же порядке, в каком сохранились в еврейском алфавите. Традиционный порядок букв в греческом алфавите отражает его финикийское происхождение. Латинская азбука — лишь шаг вперед. Соответственно, целые группы букв (таких как j, k, l, m, n, o, p, q, r, s, t) появляются в том же фиксированном порядке в латинском, греческом и угаритском алфавитах. Когда в угаритском появляется какая-нибудь дополнительная буква (как в l, m, ḏ, n), порядок букв, который сохранился в иврите, всегда тот же самый (для угаритского ḏ — одна из пяти букв, ставших ненужными из-за упомянутого выше передвижения звука).

Само собой разумеется, что сообщество, снабдившее нас самой важной и простейшей формой алфавита, открытой на данный момент, должно иметь исключительное значение для изучения культур, связанных с разработкой и использованием алфавита в Восточном Средиземноморье. На угаритской азбуке сказалось эгейское влияние. Затем угаритская азбука дала толчок развитию финикийского и еврейского алфавитов[28], которые, в свою очередь, были позаимствованы греками. Центральное положение Угарита в базовых элементах культуры Восточного Средиземноморья вновь и вновь впечатляет.

Город Угарит был населен хананеями — семитоязычным народом (образовавшимся, как и финикийцы, от смешения древнейшего культурного населения с семитами-кочевниками из соседних пустынь. В результате семитский язык победил, но культурное наследие ассимилированного народа было в той или иной степени усвоено, как и наследие шумеров в Месопотамии, которая также была семитизирована. — Ред.). Угарит был портом, через который осуществлялась связь Западной Азии со Средиземноморьем. Этот город-порт находился между Хеттской империей и Ханааном. В него входили анклавы ассирийцев, хурритов, хеттов, египтян, эгейцев и других чужестранцев. Многоязычная природа этого сообщества отражена в словарных текстах, при помощи которых писцы-ученики обучались переводу угаритских слов на шумерский, аккадский и хурритский языки. Двумя главными шрифтами были аккадский силлабарий (слоговая азбука) и угаритский алфавит: оба документа написаны клинописью стилосом на глине. Обычным языком в бизнесе, юриспруденции и дипломатии был аккадский; традиционным для религии, литературы и местного управления был угаритский язык. Хурритский также использовался, но нечасто, в ритуалах и инкарнациях (перевоплощениях). Несколько табличек на кипро-минойском свидетельствуют о тесной связи с Кипром. Египетские и хеттские иероглифы замыкают перечень шрифтов, найденных в Угарите.

Угаритские таблички пришли из времен Амарны и правления Рамсесов (примерно XIV–XII вв. до н. э.), в которых корни легенд еврейских Патриархов, а также Троянской войны (которая происходила в рамках масштабного натиска «народов моря» на Хеттскую державу и ее союзников около 1200 г. до н. э. — Ред.). Более чем какое-либо иное место раскопок, Угарит был местом контактов семитоязычных народов и индоевропейцев; в этом городе-космополите создавались литературные произведения, отражающие разнообразие культур составных частей населения. Поэтому угаритская литература предвосхищает основные аспекты ранней древнееврейской и древнегреческой литературы, обеспечивая фон для обеих, как мы увидим далее в этой главе.

Поэзия Угарита настолько близка древнееврейской, что это прояснило давнюю загадку. Когда-то было принято считать, что классический древнееврейский язык в лингвистическом смысле был творением «примитивных» еврейских членов семитской общности, и было чем-то вроде чуда то, что еврейские племена сумели создать такую изысканную с самого начала литературу. Однако оказалось, что евреи, завоевав Ханаан, обрели здесь высокоразвитую литературную среду, которая сейчас подтверждается угаритскими мифами и эпосом. (Через восемнадцать с лишним веков то же самое произошло с арабами. Диковатые фанатичные кочевники, захватив огромные территории (лучшие провинции Восточно-Римской империи, Сасанидский Иран со Средней Азией, часть Индии, а также Испанию), постепенно кое-что усвоили на развалинах сокрушенных ими цивилизаций. — Ред.) Вклад евреев — скорее содержание Библии, чем литературная среда, которая существовала в Ханаане к их приходу. В Ветхом Завете евреи никогда не называют свой язык «еврейским» или «израильским», но совершенно корректно именуют «языком Ханаана».

В течение двадцати лет после первого обнаружения угаритских табличек многими исследователями во многих странах было выявлено немало библейских параллелей. При этом сопоставлении греческие параллели остались практически незамеченными. Тем временем я заметил литературное сходство между угаритским и греческим эпосом. Самым кратким образом я отметил актуальность Угарита для изучения Гомера в публикации 1941 г. Вторая мировая война прервала мои исследования, но этот перерыв позволил мне вернуться к ним в 1946 г. с новым кругозором вместо того, чтобы зависеть от «непререкаемых» позиций. В процессе собирания гомеровских параллелей с угаритской литературой и сличения их с библейскими параллелями в угаритской литературе на меня произвел впечатление поразительный факт: наблюдалось существенное перекрытие, которое не могло быть случайным. Двусторонние параллели безошибочно связывали Гомера и Библию. Самая важная из этих параллелей относилась к центральной теме эпоса Крита. Царь Крит (названный так в честь одноименного основоположника рода критян) потерял Хурраи, свою единственную жену, которой было суждено вынашивать ему детей, которые продолжили бы его род. И тогда он собрал армию и пошел войной на страну, где ее держали в плену, и отвоевал ее, чтобы было выполнено божественное обещание предопределенного продолжения племени.

Эта тема полностью отсутствует в более ранних по времени литературных произведениях Древнего Востока, включая эпос о Гильгамеше и «рыцарские романы» Среднего Египта. С другой стороны, мотив троянской Елены является центральным в индоевропейском эпосе как в Греции, так и в Индии. Я имею в виду героя, который должен вырвать предначертанную ему жену из рук ее похитителей. (Поскольку такие случаи (похищение женщин чужого племени и, если получалось, их освобождение) случались с древнейших (начиная с человекообезьян) времен. — Ред.) Божественное предопределение продолжения рода через предназначенную для этого жену — центральная тема в ранней еврейской литературе начиная с Авраама и Сарры, хотя она слишком чужда более древней ближневосточной литературе типа эпоса о Гильгамеше или египетских историй. Более того, из-за угаритских параллелей библейские повествования сами допускают новый аспект. Предначертанная невеста дважды переходила от Авраама к другим: однажды — к царю Египта (здесь Авраам (тогда Аврам) сказал Сарре, чтобы она выдала себя за его сестру; ее взяли в дом фараона, а Авраам получил за нее «мелкий и крупный скот, и ослы, и рабы, и рабыни» и т. д. (Быт., 12: 13–16), а в другой раз — царю филистимлянского города Герара Авимелеху (Авимелеху Авраам также сказал, что Сарра его сестра. Позже Авимелех Сарру вернул, а также дал денег, рабов и рабынь, мелкий и крупный скот. Быт., 20: 2, 14–16). (Последний царь или один из его подданных также имел непосредственное отношение к похищению Ребекки у Исаака.) Но предначертанную жену Аврааму вернули. Иными словами, мотив троянской Елены имеется и в патриархальных повествованиях Бытия (хотя способы возвращения Елены и Сарры совершенно разные), но никто этого не заметил из-за укоренившейся позиции, которой придерживались в отношении греческого и еврейского наследия в «водонепроницаемых» хранилищах. Угарит, став после 1929 г. основой нового взгляда на традиционное наследие, смог создать мостик над разрывом в культурном наследии между Гомером и Библией. В этой и последующей главах мы проследим больше таких тройных параллелей (угаритская, древнееврейская и греческая).

Я выделил группу угаритских и других ближневосточных параллелей с греческим эпосом в Американском журнале археологии (American Journal of Archaeology, 1952. № 56, с. 93–94). Это произвело немедленный эффект среди классицистов, один из которых написал статью, принимая двенадцать из моих пятнадцати параллелей. Я продолжал свои исследования и опубликовал ряд статей, который завершился подробной, но чересчур компактной монографией под названием «Гомер и Библия». Ее результаты, включая мой тезис, что критский эпос — это «Ур — Илиада» (в отношении темы троянской Елены) «в семитической одежде», были включены Т. Б. Л. Уэбстером в его важную книгу «От Микен до Гомера», Лондон, 1958. Тем временем «Нестор» библейских исследователей профессор Отто Айсфельдт проявил свое глубокое понимание предмета и его значение для классических и библейских исследований.

Как мы уже отмечали, вся тема ранних греко-еврейских связей весьма деликатна. В то время как целая галактика классицистов, ориенталистов и библейских филологов поняла и разъяснила различные аспекты проблемы, рядовые академики держатся в стороне от этого предмета обсуждения. Было бы чересчур оптимистичным ожидать в данный момент всеобщего осознания роли Угарита в создании связи между древнегреческой и древнееврейской литературами. Такая тема — не для тех, кто выработал в себе некий ментальный заслон еще до того, как приступить к изучению доказательств. Помимо этого, мы не имеем права требовать, чтобы каждый изучающий древние времена обладал проницательностью и восприятием в области сравнения различных культур.

Угаритская литература подразделяется на две главные категории: эпос о людях и мифы о богах. Мифы содержат в себе немного, если вообще содержат, человеческих действующих лиц; но эпос, имеющий дело со смертными, изображает богов занимающимися личными человеческими драмами и влияющими на их судьбу во всех образцах эпоса: месопотамского, греческого, индийского, германского и т. д., в том числе древнееврейского.

Мы начнем свое исследование угаритских текстов с эпоса, ибо именно эпические произведения более, нежели мифы (которые у индоевропейцев и у семитов сильно отличаются), имеют общие черты в древнейших классических древнегреческих и древнееврейских литературных произведениях. Оба угаритских эпических творения (известные как эпос о Крете и эпос об Акате) представляют необычный интерес для осознания фона, на котором развивалась наша древнейшая традиционная литература. Из них двух тексты о Крете занимают первое место, потому что это самый древний известный образец мотива троянской Елены и как таковой имеет огромное значение для подготовки, создания предпосылок для Илиады.

Писцы на угаритском языке называли текст «Крета» по имени его героя: царя, чье само имя указывает на родство с Критом. Он был обручен со своей законной женой, уплатив выкуп за невесту, но она ушла. Слово «ушедший» никогда не используется как эвфемизм (смягчающая форма) для слова «умерший». Тем не менее до тех пор, пока я не выделил в этом тексте тему троянской Елены, слово tbct, «ушедшая», понималось так, будто жена Крета умерла и что героиней этого эпоса была на самом деле другая женщина. Мотив романтической женитьбы на единственной женщине, имеющей особое значение (не играет роли, насколько полигамно общество или даже домашнее хозяйство самого героя), в то время в целом чужд ранней литературе Ближнего Востока. Он появляется вместе с приходом индоевропейцев в Угарит и в места, описываемые в Библии (от Авраама до Давида), а также в Илиаде.

Потеря Кретом своей нареченной невесты породила угрозу прекращения царского рода. Поэтому

Он вошел в свои палаты и заплакал,

Повторяя слова, он лил слезы.

Слезы его лились на землю, как сикли,

Как грязные сикли на его ложе.

Плача, он вздыхал, проливая слезы, стонал он.

Сон одолел его, и погрузился он в глубокий сон,

И во сне сошел к нему Илу в образе Бога,

И он подошел поближе, спросив Крета:

«Кто такой Крет, что он должен плакать?

Или проливать слезы, этот добрый?

Нужно ли ему царство Быка, отца его,

Или власть, подобная власти Творца?»

Крет отвечает, что хочет лишь своей нареченной невесты, чтобы она принесла ему потомство для продолжения рода его.

Тогда Илу (главное божество западных семитов, глава пантеона богов, муж Ашерат (Астарты) и отец всех других богов, кроме Ваала. — Ред.) наставляет Крета, как вернуть невесту. Прежде всего он рассказывает ему, как надо одеться в соответствии с обрядом и как принести жертвы и прочесть молитвы, которые завоюют ему помощь богов. Потом Илу предсказывает, как развернутся события, как только армия Крета будет готова и отправится в поход на Удум (Едом), где его невесту удерживает силой царская семья. Илу советует Крету отказаться от всех предложений отца откупиться и отвлечь его от своей цели, а настоять на выдаче невесты. (В типичном эпическом стиле указания и предсказания повторяются практически дословно, когда Крет их выполняет. Благодаря этому можно восстановить практически все нарушенные слова либо в первой, либо во второй частях.) Илу приказывает Крету:

Умойся и покрой себя румянами,

вымой руки до локтя, от пальцев до плеч.

Ритуальное омовение едва ли не универсально, но ритуальное раскрашивание не столь хорошо известно. В обширном географическом регионе цвет для мужчин — красный, как это мы отметим в последующей главе. Илу продолжает инструктировать Крета:

В тень палатки войди,

Возьми в руки ягненка,

Жертвенного ягненка возьми правой рукой,

Ягненочка возьми обеими руками.

Илу далее дает Крету наставления в отношении приношения хлеба и птицы и приступает к следующим возлияниям и другим ритуалам:

Налей вина из чаши серебряной;

Из чаши золотой — меда.

Поднимись на вершину башни;

Оседлай уступ стены.

Воздень руки к небесам;

Принеси жертву Быку, отцу твоему, Илу;

Одержи победу над Ваалом жертвой своей,

Сыном Дагона — своим жертвоприношением.

Интересны детали приведенного выше отрывка. Древнееврейский закон настаивает на запрещении сожженных жертвоприношений с медом (см. Левит, Ветхий Завет). Угаритский отрывок предполагает, что еврейский запрет противоречил местному культовому обычаю. Далее текст Крета гласит:

И тогда Крет спустился с крыши,

Чтобы приготовить пищу для города,

Пшеницу для общины.

Он испечет хлеб пятого месяца,

Даже сухари шестого месяца,

Пока толпа не получит вдоволь.

А затем армия уйдет в поход,

Моя снабженная армия.

Этот акцент на задачи хозяйственного снабжения в религиозных рамках под стать тому, что затрагивается в Исходе. В обеих историях выпечка запасов хлеба накануне крупного военного передвижения считается достойной легенды и находит место в перечне эпических дел. Еврейский обычай вкушать бездрожжевой, пресный хлеб при праздновании Исхода базируется на древнееврейском тексте. Угаритский отрывок помогает нам вставить этот элемент пасхального текста в его более широкие интернациональные рамки.

Крет должен собрать армию из «трехсот мириад»: три миллиона человек, которые покроют степь, словно саранча. Илу приказывает Крету двинуться в поход вместе с этим могучим войском:

Иди день, и второй, и третий,

И четвертый, и пятый, и шестой день.

Смотри, на рассвете седьмого дня

Ты достигнешь Едома Великого и Едома Малого.

Шесть дней трудов, которые венчает особо значительный седьмой день, — это знакомо из описания Сотворения мира в Бытии, и это часто повторяется в клинописной литературе, у Гомера и в Библии. Ссылка на Едом Великий и Едом Малый параллельна упоминанию о Большом Хубуре и Малом Хубуре (Хубур — название столицы Крета).

Подобным же образом ассирийский царь Синахериб сообщает нам, что захватил Великий Сидон и Малый Сидон. «Великий» город был районом метрополии, в то время как Малый город — это цитадель или укрепленный дворцово-храмовый район. Поскольку Малый город был лучше всего защищен и содержал в себе самый священный участок, а также сокровища, он считался наиболее важным.

Отношения малого города с большим меняются от места к месту. В случае финикийских прибрежных городов малый город — это остров возле береговой линии, в то время как большой город — это метрополия на материке (как Тир и Сидон). В остальных местах малый город часто представлял собой акрополь, расположенный внутри метрополии. В некоторых случаях (вроде Хазора и Кархемиша) малый город размещался на окраине, но внутри опоясанного стенами большого города. В угаритских текстах малый город представляется как второй или кульминационный «элемент». Поскольку, как мы уже отмечали, в малом городе находились самые важные сооружения, сокровища и средства обороны, можно понять, почему большой город считался менее важным, нежели малый.

Удум — это город, чье название связано с Едомом. Если родной город Крета Хубур находится поблизости от Угарита, тогда общая близость Едома совсем неплохо отвечает требованиям эпоса о Крете, потому что финикийские города Сидон и Тир расположены, как мы это увидим, на полпути. Кроме того, филистимлянский Пентаполис именуется городом народа Кретского у Софонии, 2: 5. Иными словами, точно так же, как угаритская легенда о Данииле и Акате порождает историю Даниила в Иезекииле, 14: 14, угаритский эпос о Крете порождает историю Крета (вариант «Хорафа») в Софонии, 2: 5) и 3 Царств, 17: 3, 5.

Возникает вопрос, касающийся очевидного отсутствия холма, который отмечал бы место нахождения замечательного города, каковым мы можем считать прежний Удум. Прежде всего нам надо признать, что так как не найдены и более знаменитые города (такие, как Аккад), то этот город также ждет своего открытия. Но я бы предложил еще одно возможное объяснение. Минойская традиция планировки городов не признавала городских стен. (На море господствовал минойский флот. Когда же после катастрофического извержения вулкана Санторини (Тира) около 1628 г. до н. э. морское и иное могущество минойцев было подорвано, вскоре на остров высадились микенские греки. — Ред.) Кносс (Кнос), Фест, Маллия и другие минойские города не имели городских стен. Для человека свойственно придерживаться традиции долгое время после того, как традиция утратила смысл. Например, институты Спарты были близки к критским, и нигде так не поражает отсутствие стен вокруг Спарты. Греческая континентальная часть состояла из городов, враждовавших и часто воевавших друг с другом. И все-таки Спарта продолжала жить без стен. (По сходной причине — спартанцы были уверены в своем превосходстве на суше (позже так же чувствовали себя татаро-монголы, пока их не отучили. — Ред.).)

Ученые в целом пришли к заключению, что отсутствие стен вокруг минойских городов указывает на мирный образ жизни. Я ставлю это под сомнение. Спартанцы были настолько воинственны, что опирались на силу своих мужчин при защите города; их солдаты были их «стеной». Филистимляне, родственные критянам, тоже были воинственными людьми. Посему я считаю, что та же традиция Удума «без стен» может быть отнесена на счет отсутствия холма на месте города. То, что пустыня Негев была способна прокормить многочисленные общины, ясно из весьма обширных развалин византийского периода в этом регионе.

Продолжим пересказ текста о Крете: Крет и его армия намеревались оккупировать землю вокруг Удума, очевидно, пока царь Пебел будет спать целую неделю. Но на седьмой день Пебел просыпается, услышав ржание своего боевого коня, рев своего осла и лай своей собаки. Небезынтересен перечень домашних животных. Осел был на Ближнем Востоке ездовым животным с далекой Античности. У семитов лошадь с ним еще не соперничала. Однако индоевропейцы уже ввели и использовали лошадь как тягловую силу в своих повозках и боевых колесницах. (Именно индоевропейцы первыми приручили лошадь в степях между Волгой и Днепром около 4000–2500 гг. до н. э. Это способствовало их активной экспансии во всех направлениях. — Ред.) Если мы сопоставим повествования о еврейских патриархах эпосу о Крете, мы заметим в последнем (но не в первом) лошадь. Еще более удивительна собака в домашнем хозяйстве Пебела (и как мы увидим, у Крета тоже). На протяжении всего Ветхого Завета собака у семитов — презренное животное, которое не допускают в дом. Собака сохраняет свой ущербный статус вплоть до нынешних времен у арабских кочевников и крестьян. Излюбленное положение собаки в Угарите — предоставление места в царских дворцах — связывает эпос о Крете с микенским миром, отраженным в гомеровском эпосе, где собака изображается во дворцах Приама и Одиссея.

Пебел (как предсказано божественными откровениями) пошлет делегацию из двух посланников, чтобы предложить Крету дары на условии, что тот уйдет домой и откажется от претензий на свою нареченную невесту Хурраи:

Послание царя Пебела:

«Возьми серебро и желтое золото,

Часть ее владений и вечных рабов,

Трех лошадей (и) колесницу со двора сына служанки.

Все забери, о Крет!

И уходи, о царь, из моего дома;

Удались, Крет, с моего двора!

Не осаждай Большой Удум и Малый Удум.

Удум — это дар Илу;

Это дар Отца людей».

Но Крет отказывается от этих условий и настаивает на выдаче девушки, заявляя:

Какая мне нужда в серебре и желтом золоте,

Части ее владений и вечных рабах,

Трех лошадях (и) колеснице из двора сына служанки?

Ты должен отдать мне то, чего у меня нет в доме.

Отдай мне Возлюбленную Хурраи,

Самую лучшую из гарема твоего перворожденного,

Чья красота подобна красе Анат,

Чья приятность подобна приятности Астарты,

Чьи брови — из лазурита,

Чьи глаза — как чаши из мрамора.

……………………………………

Ибо Илу даровал ее мне в моем сне —

В моем видении, Отец людей —

Мальчик, рожденный женой Крета,

Парень Слуги Илу.

Крет просыпается по окончании божественного послания. Нет сомнений в его смысле и подлинности:

Крет проснулся: это был сон. Слуга Илу, это было от бога.

Проснувшись, Крет делает то, что приказал ему бог, и начинает поход на Удум во главе могучего войска. На третий день

Он подошел к святилищу Ашеры тирийцев,

Богини сидонцев.

Там Крет из Таа дал обет:

«Жизнью Ашеры тирийцев,

Богини сидонцев!

Если я верну Хурраи в свой дом,

Приведу девушку на свой двор,

Я отдам за нее двойную цену серебром,

А еще тройную ее цену золотом».

Эта клятва, как мы увидим, была выполнена с успехом, но Крет, очевидно, не выполнил свое обещание богине, чем навлек беду на себя и свое царство.

Затем Крет пошел из Финикии на Удум, прибыв к Удуму после четырех дней марша. Маршрут предполагает, что Южная Финикия (где расположены Тир и Сидон) лежит примерно на полпути между городом Крета и Удумом.

В Удуме все произошло, как и было предсказано. Пебел попытался откупиться от Крета, но Крет не изменил своего решения и настоял на выдаче красавицы Хурраи как своей невесты.

В этом месте мы можем сделать вывод, что эпос о Крете освещает самую суть нашего литературного наследия, древнееврейского и древнегреческого. Возвращение Кретом своей украденной невесты связано с мотивом троянской Елены, появляющимся в Илиаде. История Елены столь знаменита, что можно вполне признать ее универсальной. Фактически она отражает поразительную инновацию, принесенную индоевропейцами на Ближний Восток. Более древние литературные произведения вроде эпоса о Гильгамеше и новелл Среднего Египта не проявляют абсолютно никакого интереса к романтической любви или теме нареченной невесты. Секс наверняка играет роль, но преданность какой-то определенной героине — это совершенно отсутствует. Мотив троянской Елены — неотъемлемая часть царского эпоса в культурном ареале от Амарны до Микен. В той или иной форме ей суждено появиться практически в каждом царском эпосе этого века. Сюда входят повествования о еврейских патриархах, а также греческий и угаритский эпосы. Бытие говорит Аврааму: «и цари произойдут от тебя» (Быт., 17: 6). Сара (позже Сарра) и Елена ранее не сравнивались. Угарит, где встретились люди и культуры Микен и Ханаана, ясно говорит о том, что никакая пропасть не отделяет Гомера от Библии. Отвоевание Елены, Хурраи, а также возвращение Авраму (Аврааму) Сары (Сарры) — три отражения одного и того же культурного импульса (все же третий случай сильно отличается от первых двух. — Ред.).

Остальная часть эпоса о Крете, насколько она уцелела, написана на табличках, расположение которых неопределенно. Я склонен начинать с текста № 128, где идет речь о женитьбе Крета на Хурраи. Остается вопросом, то ли это первая свадьба, которая произошла до событий в главной табличке, которую мы только что обсуждали, то ли это повторная свадьба после того, как Крет привез Хурраи домой. Но свадьба в любом случае заслуживает внимания из-за обстоятельств, которые ей сопутствуют. На свадьбу приходит Илу, глава пантеона богов, и благословляет ее. Поскольку Крет считается сыном Илу, это как раз подходит к случаю — Илу посещает свадьбу, как и боги Олимпа посещали свадьбу Пелея с богиней Фетидой. В тексте № 128 представлен Ваал, призывающий Илу благословить царскую пару:

И Ваал Алийский объявил:

«Перед тем как ты уйдешь, о Латпан, бог милосердия,

Не благословишь ли ты Крета из Таа,

Не сделаешь ли счастливым Лучшего, сына Илу?»

Илу взял в руку чашу,

В правую руку,

И Илу благословил,

Илу благословил Крета из Таа,

Благословил Лучшего, сына Илу:

«Женщина, которую ты берешь, о Крет,

Женщина, которую ты берешь в свой дом,

Возлюбленная, которую ты приводишь на свой двор,

Принесет тебе семь сыновей

И восьмую — дочь Октавию.

Для тебя она родит сына Ясиба,

Который будет сосать молоко Ашеры,

Сосать грудь Девы (Анат),

Кормилиц Добрых и Милосердных Богов».

Божественное благословение с чашей вина пронизывает религиозное мышление древнего Ближнего Востока. Фактически это типично для цилиндрических печатей III династии Ура, где часто изображается сидящее божество, благословляющее верующего человека в сценах, как их называют, презентации, но более здесь подошло бы название «благословение». Целью женитьбы во все античные времена было продолжение рода, особенно рождение сына и наследника. Это особенно важно в царских кругах из-за вопроса наследования трона. Древние считали, что, помимо биологических требований, для продолжения рода было необходимо божественное благословение. Акцент на продолжение рода, обещанное богом, пронизывает весь царский эпос Угарита и Израиля. Это появляется и в царском эпосе Угарита, и наполняет древние еврейские сказания начиная с обещанного богом Исаака.

Рождение семи сыновей у героя — повторяющаяся тема. В эпосе о Гильгамеше утверждается, что посмертное благополучие человека, оставившего после себя семь сыновей, чтобы присматривать за его интересами, — лучшее, что есть в загробном мире. Соответственно среди многочисленных благословений Иова — семь сыновей. Семь сыновей Иессея (или кульминационно — восемь) тоже могут быть присоединены к этому мотиву. Вместе с сыновьями названа и героическая дочь Октавия, юное дитя, которой, несмотря на юность и пол, суждена ведущая роль, затмевающая ее старших братьев. В патриархальном обществе, где самый старший сын становится лидером, тем более достойны легенды успехи юношей и девушек. Имена сыновей Иова (как и Ваала) неизвестны; но три славные дочери Иова (и Ваала) в легенде названы. Ханаанский эпос прославляет интересных женщин, особенно тех, кто затмевает своих мужчин-сообщников. В Судьях, 4 и 5 Девора и Иаиль превосходят Варака и других своих мужчин. Подобная позиция, возможно, объясняет выдающееся место, отводимое в греческом эпосе амазонкам, часто превосходившим мужчин в сражении.

Тот факт, что наследный принц Яссиб вскармливался богинями, хорошо согласуется с широко распространенной доктриной царей, выпестованных богами. Фараоны часто изображаются в виде юного Гора, сосущего грудь Исиды. В Угарите найдена пластина из слоновой кости из остова царской кровати, на которой нарисованы юные царевичи, сосущие груди богини. Тот же сюжет идентифицирован в Месопотамии и, очевидно, в Ветхом Завете (Ис., 60: 16). У Гомера царей часто называют «взлелеянными богами», вероятно, имея в виду, что они достигли божественной власти через то, что были вскормлены молоком богини (хотя часто предполагалось, что боги кормили их амброзией).

После разрыва в тексте № 128 имеется фрагментарный рассказ о сынах и дочерях, которых родила Хурра. Стоит отметить, что самый младший ребенок (которым была дочь) был провидением предназначен для вознесения до статуса перворожденного.

Далее в тексте № 128 идет речь о том, что боги, благословившие этот брак и предсказавшие продолжение рода, которое он вызовет, разошлись:

Боги благословили и ушли;

Боги разошлись по своим шатрам,

Поколение Илу — по своим обителям,

И она смирилась и принесла ему сына,

И она смирилась и принесла ему сыновей.

И вот смотрите, через семь лет

Сыновья Крета стали такими, как она (Ашера) и предсказывала.

И дочери были у Хурраи.

Так что Ашера помнила свою клятву,

Да, богиня помнила [свое обещание].

И она возвысила свой голос и крикнула:

«Так смотри! Поскольку Крет нарушил свою клятву,

Я нарушу [свою тоже]».

Невыполнение обещания, данного богам, могло навлечь на Крета только кару. Для всех ответвлений древней литературы характерно то, что не бывает историй со счастливым концом без предшествующих страданий. У добродетельных личностей бывают оплошности; у великих бывают свои взлеты и падения; и даже законы природы имеют свои исключения. Именно отклонение от обыденности делает содержание литературных произведений достойным легенд. Крет, сын Илу — образец героя, и его любят боги; и все-таки он навлекает на себя беду очевидным недостатком в своем характере. То же самое можно сказать и об Ахиллесе или о Моисее — по той же самой причине.

В этом месте обнаружился разрыв в тексте, а за этим следует описание пира, который приготовила Хурраи по приказанию Крета. В эпический репертуар составной частью входит уточнение того, что приказал герой своей жене сделать для трапезы. Точно так же, как описывается Крет, поручающий Хурраи приготовить пиршество, так и Аврам (Авраам) приказывает Саре (Сарре), а Менелай приказывает Елене сделать это. Тот факт, что мужчина может сказать своей жене, чтобы она приготовила ужин для гостей, почти универсален и, во всяком случае, банален. Что нас здесь интересует, так это то, что это явление составляет часть эпического спектра. Обращение со средиземноморской литературой подчеркивает данный факт — в противоположность современной литературной практике, которая отводит этому мало места либо вообще его не уделяет в традиционной поэзии и в прозе.

Он во весь голос обратился к своей жене:

«Слышишь, о госпожа Хурраи!

Приготовь самых холеных из твоих животных; открой кувшин вина;

Приведи моих семьдесят быков, моих восемьдесят оленей,

Даже быков Большого Хубура и Малого Хубура».

В то время как всегда возможно воспринять текст буквально (фантастическим, поскольку гости-животные представляются нам таковыми), весьма вероятно, что эти животные — просто почетные титулы вельмож царства Крета. Сравним титул фараона, означающий «могучий бык». Амос, 4: 1 именует женщин Васана «телицами Васанскими», а Давид также сравнивает Саула и Ионафана с орлами и львами (2 Цар., 1: 23). И Гомер тоже сравнивает быстрого воина с могучими и быстрыми животными. Мощь быка, льва и быстрота оленя делает эти «животные» эпитеты вполне уместными. Обратим также внимание на то, что пиршество создается вокруг мяса и вина — совсем как в гомеровской легенде. Фрукты и овощи (как много бы их ни употребляли в повседневной жизни) не играют никакой роли в праздничном меню.

Эпос обязывает ко многим стандартным типам повтора. В этом случае выполнение повеления Крета его женой Хурраи описывается теми же словами с единственным изменением повелительного наклонения в три формы женского рода единственного числа в настоящем времени:

Госпожа Хурраи выслушивает,

Она готовит еду из самых холеных своих животных;

Она открывает кувшин вина.

Такой повтор характерен для угаритского, греческого и месопотамского эпоса. Он бывает и в иврите, но в резко сокращенном объеме в соответствии с еврейской тенденцией к лаконизму: особенность, которую евреи разделяют с египтянами.

В тексте далее говорится о том, как Хурраи приветствует гостей:

Она подводит к нему его быков;

Его оленей она подводит к нему —

Быков Большого Хубура (и) Малого Хубура.

Они входят в дом Крета.

Гости рассаживаются, и Хурраи оказывает почести:

Она опустила руку в котел;

Она вонзила нож в мясо,

И госпожа Хурраи объявила:

«Я пригласила вас поесть, попить; Крет,

Ваш повелитель, устраивает пиршество».

Последовательность отрывков рассказывает нам о плаче на этом пиршестве, несомненно, потому, что Крета ударила оскорбленная Ашера.

В тексте № 125 говорится о недовольной домашней прислуге, пресмыкающейся перед серьезно больным Кретом. Угроза смерти заставила наследника Илху, сына Крета, поставить под сомнение божественный статус Крета:

Твоей жизни, о отец мой, мы должны торжествовать;

Твоему бессмертию мы рады…

Как можно утверждать, что Крет — сын Илу,

Наследник Латпана и святости?

Или боги могут умереть?

Наследник Латпана не будет жить?

Этот вопрос должен возникнуть в любом обществе, которое наделяет смертных божественным статусом. Близкий аналог можно найти в Илиаде, где Зевс позволяет своему сыну, смертному Сарпедону, умереть, как и другим людям.

Крет советует своему сыну воздержаться от печали и пригласить свою сестру Октавию, которая, очевидно, имела силу, которая помогла бы Крету преодолеть его тяжелый кризис:

И Крет из Та заявил:

«Сын мой, не оплакивай меня —

Не скорби по мне.

Не иссушай колодец очей твоих

И не заливай свой мозг слезами.

Позови сестру свою Октавию.

……………………………………………

Она оплачет меня

И будет носить траур по мне.

……………………………………………

Скажи сестре своей Октавии:

„Кретан принес жертву.

Царь совершил возлияние“».

Жертвоприношение — то же самое, что и пиршество. Фактически все блюда, где убивают животных на пищу для пира или жертвоприношения, готовятся одновременно. Боги и смертные — каждый получает свою долю с общего пира. Это не выдумка, ограниченная рамками поэзии, а принятая в реальной жизни идея. Вероятно, считалось, что симпатии и помощь Октавии способны излечить Крета. В тексте № 128 Хурраи изображается в подобной роли. Поскольку дублеты являются неотъемлемой частью легенды, оба пиршества, украшенные героиней, — это часть главной истории. Один пир отмечает приближение падения Крета; другой предшествует его возрождению. Интересен вариант имени Крета — Кретан, потому что суффикс — ân обычно добавлялся к основе слова «Крет» в табличках, найденных в Агиа-Триаде на острове Крит. Добавление — ân к другим именам, которое также происходит без суффикса, известно и в угаритском языке, и в иврите.

Илу идет к Октавии, приглашая ее к жертвоприношению. Она спрашивает, как долго уже болен Крет, и ее брат Илу отвечает:

Уже три месяца, как он болен,

Да, четыре месяца, как Крет болен.

Остальная часть таблички сохранилась фрагментами и частично повторяет содержание начала таблички. Табличка № 126 сообщает, что дождь Ваала настолько задержался, что

Уже был съеден хлеб из всех сосудов,

Вино было выпито из его кувшинов,

Масло было израсходовано из его емкостей-хранилищ.

Голод обрушился на страну из-за прегрешения Крета точно так же, как царство Давида понесло кару за его грех. Гомер также рассказывает, что благосостояние и изобилие запасов в стране зависит от поведения ее суверена.

Излечение Крета стало предметом заботы как богов, так и людей, и пантеон богов во главе с самим Латпаном (Илу) появляется на сцене. Для особых услуг требуется помощь более мелких божеств. Среди этих божеств — Илшу, плотник в доме Ваала, а также жена Илшу, плотничиха богинь.

И Латпан, бог милосердия, объявляет:

«Слушай, о плотник бога, Илшу,

Даже Илшу — плотник дома Ваала,

И его жена, плотничиха богинь…»

…………………………………………………

Отрывочное состояние текста не позволяет нам узнать все подробности истории исцеления Крета, но колонка V таблички № 126 дает понять, что Илу произносит заклинание, приглашающее любого бога изгнать демона болезни из страдающего тела Крета. Выяснив, что никто из богов не проявляет желания заняться изгнанием демона, Илу сам соглашается приняться за эту работу, произнося заклинание, которое использовалось в космическом прошлом для того, чтобы сокрушить Таннина — изначального монстра зла:

И Латпан, [бог милосердия, объявляет:

«Кто] из богов [извергнет недуг]

Изгнанием де[мона?»

Но никто из богов] не отвечает ему.

Он объявляет [во второй и третий раз]:

«Кто из богов [извергнет недуг]

Изгнанием [демона]?»

Никто из богов не отвечает ему.

И произносит он в четвертый и пятый раз:

«Кто из богов извергнет недуг изгнанием демона?»

Но никто из богов ему не отвечает.

Он вопросил в шестой и седьмой раз:

«Кто из богов извергнет недуг

Изгнанием демона?»

Но никто из богов не отвечает ему.

Тогда Латпан, бог милосердия, заявляет:

«Сидите, дети мои, на своих местах,

Да, на тронах вашей власти.

Я сам совершу эту магию,

Я сам остановлю руку болезни,

Изгнав демона».

Далее в тексте идет речь о том, как из глины было сделано чучело и произнесено заклинание Таннина. Магия пользуется этими двумя элементами: физическое действие и устное заклинание. Мы не можем восстановить всех подробностей магического процесса по этому тексту. Но вполне безопасным будет утверждать, что чучело олицетворяло демона, причинявшего страдания Крету, и что заклинание, когда-то обуздавшее Таннина, привело демона в ужас, и он бежал из тела Крета, так что к последнему вернулось здоровье.

В тексте № 127 рассказывается о том, как некая женщина-посредник по имени Избавительница посетила Крета в ходе его выздоровления. Обмыв его,

Она пробудила в нем аппетит к еде,

Его желание есть.

Слово, означающее аппетит — «душа» (napš-), которое мы переводим как «аппетит» из-за требования контекста. В древнееврейском языке то же самое слово для «души» используется в смысле «аппетит». Египетский, древнееврейский, угаритский и другие языки Ближнего Востока имеют несколько слов для различных аспектов «души». Древние египтяне говорили ba, ka, sekhem и еще про другие души. На древнееврейском душа — néfeš, rûah, nešāmāh и другие слова. В Угарите мы находим brlt помимо более знакомых napš— и rûḥ-. Соответственно, когда мы читаем De Anima Аристотеля о четырех душах, включая душу аппетита, мы имеем дело не столько с творением греческой философии, сколько с разработкой Аристотелем базовой восточносредиземноморской концепции, чья сложность уже проявилась в Текстах пирамид III тысячелетия до н. э.

После того как Избавительница отвратила перспективы смерти Крета и восстановила его аппетит к пище, Крет

Возвысил голос и крикнул:

«Слушай, о, госпожа Хурраи!

Приготовь овцу, которую я могу съесть,

И барашка, которым я мог бы пообедать!»

Госпожа Хурраи выслушивает,

Она готовит овцу, которую он ест,

Барашка, которым он обедает.

Глядь, прошел день, и второй день,

Крет возвращается к своему двору:

Он садится на трон повелителя

На возвышение, на престол.

В эпический репертуар составной частью входит изображение мятежа наследного принца против героического царя. Нет причин сомневаться в историчности мятежа Авессалома против Давида; но акцент, придаваемый этому в библейском повествовании, несомненно, проистекает из традиционного обращения с царским эпосом. В эпосе о Крете его сын, наследный принц Ясиб, побуждаемый своими внутренними мотивами (во многом так, как мятежный дух внутри чьей-то волосатой груди побуждал многих гомеровских героев), готов оспорить царские права отца и потребовать Крета уступить трон ему:

Этот юноша Ясиб уходит,

В присутствии отца он входит.

Он возвышает голос и кричит:

«Слушай, о, Крет из Та,

Слушай меня, и слушай внимательно!

Разве ты правишь успешно

Или руководишь достойно?

Ты опустил свои руки и бездействуешь,

Ты не рассудил дел обездоленных,

…………………………………

Вот перед тобой, ты не кормишь сироту,

А позади себя — вдову.

Так как ты — брат постели больного,

Да, товарищ лекаря,

Сойди с трона, чтобы править мог я, —

Отрекись от власти, чтобы на трон мог сесть я».

Достоинство царей измерялось их эффективностью в спасении слабых от сильных. В древних обществах особенно уязвимы были обездоленные и осиротевшие. И соответственно, защита этих категорий несчастных лиц была испытанием царей на доброту и милосердие.

Из текста неясно, знал ли Ясиб об исцелении своего отца и о том, что тот вернул себе способности управлять страной. В любом случае Крет наваливает на своего сына груду сильнейших проклятий за такое наглое и самонадеянное требование:

О, сын мой, пусть Хорон разобьет —

Пусть Хорон расколет тебе голову —

Именем Астарты и Ваала, твою башку!

В нашем распоряжении есть лишь часть эпоса о Крете, но этого достаточно для описания ее значения. В ней излагается история лица, известного лишь по имени в Библии. Она обеспечивает нам фон, задний план, который нам нужен, чтобы увидеть в повествованиях о патриархах царский эпос особого типа, призывающий к продолжению рода через божественное содействие от нареченной жены, которую надо вызволить из рук ее царственных похитителей. Более чем любой иной текст, он поразительней всего прокладывает мостик между Гомером и Библией в мотиве Елены Троянской, причем в бесчисленных деталях. Никакой будущий отчет из первых рук в мировой литературе не может себе позволить пренебречь эпосом о Крете как отличительной вехой, создающей фон, на котором разворачиваются события древнееврейской и греческой классики в Восточном Средиземноморье во времена Амарны — Микен.

Другой легендарный эпос, в котором изображаются смертные (хотя и в прямом контакте с богами — во многом как у Гомера и в Библии), называется текст «Акат» на угаритском языке. В нем идет речь о добродетельном отце-царе по имени Даниил, упоминаемом в Книге пророка Иезекииля, 14 как добродетельный, благочестивый человек прежних времен, который, как Ной и Иов, праведностью своей спас свою душу. Исследователи пришли к мнению, что этот Даниил не имеет никакого отношения к пророку Даниилу (см. Книга пророка Даниила), а является некоей далекой личностью из ханаанского наследия. Имя Даниил уместно для супермена, достойного подражания в правосудии; ибо dan означает «судить», а el означает «бог». Угаритский текст изображает его вершащим правосудие, защищающим обездоленных и осиротевших у ворот. «Акат» вполне мог быть угаритской формой произведения под тем же названием, которое появилось на иврите под именем Qehāt (Кохат, сын Леви). У Даниила была жена Данатай и образцовая дочь Пугат. Имя последней носила одна из героических повивальных бабок во Второй книге Моисеевой (Исх., 1: 15). Древнееврейская форма в англизированном произношении звучит как «Пуах». Использование имен важно, потому что с изменениями в культуре ее список личных имен также меняется. Только в домонархическом Израиле мы найдем несколько угаритских имен, включая Авраам, Израиль, Моисей, Кохат, Пуах и т. д.; эти имена уже не носят люди последующего Ветхого Завета, хотя некоторые из них вернулись в пользование во время периодов возрождения после Ветхого Завета.

Даниил жаждал сына для выполнения сыновних обязанностей по отношению к нему в этом мире и в загробной жизни. Угаритский акцент на обеспечение через божественную помощь долгожданного сына принадлежит той же ханаанской традиции, что и в историях Ветхого Завета, ведущих к рождению Исаака, Иосифа, Самуила и т. д. Чтобы читатель не вообразил, что беспокойство по поводу рождения сына универсально в литературе, он должен поразмыслить над фактом, что каждый пример из Ветхого Завета относится ко времени до монархии. То, что это оставалось фактором реальной жизни, к делу не относится. Нас скорее интересует стандарт, достойный легенды. Забота о рождении сына — часть репертуара того, что было достойно регистрации в период Судей и 1, 2 Царств, но не после этого.

Наши таблички начинаются с того, что Даниил преподносит богам еду и напитки у святилища, у которого он решил сидеть до тех пор, пока не получит богооткровение, гарантирующее ему рождение добродетельного сына. Использование такого сидения знакомо нам также из жизнеописаний Крета и Авраама, получающих божественное обещание потомства. Даниил проходил через эти ритуалы в течение недели, и на седьмой день Ваал (как и в эпосе о Крете) обратил на него свое благосклонное внимание с целью исполнения его желания обрести сына. Ваал сжалился над Даниилом,

У которого не было ни сына, как у его собратьев,

Ни отпрыска, как у его сотоварищей,

и призвал богов, которых угощал и поил Даниил,

Осчастливить его через Быка, господа, отца моего,

Укрепить его через Создателя творений,

Чтобы в доме его мог появиться сын —

Потомок посреди его дворца.

Иными словами, Ваал советует богам походатайствовать перед Илу (главой пантеона богов) на благо Даниила. «Бык» — это эпитет Илу. На бога молились как на золотого тельца в пустыне, и мы далее сравним культовых тельцов у святилищ Яхве в Бетеле и Дане.

Сын должен был обладать рядом специфических добродетелей. Он должен был присматривать за тем, чтобы его отец получал полное внимание в религиозном плане ради обеспечения его наиболее благоприятной загробной жизнью. Для этого сын устанавливал памятную стелу в святилище и приносил ладан, чтобы доставить удовольствие душе отца. В этом мире сын обязан был поддерживать своего отца, когда тот подвыпьет:

Поддерживать его под руку во хмелю,

Нести его, когда отец пресыщен вином.

В тот героический век не знали умеренности, воздержания от спиртного. Ханаанские герои обильно ели и пили, так же как и их гомеровские коллеги (или позднее викинги). Этот угаритский отрывок — один из многих, что открывают глаза современных исследователей на простой смысл библейских текстов, которые долго истолковывались ошибочно. Так что данный отрывок показывает, что простой смысл Исайи, 51: 17–18 состоит в том, что евреи тоже считали это удобством родительской миссии — иметь сыновей, готовых поддержать пьяного родителя, даже если последним окажется мать.

Добродетельный сын должен оказывать и еще другие услуги: поддержание отцовского дома в хорошем состоянии и чистка, приведение в порядок запятнанной кровью одежды отца после сражения:

Штукатурка крыши дома в день грязи:

Стирка одежды в день ранения.

Можно заметить, что дождь не только показывал, протекает ли крыша и требует ли она ремонта, но и размокшая грязь после дождя обеспечивала материал для замазки крыши.

После божественной гарантии рождения добродетельного сына Даниил оплодотворил свою жену, и теперь рождение сына стало лишь вопросом времени. Получив такое заверение, Даниил

Улыбнулся и рассмеялся,

Встал ногами на скамеечку,

Возвысил голос и закричал:

«Дай мне присесть и отдохнуть,

Потому что душа моя может теперь отдохнуть в моей груди,

Ибо родится у меня сын, как и мои сородичи,

Да, это будет отпрыск, как мои товарищи!»

После выражения своего удовлетворения в связи с обещанным рождением добродетельного сына

Даниил приходит домой,

Даниил входит в свой дворец.

Кошарот входит в его дом,

Да, ласточки — дочери крика.

Кошарот — это певуньи, сравнимые с греческими музами. На угаритском языке они присутствуют на радостных празднованиях, веселя присутствующих песней.

Даниил режет быка и приступает к угощению едой и вином Кошарот, которое длится неделю. Через семь дней Кошарот уходят.

После того как родился сын Акат, бог мастерства приносит чудесный лук Акату, которому суждено стать могучим героем, успешным в погоне. Бог прибывает вместе с луком, когда Даниил, являющийся правителем, вершит суд у городских ворот:

Он сидит за оградой ворот

У ног знатных людей, которые находятся на току,

Судит он дела обездоленных,

Разбирает он дела сирот.

Подняв взгляд, он

Обозревает тысячи акров

Мириады гектаров;

Он замечает издалека ход Котара,

Издалека видит течение Хасиса.

Глянь, он приносит лук;

Он достает дугу.

И тут Даниил, человек Рапа —

Настоящий герой, человек Хрнми —

Громко кричит своей жене:

«Слушай, госпожа Данатаи!

Приготовь овцу из стада

Для духа Котар-и-Хасиса,

Для аппетита искусных в ручном ремесле.

Дай богам еду и питье;

Прислуживай и оказывай им почести: владыкам ХКПТ

Богам всего вышепоименованного».

Как и многие имена богов, Котар-и-Хасис — это два первоначально разных имени, слившиеся фактически в одно целое. Котар и Хасис никогда не могут расстаться, идя одновременно в разные места или занимаясь одновременно разными делами. Такие двойные имена пролили свет на Яхве-Элохим (возникшее путем слияния имени конкретного бога Яхве с общим названием божества Элохим) и показывают, что эта комбинация не имеет ничего общего со смешением литературных источников.

Даниил, как и все герои этой героической легенды, — царь. В обязанности царей входит защита беспомощных: в частности, обездоленных и осиротевших. Используемая в нашем тексте терминология близка к той, что часто появляется в Ветхом Завете.

Дар лука от лица бога герою — довольно общее дело в эпических произведениях. Не один лучник (например, Пандар, Илиада, 2: 827, получил свой лук от бога Феба, т. е. Аполлона). Индоевропейский эпос сталкивает нас с той же особенностью. Бытие, 21 может содержать завуалированное сообщение о схожей истории. Измаилу суждено было стать великим лучником (Быт., 21: 20), что предполагалось тем обстоятельством, что мать его Агарь сидела на расстоянии полета стрелы, когда Бог благословлял его судьбу. Фактическое упоминание о дарованном богом луке удалено из Библии, возможно, по двум причинам: во избежание языческого мотива, а также для того, чтобы отдалить фигуру Измаила от Исаака. Самым знаменитым примером изготовленного и врученного богом оружия остаются доспехи Ахиллеса, изготовленные Гефестом и доставленные Фетидой.

Когда Акат вырос до зрелого возраста, благодаря своему волшебному луку он стал могучим охотником. Молва о его доблести и мастерстве обращает на себя внимание Анат, богини сражений и охоты, которая позарилась на его оружие:

[Она возвысила голос] и крикнула:

«Слушай, [о, Акат, герой!]

Хочешь серебра — я дам тебе его.

[Золота — и я вознагражу] тебя им.

Только дай [мне твой] лук.

Позволь прародительнице народов взять твой лук!»

И Акат, герой отвечает:

«Я обещаю сухожилия из Ливана,

Я обещаю сухожилия буйволов,

Я обещаю рога диких козлов,

Тетиву из буйволиных жил,

Я обещаю тростник из грандиозного болота.

Отдай их Котар-и-Хасису,

Чтобы он мог сделать лук для тебя.

Именно лук для прародительницы народов»

И дева Анат ответила:

«Попроси жизнь, Ахат, герой —

Попроси жизнь — и я дам ее тебе,

Бессмертие — и я тебе дарую его.

Я заставлю тебя считать годы с Ваалом.

С сыновьями Илу ты будешь считать месяцы,

Ибо поскольку Ваал дает жизнь,

Снабжая (эликсиром) жизни,

Прислуживая и выпивая залпами.

Воспевая и восхваляя над собой одного господа…

Поэтому я дам жизнь Акату — герою».

Как мы заметили, вначале Анат предлагает ему богатство, если он расстанется со своим луком. Но Акат настаивает на том, чтобы оставить лук у себя, обещая взамен достать материал для сложного, составного лука, который она может дать Котар-и-Хасису для превращения его в готовое изделие. Сложный лук, сделанный из рогов горного козла и сухожилий буйвола, — это вид оружия, который однозначно говорит об определенной общности культур Восточного Средиземноморья. Эпитет Анат «народов» (?) не до конца ясен. На иврите это может означать вдову, которая стала женой ближайшего родственника своего умершего мужа, чтобы продолжать род и не утратить имя рода. «Вдовая свояченица» — в переводе звучит довольно неуклюже: «продолжательница рода», возможно, подходит больше.

Стилистической особенностью данного произведения является нарастание напряжения. Поначалу Анат предлагает Акату богатство, а когда он отказывается продать свой лук за золото и серебро, она предлагает ему бессмертие. Для человека получить бессмертие — великое событие; для него же отказаться от этого еще более достойно саги. Точно так же, как Одиссей отказался от бессмертия, предложенного нимфой Калипсо (Одиссея, 5: 209), Акат отвергает бессмертие, предложенное Анат:

И Акат-герой ответил:

«Не обольщай меня, о, Дева!

Для героя твоя ложь — это ловушка.

Что становится с человеком в его последний час?

Что суждено человеку судьбой?

Белизна покрывает его голову,

Старость на моей макушке,

И умру я той же смертью, что и каждый,

Да, умру я в конечном итоге».

Акат, таким образом, проявляет недоверие к богине и говорит ей об этом так откровенно, добавляя, что знает, что ему суждены седые волосы и смерть. И тут он начинает насмехаться над ее женским происхождением, напоминая ей, что луки и охота — мужское дело, примерно как Телемах приказывает своей матери вернуться к женским занятиям и оставить стрельбу мужчинам (Одиссея, 21: 344–353).

Анат напрасно умоляет Акат смягчиться, а потом дает ему знать, что накажет его за его грех и высокомерие. За разрешением сделать это она отправляется к Илу (Элю), чье согласие необходимо для совершения любого значительного божественного действия. Добрый Илу (Эль) не хочет разрешить Анат осуществить ее месть, но она вырывает у него согласие угрозами насилия:

Я залью твои седые волосы кровью,

Седина твоей бороды будет в крови.

А потом можешь просить Аката спасти тебя,

Да, просить сына Даниила спасти тебя

От рук Девы Анат.

Древний Хозяин Пантеона был вынужден уступить своей буйной дочери, почти как Ану уступил перед угрозами со стороны своей дочери Иштар, согласившись наказать Гильгамеша смертью за нанесение ей оскорбления.

И тогда Анат придумала, как убить Аката, пока он обедал на природе во время охоты:

Пока Акат присел поесть,

Сын Даниила сел поесть,

Над ним стали летать орлы;

Стая птиц парила над ним.

И среди орлов летала Анат.

Над Акатом она нацелилась на него (убийца);

Она ударила его дважды по голове,

Трижды над ухом;

Он проливает свою кровь, как совершающий возлияние,

Как мясник через свое корыто.

Душа его исходит, как ветер,

Дух его — как шквал —

Как дым из его носа.

Так погиб Акат из-за проделок богини. Поскольку дальнейший текст носит обрывочный характер, сохранившиеся до нашего времени слова говорят, что Анат хотела лук, а не жизнь Аката. И Анат действительно плачет, и звучит лейтмотив его возрождения.

Далее изображается Даниил, защищающий обездоленных и осиротевших у ворот, когда стали заметны признаки засухи. Кроме того, над домом Даниила начали кружиться орлы. Все приметы указывали на то, что Акат убит, и поэтому в знак симпатии к нему земля лишилась животворной влаги. Пуах плачет и режет одеяние Даниила, инициируя траур семьи.

И тут Даниил произносит проклятие, призывая покарать то место, где был убит Акат, семью годами засухи:

Пусть Ваал причиняет тебе страдание семь лет,

Даже восемь, этот Облачный наездник:

Чтобы ни росы, ни дождя,

Ни фонтанов из глубин земных

Не случилось без гласа Ваала.

Этот отрывок важен в нескольких отношениях. Во-первых, он согласуется с широко распространенной идеей о том, что убийство героя навлекает на место трагедии засуху и голод. Ту же тему мы уже заметили в эпосе о Гильгамеше. Такое было и в Библии, где Давид проклинает горы Гелвуйские во многом схожими выражениями, потому что там были убиты Савл и его сыновья.

Горы Гелвуйские! Да не сойдет

Ни роса, ни дождь на вас,

И да не будет на вас полей с плодами (2 Цар., 1: 21).

Позиция и высказывание Давида вовсе не придуманы сочинителем, составлявшим Книгу Царств Библии, но это прямое отражение той же традиции, породившей угаритский эпос об Акате.

Даниил, которому предстояло совершить ряд деяний, включая возвращение останков своего сына для погребения, приказал своей образцовой дочери Пуах оседлать для него осла:

Пуах, которая носит воду на своих плечах,

Собирает росу на гречихе,

(И) знает ход звезд,

Плача, седлает осла,

Плача, впрягла осла,

Плача, подсаживает своего отца

На спину осла,

На спину осла.

Осел все еще был ездовым животным. Функции лошади в основном ограничивались ездой в упряжи колесницы. Пуах не только готовит седло для своего отца и помогает ему взобраться на осла, но и обладает другими высоко ценившимися качествами; она отвечает за расход воды и хороший урожай для домашнего хозяйства, но и к тому же имеет высокие моральные качества: обладает (как Мириам или Елена) даром провидения.

Пока Даниил трудится в поте лица в поле, двое посланцев приносят ему плохую новость о том, что его сын погиб. Ему сообщили, что какой-то орел из стаи орлов пожрал Аката, но неизвестно, какой конкретно. Увидев стаю, Даниил

Воздел руки и закричал:

«Пусть Ваал переломает орлам крылья,

Пусть Ваал переломает ваши перья,

Пусть они упадут к ногам моим,

Я разорву их на части и посмотрю,

Есть ли там плоть, есть ли там кости,

Я оплачу и похороню его;

Я положу (останки сына) в могилу богов земли».

Не успело слететь это слово с его уст,

С его губ, его крик,

Как Ваал сломал их (орлов)

И упали они к ногам его (Даниила).

Он разорвал их на части и посмотрел:

Не увидел он ни мяса, ни костей (сына).

И возвысил он голос свой и прокричал:

«Да исправит Ваал крылья этим орлам;

Да исправит Ваал их перья,

Улетайте, орлы!»

Обратим внимание, что Даниил достигает своей цели не тем, что мы бы назвали практической процедурой, а «словом творящим». Он произносит это слово, и оно немедленно исполняется. Та же концепция неоднократно повторяется в Библии, начиная с Бытия, 1. Бог совершает свою шестидневную работу по сотворению мира не физическим трудом, а путем указаний. Он говорит: «Да будет то-то и то-то!», и возникает то-то и то-то. Конечно, Бог обладает мощью и не нуждается во внешнем посреднике. Даниил, с другой стороны, должен вызвать Ваала для осуществления действия.

Даниил хочет похоронить Аката в правильной могиле — для погибших героев, которые стали «богами земли».

Когда Даниил видит, что сбил не тех птиц, он восстанавливает орлов до прежнего состояния с помощью «слова творящего», вновь вызвав на помощь Ваала.

Поэт любит нагнетание напряженности и подвешенность. Даниил видит Хргба, отца орлов, и сбивает его и разрывает его, но по-прежнему не находит следов останков героя. Тогда Хгрб также приведен в порядок и отпущен на свободу. Все это делается с той же фразеологией, весь эпизод повторяется в третий и кульминационный момент, с Шмл, матерью орлов. На этот раз Даниил находит виновную птицу, разорвав ее на части:

Там есть плоть, есть кость.

И он вынул Аката из нее;

……………………………

Он оплакал и похоронил (его).

……………………………

Он возвысил голос и прокричал:

«Да переломает Ваал крылья орлам;

Да переломает Ваал их перья

Если они пролетят над могилой моего сына,

Если они потревожат его сон!»

Затем Даниил выполняет трехкратно магический акт, чтобы проклясть место, где было совершено убийство его сына, и возвращается в свой дом, где продолжается траур в течение семи лет:

Женщины-плакальщицы пришли в его дворец,

Женщины-плакальщицы, в его двор…

Он оплакивал Аката-Героя,

Сын Рапа проливал слезы по сыну Даниила.

Из дней в месяцы,

Из месяцев в годы,

Пока не наступил седьмой год,

Оплакивал он Аката-Героя,

Проливал слезы по ребенку Даниила.

После семи лет Даниил, человек Рапы, говорит

Герою, человеку Хрнми, заявляет.

Он возвысил голос и прокричал:

«Уходите, о, плакальщицы, из моего дворца!

Рыдающие женщины, прочь из моего дворца!»

Акцент на плакальщицах, причитающих по умершему, широко распространен. Он представлен в нескольких тончайшей работы сценах египетской живописи. Эта практика повсеместна в древнееврейской (2 Цар., 1: 24: «Дочери Израильские! Плачьте о Сауле, который одевал вас в багряницу с украшениями…»), греческой (например, Илиада, 24: 166: «Дщери его и невестки в домах своих сидя, рыдали») и других литературах, обсуждаемых в этой книге.

После периода траура (воистину эпических размеров!) совершаются жертвоприношения, и Пуах готовится в путь с целью отомстить за своего брата. Она просит Даниила благословить ее намерения:

Не благословишь ли ты меня,

Чтобы я могла уйти освященной,

Не укрепишь ли ты меня,

Чтобы я могла уйти уверенной в силах?

Чтобы могла сокрушить убийцу брата моего,

Уничтожить губителя сына моей матери?

Даниил дарует Пуах свое родительское благословение, и она после этого приступает к церемониалу подготовки к бою как мужчина-герой, омываясь, натирая себя, надевая на себя одежды героя-мужчины и вкладывая меч в ножны. Покрытие тела краской было, как мы уже заметили, мужским ритуалом привести себя в церемониальную боевую готовность к сражению. Женщины для этой цели использовали желтую краску, а мужчины красновато-коричневую.

Поверх мужской одежды Пуах надевает женское платье с явным намерением дезориентировать убийцу и подобраться к нему поближе; и прячет свой меч примерно так, как израильтянин Аод прятал его, чтобы пробраться во двор своей жертвы, царя Моавитского Еглона, который разбил израильтян, и те служили Еглону 18 лет. Аод прокрался к нему в комнату, где никого не было, и внезапно убил спрятанным под плащом мечом (Суд., 3: 13–20). Пуах допускают к Ятпану; он приветствует ее, предлагая смешанное вино, и (случайно) хвастается:

Рука, которая поразила героя Аката,

Убьет тысячи врагов Царицы небесной.

Они осушают смешанное вино во второй раз, и наша табличка на этом заканчивается. То, что Пуах отомстит за своего брата, убив Ятпана в следующем же разделе, — неизбежный вывод. То, что Акат был воскрешен из мертвых, также ясно из Иезекииля, 14: 16, где Даниил числится среди тех, кого пережили сыновья и дочери.

Тексты 121–124 могут иметь какую-то связь с историей Аката. В любом случае Даниил, человек Рапа, в них появляется (121: 11: 7–8). Эти тексты имеют отношение к божествам категории Рапа (т. е. теням мертвых), которые приглашены на пиршество и прибывают на колесницах с впряженными в них конями. Эпитет Даниила «человек Рапа» связывает его с рефаимами, которые также изображаются как тени мертвых в финикийской и древнееврейской литературе.

Они снаряжают свои колесницы, и они прибывают.

Они едут день и второй.

После восхода солнца [на третий]

Рапаума (Rapa’ûma) (=древнееврейский Rephaim)

прибывают на гумно плантации Даниила.

На пиршестве присутствуют боги-тени и воины Ваала и Анат, где режут быков и овец; даже барашков и годовалых телят. И вино льется рекой. В течение недели в зале для празднеств кормят и поят рефаимов. На седьмой день на сцене появляется Алийский Ваал, возможно, чтобы даровать благословение, которое возвратит Аката к жизни и восстановит плодородие земли, пораженной засухой. Функции этого праздника выглядят параллельными той, что инициировала восстановление здоровья и плодородия в эпосе о Крете.

Сохранившиеся от Угарита литературные тексты носят скорее религиозный и мифологический, нежели легендарный характер. В мифах отсутствуют имена человеческих героев. Здесь мы имеем дело с богами. И все же цель этих мифов достаточно гуманна; они призваны удовлетворить наши земные потребности. Мифы объясняют природу так, чтобы удовлетворить человеческую жажду ответа в отношении окружающего мира, а также чтобы гарантировать регулярность процессов, обеспечивающих плодородие: плодовитость людей, животных и плодородие растений. Содержание мифов передается через повествование, полное действия; древние не интересовались абстракциями. Их мышление было конкретным, а боги их изображаются вовлеченными в энергичные и важные действия. Например, когда Ваал (бог плодородия и жизни) и Мот (бог засухи, бесплодия и смерти) отчаянно сражаются, действие интересно не только само по себе, но оно еще имеет значение в том, что результат определяет, будет ли земля плодородной или бесплодной на длительный период.

Плодородие — основная забота угаритских мифов. Плодородие, к которому стремились древние, находилось в рамках природы; они желали, чтобы каждое проявление плодородия происходило в свое предписанное время года. Чего они страшились, так это нехватки дождя и неурожая в положенный сезон. Они желали, чтобы урожаи ячменя, пшеницы, фруктов, растущих на деревьях, оливок и винограда собирались каждый в свое время. В Ханаане плодородие почвы — это круглогодичный процесс без каких-либо требуемых сезонов бесплодия. Лишь составляющие элементы ханаанского плодородия (т. е. последовательность урожаев) сезонны. Не требуется, чтобы в хороший год весь сезон выпадали осадки, потому что, когда заканчиваются зимние дожди, начинается летняя роса. Дождь — явление сезонное, точно так же и роса. Но поскольку, как гласит текст, Ваал дарует и дождь, и росу, он функционирует как бог, дающий воду в течение всех двенадцати месяцев года. Роса (как было известно древним) необходима для созревания в летнее время таких сельскохозяйственных культур, как виноград (который собирается вплоть до конца лишенного дождей лета). Соответственно, огромные массы эрудированных писаний о Ваале, которому полагается умереть на сухое лето и вернуться к жизни на дождливую зиму, упускают из виду религию древнего Ближнего Востока, а также климат Ближнего Востока. Древние желали регулярности событий нормального года, со всем, включая дождь и росу, в отведенное для этого время. Они страшились засушливой зимы, лета без росы, а также боялись налетов саранчи. Последовательность засушливых годов или нашествий саранчи была ужасной карой, которой они стремились избежать любой ценой. Мы еще увидим, что тема умирающих и возрождающихся богов — не сезонная вещь, а «саббатическая», имеющая отношение к семилетним циклам плодородия и неурожая[29].

Культ плодородия не ограничивался Ваалом и его партнершей Анат. Правда, наши самые длинные тексты, касающиеся мифов плодородия, носят ваалистическую окраску, но и фактом является то, что текст № 52, который связан именно с этой проблемой, никогда не ссылается на Ваала до такой степени. В этом тексте движущей силой является Илу (Эль). Видное положение Ваала и Анат в мифах плодородия просто естественное следствие их общей известности как молодых, активных и обаятельных богов. Более молодые боги стремятся стать популярней, чем те, что постарше. Зевс сместил своего отца Кроноса, который до этого сверг своего собственного отца Урана. В Иране Ахурамазда по прошествии времени уступил центральное место Митре и Анахите. Соответственно, количественное преобладание известности Ваала и Анат по сравнению с Элем (Илу) в мифах плодородия — просто аспект их количественно большей известности по отношению к более старому Илу (Элю) в целом.

Текст № 52 начинается заклинанием: «Позволь мне провозгласить добрых и милосердных богов», семерых богов плодородия, которыми управляет Илу для целей установления семилетних циклов изобилия. Мотив семерки, как мы увидим, пронизывает текст. Табличка разделена на части горизонтальными линиями, проведенными писцом. Текст выполнен в форме драмы, с подсказками режиссера, называя место действия и действующих лиц для различных сцен. Происхождение драмы религиозное, и текст № 52 является заметным явлением в предыстории классической драмы.

В прологе напоминается о присутствии значительных лиц общества: гражданских и военных, духовных и светских, начиная с короля и королевы. Нота плодородия озвучена в строке 6:

Откушай каждой пищи,

Отпей каждого вина!

Вторая часть говорит о составном персонаже «Смерть-и-Зло», держащем два скипетра: в одной руке посох тяжелой утраты; в другой — посох вдовства. Его рубят, как лозу в поле. Таким образом, часть 2 является, так сказать, обратной стороной монеты: в части 1 (пролог) прославляется плодородие; в части 2 изгоняются лишения.

Часть 3 гласит, что нечто должно быть произнесено семь раз, в соответствии с ключевым мотивом семерки.

Часть 4 начинается с объявления о месте действия:

Поле — это поле богов.

Поле Ашеры (Ашерат) и Девы.

Райские поля Угарита таким образом определяются как поле Ашеры (Ашерат, Астарты — супруги Илу (Эля) и Девы (очевидно, Анат). Там «юноши» семь раз делают что-то на огне. Что именно они делают, является предметом значительного количества научных работ. Текст гласит:

Они го[товят козле]нка в молоке,

Молодого козла в масле.

«Молоко» и «масло» являются точными названиями и прекрасно соответствуют друг другу. Часть текста, находящаяся в квадратных скобках, утрачена и была восстановлена. От слова «готовить» осталась только половина, большая часть слова «козленка» утрачена. Более того, «молодой козел» — это hapax legomenon (термин, который встречается только раз на протяжении всей истории. — Пер.), с предполагаемым переводом, который не может быть использован для поддержки и оправдания восстановления слова «козленок». Восстановленная фраза используется для установления ханаанского обычая варки козленка в молоке его матери, против которого направлен библейский запрет «Да не сваришь ты козленка в молоке его матери». Этот запрет дал начало иудейской заповеди, что мясо и молоко нельзя есть вместе. Поскольку разделение мяса и молока является краеугольным камнем иудейской ритуальной диеты, данный предмет представляет собой большой интерес. Вышеприведенное толкование угаритского отрывка возможно, но оно столь полно гипотетических допущений, что мы поступим правильно, если двинемся дальше без того, чтобы усугублять путаницу.

Последняя строка части 4 соответствует тому, что мы только что процитировали, но «огонь», в первый раз написанное как ’iššatu (семитское), теперь соответствует индоевропейскому agni, родственному латинскому ignis. Угаритская форма, начинающаяся с а-, однако, ближе к санскритскому Агни (известному жителям Запада как индийский бог огня). Индоевропейская форма является конкретным напоминанием о том, что еще до времени Амарны ханаанский язык уже испытывал индоевропейское влияние. Этому существуют многочисленные подтверждения в словарном запасе, именах, литературе и учреждениях, так же как и в мифологии.

В части 5 мы читаем, что «девушка» Рахмаи (Анат) идет и насмехается (схватывается с) божественным героем. Факт вступления Анат в единоборство соответствует ее воинственному характеру убийцы драконов, дичи и мужчин.

Часть 6 представляет нам в качестве места действия Жилище Богов и описывает еще один семикратно повторяющийся ритуал.

Часть 7 является выражением почтения по отношению к божественным именам неких божеств, названных «Сыновья Шаррумы», которые, очевидно, должны быть призваны, чтобы обеспечить успех главной части (10), по отношению к которой выстроены первые девять частей.

Часть 8 — это призыв к «Добрым и Милосердным Богам», которые будут рождены и вскормлены от груди Ашерат (Астарты). Присутствуют сановники, приносящие щедрые жертвования на праздник.

Часть 9 возвращает действие назад, на Райские Поля:

Поле богов.

Поле Ашерат и Рахмаи.

И все готово для главной сцены.

Часть 10 начинается на морском берегу, где на огне должны быть созданы две женщины Илу (Эль) — это бог в возрасте, и вопрос в том, останется ли он бессильным, так что женщины будут действовать в качестве его дочерей и останутся бездетными; или же он сможет доказать свое мужское начало, так что женщины послужат в качестве его жен и принесут отпрысков. Миф и драма, где это все разыгрывается, полны напряженного ожидания, потому что половое бессилие Илу означает наступление голодных лет, в то время как доказательство им своей мужественности провозгласит наступление цикла изобильных лет.

Илу (Эль) создает двух женщин и помещает их в свой дом. Его посох (символизирующий его пенис) опущен, но он стреляет вверх, поражает птицу, которую он ощипывает, потрошит и жарит на огне. Его мастерство лучника вселяет надежду на его мужскую состоятельность. Тогда он пытается совершить половой акт с двумя женщинами, после чего текст приводит нас к кризисному моменту ожидания развязки:

Если женщины плачут: «О, муж, муж!

Твой стержень опущен,

Посох твоей руки упал».

Пока птица жарится на огне,

Да, жарится на угольях,

Тогда женщины — жены Илу,

Жены Илу, его навечно.

Но если женщины плачут: «О отец, отец!

Твой стержень опущен,

Посох твоей руки упал».

Пока птица жарится на огне,

Да, жарится на угольях,

Тогда девушки — дочери Илу,

Дочери Илу, его навечно.

Свадьба и усыновление могли иметь место на более или менее постоянной основе. Свадебный контракт мог позволить краткосрочный союз или мог предусматривать постоянный и нерасторжимый брак. Такая же вариация существовала и для удочерения (называемого в Вавилоне mârtûtu) (например, в контрактах Нузу во времена Амарны (около 1400 г. до н. э.). Такие социальные установления были действенны не только в изолированных сообществах, но были, похоже, широко распространены в большом районе, где действовал Закон Амарны), законного состояния, в которое могла быть принята девочка. Постоянность подобной связи, появляющейся между Илу и двумя женщинами, находится в соответствии с серьезностью драмы; на нем основывается плодородие земли в течение длительного срока. То, что скажут женщины, определит будущее, к добру ли это или ко злу. К облегчению и радости народа, женщины восклицают:

«О, муж, муж!

Твой стержень опущен,

Посох твоей руки упал».

Пока птица жарится на огне,

Да, жарится на угольях.

Итак, женщины — жены Илу,

Жены Илу и его навечно.

Это гарантирует благополучный исход, но не без дальнейшего напряженного ожидания, поскольку, как мы сейчас заметим, первые дети, которые родятся от союза, не семеро, но пара небесных божеств.

Он склоняется, целует их губы,

О, их губы сладки, сладки, как гранаты.

От поцелуев — понимание.

От объятий — оплодотворение.

Они идут трудиться и вынашивают Рассвет[30] и Закат.

Какое бы важное значение ни могли иметь в культе плодородия Рассвет и Закат, они не являются первостепенными богами плодородия, чье [правильное] функционирование является целью данного текста.

О рождении детей вестник сообщал отцам, которые доверяли акушерство старшим женам и рожавшим женщинам.

Весть была донесена до Илу:

«Жены Илу родили».

Но Илу (Эль) уже знает результаты и не нуждается в детальной информации, потому что он вначале спрашивает, а затем отвечает на свой собственный риторический вопрос:

Кто же родился?

Мои дети, Рассвет и Закат.

После чего он опять сливается со своими женами в супружеской любви. Потом он возвращается в свою обитель, пока женщины идут трудиться и принесут ему следующее потомство. Весть доходит до него, и на этот раз дети — Добрые и Милосердные Боги изобилия, которые припадают к груди Богоматери, таким образом впитывая в себя пищу, которая дает им силы для выполнения их важной роли. Новорожденные боги — это жадные гиганты, у которых

Одна губа до земли, другая до неба,

Так что в их рот входит

Птица с небес

И рыба из моря.

Тогда Илу (Эль) обращается к своим семерым сыновьям и отправляет их в глухомань:

Там вы пребудете среди камней и деревьев

Семь полных лет.

Даже восемь циклических (лет).

Пока вы, Добрые и Милосердные Боги,

Шагаете по полю,

Обойдете даже уголки глухомани.

Ссылка на долгие годы в глуши среди камней и деревьев типична для индийского эпоса, где положительные герои делают это (часто для искупления), ожидая счастливого возвращения к цивилизации. Семь (и «даже восемь») лет пребывания в глуши означают, что имеет место плохой семилетний цикл и, посредством процесса чередования, скоро начнется хороший семилетний цикл. Поэтому похоже, что текст № 52 связан с ритуалом окончания «тощих» лет и наступлением цикла «тучных» лет.

Мы сейчас приближаемся к счастливому концу. Семь скудных лет заканчиваются и добрые боги готовы войти в пахотные земли, где стоит Страж, который должен впустить их.

Они встретили Стража Пахотных земель

И прокричали Стражу Пахотных земель:

«О Страж, Страж, открой!»

И он открыл им дверь, так что они вошли.

Затем они испрашивают знаков внимания, которые надлежит оказывать странникам:

Если [есть] хлеб, дай, что мы можем есть

Если есть [вино], дай, что мы можем пить.

Страж ответил, что есть и пища, и вино, и текст заканчивается подтверждением изобилия.

Текст № 52, таким образом, отражает религиозный ритуал инициирования семилетнего периода изобилия. Форма текста — драма, и, несомненно, она изображалась в лицах. Наш текст является либретто с режиссерскими ремаркам. Сила, которая призывается обеспечить результаты, — вымышлена: это история о том, как Илу (Эль) породил Семерых, которые главенствуют над циклом изобилия, и как они благополучно вошли на обрабатываемые земли, неся им свои благословения. Миф — это прецедент, который должен быть произнесен в виде заклинания для своевременного восстановления первобытного события. Таким образом, мы имеем миф, устное произнесение (озвучивание) и действие: полная формула для сельскохозяйственного преуспевания (без каких-либо следов культа Ваала).

Количественно тексты Ваала и Анат образуют основную массу мифов о плодородии из Угарита, в соответствии с популярностью этих младших богов в религии Ханаана. О мифах о Ваале и Анат повествует примерно дюжина табличек, но нет доказательств того, что они должны были составлять единую композицию. Когда мы относим их к группе «Цикл Ваала и Анат», мы делаем это в целях практической целесообразности. Мы должны обсуждать их в каком-то порядке, и мы пытаемся расположить их в наиболее осмысленной последовательности. И все же ни одна последовательность не может претендовать на то, что она является именно той последовательностью, которая была предписана угаритским жрецам.

Одной из основных тем в мифологии является право верховенства среди богов. Точно так же, как Зевс отвоевывал право на царствование среди богов у Кроноса, а последний — у Урана, Ваал отобрал царский сан у морского бога Яма. В тексте № 137 рассказывается, как собрался пантеон богов под председательством Илу (Эла), когда Ям прислал своих гонцов с наглым требованием к Ваалу стать рабом:

Так говорит Ям, твой господин,

Твой хозяин, Судья Реки:

«О, боги, выдайте того, кого приютили вы,

Того, кого укрывают множества;

Выдайте Ваала и его сторонников,

Сына Дагона, чтобы я мог унаследовать золото его».

Боги сидели на пиршестве, когда Ваал заметил подходивших гонцов. Боги в ожидании неприятного сообщения склонили свои головы в печали, но Ваал, проявляя мужество, подобающее претенденту на высший пост, встал рядом с Илу (Элем).

Как только боги увидели их,

Да, увидели гонцов Яма,

Посланцев Судьи Реки,

Боги опустили свои головы до колен,

Даже на тронах своей власти.

Ваал упрекнул их:

Отчего же вы, о боги,

Опустили свои головы до колен,

Даже восседая на своих тронах?

Пусть же близнецы-посланцы прочтут таблички,

Хотя бы гонцы Яма,

Посланцы Судьи Реки.

Поднимите, о боги, ваши головы,

Оторвите их с колен

На тронах вашей власти,

А я отвечу посланцам Яма,

Гонцам Судьи Реки.

Качества Ваала как лидера вызывают у богов уважение, и они подчиняются ему:

И подняли боги свои головы,

Оторвали их от колен,

От тронов своего царствования.

Посланцы-близнецы прибыли и не проявили признаков послушания главе пантеона:

Они не пали ниц у ног Илу (Эля),

Не простерлись перед собранием богов.

Ваал уже в глубине души замышляет жестокую месть. У него есть острый меч со сверкающим лезвием. Посланцы (как и в гомеровском мире) обладают дипломатическим иммунитетом, поэтому независимо от степени провокации Ваал не имеет права обрушить на них всю жестокость своих замыслов. Сцена, которую нам предстоит лицезреть, — предшественница эпизода в Илиаде (1: 188–222), где Ахиллес готов убить Агамемнона из-за наглого требования Агамемнона (отдать наложницу Брисеиду взамен Хрисеиды, возвращенной отцу, жрецу Хрису), но две богини удерживают его от такого поступка. Точно так же, как Ахиллес уступает на данный момент, так делает и Ваал. Фактически Илу (Эль) униженно выдает его:

Бык, отец его, Эль, отвечает:

«Ваал — твой раб, о, Ям,

Ваал — твой раб навечно.

Сын Дагона — твой невольник.

Он отдаст свою дань, как боги.

Да, принесет свои жертвоприношения, как сыновья святости».

Таким образом, преданный трусостью почтенного, но дряхлого Отца Богов, Ваал впадает в гнев и

Хватает нож,

Нож мясника правой рукой,

Чтобы зарезать посланцев…

В этот момент

Анат хватает его правую руку,

А Ашерат (Астарта) хватает его левую руку,

и они говорят ему, что он не должен убивать послов Яма. Этот текст прерывается через несколько обрывочных строк. Возможно, богини сказали Ваалу подождать, и дела обернутся в его пользу, точно так же, как Гера и Афина советовали Ахиллесу, который, послушавшись их, не стал убивать Агамемнона.

Ваал получил такую возможность. В тексте № 68 рассказывается, как он победил Яма и отобрал у него власть. Божественный ремесленник Котар-и-Хасис смастерил две дубинки и вручил их Ваалу для того, чтобы тот победил Яма. Необходимость в двух дубинках — вполне естественное дело для древней психологии, которое требовало высочайших усилий: первой дубинкой наносился предварительный удар; вторая дубинка наносила завершающий и сокрушающий удар. Котар-и-Хасис предсказывает Ваалу победный исход этой битвы:

Разве не говорю я тебе, о князь Ваал,

Разве не заявляю, о Повелитель Облаков?

Сокруши своих врагов, о Ваал,

Сокруши врагов, порази их насмерть!

Уничтожь своих врагов!

И ты обретешь вечное царствование,

Свой вечный суверенитет!

После этого божественный мастеровой дает дубинкам их соответствующие имена:

Котар принес две дубинки и произнес их имена:

«Твое имя — Погоняло.

Погоняло, гони Яма!

Сбрось Яма с его трона!

Реку — из его владений!

Ты лети из руки Ваала,

Как сокол с его пальцев!

Ударь по плечу князя Яма,

Меж рук Судьи Реки!»

Обратим внимание, что изображение дается в духе соколиной охоты. Дубинки вылетят из руки Ваала и ударят его врага Яма точно так же, как сокол срывается с руки охотника, чтобы поймать дичь. Выражение «меж рук» означает «в спину» как на иврите, так и на угаритском. «Творящее слово» Котар-и-Хасиса немедленно переходит в действие:

Дубинка вылетела из руки Ваала,

Как сокол с его пальцев.

Она ударила по плечу князя Яма,

Меж рук Судьи Реки.

Но Ям еще не скошен этим ударом и все еще рвется в бой. Поэтому Котар-и-Хасис называет следующую дубинку Добивателем и приказывает ей вылететь из руки Ваала и нанести Яму нокаутирующий удар по голове:

И вылетела дубинка из руки Ваала,

Как сокол с его пальцев.

Ударила она по голове князя Яма,

Меж глаз Судьи Реки.

Раскинул Ям руки и ноги и рухнул на землю…

Так Ваал победил Яма и отобрал у него право царствования среди богов.

Однако победа часто создает кучу новых проблем для победителя. В этом случае сразу же после победы Астарта укоряет Ваала за то, что он убил Яма. Теперь Ваал — царь, но будущее его чревато злоключениями, как это мы видим из разворачивающегося перед нами хода событий в мифе.

В тексте № 75 говорится о встрече Ваала с ненасытными чудовищами в дебрях. Жуткие и фантастичные создания (частично похожие на быков, частично человекоподобные) — отголосок эгейского Минотавра, с одной стороны, и месопотамского Быка Небес — с другой:

У них рога, как у быков,

И горбы, как у бизонов,

И у них — лицо Ваала.

Этот текст носит обрывочный характер, причем у многих строк отсутствуют окончания. Однако то, что лейтмотивом является семилетний цикл плодородия, ясно из отрывков вроде следующего:

Семь лет бог полон…

Даже восемь циклических (лет), до…

Затем Ваал погибает, и наступают урожайные годы, ибо мы читаем:

Так пал Ваал… как бык,

Да, рухнул Ваал…

У Ваала было много взлетов и падений, он погибает во многих циклах неурожая и лишений и возрождается на многие циклы плодородия и изобилия. Множественности его взлетов и падений требует сама природа Ближнего Востока. Ханаан отличается чередованием сезонов, которые обычно порождают урожайный год. При удачном стечении обстоятельств ряд таких урожайных лет следует один за другим, образуя при этом урожайный цикл. Но к несчастью, и в дождливый сезон не всегда идут дожди; точно так же летом не всегда бывает достаточно росы. Кроме того, на землю может обрушиться саранча и пожрать урожай. Серия из неурожайных лет — главная природная катастрофа, против которой был направлен культ плодородия. Метеорологическая история Ханаана, где в представлениях людей Ваал вступил в схватку, требовала такой концепции, что конфликт между этими двумя богами происходит неоднократно. В том, что касается религиозной психологии Ханаана, каждый из этих двух богов терпел поражения и побеждал много раз в течение любого столетия.

Одним из более крупных подразделов цикла о Ваале и Анат является текст, именуемый «Анат», который начинается сценой пиршества богов. Ваалу в данном случае оказывается почет в форме жареного мяса, вырезанного острым лезвием из груди годовалого теленка. Также

В его руку вложена чаша,

В обеих руках — амфора.

Ашерат (Астарта), супруга Илу (Эля) и мать «семидесяти богов», украшает это событие своим присутствием. Вино льется рекой:

Они пьют тысячи кувшинов вина,

Они разбавляют десять тысяч его смесей.

Как и греки у Гомера, ханаанцы (хананеи) часто разбавляли свое вино и увеличивали наслаждение жареным мясом и разбавленным вином, слушая музыку и песни:

(Юноша) начал петь и напевать

С кимвалами приятную песню;

Юноша пел приятным голосом.

После этого

Ваал поднялся на вершину Сафона,

Ваал осмотрел своих девушек,

Он заметил Пидраи, Деву Света,

А также Таллаи, Деву Дождя,

…………………………

Как мы знаем из нескольких угаритских отрывков, у Ваала было три дочери: Пидраи, Таллаи и Арсаи. Они, соответственно, были богинями феноменов природы: Пидраи символизировала свет; Таллаи — дождь и росу, а Арсаи — землю. Некоторые исследователи настаивают на том, что они были не дочерьми, а женами Ваала. В тексте они называются banât Ваала, что означает, прежде всего, «дочери», а второе значение — «девушки». Поскольку триада дочерей Ваала отражается в триаде дочерей Аллаха у доисламских арабов, есть некоторое внешнее подтверждение того, что эти три богини являются дочерями Ваала. Это не исключает возможности их службы в качестве жен, потому что двойственность, противоречивость отношений в древнем пантеоне может быть весьма далекой от привычной для нас структуры человеческого общества.

Колонка II начинается со ссылки на запах дичи за двойными дверями дома Анат. Это вполне уместно, потому что она является богиней охоты и сражений. Внезапно на нее надвинулось войско:

И вот Анат жестоко бьется,

Она убивает сыновей двух городов,

Она воюет с народом морского побережья,

Уничтожает народ, живущий на восходе солнца.

Ссылка на народ, живущий на западе (морском побережье) и востоке (восходе солнца), — обычная идиома, называемая меризмом, или сочетанием антонимов, чтобы показать тотальность (как в английском языке выражение «пришли от мала до велика» — то есть «пришли все»). Соответственно, говорится, что Анат убивала всех подряд. Сцена, свидетелями которой мы являемся, созвучна скорее египетской, а не месопотамской истории о почти полном уничтожении человечества. Месопотамцы (а вслед за ними и евреи) понимали почти полное уничтожение человечества от рук богов в форме потопа. Но у египтян есть миф о жестокой богине Сехмет (богиня войны и палящего солнца. — Ред.), которая сошла с ума и уничтожила бы всех людей, если бы ее не остановили, пока еще не было поздно. Угаритская мифология, предлагающая нам вариант этой легенды, рассказывает о том, как буйная Анат убивала людей и ликовала, когда вверх летели их отсеченные головы и руки:

Под ней летали головы, как хищные птицы;

Над ней летали руки, как саранча.

И вновь обратим внимание на меризм: «под» и «над» указывает на все вокруг нее. Жители древнего Ближнего Востока обычно отсекали головы и руки для счета (семиты, в частности древние евреи, — и половые органы — об этом есть в Библии: «…и убил двести человек филистимлян, и принес Давид краеобрезания их, и представил их в полном количестве царю, чтобы сделаться зятем царю» (1 Цар., 18: 27). — Ред.) и торжествовали над своими жертвами, убитыми в сражении. Поэтому головы и руки — это символы победы, изображаемые на Ближнем Востоке как в произведениях изобразительного искусства, так и в литературных текстах. Наш нынешний текст имеет параллели в сирийских цилиндрических печатях времени Амарны (около 1400 г. до н. э.), изображающих победоносную богиню с головами и руками, заполняющими атмосферу вокруг нее.

Сехмет в Египте остановилась из-за наводнения местности пивом, окрашенным в кроваво-красный цвет из-за охры. Кровожадная Сехмет, по ошибке приняв окрашенное пиво за кровь, напилась до отвала и заснула под действием алкоголя. Схожим образом Анат изображается бредущей в крови своих человеческих жертв:

Она погрузилась по колено в кровь героев,

По шею в кровь воинов.

Она сражается с дубинкой и луком в руках, пока не доходит до своего дворца. В этом месте мы сталкиваемся с типичной особенностью литературы. Вся эта битва — просто всего лишь первый раунд. Другая сцена, параллельная этой, развернется позже и расскажет о кульминации, т. е. окончательной победе. Так, наш текст утверждает, что в первом раунде «она не насытилась». Посему она возобновляет боевые действия, добавив сюда новую тактику:

Она яростно бьется —

Убивает сыновей двух городов.

Она мечет стулья в солдат,

Бросает столы в армии,

Скамеечки для ног — в войска.

Тактика драки, особенно в метании предметов, знаменита по сражению Одиссея с женихами в его дворце на Итаке. В Псалме 22 «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих» может означать, что Бог обеспечил своего человека необходимым.

С помощью своей тактики во втором раунде Анат одерживает победу и вне себя от радости при виде резни, которую сама учинила:

Много она воевала и смотрела;

Убивала и видела.

Анат раздула свою печень от смеха;

Сердце ее переполнено радостью,

Потому что победа в руках Анат.

Потому что она погрузилась по колени в кровь солдат,

По шею — в крови войск.

До тех пор, пока она не насытилась,

Она бьется в своем доме —

Идет битва между столами.

Здесь параллель с Одиссеей многосторонняя. Анат изображается при ее возвращении с охоты, когда она пытается войти в свой дворец, занятый захватчиками. Первый ее бой, вне стен дома, не приводит к ее полному обладанию своим дворцом. Но второе сражение, завершившееся внутри дома, приводит к отвоеванию права владения своею собственностью. Обе тактики — бросание мебели и избиение оккупантов, чтобы отвоевать собственный дворец, напоминают нам победу Одиссея в свом доме. После победы Анат вначале

Умывает свои руки в крови воинов,

Пальцы ее в крови войск.

Но за буйством войны следует благословление мира:

Она приносит воду и умывается:

Росу небесную,

Масло земли,

Дождь Повелителя Облаков…

Все мифы, которые мы обсуждаем, приводят к теме природы, функционирующей регулярно и благосклонно, жалуя человечеству плодородие. Формула «роса небесная и масло земное» повторяется в благословлениях Исаака («Да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли, и множество хлеба и вина» (Быт., 27: 28), «вот, от тука земли будетобитание твое, и от росы небесной свыше» (Быт., 27: 39). Под «Повелителем Облаков» подразумевается Ваал (Ваал — в угаритском).

Действия Анат запускают соответствующие функции природы:

Роса! Небеса изливают ее.

Дождь! Звезды изливают его.

Далее в тексте говорится об изобилии дичи.

Потом Ваал посылает своих гонцов к Анат, призывая ее прекратить войну и установить мир, обещая ей раскрыть секрет природы, если она придет к его горному жилищу:

Послание Алийского Ваала,

Слово Алии Всемогущего:

«(Похорони) вражду в поле битвы,

Положи корень мандрагоры в пыль,

Излей мирное жертвоприношение в глубь земли,

Примирение посреди полей.

……………………………

Пусть помчатся твои ноги ко мне,

Пусть ко мне поспешат твои ноги, ибо у меня есть что тебе сказать,

Есть заявление, которое я хотел бы сделать:

Слово дерева и шепот камня,

Звук небес до земли,

От глубин до звезд.

Я понимаю молнию, которой не ведают небеса,

Слово, которого люди не знают,

Не понимают сонмы людей на земле.

Приходи, и я тебе раскрою его

Посреди гор, моих гор, гор бога Сафона.

В святилище, в горах, которые я унаследовал,

В Добром месте, на Холме мощи».

Когда Анат видит входящих посланцев, она поражена предчувствием, что что-то недоброе могло случиться с Ваалом. Еще до того, как они успевают донести свое радостное сообщение, Анат

Возвышает свой голос и вскрикивает:

«Зачем пришли Гупан и Угар?

Какой враг восстал против Ваала

Или враг против Повелителя Облаков?»

Затем Анат припоминает свои прошлые победы над врагами Ваала. Эти сражения символизируют триумф сил добра (или жизни) над силами зла (или смерти).

Разве я не сокрушила Яма, Любимца Эля,

Не уничтожила этого великого бога реки?

Разве я не усмирила дракона,

Не сокрушила коварного змея,

Могучего монстра с семью головами?

Я победила Мота, любимца земных богов…

………………………………

Я разрушила дом Эль-Зебуба;

Я сражалась и захватила золото тех, кто когда-то согнал

Ваала с высот Сафона…

Морские боги явно фигурируют среди врагов Ваала — властелина земли и плодородия. Дракон (tannîn) хорошо известен из Писания. Коварный змей — не кто иной, как Левиафан, который фактически называется как таковой в других угаритских текстах, которые мы собираемся сейчас исследовать. Его семь голов соответствуют числу голов, которые Бог сокрушил, согласно Псалму 73: 14 («Ты сокрушил голову Левиафана…»). В Откровениях, 12: 3 семиголовое (и с десятью рогами) чудовище зла, которое явилось на небе, является отражением старого мифа о Левиафане, символизирующего триумф Добра над Злом. Впоследствии в арамейских чашах для заклинаний (примерно 500 г. до н. э., Вавилон) маги вызывали прецедент победы Господа над Левиафаном, чтобы отогнать силы зла от жилищ своих клиентов. Все это имеет опору на Новый Завет и различные формы иудейского дуализма (N. B. Кумранские câитки), в которых силы добра (или света, или Бога) сошлись в схватке против сил зла (или тьмы, или Сатаны). Это часто приписывается заимствованию из зороастризма. Но как мы это сейчас видим, миф о двойственной борьбе уже глубоко укоренился в Ханаане еще с доеврейских времен. Миф об этом конфликте был перенят евреями вместе с языком, литературой и практическими знаниями Ханаана с самого начала обитания евреев в Ханаане. Нам известен параллельный (и связанный) миф греков о семи- (или девяти-) главой гидре, убитой Гераклом. Самые ранние свидетельства этого мифа — цилиндрическая печать из Месопотамии III тысячелетия до н. э. (Аккад), на которой изображены герои, побеждающие семиглавое чудовище. Соответственно, все имеющиеся свидетельства указывают на расширение этого дуалистического мифа из семитской сферы в иранскую, но не наоборот. (Однако семиты-аккадцы восприняли это, скорее всего, как и другие кльтурные достижения у шумеров. — Ред.) То, что это иранское обратное влияние, возможно, усилило уже существовавшие в семитическом (точнее, семитизированном) мире дуалистические тенденции, вполне возможно, начиная с завоеваний Ахеменидов и продолжаясь в римские времена, но не стоит приписывать происхождение христианских дуалистических тенденций нееврейским источникам.

Мот («Смерть») — самый заметный соперник Ваала. Он достаточно часто появляется в еврейской поэзии, и его культ отражается в раннем еврейском имени Ацмавер («Мот силен»). Умиротворение сил зла, а также восхваление сил добра знакомо по многим религиям (сравните культ смертоносной Нергаль в Месопотамии и злого Сета в Египте).

Эль-Зебуб, как мы отмечали выше, — уже злое божество. Он также описывается в Библии как Вельзевул — повелитель демонов в Ветхом Завете, а также упоминается в Новом Завете[31] (Мк., 3: 22).

Золото в горах, охраняемое драконами, — также общий мотив в индоевропейском эпосе.

Анат завершает свое обращение к Гупану и Угару рассказом о победах над врагами Ваала, которые когда-то

Изгнали его с престола,

С помоста, с трона его власти,

и спрашивает,

Какой враг поднялся против Ваала

Или какой недруг — против Повелителя Облаков?

Посланцы рассеивают ее опасения:

Никакой враг не поднялся против Ваала,

Никакой недруг не идет на Повелителя Облаков.

Далее они передают послание и приглашение, те же самые слова, которые вложил в их уста Ваал, как было показано выше.

Секрет, который Ваал предлагает раскрыть перед Анат, — это слово природы. Описывающий это отрывок — один из тончайших в угаритском предвосхищении формулировки той же идеи в Писании: «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь. День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание. Нет языка, и нет наречия, где не слышался бы голос их. По всей земле проходит звук их; и до пределов вселенной — слова их» (Пс., 18: 1–5). В Ханаане, будь то в Угарите или Израиле, поэты слышали глас природы; небо и земля разговаривали с ними, раскрывали славную тайну бога (богов) и творения. Для тех людей древности природа была живым существом, с которым мог общаться посвященный.

Анат принимает приглашение, и, не теряя времени на рассылку повсюду сообщений, она решает помчаться впереди Гупана и Угара.

Затем она обратила лицо к Ваалу

На высоты Сафона

Тысячами акров,

Мириадами гектаров.

Эта формула выражает скорость, с которой путешествуют боги. Несколько прозаично, мы можем представить ее в «прыжках и скачках».

Ваал угощает Анат по ее прибытии жареным быком и откормленным теленком. Она зачерпывает воду и умывается

Росой небесной, земной роскошью,

Росой, которую изливают небеса,

Дождем, который изливают звезды,

и кругом — изобилие дичи из-за ее счастливого дара, потому что она — богиня плодородия и охоты.

Приглашение Ваала — не без скрытого мотива. В обмен на свой секрет он хочет, чтобы Анат походатайствовала за него в получении дворца. Дипломатия в кругах богов столь же лицемерная и извилистая, как и среди людей. Тактика Ваала состояла в том, чтобы уговорить

Анат обратиться к Ашерат (Астарте), чтобы та попросила Илу (Эля), главу пантеона, позволить Котар-и-Хасису построить дворец для Ваала. Ваал оставался единственным из крупных богов, у кого не было собственного дворца. Его недавно завоеванное право царствования требовало, чтобы он владел таким сооружением. Просьба его включала в себя утверждение, что почти все боги имеют дворцы:

Есть обиталище у Эля, кров для его сыновей,

Жилище богини Ашерат Морской,

Жилище Пидраи, Девы Света,

Кров у Таллаи, Девы Дождя,

Жилище у Арсаи, Девы Ycbdr,

Жилище у пернатой дичи.

Анат заверяет Ваала, что она, если понадобится, вынудит Илу (Эля) осуществить это пожелание, угрожая насилием.

И объявила Дева Анат:

«Бык, Эль, отец мой уступит.

Он уступит ради меня и ради себя самого,

[Потому что я] растопчу его, как овца на пастбище,

Заставлю его седые волосы [истекать] кровью,

Седую его бороду залью [кровью],

Пока не подарит он Ваалу дом, как у других богов,

[Да еще и дво]р, как у сыновей Ашеры!»

Потом Анат отправляется к жилищу Илу (Эля), откуда берут свое начало две огромные реки, источники Двух Ущелий. Там она угрожает своему престарелому господину физическим насилием[32]. Илу (Эль), испугавшись своей жестокой дочери, прячется в самой дальней палате: восьмом зале.

Отвечает ей Эль из семи палат,

Из восьмой комнаты:

«Знаю я, что буйна ты и безудержна, о, дочь моя,

Ибо богини не знают удержу.

Что ты желаешь, о, Дева Анат?»

И теперь, когда Илу (Эль) устрашен до состояния, что готов отдать все, что она захочет, Анат может позволить себе опять стать дочерью и отказаться от своей жестокой тактики:

И отвечала Дева Анат:

«Слово твое, о, Эль, — сама мудрость,

Мудрость твоя бесконечна,

Слово твое — и дарована счастлива жизнь.

Наш царь — Ваал Алийский,

Наш судья, выше которого нет никого».

Обращение Анат было тщательно спланировано. Ашерат со свом потомством уже были здесь, чтобы добавить свои голоса к призыву Анат и поучить позволение Эля на строительство дворца для Ваала:

И воскликнули Ашерат с сыновьями,

Богиня и толпа ее родственников:

«Нет у Ваала ни такого дома, какими владеют боги,

Ни двора, как у сыновей Ашерат!»

Громогласно напоминают они Элю (Илу), что практически каждый бог, кроме Ваала, который сейчас является царем, имеет дворец. У Эля не было другого выбора, как разрешить строительство.

Посланцы Ашерат (Астарты) — Святой и Благословенный — были отправлены в Кафтор, где располагалась мастерская Котара-и-Хасиса. Они должны были передать божественному мастеру распоряжение Эля о строительстве дворца.

В тексте № 51 излагается эта история. Так же как Гефест был занят своим кузнечным делом, когда к нему приходит Фетида с просьбой изготовить доспехи для Ахиллеса, так и Котар-и-Хасис изображается в процессе изготовления изящных изделий в своей мастерской:

Искусные подошли к кузнечным мехам,

У Хасиса в руках были клещи,

Он погружает серебро,

Покрывает золотом,

Он льет серебро тысячами (сиклей),

Золото он льет мириадами.

Далее в тексте перечисляются красивые изделия, выходящие из его рук: стол, табуретка, сапоги, чаша и т. д. — все достойно богов.

Строительство мифического дома Ваала — предтеча возведения исторического Первого Храма Яхве в Иерусалиме. Эти два повествования органически переплетаются по причине общего исторического фона и позиций. В обоих случаях интересы бога возросли до такой степени, что он не может далее жить без дома. Библия говорит, что далее уже было неприемлемо, чтобы царь Израиля обитал во дворце из кедра, в то время как Бог все еще жил в палатке (молитвенном доме). Времена изменились; Израиль (еврейский народ) прибыл (на Землю обетованную); с изменением положения израильского народа среди окрестных народов возросли культовые требования для Бога Израиля. Мы уже видели, как возвышение Ваала до царского сана потребовало строительства дворца для него. Библейские и угаритские сведения о строительных материалах (дворец был построен из ливанского кедра и покрыт металлом) связывают мифический дом Ваала с историческим домом Яхве.

Окончательное разрешение было послано Ваалу через Анат с указанием пригласить некоторых существ (чьи личности все еще не установлены, потому что мы не можем перевести их имена), в то время как сама природа снабдит его строительными материалами. Преисполненная радости Анат мчится сквозь пространство к высотам Сафона, чтобы сообщить Ваалу хорошую новость:

Знай же, о, Ваал!

Я несу тебе вести.

Для тебя будет построен дом, как и у твоих товарищей,

Даже двор, как у твоих родственников.

Приглашай… в свой дом,

… посреди своего дворца,

Чтобы горы принесли тебе много серебра,

Холмы — самое лучшее золото,

И построй дом из серебра и золота,

Дом из камней темно-синего лазурита.

Сочетание серебра, золота и лазурита мы встречаем также в египетских и шумерских мифологических текстах. Это отражение действительного изобразительного искусства, которое прославляло кого-либо в цветовой гамме, создаваемой этими тремя материалами.

Теперь Ваал приглашает к себе божественного строителя.

После того как прибыл Котар-и-Хасис,

Он поставил перед ним быка,

Молодого откормленного теленка перед ним.

Трон был установлен так, чтобы он мог сидеть

По правую руку от Ваала Алийского,

Пока не наестся и не напьется.

Накормив и напоив гостя, Ваал приступает к делу и приказывает Котар-и-Хасису строить дворец быстро

Среди высот Сафона.

Дом должен занимать тысячу акров земли,

Дворец на десять тысяч гектаров.

Но между Ваалом и Котар-и-Хасисом возникло большое разногласие по вопросу, должны ли быть у дворца окна. В моду вошел новый тип здания: «дом-окно» (на вавилонском называемый bît-ḫillâni). Небесный архитектор рекомендовал этот новый тип здания с окном; Ваал, однако, упорно возражал против окон. Наконец, архитектор взял вверх, в результате чего соперник Ваала Мот вошел во дворец Ваала через окно. Вход Мота (т. е. Смерти) через окна — тема, отраженная в Иеремии, 9: 21 («Ибо смерть входит в наши окна, вторгается в чертоги наши, чтоб истребить детей с улицы, юношей с площадей»). Следует такой диалог между Ваалом и Котаром:

И заявил Котар-и-Хасис:

«Слушай, о, Ваал Алийский,

Внимай, о, Повелитель Облаков!

Так я не должен прорубать окно в доме,

Окно посреди дворца?»

И ответил Ваал Алийский:

«Не делай окна в доме,

Окна внутри дворца!»

И ответил Котар-и-Хасис:

«Ты еще вспомнишь мои слова».

И вновь Котар повторил свой совет, но Ваал не прислушался и добавил, что у него есть три девушки (Пидраи, Таллаи и Арсаи), которых он не хотел бы выставлять напоказ через окна всяким посторонним.

Из величественных деревьев Ливана (горный массив вдоль восточного побережья Средиземного моря в Ливане. Длина 170 км, ширина до 45 км, высота до 3083 м. В древности был покрыт густыми лесами (сейчас лишь местами) из вечнозеленых дубов, алеппской сосны и ливанского кедра. — Ред.) и отборнейших кедров Антиливана (платообразный горный массив восточнее горного массива Ливан, в Сирии и Ливане. Высота до 2814 м. Крутые западные склоны покрыты средиземноморскими лесами и кустарниками, восточные — полупустыни. — Ред.) был воздвигнут этот дворец. Затем в течение недели могучее пламя (которое нам следует сравнить с «огнем Гефеста») обжигало дом, и в конце этого срока возник сверкающий золотом и серебром дворец. Этот факт может отражать процесс плавления и нанесения драгоценного металла, чтобы покрыть оболочкой дерево и кирпичи, создавая иллюзию здания, построенного из сплошного золота и серебра. Когда этот процесс был завершен,

Возрадовался Ваал Алийский:

«Я построил свой дом из серебра,

Да, соорудил свой дворец из золота».

Затем Ваал устраивает роскошный пир в честь этого события, зарезав быков, овец и коз, годовалых телят, чтобы ублажить своих гостей.

Он пригласил своих собратьев в свой дом,

Своих родственников в свой дворец.

Он пригласил семьдесят сыновей Ашерат.

Также он пригласил к себе «специализированных божеств»: олицетворенных животных и предметы, часть которых имеют параллели в других литературах Восточного Средиземноморья. Гомер говорит об одушевленных треногах, которые приходят на пиры богов и уходят сами по себе. Это аналогично обожествленной амфоре с широким горлом в следующем отрывке. В хеттском ритуале престолы могут быть персонифицированы именно следующим образом:

(Ваал) заставил бараньих богов выпить вина;

Заставил овечьих богинь выпить вина.

Он заставил бычьих богов выпить вина,

Заставил коровьих богинь выпить вина;

Он заставил богов кресел выпить вина;

Заставил богинь тронов выпить вина;

Он заставил богов амфор выпить вина;

Заставил богинь кувшинов выпить вина.

Обратим внимание, что каждая категория приходит параллельными парами — мужчина и женщина, придавая поэтическую форму тому, что имело бы вид прозаического перечня. В тексте добавлено, что еда и питье продолжались до тех пор,

Пока боги не наелись и не напились,

А близнецы, которые сосали груди, не насытились.

Близнецами могут быть обожествленные цари. Как и в поэмах Гомера, царям в Угарите придавался божественный статус. Заметьте, что в Угарите, как и в Спарте, возможно, существовало двоевластие. Подобный тип монархии в обоих местах, похоже, был наследием от общих эгейских предков. (Скорее всего, наоборот — занесен с севера индоевропейцами. Спартанцы — потомки дорийцев, последней волны греков с севера, около 1125 г. до н. э. смявшей и подчинившей микенских греков (потомков миний-эллинов, пришедших на юг Балканского полуострова около 2200–2000 гг. до н. э.). Вспомним также двух консулов у римлян. — Ред.) На резной спинке остова царской кровати из Угарита два правителя (чья двойственность предполагает двоевластие) изображены сосущими груди богини, тем самым впитывая молоко, которое наделяет их божественностью. Посему цари Угарита обладают местом в пантеоне. В эпосе царские особы правят (или пытаются это делать) как в божественных, так и в человеческих кругах; см. Гомера, эпос о Гильгамеше.

После пиршества Ваал отправляется в поход и захватывает девяносто городов. Эти победы внушили ему такую уверенность, что он счел достаточно безопасным для себя устроить в своем доме окно.

И объявил Ваал Алийский:

«Я устрою (его), Котар — сын Яма,

Да, Котар, сын Собрания,

Пусть в доме будет открыто окно,

Створчатое окно посреди дворца».

И так Ваал последовал совету Котара.

Котар-и-Хасис рассмеялся.

Он возвысил голос и крикнул:

«Не говорил ли я тебе, о, Ваал Алийский,

Что ты последуешь моему совету?»

Он прорубил окно в доме,

Створчатое окно посреди дворца.

Все это связано с функционированием Ваала как бога бури, потому что за штормом следуют дождь и гром. Возможно, это каким-то образом связано с «окнами небесными», упомянутыми в Бытии, 7: 11 как источнике дождя (перед Потопом).

В этот внешне счастливый момент над Ваалом нависают угрозы. Его враги захватили лес и склоны гор, а его ярый недруг Мот решил отвоевать для себя право власти, заявляя:

Я — единственный, кто будет править богами,

Даже командовать богами и людьми,

Господствовать над кланами земли.

Ваал обязан связаться с Мотом в загробном мире, но предупреждает своих посланцев Гупана и Угара остерегаться Мота, чтобы он не проглотил их заживо:

Не подходите близко к богу Моту,

Чтобы он не превратил вас в ягнят в своем рту,

Да, как козленка в своей глотке.

Переговоры заканчиваются стычкой между Ваалом и Мотом в загробном мире, как мы это видим в тексте № 67. Вызов Мотом Ваала связан с победой Ваала над семиглавым Левиафаном. Возможно, Мот испытывал симпатию к силам зла, так как сам он был прежде всего разрушителем. Представ перед Мотом (приняв брошенный вызов), Ваал пришел в ужас от него, и, соответственно, всю природу охватило бесплодие:

И испугался его [Мота] Алийский Ваал,

Повелитель Облаков устрашился его.

Слово, посланное богу Моту,

Вернулось к Герою, любимцу Эля (Илу):

«Послание Ваала Алийского,

Ответ Алии, Воина:

„Привет тебе, о бог Мот!

Я твой раб, твой навсегда“.»

И ушли два посланца-бога,

Ушли, даже не присев.

Потом они обратились лицом к богу Моту

Посреди его города Хамраи.

Слышишь, трон, на котором он сидит —

Это его наследная земля.

Близнецы возвысили голоса и прокричали:

«Послание Алийского Ваала,

Ответ Алии, Воина,

„Привет тебе, о бог Мот!

Я — твой раб, твой навсегда“.»

И возрадовался бог Мот.

Капитуляция Ваала полная, поскольку он по собственному заявлению становится вечным рабом Мота. В Ветхом Завете есть два вида рабства: коренной (еврейский) раб, у которого есть право получить свободу на седьмой (последний в семилетнем цикле) год; и вечный раб, который никогда не обретет свободы от своего хозяина.

Капитуляция Ваала означала его сошествие к Моту и к смерти. Но перед тем, как сделать это, Ваал совершает половой акт с телкой, которая рождает ему сына с обличьем быка. Потом мы обнаруживаем, что Ваал умер на земле. Когда пара гонцов приносит печальную весть главе пантеона (Элю, или Латпану),

При этом Латпан — бог милосердия

Сходит со своего трона,

Садится на скамеечку на земле,

Он посыпает траурным пеплом свою голову,

Да, рассеивает пыль над своей макушкой.

Эль (Илу) также надевает специальное одеяние для траура и мучается, бродя в печали по горам и лесам. Анат тоже бродит в скорби, пока не натыкается на тело Ваала, лежащее на земле. С помощью богини солнца Шапш Анат переносит тело на высоты Сафона для захоронения, сопровождаемого многочисленными жертвоприношениями в его честь.

Затем Анат направляется (в тексте № 49) к жилищу Эля (Илу) и Ашерат, и

Она возвышает свой голос и кричит:

«Пусть возрадуются Ашерат и ее сыновья,

Да, богиня и банда ее родичей,

Потому что Ваал Алийский мертв,

Правитель, Владыка Земли, скончался!»

Следует обратить внимание, что эта мифология — космическая, не локальная. Ваал — Владыка всей Земли; это не Ваал Угарита, Библа, Тира или Сидона. Эль (Илу) и Ашерат — главные бог и богиня всего пантеона. Ваал и Анат — универсальные боги плодородия. И так далее.

Новость о том, что Ваал умер, означала, что вместо него должен быть назначен другой бог. Эль (Илу) и Ашерат, в конце концов, остановили свой выбор на своем сыне Аштаре Грозном, который заменит Ваала:

И после этого Аштар Грозный

Восходит на высоты Сафона,

Да, садится на трон Ваала Алийского.

Ноги его не достают до скамеечки,

Голова не достает верхушки трона.

Поэтому Аштар Грозный заявляет:

«Не могу я быть царем на вершине Сафона».

Аштар Грозный сходит вниз,

Сходит с трона Ваала Алийского,

Чтобы быть царем всей огромной Земли.

Хоть Аштар и стал царем Земли, по своему величию он не соответствовал масштабам царствования Ваала в Сафоне в той же степени, как и указанная выше физическая несоизмеримость.

Тем временем Анат вынашивала свое желание мести убийце Ваала. В конце концов, она спросила Мота о своем брате Ваале, и Мот признал свою вину, и тогда

Она схватила бога Мота;

Мечом она расщепила его;

Развеяла его на ветру;

Она сожгла его огнем;

Мельничными жерновами перемолола его

И в поле посадила его.

Таким образом, Мот уничтожен, но то, что существо его посажено в землю, как-то связано с будущим прорастанием почвы. Возможно, тот факт, что он проглотил Ваала, объясняет, почему тело Мота может способствовать пробуждению жизни.

Засевание почвы Мотом — прелюдия к возрождению Ваала. Сам Эль (Илу) ожидает этого радостного момента, но даже глава пантеона зависит от информации, получаемой в снах. Когда Эль увидит сны о природе, дающей свои плоды в изобилии, он узнает, что Ваал вернется к жизни:

В мечтах Латпана — бога милосердия,

В видениях Создателя творений

Небеса проливаются масляным дождем;

В руслах рек течет мед.

Латпан, бог милосердия, ликует.

Он ставит свои ноги на скамеечку;

Он улыбается и смеется;

Он возвышает голос и произносит:

«Дайте мне присесть и отдохнуть,

Чтоб душа моя могла успокоиться в груди,

Потому что Ваал Алийский жив —

Потому что Повелитель, Владыка Земли существует».

Богиня солнца Шапш, которая видит все, отправлена на поиски Ваала. Когда она находит его, он вновь вступает в бой с Мотом. Ваал напал на Мота, сбил его на землю и согнал его с трона своего царствования на семь лет. И вот на седьмой год Мот обвиняет Ваала в том, что тот подверг его семи годам уничтожения. Слова Мота относятся к тому, что сделала с ним Анат, мстя за Ваала:

Из-за тебя, о Ваал, я увидел позор;

Из-за тебя меня рассекли мечом на кусочки;

Из-за тебя меня жгли огнем;

Из-за тебя меня перемалывали в жерновах.

……………………………………………

Вскоре Мот и Ваал вновь сойдутся в смертельной схватке:

Они сцепились, как бегемоты;

Мот силен, и Ваал силен.

Они залились кровью, как буйволы;

Мот силен, и Ваал силен.

Они кусались, словно змеи;

Мот силен, и Ваал силен.

Они били, как скакуны;

Мот внизу, и Ваал внизу.

Поскольку, таким образом, бой не выявил победителя, прибывает Шапш и запугивает Мота угрозой кары Эля (Илу) в пользу Ваала:

«Слушай, о бог Мот!

Как можешь ты драться с Ваалом Алийским?

Разве не услышит тебя Бык, Эль, отец твой?

Разве не лишит тебя он своей поддержки,

Не поколеблет трона твоего царствования

И не преломит скипетра твоего правления?»

Бог Мот испугался,

Герой, любимец Эля, был напуган.

Есть другие фрагменты с Ваалом и Анат. До тех пор пока природа продолжает функционировать и нарушать свой порядок вещей, будет продолжаться конфликт между Ваалом и Мотом. Цель культа всегда состояла в том, чтобы обеспечить победу Ваала над Мотом, поддерживать семилетний цикл изобилия, чтобы население могло радоваться благодати изобилия.

Как мы уже отмечали, культ плодородия выходил за пределы поклонения Ваалу. Текст № 77 — лунный, в нем идет речь о браке Яариха (Луны) с месопотамской лунной богиней Никкаль (семитизированная шумерская Нингаль). Эта свадьба приводит к плодородию, отождествляясь с ребенком, которого невеста будет вынашивать для жениха. Текст делится начертанной линией на две части. Первая часть представляет преимущественно мужской интерес и имеет дело с ухаживаниями жениха и выплатой брачной цены. Во второй части речь идет о женщинах и приданом невесты. Мы можем завершить нашу дискуссию об угаритской мифологии брачным предложением Яариха:

Я заплачу отцу невесты ее выкуп:

Тысячу (сиклей) серебром,

Еще десять тысяч золотом.

Я пришлю драгоценности из лазурита.

Я превращу ее поле в виноградник;

Поле ее любви — в цветники.

Это значительная цена, конечно, за пределами возможности уплаты обычным человеком, но термин muhr «цена невесты» взят из реальной жизни. Кроме того, его обещание сделать ее беременной отражает реальную позицию в отношении брака, чьим назначением была дето-рождаемость. Муж уподоблялся поселянину, возделывающему почву, чтобы она принесла урожай. А женщина уподоблялась полю, которое нуждается в семенах и возделывании мужем, если она хочет иметь детей. Поэтому наш текст — hierôs gámos: свадьба богов, чье плодородие приносит земное изобилие для человечества.

Мифология Ханаана важна во многих отношениях. Ее главное значение заключается в ее воздействии на древний Израиль. И там, где Ветхий Завет соглашается с этим, и там, где Ветхий Завет реагирует против этого, ханааанская мифология продолжает влиять на нас через Библию. Легенды Угарита, как мы уже видели, имеют центральное значение для истории литературы, потому что они являются мостом между ранней литературой Древней Греции и древнееврейской литературой.

Глава 5

Минойские таблички из Крита

Примерно с 2000 г. до н. э. минойцы имели собственный рукописный шрифт, вдохновленный месопотамской и египетской системами письма, знакомыми в Восточном Средиземноморье еще с III тысячелетия до н. э. Процесс, посредством которого эти древние системы привели к изобретению критских иероглифов, — «распространение побудительных причин», а не простое заимствование. Минойцы обрели идею написания от своих предшественников; они не занимались рабским копированием месопотамской и египетской систем. Фактически минойское письмо означает большой шаг вперед по пути упрощения. Старые шрифты были весьма сложными и имели знаки, соответствовавшие всем видам слогов: закрытых слогов и даже многосложных слов. Минойская система имеет лишь открытые слоги. Она олицетворяет переход от старых, неудобных систем к алфавиту.

Наверняка минойская система не отметала весь «хлам» своих предшественников. Как и более древние шрифты, она продолжала использовать логограммы (слова-знаки) для чисел и различных товаров. Иногда она сочетает пиктограмму предмета со словом для этого предмета, произносимым по слогам. Это приводит к квазидвуязычию, что дало возможность проверки линейного письма «Б» и стало отправной точкой в расшифровке табличек из Агии-Триады на южном побережье в центрального части Крита.

Наблюдается непрерывность минойского письма начиная с критских иероглифов через различные формы так называемых линейного письма «A», линейного письма «Б» и кипро-минойской письменности до киприотских текстов, которые продолжаются до конца III столетия до н. э. И линейное письмо «Б», и поздние киприотские тексты составлены на греческом языке. Некоторые из знаков идентичны (как по форме, так и по звучанию) в обоих комплектах этих греческих текстов, несмотря на различие во времени и в месте события.

Последние киприотские надписи иногда дублируются: одна версия записана алфавитным греческим, а другая — слоговым греческим письмом. В XIX столетии британский исследователь Джордж Смит расшифровал киприотскую слоговую письменность, тем самым начав раскодирование минойского письма.

Самый большой блок минойских текстов написан линейным письмом «Б». Он состоит из примерно 4000 табличек, найденных в Кносе (Кноссе) на Крите и в ряде мест в материковой части Греции: в частности, в Пилосе и Микенах. Линейное письмо «Б» возникло в XV в. до н. э. и продолжало существовать до XII в. до н. э. В 1952 г. английский любитель по имени Майкл Вентрис преуспел в расшифровке линейного письма «Б», тем самым создав основу для чтения этих текстов. Его решение базировалось на предпосылке, что язык этого письма был греческим. Многие ученые без задержки приступили к работе над табличками со знаками линейного письма «Б», используя данные расшифровки Вентриса, и состояние дел в новой области языкознания после первых трех лет деятельности было приведено в Documents in Mycenaean Greek (Cambridge U. Press, 1956), подготовленных М. Вентрисом и Дж. Чедвиком. Хотя эти тексты имеют экономическое и административное содержание, они переносят зарегистрированную историю греческого языка назад, около 1400 г. до н. э., т. е. задолго до традиционной даты Троянской войны (около 1200 г. до н. э., традиционного считается, что греки-ахейцы осаждали Трою в 1194–1184 гг. до н. э. — Ред.). Доминирование греков на Пелопоннесе и на Крите (по крайней мере, в Кноссе) теперь уже установлено для второй половины II тысячелетия до н. э. (Пелопоннес был завоеван миниями-эллинами (с полным уничтожением предшествующей материальной культуры и, очевидно, населения) между 2200 и 2000 гг. до н. э.; Крит микенские греки захватили в первой половине XV в. до н. э. — Ред.) Но книга Вентриса и Чедвика еще отмечает и нечто иное из важных моментов; она сокрушила искусственные барьеры между Востоком и Грецией, которые до сих пор доминировали в филологической науке. Эта книга прочно опирается на клинописные и египетские свидетельства, ибо административная и экономическая система минойской и микенской цивилизаций имеет родство с другими восточносредиземноморскими странами, в которых наиболее важным единоличным культурным компонентом был месопотамский.

Скорость, с которой развивалась интерпретация табличек линейного письма «Б», объясняется их греческим характером. Область исследований Эгейского региона находится в руках классицистов, которые приветствовали новую отрасль эллинской филологии и были достаточно подготовлены, чтобы работать с ней. Еще до расшифровки линейного письма «Б» было видно, что язык, на котором были написаны другие минойские таблички с Крита, никоим образом не похож на язык табличек с линейным письмом «Б». Это могло означать лишь то, что задачей дешифровки и истолкования должна заняться другая группа специалистов.

Единственная группа текстов, написанных линейным письмом «А», достаточная для первоначального изучения, — блок из Агии-Триады, содержащий примерно 150 табличек. Их шрифт не идентичен, но весьма похож на тот, что используется в табличках, написанных линейным письмом «Б». Большинство знаков и их фонетических значений в обеих системах одни и те же. Соответственно, решение проблемы табличек из Агии-Триады стало возможным, как только Вентрис расшифровал таблички с линейнцым письмом «Б», при условии, что язык табличек из Агии-Триады относится к уже известной лингвистической группе. Проблема эта в любом случае будет полна препятствий из-за немногочисленности текстов из Агии-Триады и их ограниченного «репертуара». И все же факт, что мы знаем произношение ряда слов, чье значение зафиксировано контекстом, гарантирует возможность расшифровки, если это — язык, хорошо известный из других источников.

Мы еще не знаем языка(ов), для которых эти критские иероглифы были первоначально созданы. Но мы знаем, что Крит был полиглотом и что минойская система письма использовалась на Крите более чем для одного языка. На севере (Кносс) и на юге (Агия-Триада) Центрального Крита в XV в. до н. э. минойская система письма была адаптирована к двум различным языкам. В Кноссе это был греческий, а в Агия-Триаде, возможно, семитический язык, и мы сейчас это попробуем доказать.

В районе на юге центральной части Крита, включающем Агию-Триаду и равнину Месару, еще до времени Амарны проникало вавилонское влияние, ибо, как мы замечали в главе 1, в Платаносе (Месара) были раскопаны предметы, привезенные из Вавилонии Хаммурапи (XVIII в. до н. э.). Возможный порт ввоза — Коммос. Агия-Триада отсюда недалеко; а на «вазе Харвестера», найденной в Агии-Триаде, изображена толпа, возглавляемая лидером, чья одежда с оторочкой имеет месопотамские особенности. Соответственно, период табличек из Агии-Триады (примерно около 1400 г. до н. э. и древнее) благоприятствует использованию семитского языка, но равнина Месара конкретно известна и тем, что подвергалась вавилонскому влиянию еще до написания табличек из Агии-Триады.

В декабре 1956 г. я получил свою копию Documents in Mycenaean Greek. Для меня особый интерес представляли два обсуждавшихся в них текста. Один — табличка из Пилоса (Пелопоннес), которая подтвердила правильность декодирования Вентрисом. На ней были изображены различные сосуды, включая треноги, а также вазы с тремя-четырьмя ручками либо вообще без них. Сопровождавшие этот сосуд-пиктограмму слоги точно и обстоятельно объясняют правильные греческие названия согласно значениям, установленным Вентрисом, который увидел эту пилосскую табличку только после того, как добился успеха в декодировании. Другая табличка № 31, привлекшая мое внимание, была из Агии-Триады, на которой были изображены пиктограммы-сосуды, каждая со словом, надписанным над пиктограммами слоговым письмом. Поскольку пилосская табличка, чья греческая интерпретация не вызывает сомнения, установила эгейское использование регистрации описей сосудов с помощью пиктограмм плюс записи слоговым письмом — как на табличках с линейным письмом «Б», вполне логично предположить, что табличка № 31 из Агии-Триады — сравнительный инвентарный список сосудов-пиктограмм, сопровождаемый словами для сосудов на языке табличек из Агии-Триады. Для меня сразу же названия трех сосудов в табличке № 31 выглядели семитскими; одна из чаш была названа su-pu, вторая su-pà-la, в то время как ваза с ручкой называлась ka-ro-pà. Эти три названия сосудов появляются как в западно-, так и восточносемитских языках; su-pu похоже на угаритское sp, древнееврейское sapp— или sipp— и аккадское sapp-; su-pà-la выглядит как угаритское spl, древнееврейское sipl— или аккадское sapl-; ka-ro-pà больше похоже на аккадское karp-, чем угаритский вариант krpn. Я подготовил краткую статью по этим трем вариантам прочтения плюс совсем немного других возможных семитских слов в табличках из Агии-Триады и послал ее авиапочтой в конце декабря 1956 г. своему другу, ныне уже усопшему доктору О. Г. С. Кроуфорду для публикации в его журнале Antiquity.

Агия-Триада, табличка № 31

Кроуфорд быстро ответил и сообщил мне, что у него есть основания читать, что я нахожусь на пороге крупного открытия. Он предложил мне продолжать работу над табличками линейного письма «A» и сказал, что опубликует результаты в выпуске Antiquity за 1957 г. Его письма ко мне содержали риторический вопрос: «Чем мог быть минойский язык, кроме семитского?» Я еще не был готов зайти так далеко, но достаточно хорошо знал историю, чтобы догадаться, что семитские языки широко использовались в связях между странами в Восточном Средиземноморье в рассматриваемый период. Поэтому оставшуюся часть зимы и весну 1957 г. я провел рассматривая фотографии табличек из Агии-Триады. Моим единственным компаньоном в этом деле была моя жена Джоан, разделявшая со мной мои труды, надежды, разочарования, которые в противном случае мне пришлось бы переносить в одиночестве. У меня еще не было связей с другими исследователями минойской цивилизации; к тому же работы таких ученых, как Фурумарк, Мериджи и Гулд-Поуп, дошли до меня лишь в различные месяцы 1958 г. Возможно, это было даже к лучшему, поскольку, хотя больший объем знаний об их ценных трудах мог бы уберечь меня от некоторых ошибок в деталях, у меня было преимущество в том, что я подошел к этому вопросу, не имея груза слишком многих предрассудков и ложных допущений, существовавших на то время в разных формах.

Мои первые публикации о табличках из Агии-Триады были статьями, появившимися в сентябре и декабре 1957 г. в Antiquity. В первой статье предполагалось, что языком этих табличек был семитский; во второй — что он обладал некоторыми восточносемитскими особенностями.

Слово, означающее «вид пшеницы», которое появляется четыре раза, не оспаривается, и его значение зафиксировано определителем как пшеница, то есть ku-ni-su; это хорошо известное аккадское определение для пшеницы-двузернянки в форме, появляющейся много раз в табличках Нузу.

В этом месте мы должны сделать паузу для разъяснения ситуации читателю, который либо не знаком с древними шрифтами и языками, либо никогда не сталкивался с общими проблемами криптоанализа. Таблички из Агии-Триады — это списки, инвентарные описи и перечни распределения товаров. Большая часть ограниченного материала состоит из имен собственных, логографически написанных числительных и логограмм и определителей товаров, которые ничего не говорят нам о языке текстов. Объясним это просто аналогией: фраза вроде «сто фунтов» — очевидно английская; но «100 ф.» (в которых числительное и существительное логографические) может появиться в тексте, написанном и на других языках. Наш нынешний блок текстов из Агии-Три-ады сталкивает нас лишь с немногими десятками таких регулярных слов, как общие существительные, прилагательные и глаголы. Отдельное слово, обозначающее горшок, может быть заимствованным; но несколько слов для различных горшков, «пшеницы» (wheat) и союза «и» (and) — все на семитском — вряд ли будут заимствованными словами. Чтобы объяснить вопрос проще: язык Восточного Средиземноморья во времена Амарны, в котором u означает «и», а ku-ni-su — «пшеницу», точно так же, вероятно, семитские, как и то, что язык ядерного века — английский (не только. — Ред.), в котором «и» (and) является союзом, а w-h-e-a-t — пшеницей.

Семитский язык времени Амарны, использовавшийся иностранцами, — не классический, а провинциальный, и он полон чужеродных элементов. Таблички из Агии-Триады в этом отношении не исключение. В дополнение к коренным критским элементам мы обнаруживаем в них хурритские и западносемитские имена. Хурриты во времена Амарны (около 1400 г. до н. э.) были повсеместно. Их имена обнаруживаются повсюду в Западной Азии и в Египте; они образовали большой сегмент населения Агарита и Алалаха; они преобладают в Нузу. Слово на языке табличек Агии-Триады da-ku-se-ni — очевидно, хурритское имя Daku-šenni (вариант — Tagu-šenni). Поразительно, что ku-ni-su (c — i-) пока ограничивается Нузу (kunîšu) и Агией-Триадой (в остальных местах это kunâšu). Соответственно, Агия-Триада и Нузу разделяют особенность северного провинциального аккадского языка, обнаруженную в связи с личными именами хурритов.

Западносемитские элементы более многочисленны, чем хурритские. Имя или титул da-we-da — очевидно, западносемитское dawîd, означающее «вождь», откуда и произошло имя Давид. Da-ku-na — это Дагон — западное божество, которому поклонялись филистимляне и которое пользовалось почетом в храме Угарита. Ku-pà-nu — то же самое, что и угаритское Гупан: имя, которое носило божество в религиозных текстах, а также люди в административных табличках из Угарита. Ku-pà-na-tu также появляется в табличках Агии-Триады как имя и является идеальным семитским женским производным от Gupan— (с суффиксом-atu). Ku-pà-na-tu-na, начертанное на каменном сосуде из Аподулу (на западе от Месары), вполне может состоять из «Гупан» плюс сочетание суффиксов, которое появляется на еврейском как — ātôn (как в ‘aqallātôn: эпитет Левиафана).

Содержание табличек из Агии-Триады значительно менее важно, чем возможность того, что они являются семитскими. Идентификация их языка — вот что важно. Теперь мы видим, что микенским грекам не пришлось одалживать литературу и другие аспекты ближневосточной цивилизации из-за рубежа; вместо этого они нашли ее уже обосновавшейся на эгейской почве — точно так же, как древние евреи обнаружили ее уже укоренившейся на палестинской земле. Время Амарны в чем-то подобно классическому эллинскому времени. В оба этих периода Восточное Средиземноморье было объединено общей культурой на всей территории. В период Амарны общим знаменателем был семитский (уже отмечалось выше, что культурные корни и Древнего Египта и Месопотамии — шумероидные и шумерские. — Ред.); в эллинский век им был греческий язык. Точно так же, как христианский и римский Запад выросли из эллинской культуры, на культуре Восточного Средиземноморья периода Амарны поднялась культура микенской Греции, а также, позже, и культура воспринявших наследие завоеванных племен Ханаана древних евреев. Именно в этих рамках нам следует оценивать таблички в минойском шрифте из Агии-Триады. Они подтверждают существование вавилонских цилиндрических печатей, найденных на Крите[33].

Постскриптум

После того как эти страницы были сданы в корректуру, я получил новое издание минойских текстов, подготовленное Брайсом (op. cit.), с фотографиями улучшенного качества и рукописными копиями (hand copies). До настоящего времени я не был в состоянии сделать что-то особенное с посвящениями в линейное письмо «A», начертанными на культовых объектах в ряде мест в восточной и центральной частях Кипра. В таблице для возлияний из Палекастрона (текст I, 3) острый глаз Брайса различил группу из четырех знаков, которые я сразу же признал как ki-re-ya-tu, т. е. западносемитское слово (qiryat-), означающее «город». Сам текст начинается со слова le ya-sa- [], что на западносемитском значит «Для Y». Всеми минойскими исследователями Y считается божеством, чье имя (Ya-sa-sa-ra-mu) появляется на других шести культовых предметах из различных минойских мест. Заканчивается текст словами ki-te-te-bi. ki-re-ya-tu = западносемитское kî têṭeb qiryatu «что этот город может хорошо делать». Иными словами, эта табличка была посвящена божеству, чтобы город мог процветать. Это первая семитская интерпретация отрывка со структурой предложения, контролируемой флективными и синтаксическими особенностями. Я, соответственно, пересмотрел все тексты линейного письма «A» и обнаружил, что таблица возлияний из Кносса (текст I, 8) начинается со слова ta-nu-a-ti = финикийскому ṭanû’at «это было устроено (приношение, сделанное по обету)». Диктейская таблица возлияний (текст I, 1) начинается со слова ta-na-i —, которое похоже на активную форму того же самого финикийского корня ṭn’ «устраивать (приношение по обету)». Чаша возлияний из Аподулу (текст I, 14) начинается с ya-ta-no-? u-ya- [], что может соответствовать финикийскому ytn wyṭn’ «он дал и устроил (приношение по обету)». Часть большого кувшина из Кносса покрыта граффити (текст II, 3), включая два слога слова ya-ne: на западносемитском правильно будет писать yayn «вино», если писать минойским шрифтом.

Это достижение поднимает исследование минойского линейного письма «A» на новый уровень. Оно подтверждает правильность таких слов семитского словаря, как u (28:а:1; 117:а:1; I,4) = «и», ku-lo (в Агии-Триаде часто) «все», a-ga-nu (текст II, 2) «чаша» и т. д. в дополнение к другим семитским словам, упомянутым выше в этой главе.

Теперь мы можем подойти к западносемитским именам в документах из Агии-Триады более всесторонне. При сравнении из агия-триадских ki-re-tá и ki-re-ta-na с угаритскими krt и krtn мы видим, что имена, используемые на Крите и в Ханаане, имеют особенность добавления к личным именам суффикса — ân. Слово из Агии-Триады ka-du-ma-ne (29: 6) = угаритское qdmn и сейчас появляется как имя Cadmus (кадм, финикиец, который, по легенде, ввел в Греции алфавит) плюс — ân; mi-na-ne (Агия-Триада) (28:1:1–2; 117:a:1–2) = алалахское mi-na-an = угаритское mnn есть Min-os плюс — ân; и агия-триадское da-na-ne (126:a:1) = угаритскому da-nanu и dnn, в древнееврейском это Дан плюс — ân.

В результате мы приходим к выводу, что Крит и Ханаан во II тысячелетии до н. э. образуют единую культурную общность, пользуясь при письме в основном одним и тем же языком и употребляя многие одинаковые личные имена.

Геродот (1: 105; 2: 44; 4: 147; 6: 47 и т. д.) знал о раннем финикийском проникновении туда, где в его время была греческая территория. Но многие современные ученые все еще пренебрегают этим свидетельством, а вместо этого следуют курсу нынешних научных школ.

Выходит, что греки взяли обе свои системы письма у финикийцев: вначале минойскую слоговую, а потом алфавит.

В начале II тысячелетия до н. э. финикийцы пользовались влиянием во всем Восточном Средиземноморье. Их постепенно вытеснили индоевропейские захватчики со всех территорий к северу от сирийско-ливанского побережья. Когда микенские греки (завоевавшие Крит в начале XV в. до н. э.) заменили западносемитское (по мнению автора. — Ред.) линейное письмо «A» в Кноссе (Кносе) на греческое линейное письмо «Б» в XV в. до н. э., сдвиг в балансе сил уже набирал скорость. Но в Киликии продолжали писать на финикийском (вместе с иероглифическим хеттским) до конца VIII столетия до н. э. На Кипре (и в меньшей степени даже в Аттике) финикийцы продолжали писать на своем языке, когда уже наступил эллинский век (века доминирования классической греческой культуры).

Мы не знаем точно, что имел в виду библейский автор, когда приписывал Ною пророчество, что «да распространит Бог Иафета (т. е. его потомков, индоевропейские народы), и да вселится он в шатрах Симовых (т. е. в местах проживания семитов — потомков Сима), Ханаан же будет рабом ему» (Быт., 9: 27). Но на данный момент никакое объяснение не будет более уместным, чем то, что здесь имеется в виду индоевропейское вытеснение западных семитов, вначале прослеживаемое эпиграфически, когда греческое линейное письмо «Б» заменило финикийское линейное письмо «A» в Кноссе (Кносе).

Глава 6

Новые прочтения Гомера

В первых пяти главах была изложена проблема и представлено достаточно сравнительных доказательств для демонстрации главной идеи этой книги. Однако желательно добавить в этой главе некоторые общие и детальные наблюдения по поэмам Гомера, а по Библии — в следующей главе. Для специалиста многие из следующих замечаний, основанных на прямом смысле текста, могут показаться наивными. Но никакой прорыв ни в какой отрасли не может быть достигнут без прямоты и простоты, граничащих с наивностью.

Таблички линейного письма «Б» отражают административную сторону микенского мира. Гомеровский эпос касается аристократии и ее идеализированного легендарного прошлого. Доступный нам гомеровский текст был отредактирован последующими поколениями, но везде, где мы можем это контролировать, он, видимо, отражает «героический век» микенской Греции точнее, чем это делают поправки и корректуры. Подлинность, достоверность текста обусловлена двумя сменяющими один другого факторами. Ранний фактор — это то, что в период формирования древнегреческого эпоса (XV–X вв. до н. э.), когда композиции, ставшие основой для Илиады и Одиссеи, уже были в обращении, микенская цивилизация все еще процветала. (Автор неточен. Хронологические рамки микенского периода около 1600 г. до н. э. — последняя треть XII в. до н. э., когда микенское общество рухнуло под ударами дорийцев. — Ред.) И соответственно, гомеровская картина микенской жизни, ее институтов, артефактов и верований в принципе верна. Второй фактор заключается в том, что социальная среда этого эпоса стала настолько знакомой и почитаемой, что никто не может воспринять всерьез вольности с ней в период составления и редакции гомеровского эпоса (IX–VI столетия до н. э.). Такие авторы V в. до н. э., как Геродот и Фукидид, говорят о гомеровском эпосе как о выдающемся классическом и практически каноническом тексте Античности. Это может означать только то, что к V в. до н. э. не только составление, но и первичная передача информации и редактирование уже состоялись. Авторизованный текст Гомера по Вулгейту (англ. перевод), которым мы сейчас пользуемся, в основном тот же самый, который читали Геродот и Фукидид (классический перевод на русский язык Илиады сделал Н. Гнедич (начат в 1807 г., издан в 1829 г.). Классический перевод Одиссеи сделал В. Жуковский (1849). — Ред.). Конечно, есть вариации; но они не влияют на общий смысл. Крупные различия между различными школами гомеровских рукописей в V в. до н. э. должны быть сравнимы с расхождениями, которые существуют между Пятикнижием (Торой) иудеев и самаритян; большинство из них — орфографические и лингвистические мелочи плюс несколько тенденциозных вариантов, имеющих значение лишь в плане соперничества разных идей, но не влияющие ни на композицию в целом, ни даже какую-то крупную ее часть.

В более поздний период, скажем во времена Птолемея, различные тексты Гомера отличались друг от друга так, как, например, древние рукописи Ветхого Завета, найденные в Кумране[34].

Археологические открытия то и дело реабилитируют и защищают тексты от гипотез критиков, и в результате гомеровский эпос становится все более заслуживающим доверия зеркалом времени и духа микенского (Позднеэлладского) периода (около 1600 — около 1125 гг. до н. э.).

Ключ к пониманию микенской цивилизации лежит в ее международном положении в рамках Восточного Средиземноморья в течение второй половины II тысячелетия до н. э. Микенская Греция располагалась на северо-западной окраине цивилизованного мира во времена Амарны. Самой фундаментальной нитью в ткани того мира была месопотамская, но после «века Хаммурапи» (XVIII в. до н. э.) Месопотамия уже больше не обладала той мощью или решительностью, чтобы напрямую достичь окрестностей Эгейского региона. (Хотя бы потому, что воинственные индоевропейские племена, завоевавшие в 2300–2000 гг. до н. э. Малую Азию, образовали здесь в XVIII в. до н. э. могучее Хеттское царство. А в 1600 (или 1595) г. до н. э. хетты взяли и разграбили Вавилон. — Ред.) Однако месопотамское влияние было настолько сильно внедрено в хурритские, хеттские, финикийские и другие культуры Восточного Средиземноморья, что через них оно упорно продолжало сохраняться в Леванте[35]. В поэмах Гомера Месопотамия, Вавилон или Ассирия не упоминаются, но вместо них — Египет, Финикия, Сирия, различные страны Анатолии, Кипр и т. д., через которые месопотамская культура влияла на Запад.

Гомеровская легенда имеет свой способ сообщения нам, что минойская/микенская цивилизация была тесно переплетена с культурой семитов-финикийцев. (Финикийцы (как и хананеи) — народ, возникший от смешения коренного несемитского населения, обладавшего значительными кльтурными и технологическими достижениями, и пришлых (из соседних пустынь) кочевников-семитов. В ходе семитизации (в течение III тысячелетия до н. э.) этого региона семитский язык возобладал. — Ред.) Илиада, 14: 321–322 называет Феникса дедушкой Миноса по материнской линии. Это древний способ обозначения родства между финикийцами и минойцами. Археология подтверждает ранние культурные связи между этими двумя народами.

В гомеровском эпосе часто упоминается Египет. Так, например, Одиссея, 4: 229–232 описывает Египет как страну, в которой изобилие как лечебных, так и ядовитых снадобий, где каждый — врач. Это поэтическое утверждение можно свести к прозаической истине. Ни один народ в далекой Античности не имел более блистательной медицинской истории, чем египетский. Медицинские папирусы — отличительные вехи в истории диагностики, медицины и хирургии. Как мы уже видели в главе 3, греческий эпос вобрал в себя многое из египетской литературы.

Ни один из народов Восточносредиземноморского региона не был однородным. Египтяне из Дельты почти не понимали речь египтян из Сиены и Элефантины. Некоторые евреи пасли, как их предки, скот, другие жили в городах. И у греков существовали различия столь глубокие, как между афинянами и спартанцами классических времен. Троянские союзники состояли из многих народов, говоривших на разных языках (Илиада, 4: 437–438).

Каждый народ в Восточносредиземноморском регионе имел свою собственную индивидуальность, но также, во взаимодействии, и общую почву с другими народами. Евреи и микенские греки наверняка отличались друг от друга, однако, наверное, меньше, чем жителей Верхнего Египта. Последние были привязаны к своей земле, в то время как греки и евреи были весьма подвижны и легко перемещались.

И Илиада, и Одиссея имеют в Восточном Средиземноморье предшественников. Илиада в той мере, в какой это касается истории отвоевания Елены, имеет предшественника в угаритском эпосе о Крете. Нареченная жена Крета Хурраи была похищена у него в Удуме. Крет соответствует Менелаю, Хурраи — Елене, а Удум — Трое. Хурраи называют самой красивой в гареме первенца царя Пебела, который правит Удумом. Так что Пебел соответствует Приаму, а его первенец — Парису. Тема троянской Елены также проходит красной нитью, как мы видели, через повествования Патриархов. Гнев Ахиллеса из-за женщины также возникает, хотя и с лишенным вкуса лаконизмом, в истории с Самсоном. Жену Самсона отдают другому мужчине, из-за чего им овладевает гнев, после чего он долго мстил филистимлянам (рассказ на эту тему (обида и драка из-за женщины) можно было услышать во все века в любой деревне. Так что Ахиллес здесь ни при чем. — Ред.). Очень важна филистимлянская среда в истории Самсона, потому что филистимляне происходили из Эгейского региона[36].

Сюжет Одиссеи имеет в литературе древнего Ближнего Востока более подробных предшественников, чем сюжет Илиады. В том, что относится к эпизодическим странствованиям героя, которые завершаются его возвращением домой, отмечается сходство еще с эпосом о Гильгамеше. Оба текста начинаются с описания героя, который путешествует повсюду, набираясь огромного опыта. Сходство не ограничивается такими общими местами. Например, как Гильгамеш отвергает предложение брака со стороны богини Иштар, так и Одиссей отклоняет предложение брака со стороны богини Калипсо. И все же было бы ошибочным считать сюжет Одиссеи слишком тесно связанным с таковым эпоса о Гильгамеше. Одиссея часто упоминает Египет, поэтому нам не стоит удивляться при находке рудиментов сюжета Одиссеи в египетской литературе. В литературе Египта Среднего царства две композиции проливают свет на Одиссею. Одна из них — роман о Синухе, в котором рассказывается о придворном, странствовавшем по Палестине и Сирии как изгнанник, но который, в конце концов, после многих приключений смог возвратиться домой. Другая — это история моряка, потерпевшего кораблекрушение, который после того, как был вынесен на берег волшебного острова, вернулся в Египет, груженный подарками. Эпизод о стране феаков в Одиссее безошибочно возвращает нас к острову моряка, потерпевшего кораблекрушение. Обратим также внимание, что Сказка потерпевшего кораблекрушение, как и Одиссея, имеет морской фон (в отличие от Синухе). В поздней египетской литературе (в период расцвета микенской цивилизации) сцена действия переносится в Средиземноморье — Злоключения Унуамона (были написаны в X в. до н. э. и описывают события XI в. до н. э., а микенская цивилизация пала под ударами дорийцев в последней трети XII в. до н. э. — Ред.). Унуамон отправляется с официальной миссией, в ходе которой он проходит через ряд рискованных предприятий в различных прибрежных местах и на островах перед тем, как благополучно вернуться домой. Этот тип историй, естественно, был популярен среди различных людей, которые пускались в морские предприятия по Средиземному морю. Заметим, что во всех этих историях (о. Гильгамеше, а также в египетских сказках) появляется тема nóstos (возвращения домой).

По всему Леванту истории, написанные и устные, расходились через различные категории мобильных социальных слоев населения. В те времена, как всегда, хорошими переносчиками рассказов были моряки. Занятые торговлей (в том числе между разными странами) купцы в те времена так же были склонны развлекать друг друга (и своих клиентов) историями, как это делают коммивояжеры и сегодня. Военные истории циркулировали преимущественно через наемников; а эгейские воины часто служили наемниками. Мы должны в большой мере отнести передачу письменных литературных произведений на счет таких школ писцов, как в Эль-Амарне, где египетские юноши обучались аккадскому языку, копируя и изучая литературные тексты вавилонян. Как мы уже заметили, фрагменты эпоса о Гильгамеше были найдены в Палестине и Анатолии; и совсем не исключено, что его фрагменты когда-нибудь будут обнаружены на Крите в окрестностях Агии-Триады или в крайнем случае где-нибудь на равнине Месара. Литература распространялась в устной форме и еще одним мобильным слоем общества — гильдией менестрелей.

Менестреля всегда были рады видеть, где бы он ни появился. Ни один праздничный стол не обходился без его песни. Считалось, что бродячие певцы, по-настоящему вдохновленные музой или Аполлоном, способны пересказать реальные события, как если бы они сами были там или слышали эту историю. Так, например, в Одиссее, 8: 487–520 по просьбе Одиссея Демодок поет о Троянском коне и разграблении Трои так подробно, будто он сам присутствовал там. То есть певец Демодок, «преисполненный богам» (Одиссея, 8: 499), а далее Фемий — «певец богоравный» (Одиссея, 16: 252). Создатель Илиады призывает муз, живущих в сенях Олимпа, поведать ему, кем были данайцы и их владыки, потому что мы, смертные, слышим лишь «молву» и «ничего не знаем» (Илиада, 2: 484–6). Эпическая поэзия — плод божественного вдохновения (Илиада, 1: 1), и как таковая она столь же правдива, как и оракулы, и по то же причине. Не случайно предсказания (вроде дельфийских) формулировались в том же гекзаметре, что и эпос. И то и это рассматривалось как слово бога, а посему заслуживало одинакового способа выражения[37]. Гильдия певцов по причине божественного вдохновения ее членов пользовалась почетом и уважением повсюду (Одиссея, 8: 477–481). Их профессия требовала от них не только повторения древнего репертуара, но и добавления новых песен, потому что клиентура очень любила самые последние песни (Одиссея, 1: 351–2)[38].

Музыка являлась искусством, поощряемым самыми могучими из героев. Ахиллес изображен развлекающимся игрой на лире (Илиада, 9: 185–186). Давид в Библии изображается играющим «рукою своею на струнах» (1 Цар., 18: 10) при дворе Саула. После того как Давид бежал ко двору Анхуса, филистимлянского царя города Гат (Геф), мы должны представить его себе распевающим в филистимлянском Гефе, используя местные музыкальные инструменты. В Псалме 8 говорится: «Начальнику хора. На Гефском орудии. Псалом Давида» (стих 1). См. также Псалмы, 81: 1; 84: 1 (в обоих говорится: «На Гефском орудии»).

Из текстов Илиады и Одиссеи мы узнаем, что героические истории, вошедшие в творения Гомера, имели хождение в большом количестве, и из этой массы поэт выбирал необходимый материал. Поэт мог начать описание исторических событий Илиады с гораздо более ранней хронологической даты, но он сознательно решает начать со ссоры, происшедшей между Ахиллесом и Агамемномом (Илиада, 1: 6). Точно так же Одиссея, 1: 10 обращается к богине: «Скажи же об этом что-нибудь нам, о Зевесова дочь, благосклонная муза». Поэтому Одиссея начинается с места, выбранного вдохновленным поэтом. Если бы поэт этого пожелал, она могла бы начаться на каком-нибудь более раннем этапе исторических событий. Таким образом происходило накопление литературных повествований, циркулировавших между бардами. Поэт-творец, создавший поэму наподобие Илиады или Одиссеи, мог выбирать главную тему повествования, придавать своему творению намеченную форму и, работая в рамках матрицы традиции и уже существовавших материалов, создать шедевр, который навсегда останется востребованным.

Древние библейские сочинения (например, Пятикнижие (Тора иудеев) и книги пророков) показывают ту же тенденцию развития. (Пятикнижие написано в IXVII вв. до н. э., окончательная редакция в V в. до н. э., книги пророков написаны в VIII–V вв. до н. э. (книга Даниила — во II в. до н. э.) В их написании использовались более ранние труды. (При написании, например, начала Бытия использовалось культурное наследие Вавилонии, которое, в свою очередь, основывалось на достижениях шумерской культуры. — Ред.)

Илиада и Одиссея отличаются большим драматизмом и цельностью, нежели ранние еврейские писания, но тем не менее включают в себя и более старые циклы. Истории Беллерофонта, Феникса, Мелеагра, Ниобы и Эдипа — примеры догомеровских историй, извлеченных и весьма эффективно включенных в гомеровский эпос.

Совершенство произведений Гомера и Библии, каждое из них в своем роде, — это кульминация длительного литературного развития в Восточном Средиземноморье. Устаревшее допущение, что каждое из них было чудесным откровением среди примитивных народов, никогда не имело смысла априори. Догомеровская и до-библейская литература Месопотамии, Египта и Угарита показывает нам, где находятся истоки происхождения древнегреческих и древнееврейских классических произведений.

В настоящее время перед нами стоит проблема воспринять гомеровский эпос таким, каким он был на фоне сопутствующего материала, присущего Ближнему Востоку. Если этого не делать, греческий эпос окажется вне рамок своего исторического развития и будет помещен в искусственное положение. Один достойный исследователь Гомера выделил сцену, где Ахиллес извлекал из ножен свой меч, чтобы убить Агамемнона, но его удерживает Афина, посланная Герой, и это дается как пример инноваций создателя Илиады. Однако, как мы уже видели ранее, сходная сцена наблюдалась в Угарите, где, правда, две богини удерживают Ваала от применения меча против неприкосновенных послов, которые приносят оскорбительное требование. Соответственно, сцена эта — не инновация в Илиаде, она, возможно, является частью древних легенд; возможно, эта тема уже была древней, когда ее использовали в цикле о Ваале и Анат в Угарите во времена Амарны (около 1400 г. до н. э.). Значимость эпоса — не в новизне главной идеи, а в превращении старого материала в некое величественное целое, где даже традиционные клише имеют волшебное очарование и часто создают иллюзию специально приготовленных для отрывка, который нам довелось прочесть.

Приведем еще один пример из недавней литературы: Седрик Х. Уитмен (в работе «Гомер и героическая легенда») противопоставляет позицию Агамемнона духовности Ахиллеса. Агамемнон дал возмещение за то, что в начале Илиады «увлек из кущи» наложницу Ахиллеса Брисеиду (взамен Хрисеиды, которую Агамемнону пришлось вернуть отцу). Агамемнон возвращает Брисеиду, поклявшись, что «руки не поднял, к ложу неволя ее иль к чему бы то ни было нудя» (Илиада, 19: 261–262). Кроме возвращенной женщины, Ахиллесу принесли 7 треножников, 20 «блестящих лоханей», 12 «коней пышногривых», 7 «жен непорочных, работниц искусных» (помимо «румяноланитой „Брисовой дочери“») и 10 талантов золота (около 300 кг). Ахиллес после клятвы Агамемнона принял извинения и дары и возложил вину за то, что произошло, на Зевса, а затем произнес: «К завтраку, други, спешите, а после начнем нападенье!» (Илиада, 19: 275). Подобное поведение знакомо нам и в других эпических произведениях стран Восточного Средиземноморья. Так, Крет желает Хурраи точно так же, как Ахиллес — Бри-сеиду. Крет отклоняет золото, серебро, лошадей, колесницы и прочие ценные дары, предложенные Пебелом, а вместо этого настаивает на том, чтобы ему вернули девушку. Насколько мы можем утверждать, Крет (в отличие от Ахиллеса) остался равнодушен к материальным благам и взял лишь свою возлюбленную Хурраи. В данном случае герой более древнего угаритского эпоса выглядит более духовным, чем Ахиллес в более позднем греческом эпосе, потому что Ахиллес в конце концов принимает дары (вместе с Брисеидой), а Крет отказывается от материальных ценностей до самого конца. Очевидно, нет необходимости в этом неблагоприятном сравнении[39]. Более важным является наше понимание того, что и угаритский, и гомеровский варианты проистекают из одной и той же базовой легенды. Беззаветная любовь к конкретной женщине (несмотря на подкуп) — часть репертуара царского эпоса, появляющаяся на Ближнем Востоке в результате миграции сюда индоевропейцев.

Исследователей беспокоит утверждение в Одиссее, 19: 179, что Минос начал править Кносом (Кноссом), когда ему было девять лет. Древние цари должны были напрямую общаться с богами. Столь важные функции требовали со стороны царей зрелости. Однако Минос — это особый царь. Он получил это право от Зевса («собеседник Крониона мудрый» (Одиссея, 19: 179). Удивительная роль Миноса подкрепляется и фактом, что в столь нежном возрасте девяти лет он был в состоянии выполнять роль царя.

Нравы и обычаи, взятые из реальной жизни, часто общие для героев Гомера и Ближнего Востока. Когда Нестор видит Агамемнона бродящим в ночи, он спрашивает, не ищет ли тот друга или сбежавшего меска (мула или лошака) (Илиада, 10: 84). Это имеет некую параллель с блужданиями Саула в поисках пропавших ослиц (1 Цар., 9: 3). (Связь весьма отдаленная — Саул еще не был царем, а Нестор просто спросил (спросонья, «голову с ложа поднявши»). — Ред.)

В Одиссее, 24: 214–320 Одиссей решает испытать своего старого отца Лаэрта. Обратим особое внимание на строку 240, где Одиссей принимается выведывать «притворно-обидною речью» нужную информацию у престарелого отца. Лишь в 24: 318–319 Одиссей не выдерживает, чувствуя сострадание к отцу, вынуждающее его прекратить обманывать Лаэрта и сказать ему правду. Мотив поддержания невинных или любимых людей в неведении и беспокойстве перед тем, как сообщить им счастливую правду, появляется в египетской истории о Красноречивом поселянине и в библейской истории Иосифа.

Наставления поберечь чувства женщины, чтобы печальная весть не заставила ее страдать от излишних слез, — часть этого репертуара. Крет говорит своему сыну Илху не сообщать Октавии, что он (Крет) тяжело болен, потому что она так чувствительна (Угарит, 125: 31–35). Подобным образом Телемах приказывает Эври-клее не говорить Пенелопе о его отъезде одиннадцать — двенадцать дней, чтобы «от плача у ней не поблекла свежесть лица» (Одиссея, 2: 376).

Когда сын Зевса (по другой версии, внук сына Зевса, также Сарпедона) Сарпедон встречает свою судьбу, Зевс выражает горе по своему сыну, который должен погибнуть от руки Патрокла, и «росу кровавую с неба послал на троянскую землю» (Илиада, 16: 459–461). В Египте функция осадков с неба заменена Нилом, который оплодотворяет почву. Соответственно, библейская кровавая река (Исх., 7: 19–25) — это еврейский (на египетской земле) эквивалент «кровавой росы» в Илиаде. У нас есть коренные египетские высказывания этого способа выражения несчастья: например, «поистине река крови» (что есть пессимистическое описание Египта).

Еще одна из «казней египетских» также находит параллель у Гомера. Ахейцы, сражающиеся за тело погибшего Патрокла (Илиада, 17: 366–369), окутаны мраком, хотя все другие бьются «под воздухом ясным» (Илиада, 17: 370–373). Надо помнить, что «тьма египетская» также была селективной. Египет был окутан тьмой, за исключением жилищ евреев, в которых «был свет» (Исх., 10: 21–23).

Во времена кризиса всегда в реальной жизни раздражает, если кто-то тратит драгоценное время на вспоминания, обращения к прошлому. И все-таки длительные воспоминания в критической ситуации — это некое приспособление эпоса, чтобы повысить напряжение, в котором находится читатель. Пространные воспоминания Нестора в Илиаде, 11: 655–761 напоминают нам воспоминания Утнапишти о потопе в эпосе о Гильгамеше (табличка 11). В обоих случаях поэты привносят монолог, чтобы довольно эффективно донести до читателя главную проблему.

Брови на лице называются «черными» в отрывках Илиады, 1: 528; 17: 209 и т. д. В угаритском эпосе о Крете у героини Хурраи брови из лазурита. Также в египетском тексте о моряке в Сказке потерпевшего кораблекрушение у змея брови (и борода) из лазурита. Скульпторы древнего Ближнего Востока часто инкрустировали брови своих статуй лазуритом.

По всему Ближнему Востоку, как мы уже заметили, красный цвет (фактически красновато-коричневый) — это цвет, уместный для мужчин, а светлый — для женщин. Частота находок красной охры в местах раскопок древних городов предполагает, что мужчины красились соответствующим цветом (охру использовали еще первобытные люди. — Ред.). На картинах Египта и Крита весьма часто встречаются темно-красные мужчины и светлые женщины. Воины на картинах этрусков красного цвета. Крет красил себя краской, чтобы подготовиться к церемонии. А двое самых героических евреев Ветхого Завета — Исав и Давид — изображаются красными от природы, тем самым показывая, что они рождены героями. Цвет xanthós (золотисто-желтый) в применении к героям вроде Ахиллеса, возможно, означает не только «белокурый» или «светловолосый» (белокурым, как и все индоевропейцы (до определенного смешения), был и филистимлянин Голиаф (1 Цар., 17: 42), но и красноватый. По тому же принципу leuk-ṓlenos (буквально «белорукая») прилагался к богиням и женщинам. Плутарх (Древние обычаи спартанцев, № 2 в томе III издания Лёба Moralia. С. 439) утверждает, что спартанцы носили красные одежды, потому что красный цвет — мужской, а также он обладал свойством пугать неопытного врага и не выдавать цвет крови в случае ранения.

Наилучшим примером крупного эпизода в греческом эпосе с близостью к известным восточным источникам как в целом, так и в деталях является история Одиссея в стране феаков. Огромная волна Посейдона разметала плот Одиссея, который он построил (из двадцати бревен) на острове, где жил с Калипсо (Одиссея, 5: 365–371). Подобным же образом спасся египетский моряк, когда волны потопили его корабль. Феаки были необычным народом; Одиссея, 6: 201–205 рассказывает нам об их чудесной природе и о том, как дороги были они бессмертным богам и как они жили «от народов других в стороне». Остров в египетском тексте — также чудесное место, где живет гигантский говорящий змей. Алкиной просит Одиссея пересказать истории о славных делах феаков после возвращения домой к жене и детям (Одиссея, 8: 241–245). Змей просит египетского моряка вспомнить о нем, когда он вернется в Египет; он также предсказывает, что моряк вновь увидит свою жену и детей. Читатель Одиссеи никогда не сможет проверить правдивость истории, потому что феакийский корабль, который отвез Одиссея на родину, будет разбит Посейдоном (что и случилось), а город феаков Посейдон «задвинет высокой горою» (феакийцы тут же бросились приносить в жертву Посейдону двенадцать быков, поэтому, возможно, ситуация разрешилась благополучно. — Ред.) (Одиссея, 13: 152, 177). Остров моряка, потерпевшего кораблекрушение, исчез после того, как моряк покинул его. И Одиссей, и египетский моряк отплыли домой, нагруженные дарами, полученными от хозяев.

Повсеместно считалось, что боги бессмертны и всеведущи. Этот принцип утверждается в Бытии, 3: 22, где Бог говорит, что человеку, поскольку он добился знания добра и зла, не дозволяется обрести бессмертие: «Вот Адам, стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». У Гомера боги в теории знают все (Одиссея, 4: 379 — «Все ведать должны вы, могучие боги»; Илиада, 2: 485 — «Вы, божества, — вездесущи и знаете всё в поднебесной»), но все же они могут оставаться в неведении и обманывать друг друга. Даже Зевс не обладает иммунитетом от обмана своей женой Герой по причине незнания. Также и в египетской и месопотамской мифологии боги часто оказываются жертвами невежества и обмана. Более того, боги даже могут умереть, несмотря на доктрину божественного бессмертия. В Илиаде, 5: 388 говорится о том, что Арей, связанный Эфиальтесом и Отосом, погиб бы, если бы мачеха этих двух «Алоидов огромных» не позвала Гермеса, который спас бога. Отдельные боги умирают в смягчающих обстоятельствах и в древней мифологии Ближнего Востока. Бог Кингу был приговорен к смерти в вавилонском эпосе о сотворении мира. В творении Софокла (Антигона, 5: 199–200) говорится о мщении, которое поразит людей и осквернит алтари.

Тесность уз, связующих религиозные верования греков и народов Западной Азии, подтверждает величие гор как места пребывания богов. Олимп для греков то же, что Сафон для ханаанцев: священное горное место нахождения пантеона богов. Фактически священная гора не фиксируется ни в одной из широко распространенных легенд. Горой Бога может быть Синай, Иерусалим, Геризим (Эбал или Эйваль), Кармель и т. д., в зависимости от времени, места и среды обитания Библии. Для греков, населявших юг Балканского полуострова, Зевс был богом, резиденцией которого был Олимп (хотя стоит помнить, что в греческом мире было несколько гор, называвшихся Олимпом); для критян Зевс был богом горного массива Ида (Ида — земная родина Зевса); для троянцев он был богом Троянской Иды (Илиада, 24: 290–291). По всему греческому миру (например, в материковой Греции, на прилегающих островах, в землях подвластных Трое — Троаде у пролива Дарданеллы, в древности Геллеспонт; или в Ионии) поклонялись одному пантеону богов, но существовали также и различные культы местного характера. Олицетворение священной горы могло меняться от культа к культу, в местных масштабах. Это относится и к Ханаану, где Ваал обожествлялся как Ваал конкретной общности людей или близлежащего горного святилища. Древние признавали универсальность Зевса или Ваала; но их культовая практика часто связывалась с Зевсом или Ваалом их собственной местности. Пророк Иеремия явно одобрял только универсальный монотеизм, но осуждал региональный, в соответствии с которым каждый город имел своего собственного бога. Но простого верующего не волновали такие теологические несоответствия. Такой же локализм встречается и в Месопотамии, причем дело доходило до того, что ассирийские цари часто перечисляли Иштар Ниневийскую и Иштар Эрбильскую (Арбельскую) как двух разных богинь.

Зевс — это «отец и бессмертных и смертных» (Илиада, 1: 544 и др.). В Угарите Эль (Илу) не только отец «семидесяти богов», но он еще и «отец человечества». В главной еврейской легенде с ее монотеистской ориентацией у Бога нет других божеств, которые могли бы быть его отцом, но отцовство Бога по отношению к человечеству — основная тема (Второзаконие, 32: 6: «Сие ли воздаете вы Господу, народ глупый и несмысленный! Не Он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал тебя и устроил тебя?»).

Несмотря на политеизм народов Восточного Средиземноморья, монотеистские тенденции всегда присутствовали даже в таких полностью политеистических обществах, какие мы находим у Гомера и в египетской литературе. Ибо theós может означать «Бог» (с прописной буквы «Б») у Гомера, как в египетском языке. Геродот (3: 40) сообщает, что Амасис сказал Поликрату, что «Божество» (т. е. Бог) ревниво. Интересно, что в Древней Греции и Египте можно найти не только признаки монотеизма, но и ревность как атрибут Бога. Ревность Господа — один из частых атрибутов Бога в Библии; например, в Десяти заповедях: «Не поклоняйся им (т. е. другим богам. — Авт.) и не служил им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня» (Исх., 20: 5).

Боги передвигаются с огромной скоростью, что тогда для людей было технически недоступно. Например, Гера перемещается со скоростью мысли (Илиада, 15: 80–83). В угаритских поэмах боги путешествуют «тысячами акров, мириадами гектаров». Хотя современный образ действия не позволяет использовать площади вместо расстояний для измерения скорости, угаритская идиома красочно описывает высокую скорость, с которой перемещаются боги.

Встреча людей лицом к лицу с богами была вещью маловероятной. Иаков успешно боролся с божеством, а потом заявил: «Я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя» (Быт., 32: 31). Здесь явно подразумевается, что обычно увидеть Бога лицом к лицу для смертного человека означает гибель. Когда Гедеон столкнулся лицом к лицу с Ангелом Господним, он был печален («увы мне»), но «Господь сказал ему: мир тебе, не бойся, не умрешь!» (Суд., 6: 22–23). Согласно легенде (Второзак., 34: 10), «не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицом к лицу». И на этом фоне мы можем вернуться к Одиссее, 6: 329, где Афина Паллада не являлась Одиссею, потому что опасалась «мощного дяди» (Посейдона), который упорствовал гнать Одиссея.

Когда персонажи эпоса или сказания выполняют важное дело, их сопровождают боги. Одиссея, 21: 196, 201 утверждает, что Одиссей мог вернуться на Итаку только «демоном вдруг приведенный каким» (21: 196) или «царь наш Зевес, о когда бы на наши молитвы ты отдал нам Одиссея!» (21: 201). Подобным образом Беллерофонт достиг Ликии «под счастливым покровом бессмертных» (Илиада, 6: 171). Обратим внимание на Исход, 23: 20: «Вот, Я посылаю перед тобою Ангела Моего охранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое Я приготовил»; и Числа, 20:16: «И воззвали мы к Господу, и услышал Он голос наш, и послал Ангела и вывел нас из Египта».

Боги под видом странников могут посещать города, чтобы проследить, жестокие ли там люди или справедливые (Одиссея, 17: 483–487). Еврейская легенда воплощает ту же самую мысль; сравните Бытие, 18: 20, которое сообщает: «И сказал Господь: вопль Содомский и Гоморрский, велик он, и грех их, тяжел он весьма. Сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет; узнаю» (это, кстати, иллюстрирует факт, что боги не всегда были всеведущими, но могли, совсем как люди, расследовать ситуации лично на месте для того, чтобы проверить сообщения).

Было бы ошибочным считать, что истории о пребывании богов среди людей — обязательно выдумки или галлюцинации. До сих пор существует общества, в которых посторонние люди, которые ведут себя определенным образом, считаются богоподобными. (Например, после пребывания русского ученого Н. Миклухо-Маклая на острове Новая Гвинея (в 1871–1872, 1874 и 1876–1877 гг.) среди папуасов возник его культ. — Ред.) Когда странники кажутся богоподобными, они вселяют страх, который предшествует пожертвованиям. В Одиссее, 16: 181–185 говорится, что Телемаху Одиссей показался «одним из богов, владык беспредельного неба». В Книге Судей (13: 3–11) Ангел Господень говорит бесплодной женщине, что она забеременеет и выносит сына, который спасет свой народ.

Атрибуты отдельных богов в любом пантеоне часто имеют параллели в другом пантеоне. Посейдон говорит, что построил стены Трои (Илиада, 21: 446–447). Так же как «и заложены стены не семью ль мудрецами?» — стены Урука в самом конце эпоса о Гильгамеше («о все видавшем»). Посейдон также выделяется как бог, который преследовал Одиссея (Одиссея, 1: 20: «Посейдон лишь единый упорствовал гнать Одиссея»); сравните с Эллилем, который единственным из богов был недоволен спасением Утнапишти от потопа (Эпос о Гильгамеше, Таблица XI). Посейдон ненавидел Одиссея за то, что тот ослепил сына Посейдона циклопа Полифема. Посейдон не может убить Одиссея, но заставляет его странствовать вдали от дома (Одиссея, 1: 74–75): такая судьба хуже, чем смерть, — так считал не только Гомер, но и многие другие творцы легенд Ближнего Востока, включая Египет и Израиль.

Река в стране феаков персонифицирована как божество в Одиссее, 5: 445–450. В Кодексе Хаммурапи Река, в которой производились ордалии (так называемый «суд божий» — в данном случае в воде; подобные испытания могли проводиться также огнем), персонифицируется как божество. В Угарите «Море» Ям персонифицируется и как бог, и как властитель.

Гефест представляет для нас особый интерес, потому что его коллега в Угарите (то есть Котар-и-Хасис) является выходцем из Кафтора (Крита), так же как и Гефест имеет связи с критской Идой. Оба бога связаны с огнем. У Гомера огонь может называться «пламенем Гефеста». Особый характер этого огня лучше всего выражен в Илиаде, 21: 331–376, где именно Гефесту поручается нейтрализовать наступающую реку Ксанф огнем. В Угарите дворец Ваала завершается строительством после недели специального обжига, предпринятого Котар-и-Хасисом. Сравним действие огня в Исходе, 32: 24 (когда по наущению Аарона из унесенного из Египта золота евреи сделали себе золотого тельца, которому хотели молиться, за что «народ необузданный» был наказан — люди Моисея перебили около трех тысяч человек. Исх., 32: 27–28).

То, что Гефест и Котар-и-Хасис изображаются умельцами, создающими прекрасное оружие, украшения и мебель, не удивительно, а обусловливается их ролью в пантеоне богов. Однако стоит отметить, что оба являются архитекторами и строителями дворцов для богов. Так, Илиада, 20: 10–12 сообщает, что Гефест соорудил дом Зевса на Олимпе с «переходами блестящими». Одна из главных сцен в угаритской мифологии — планирование и сооружение Котар-и-Хасисом дворца Ваала на Сафоне из кедровых бревен, покрытых металлом.

Гарпии Гомера — это духи бури, которые могут брать людей, не оставляя после себя никаких вестей (Одиссея, 1: 241). Мы даже можем сравнить кульминационное несчастье, которое обрушилось на семью Иова в Иове, 1: 19: «И вот большой ветер пришел от пустыни, и охватил четыре угла дома, и дом упал на отроков, и они умерли; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе». Различие между тем, что никто не приносит вестей, и только одним спасшимся, чтобы донести эту историю, — не столь непреодолимый барьер между гомеровскими духами бури и ветром из пустыни евреев.

На всем древнем Ближнем Востоке, как мы наблюдали ранее, два божественных имени часто соединяют в одно, в рассматриваемом случае это Амон-Ра. Яхве-Элохим — еврейский случай. Угарит полон примеров, иногда бессоюзных (например, Кадиш-Амрар), более часто с соединением (например, Кадиш-и-Амрар, Котар-и-Хасис и т. д.). У Гомера мы можем отметить Смерть и Судьбу («Кто между нами двумя судьбой обречен на погибель» (Илиада, 3: 101). Мощь и Сила встречается у Гесиода (Теогония, 385) и повторяется как одна из драматических персон в «Прометее прикованном». Другие примеры — Страх и Ужас (Теогония, 934) и Сон и Смерть (Теогония, 758), хотя каждые из них изображены как ужасные боги (во множественном числе). Такие сочетания в угаритском иногда рассматриваются как грамматическое единственное число, а иногда дуалистически. Геродот (8: 111) рассказывает о сатирическом вмешательстве божественных Убеждения и Необходимости в конфликт Фемистокла и Андрианов, у которых Фемистокл хотел забрать деньги, но столкнулся с отказом из-за их божественной Бедности и Импотенции.

Гомеровские боги (как и герои, которые верят в них) часто разъезжают в колесницах с впряженными в них лошадьми. (Следует помнить, что конские колесницы были введены индоевропейскими завоевателями, проникшими на Ближний Восток с Балканского полуострова после 2000 г. до н. э.) Угаритские боги, однако, довольно часто ездили на ослах, за одним исключением: Рефаим (или тени мертвых), которые правили конскими колесницами. Загробная жизнь была для аристократии, даже несмотря на то, что единственное общество на земле, достойное описания в эпосе, было героической аристократией. Соответственно, поскольку божественные тени мертвых были ушедшими из жизни героями, было естественно, что в своей Валгалле они разъезжали на конских колесницах.

В гомеровской концепции богов есть особенность явно индоевропейского происхождения, никогда не проникавшая в семитскую среду. Нередко Гомер приводит эквивалент человеческой терминологии на языке богов. Например, река, которую люди называют Скамандр, богами зовется Ксанф (Илиада, 20: 73–74). Понятие языка богов появляется в санскрите, в греческой, древней германской и хеттской литературах. Оно не проявляется в египетских и семитских текстах, потому что египтяне никогда не сомневались, что боги говорят на египетском языке, и, по крайней мере, некоторые из семитов (определенно евреи, которые никогда не сомневались, что Бог и ангелы говорят на иврите) не могли себе вообразить, чтобы боги говорили на любом другом языке, кроме их (семитов) собственного.

Гомеровское царствование отличается от более поздних концепций, которые дошли до нас, причем в нем царская каста резко отличается и находится значительно выше, нежели обычная знать. У Гомера мы не можем говорить о великих царях, а только о царьках. Приам — царь не очень большой державы — Троады. Более того, его сын Александр (или Парис) называется «базилевсом» (царем) (Илиада, 4: 96), хотя даже не он, а его отец был верховным правителем Трои. Любой член «героической знати» — особенно если у него под командованием были какие-либо войска — мог называться «царем». Антиной стремился добиться права царствовать на Итаке через брак с Пенелопой, хотя он и погиб до осуществления своих планов. И все-таки он заслуживал титул царя, потому что принадлежал к аристократии, имевшей право на такое царствование.

Поскольку цари являлись правящим классом, царь большую часть своей власти извлекал внутри своего класса, в зависимости от численности войск под его командованием. Ахиллес был царем мирмидонян (Илиада, 16: 211). Однако Агамемнон был выше Ахиллеса, потому что был царем большего количества людей (Илиада, 1: 281 — «повелитель народов несчетных»). Агамемнон с его сотней кораблей командовал самым крупным и лучшим отрядом в войске ахейцев (Илиада, 2: 577–578), а поэтому его поставили во главе всего ахейского войска. Когда мы читаем в Бытии, 14, что Авраам, имевший отряд из 318 «рабов своих, рожденных в доме его», возглавлял коалицию, которая включала трех аморитских вождей племен (по именам Эшкола, Анера и Мамре), мы можем допустить, что отряд Авраама был самым крупным из четырех. Конечно, трудно сравнивать союзный отряд из нескольких сотен плохо вооруженных кочевников и стотысячное войско ахейцев на 1186 кораблях, войско, обладавшее хорошим защитным и иным вооружением (точно таким же, какое имели родственные ахейцам филистимляне).

В то время как страна феаков лежит за пределами реалий этого мира, социальные институты островитян более-менее соответствуют фактической социологии того времени. Алкиной, верховный правитель страны, изображается возглавляющим двенадцать подчиненных царей. Эти двенадцать очень похожи на вождей амфиктионии[40] с высшей властью (Алкиной), поставленной над ними. Когда Алкиной решает наградить Одиссея дарами, он приказывает двенадцати «царям»-басилевсам принести эти дары (Одиссея, 8: 387–395).

Право царя на власть могло прекратиться по болезненности и дряхлости пожилого возраста. Старый Лаэрт когда-то был правителем на острове Кефалиния (Одиссея, 24: 378). И все-таки, когда он достиг печального и тяжкого пожилого возраста, его сын взял в свои руки управление Итакой. В Одиссее сам Одиссей изображается царем, хотя Лаэрт все еще жив. Более того, Лаэрт не живет во дворце Одиссея. Вытеснение отжившего свой век царя его сыном появляется и в легенде о Крете, и в истории Израиля, где наиболее заслуживающий внимания пример — восхождение Соломона на трон, в то время как достигший преклонного возраста Давид все еще был жив.

Не всегда можно было быть уверенным, что отцу наследует его сын. Одиссея, 1: 394–404 сообщает, что на Итаке было много «достойнейших власти и старых и юных», которые могли бы стать преемниками Одиссея, но в любом случае Телемах настаивал на том, что он сохранит за собой владение его домом и рабами, которых оставил ему Одиссей. В Израиле, хотя Давид вырвал силой царствование у дома Саула, он чувствовал себя обязанным отдать имущество Саула наследнику (внуку) Саула (2 Цар., 9: 7).

Если мертвы и царь, и его наследник, то ожидалось, что имуществом распорядятся согласно обычаю. В Одиссее, 2: 331–336 говорится, что в случае смерти Телемаха женихи собирались поделить имущество Телемаха, а дом отдать Пенелопе и ее будущему мужу.

Царь имел право не только раздавать дары, но и отбирать их назад, если он так решит (Илиада, 1: 299). В Угарите мы встречаемся с царскими подарками, выданными или переданными новому фавориту, как только пожелает правитель. Когда Иов (Иов., 1: 21) заявляет, что «Господь дал, Господь и взял», он приписывает Богу право, которым пользовались цари. Фактически суть теократических идей Израиля — Бог — это высший и вечный правитель, имеющий право подарить или передать царские прерогативы. Так, пророк Самуил говорит царю Саулу: «Ныне отторг Господь царство Израильское от тебя, и отдал его ближнему твоему, лучшему тебя» (1 Цар., 15: 28). То, что цари в Израиле имели право передать дары, которые они сделали, видно из 2 Цар., 16: 4, где Давид дает Сиве то, что он даровал прежде Мемфивосфею.

Внутри аристократического сословия ранг значил много. На пирах каждый получал свою долю соразмерно статусу. Выражение типа «пир для всех» (Одиссея, 8: 98; 11: 185 и т. д.) означает на деле «пир по уважению», ибо гости не были равны. На пиру, во время которого Самуил пожелал показать Саулу его статус, повар по указанию Самуила положил перед Саулом «плечо и что было при нем» (1 Цар., 9: 24). Это было «отложено» для Саула «у себя», показывая заслуженное уважение, выказываемое будущему царю на «пиру по уважению». См. Илиаду, 1: 460–461 в отношении мясистых бедер и «сырых останков» как привилегированного угощения богов (Илиада, 1: 460–461), остальное же было съедено на пиру ахейцами (Илиада, 1: 468).

Составлявшие аристократию воины награждались земельными наделами за их участие в походах и завоеваниях. И в Греции, и в Израиле вертикальная структура общества была во многом похожей. Завоеватели были воюющей и правящей прослойкой; побежденные аборигены были низведены до положения рабов или поденщиков. В Греции, где около 1125 г. до н. э. греки-дорийцы с севера покорили микенских греков, дифференциация завоевателей и побежденных по классовому признаку сохранилась на Пелопоннесе в Спарте и подчиненных ей землях (в Лаконии и Мессении). Покоренное население, называвшееся илотами, работало на земле; илоты считались собственностью государства. Каждый полноправный спартанец получал надел с прикрепленными к нему илотами. В Израиле же «весь народ, оставшийся от Амореев, Хеттеев, Ферезеев, Евеев, и Иевусеев, которые были не из сынов Израилевых, детей их, оставшихся после них на земле, которых сыны Израилевы не могли истребить, Соломон сделал оброчными работниками до сего дня.

Сынов же Израилевых Соломон не делал работниками; но они были его воинами, его слугами, его вельможами, его военачальниками и вождями его колесниц и его всадников» (3 Цар., 9: 20–23). В промежутке между военными кампаниями аристократия пользовалась преимуществами поместного дворянства. Вооз в Книге Руфь (2: 1) называется «человеком весьма знатным», но, поскольку история разворачивается во время мирного промежутка времени, он описывается управляющим своего обширного домашнего хозяйства с жнецами и другими работниками. Одиссей во время войны мог храбро и умело сражаться, но он так же хвастается своим знанием аграрного дела, как и военного (Одиссея, 18: 365–386); в частности, Одиссея, 18: 371–375 в части умения Одиссея пахать на быках. Эта сторона жизни героев также проявляется и в еврейских повествованиях. «Пришел Саул позади волов, с поля…» в 1 Цар., 11: 5. Еще раньше, в «патриархальный век», Исаак показан умелым поселянином: «И сеял Исаак в земле той, и получил в тот год ячменя во сто крат: так благословил его Господь» (Быт., 26: 12).

Хорошее состояние (физическое и моральное) и поведение, манеры царя были серьезными вещами, ибо считалось, что они влияют на соответствующее состояние страны и народа. В Одиссее, 19: 109–114 утверждается, что беспорочный царь, который «страха Божия полон» и «повелитель могучий», правя людьми справедливо, приносит плодородие земле, деревьям, скоту, «кипят многорыбием воды». Эта концепция не ограничивается эпосом; эта идея имела распространение во всем Восточном Средиземноморье и прилегающих районах в течение всей Античности. Софокл (Эдип-царь, Эписодий первый) говорит: «Молю богов: ослушнику земля да не вернет посева урожаем, жена не даст потомства…» — из-за грехов царя. В 2 Цар., 21: 1–2 говорится о трех годах голода, выпавших Израилю во время правления Давида из-за того, что его предшественник Саул «умертвил Гаваонитян»; и голод бы не прекратился, если б Давид не дал компенсацию уцелевшим гаваонитянам (которые были «из остатков Амореев», т. е. родственное евреям кочевое племя из пустынь Аравии. Давид выдал гаваонитянам по их требованию семь человек из потомков Саула, и гаваонитяне их повесили). Когда Давид опрометчиво провел перепись населения в Израильско-Иудейском царстве, его прегрешение могло по слову Господа принести лишь голод, или военный разгром, или моровую язву (2 Цар., 24). Давид выбрал моровую язву и затем принес жертвы Господу.

Среди союзников Агамемнона и Приама существовало несколько разновидностей царствования. В Илиаде 12: 310–328 идет речь том, что ликийцами правили одновременно два царя: Сарпедон и Главк. Превосходя самых лучших воинов Ликии на поле брани, они заслужили почести богов и сидели на особых местах на пирах, где они «насыщаются пищею тучной, вина изящные, сладкие пьют, но зато их и сила дивная: в битвах они пред ликийцами первые бьются!». Их одновременное царствование показывает, что в Ликии было двоецарствие. В более поздние времена спартанцы поддерживали двоецарствие с двумя одновременно правившими линиями Гераклидов. Мадианитян возглавляли два князя — Орив и Зив (Суд., 7: 25). В Судьях, 8 мадианитянами правили два царя Зевей и Салман.

Широко распространено понятие о божественном назначении царей. Благосклонность богов может менять одну династию на другую или передавать власть от одной ветви царствующего дома другой. Илиада отражает соперничество за царствование в Трое между ветвями Приама и Анхиза одной и той же семьи. Сын Анхиза Эней «гнев… питал на Приама», который не оказывал ему должные почести, хотя он (Эней) был храбрым воином (Илиада, 13: 460–461). Ахиллес говорит Энею, что он надеется править Троей, в Илиаде, 20: 178–186; и Посейдон предсказывает, что Эней станет царем среди троянцев и царствовать будут «он и сыны от сынов, имущие поздно родиться» (Илиада, 20: 306–308). Во времена, описываемые в Судьях, правление у евреев постоянно менялось от племени к племени и от одного человека к другому. Саул ознаменовал начало стабильности, но этого было недостаточно, чтобы гарантировать правление его рода над всем Израилем. Еврейская теория состояла в том, что дух Господа перешел от Саула к Давиду.

Для любого претендовавшего на членство в микенской аристократии было необходимо наличие неких божественных предков. Эта мысль постоянно поддерживается в гомеровском эпосе. Нечто подобное есть и в некоторых частях Ветхого Завета, переживших времена монотеистического очищения. Бытие, 6: 4 прямым текстом сообщает о божественном отцовстве древних героев: «Сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди».

Существует много разновидностей божественного происхождения. Например, незамужняя девушка (parthénios) Полимела, дочь Филаса, родила от Гермеса сына Эвдора. Претензии девушки были приняты, и инцидент разрешился почетным образом, ибо Филас не только нянчил и ласкал Эвдора, как собственного сына, но после рождения Эвдора герой Эхеклес женился на Поли-меле («браком с нею сопрягся торжественно») после преподнесения бесчисленных даров в период ухаживания за нею.

Более часто мать была замужней женщиной. Полидора родила Менесфия от речного бога Сперхея, но официально она родила его Бору, сыну Периера, который открыто женился на ней (Илиада, 16: 173–178). Это важный момент для понимания древней теории героической генеалогии, ибо он отражает отцовство на двух уровнях: человеческом и божественном. Наследование человека происходит от его человеческого отца, но его качественное превосходство среди смертных проистекает от его божественного отца. Когда Одиссей говорит: «Зевесом отцом» (Одиссея, 23: 306), это не значит, что он позабыл, даже на момент, что является сыном человека Лаэрта. Зевс часто помогал забеременеть благородным дамам, но не столько из желания удовлетворения своей страсти по женщинам, но и потому, что божественное отцовство было необходимым для подкрепления претензий на аристократическое происхождение. Одиссей — супермен, потому что он потомок Зевса (Автолик, отец Одиссея Антиклеи, был внуком Зевса); но он и царь Итаки благодаря своему человеческому отцу Лаэрту. Иисус имел божественное происхождение благодаря зачатию Марии от Духа Святого; но он имел право царствования над евреями от смертного Иосифа, бывшего потомком Соломона и Давида (Мф., 1). Исаак являлся наследником своего человеческого отца Авраама, но Сарра, женщина в возрасте (90 лет), забеременела следующим образом: «Призрел Господь на Сарру, как сказал; и сделал Господь Сарре, как говорил. Сарра зачала и родила Аврааму сына в старости его…» (Быт., 21: 1–2).

Если бы сыном Зевса, или Эля (Илу), был лишь один герой, у нас были бы основания рассчитывать на то, что великий бог пощадит его; но если вся героическая аристократия — божественного происхождения, то Зевс (или Эль) не может спасти своего сына человеческого, не расстроив порядок вещей. Зевс в действительности мучался оттого, что сыну его Сарпедону суждено умереть, но Гера напомнила Зевсу, что много сыновей богов сражаются под Троей и что, если Зевс пощадит своего сына, другие боги сделают то же самое для своих сыновей, так что «ропот жестокий возбудишь» (Илиада, 16: 445–449). Хотя Крет и был сыном Эля (Илу), ему тоже угрожала смерть, как и всем другим смертным.

Терминология Гомера, несомненно, имеет тонкости, которые заслуживают внимания. Лаомедон был отцом Гикетаона, потомка (отрасль) Ареса (Илиада, 20: 238). Идоменей утверждал, что он «громовержцев потомок» (Илиада, 13: 449), т. е. потомок Зевса, а потом продолжает объяснять, что Зевс родил Миноса, Минос родил Девкалиона, а Девкалион родил Идоменея (Илиада, 13: 450–453)[41].

Гектор, сын Приама, хвастается тем, что является сыном могущественного Зевса, в Илиаде, 13: 54 (Иисус называется Сыном Господа в Деяниях, 3: 13, 26; 4: 27, 30; сравните титул Давида («отца нашего») в 4: 25 и титул Крета «сын Эля»).

Когда Ахиллес хвастается в Илиаде, 21: 189 своим превосходством в предках, интересно отметить, что он не обосновывает свои претензии тем, что его мать — богиня Фетида, но заявляет, что его дед Эак был рожден Зевсом. И это возвышает Ахиллеса над Астеропеем, чей дед был всего лишь Аксий — речной бог (Илиада, 21: 157–160, 190–191).

Божественные матери, видимо, так же переживали за своих человеческих сыновей, как и смертные матери. Фетида горюет о судьбе своего сына (Илиада, 1: 414) точно так же, как богиня Нинсун печалится по поводу опасных занятий ее сына Гильгамеша.

Есть и другие примеры божественного материнства (например, Эней был рожден Афродитой от Анхиза), но гораздо чаще герои родятся у человеческих матерей от отцов-богов. Никто не может быть уверен в своем отце, как говорит нам Одиссея, 1: 214–223. Даже боги не уверены в своем отцовстве. Богиня Эйдофея осторожно говорит о Протее: «Он, говорят, мой отец» (Одиссея, 4: 387). Подобным же образом Телемах со всей уместной осторожностью об Одиссее: «Мать уверяет, что сын я ему, но сам я не знаю: ведать о том, кто отец наш, наверное, нам невозможно. Лучше б, однако, желал я, чтоб мне не такой злополучный муж был отцом; во владеньях своих он до старости б поздней дожил. Но если уж ты вопрошаешь, то он из живущих самый несчастливый ныне, отец мне, как думают люди» (Одиссея, 1: 211–216).

Как можно быть уверенным в своем отце в мире, где боги оплодотворяют человеческих дочерей? Такого рода вещи происходили не только в Греции, но, как мы уже видели, и среди людей во времена Ноя до Потопа (Быт., 6: 1–4). Это понятие важно не только для изучения ранней языческой Античности, но также и для поздней Античности, когда язычество было вытеснено иудаизмом, христианством и исламом. Когда новая религия заменяет старую, боги старой часто сохраняются в виде демонов в новой. Вельзевул был великим богом языческой Античности, но в Новом Завете он появляется как Царь демонов. Имеется в наличии большое собрание магических текстов из Вавилона эпохи персидской династии Сасанидов, призванных изгонять демонов. В этих текстах, в большинстве своем еврейских и христианских, индоиранские божества, именуемые daiva, появляются в качестве демонов. Но интересна не только терминология; демоны этих текстов постоянно являются женщинам в виде их мужей и оплодотворяют их. В результате имена клиентов всегда женские, потому что никто не мог быть уверен в отцовстве. Не столь важно, подхватили ли эти идеи евреи или христиане Месопотамии от греков или иранцев, ибо и у греков, и у иранцев такие понятия существуют. Греческое язычество отражается в текстах (например, Гермес — дружески настроенный бог, помогающий людям так же, как он делает это в греческих легендах со времен Гомера); но иранский элемент даже крепче, если судить по терминологии и словарю имен собственных. Эта тема имеет огромную важность, потому что демонология интересовала Запад со времен зарождения христианства до практически наших дней. Именно распространение иудохристианской религии низвело языческих богов до ранга демонов.

Среди странных понятий о предках можно отметить претензию на происхождение от какого-нибудь знаменитого дерева или камня (Одиссея, 19: 163). Такие идеи — не только шаловливые выдумки Гомера. Иеремия (2: 27) рассказывает о людях, которые «говорят дереву „Ты — мой отец“, а камню „Ты родил меня“».

Очень часты одноименные предки. Дардан основал Дарданию, где позже был построен Илион (Троя) (Илиада, 20: 215–216)[42]. Таким же образом от Ила пошло название Илион, а от Троса (отца Ила) — Троя (Илиада, 15: 215; 20: 230–232). Дети Израиля именуются по своим предкам, и каждое из двенадцати племен (колен) носит имя одного из сыновей Израиля. Крета считали предком критян.

Выражения вроде «сыны ахейцев» — типологически такие же, что и еврейские «сыны Израиля» или «сыны Иуды», и, видимо, происходят от связанных с ними социальных систем (государственных образований). В то время как индивидуальные личности часто именуются «сынами того-то» (без их собственного личного имени), иногда их называют «отцом того-то»; например, Одиссей называет себя «отцом Телемаха» (Илиада, 4: 354). У семитов похожие определения (например, арабское Abû-Fulân «Отец того-то»).

Для описанного Гомером общества кодифицированный закон не являлся нормой. Идея кодексов, может быть, была знакома просвещенным кругам еще с создания месопотамских торговых колоний в Малой Азии и в Восточном Средиземноморье. Но даже в самой Месопотамии суды не ссылались на кодексы при вынесении решений, а скорее действовали согласно обычаям и общепринятому мнению. Специалисты по Ассирии прочли тысячи судебных протоколов и контрактов, не содержавших ни единой ссылки на какой-нибудь кодекс. Тот вид закона, который отражен в гомеровском эпосе, — «прежде богов вопросите, чтоб сведать, какая их воля» (Одиссея, 16: 403) — совокупность божественных предсказаний, которыми регулировалось человеческое сообщество. Это во многом повторяет еврейскую концепцию Торы, которую евреи называют Законом (иначе — Пятикнижие). Очень малая часть Торы является законом в строго юридическом смысле. Дух Торы — это скорее прорицания типа «и сказал Господь Моисею» (Числ., 1: 1, 48; 2: 1; 3: 5, 11, 14 и в различных местах). Первоначальная форма этих прорицаний была устная, а не письменная. Греческие драматурги все еще придерживаются старой точки зрения, что незыблемые законы богов имеют преимущественное значение перед законодательными актами, выработанными людьми («закон богов, не писаный, но прочный», Антигона, 2 (серия «Библиотека всемирной литературы», т. 6 «Античная драма», с. 196). Даже раввинский иудаизм, делающий такой большой акцент на писаный закон, ставит в теории устный закон на одну ступеньку с писаным законом, которые оба проистекают из тех же самых Откровений на Синае.

Греки, как и народы Ближнего Востока, прибегали к ордалиям (суду божьему), когда не было иного основания для вынесения приговора в суде. Антигона (1, «Античная драма», с. 190) упоминает об испытании огнем для доказательства чьей-то невиновности. В Исайя, 66: 16 говорится: «Ибо Господь с огнем и мечом Своим произведет суд над всякою плотью…», сравним 43: 2 («Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя, пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя»), где говорится об общей среде для ордалий: огне и воде.

Каждое общество имеет свои легенды в отношении того, насколько близкими могут быть родственные отношения между двумя людьми, намеревающимися вступить в брак. Алкиной женится на Арете, дочери своего брата Рексенора (Одиссея, 7: 61–66). Интересно сравнить еврейский закон, который явно разрешает мужчине жениться на племяннице (но определенно не разрешает женщине выходить замуж за племянника).

Когда Навсикая захотела, чтобы Одиссей женился на ней, она просто исходила из предположения, что он согласится остаться с ее народом (Одиссея, 6: 244–5). Синухе оставался с народом своей жены до тех пор, пока не решил вернуться в Египет, при этом покинул ее (и их совместных детей) навсегда. Именно это специалисты по Ассирии называли erêbu-браком. Законы Средней Ассирии содержали положения, а также и терминологию для этого вида брака. В Бытии был свой смысл, когда в нем заявлялось, что «оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть» (Быт., 2: 24). Брак Иакова с Рахиль и Лией предполагал то, что он остается в их семьях, потому что Бытие, 31 изображает его уход с женами и детьми из дома Лавана как незаконное бегство. Брак Самсона также, видимо, был из категории erêbu, ибо он пришел повидаться с женой в дом ее отца и «сказал: „Войду к жене моей в спальню“, отец ее не дал ему войти» (Суд., 15: 1). Моисей также вступил в erêbu-брак с Сепфорой, ибо они продолжали жить с ее отцом Иофором. Из гомеровских, египетских и библейских примеров вытекает, что erêbu-брак был особенно распространен, когда мужчина женился на иностранке на ее родине. Но Бытие, 2: 24 и ассирийские законы предполагают, что erêbu-брак мог происходить и по-другому.

Отношения между Пенелопой и женихами — одна из самых интересных тем для социологического исследования в гомеровском эпосе. Ситуация, рассматриваемая, например, в Кодексе Хаммурапи № 133–135, предусматривает, что, если муж схвачен, его жена не может покинуть его дом и выйти замуж за другого, пока муж не оставит ее со средствами для существования. Одиссей оставил свою жену хорошо обеспеченной. Тем не менее картину осложняли другие соображения. Он отсутствовал так долго, что вполне обоснованным было бы предположить, что он умер, и замужество его вдовы за любым знатным человеком с Итаки возвысило бы последнего до ранга преемника Одиссея. Более того, развлечение женихов вело к расходованию имущества Одиссея, правами наследования которого обладал Теле-мах. В Кодексе Хаммурапи главная забота в семейной жизни связана со следующим поколением и правами наследования, необходимыми для его благосостояния. Из практических соображений Телемах хотел бы, чтобы его мать ушла (Одиссея, 19: 533), а ее родители тоже хотели, чтобы она вышла замуж во второй раз (Одиссея, 19: 157–161). Телемах уже стал мужчиной, способным вести собственное хозяйство без подсказок матери (Одиссея, 19: 160–161). Однако ему было неудобно выгонять мать против ее воли (Одиссея, 20: 343–344), хотя он был готов дать щедрые подарки, если мать добровольно выйдет вновь замуж (Одиссея, 20: 342). Необходимо сравнить все эти аспекты ситуации с древними законами и обычаями Ближнего Востока.

Поведение Пенелопы во время ожидания возвращения мужа или в любом случае откладывание повторного замужества с кем-либо еще по отношению к Одиссею восхищает. Тем не менее из текста мы узнаем, что ее позиция непрактична в отношении ее сына и родителей, которые горячо желают ее нового замужества.

Когда захваченные женщины были фаворитками среди наложниц их похитителей, их можно было скорее считать женами, чем любовницами. Так, Брисеида названа женой Ахиллеса в Илиаде, 9: 336 и 19: 297–298. Прекрасная Сара (которая была представлена Аврамом как сестра) была взята в гарем фараона женой, за которую Аврам получил скот и рабов (Быт., 12: 19).

Когда замужняя женщина захвачена кем-то другим для себя самого, последний доставляет проблемы себе самому. И когда он — царь, он навлекает несчастья и на своих подданных. Елена — это погибель для троянского сообщества, в которое она была принята (Илиада, 3: 159–160). Когда Сару забирает фараон (в данном случае она была представлена как сестра, и фараон честно заплатил Авраму натурой — скотом и рабами, и «Авраму хорошо было ради ее» — Бытие, 12: 17), то фараон и дом его были поражены «тяжкими ударами» Господа (Быт., 12: 17–18); а когда Авимелех забирает Сарру (опять Авраам сказал, что она его сестра), то Бог пришел ночью к Авимелеху во сне и «сказал ему: вот ты умрешь за женщину, которую ты взял; ибо она имеет мужа» (Быт., 20: 3), после чего Авимелех возвратил Сарру Аврааму и дал в придачу «мелкого и крупного скота, и рабов и рабынь» (Быт., 20: 14).

Одиссея, 19: 399–404 сообщает, что Эриклея родила младенца Одиссея на колени своего деда по материнской линии Автоликона, чтобы последний смог дать ребенку имя. Мы можем сравнить рождение внуков Иосифа на его коленях в Бытии, 50: 23. Различие между тем, что мать кладет ребенка на колени предка, и тем, что предок принимает роды прямо из лона матери при рождении, не существенное, а второстепенное (мнение автора, очевидно, что разница большая. У индоевропейцев мужчины роды не принимали. — Ред.). Можно также отметить, что Автоликон назвал ребенка Одиссеем (Одиссея, 19: 409), что означает «сердитый»; такая этимология личных имен — чрезвычайно частая вещь в Библии.

Махаона, этого безупречного врача, называли «Асклепия мудрого сын» (Илиада, 4: 193–194) или «Асклепиев сын» (Илиада, 4: 204). Члены любой конкретной гильдии рассматривались как особые типы людей, происшедшей от какого-то общего предка. Так, например, все врачи считаются происшедшими от Асклепия, точно так же Бытие, 4: 20–22 утверждает, что Иавал был предком всех скотоводов, живущих в шатрах, что Иувал был предком всех играющих на гуслях и свирели и что Тувалкаин был предком всех медных и железных дел мастеров (кузнецов). Фактически это схоже с Миром идей Платона, в котором все объекты — всего лишь отражения идеальных прототипов. Самый искусный врач — Асклепий, все остальные — всего лишь его копии. Шумеры приписывали все профессии, виды искусств и ремесел божественным прототипам: что предвосхищает более близко платоновской формулировке. (Это иллюстрирует ближневосточную подоплеку элементов классической греческой философии. Было бы ошибочным делать вывод из книги вроде данной, что Ближний Восток оказал влияние на Грецию только в области литературы. Мы не предполагаем, что шумеры дали миру философов вроде Сократа, Платона и Аристотеля. На деле сравнение Илиады или Одиссеи с эпосом о Гильгамеше или угаритским эпосом показывает, что шумеры и семиты никогда не производили подобного Гомеру. Мы говорим лишь то, что греки достигли совершенства, но не в вакууме; и археологические открытия показывают нам, что они использовали наследие древних соседних цивилизаций, строя свою цивилизацию. Это касается греческой науки и философии, а также греческой письменности и литературы.)

Гильдии были замкнутыми корпорациями, внутри которых рождались их члены. Единственным исключением было усыновление. Табличка Нузу N, VI: 572 регистрирует усыновление, в котором приемный отец обязан обучить своего приемного сына своему ремеслу. Свод законов Хаммурапи (№ 188) (сравните хеттский кодекс № 200Б) регулирует подобные усыновления. По Кодексу Хаммурапи считалось уголовным преступлением обучиться ремеслу через усыновление, а потом пытаться уклониться от исполнения сыновних обязанностей.

Члены гильдии, считавшиеся отличными от остального населения, часто жили уединенно. В эпосе о Гильгамеше (11: 35) говорится о граде — народе и старцах. У евреев были «города левитов» (Лев., 25: 32), где левитам «всегда можно выкупать» дома. Месопотамцы создавали торговые колонии, где у их тамкаров были свои дома и управления.

Во всем эпосе делается акцент на социальный престиж артистов. Как мы уже неоднократно отмечали, среди главных персонажей злодеев не было. Даже лидеры среди женихов изображаются достойными похвалы, как, например, «Антиной с Евримахом прекрасным сидели особо, прочих вожди, перед всеми отличные мужеской силой» (Одиссея, 4: 628–629). Описываемые люди — избранные, а не заурядные; например, «свободные ль, взятые им из народа? Или наемники? Или рабы»? (Одиссея, 4: 643). «Избранная молодежь» Итаки, в отличие от наемников или рабов, «все молодые, из самых отличных» (Одиссея, 4: 652). Эта особенность «избранных людей» подчеркивается в Египте и Израиле, как мы отметим позднее.

В дискуссиях молодежи полагалось уважать возраст. Когда Диомед обращается с советом к своим старшим, он предваряет свои замечания просьбой, чтобы старшие (герои) на него, самого младшего среди них, не сердились за его высказывания (Илиада, 14: 111–112). Это натуральная особенность действительной жизни. (Для индоевропейцев был характерен строгий патриархат и почитание старших. — Ред.) У евреев Елиуй, сын Варахиилов, предваряет свое обращение к старшим таким образом: «Я молод летами, а вы старцы; поэтому я робел и боялся объявлять вам свое мнение» (Иов., 32: 6–7).

Гостеприимство считалось краеугольным камнем добродетели. Эпос включает в число больших добродетелей не только защиту странника, но и небольшие формальности, которые соблюдаются, когда принимается гость. Подготовка и предложение напитков изображается в гомеровских поэмах, и в угаритской литературе, и в Библии. Также характерно для греческих и угаритских текстов, чтобы хозяин спрашивал гостя, зачем тот пришел. Например, Илиада, 15: 90–91: Фемида после того, как Гера приняла у нее чашу, спросила: «Что ты, о Гера, приходишь, таким пораженная страхом? Верно, тебя устрашил громоносный супруг твой Кронион?» В Илиаде, 1: 202 Ахиллес принимает Афину с вопросом: «Что ты, о дщерь Эгиоха, сюда низошла от Олимпа?»

Не только хозяин, но и гость несет обязанности. Телемах говорит женихам: «Может меж вами от хмеля вражда загореться лихая; кровью тогда сватовство и торжественный пир осквернится: само собой прилипает к руке роковое железо» (Одиссея, 16: 293–294). И в угаритских текстах, и в библейской Книге притчей Соломоновых выражается отвращение к раздорам во время пиров. Еще одно нарушение гостями правил поведения на пиру состояло в нескромности по отношению к женщинам в залах. Ваал из Угарита проклинает развязность в отношении служанок на пирах, точно так же, как Одиссей жалуется на женихов, развращавших его служанок-рабынь. («Двенадцать из них, поведеньем развратных» (Одиссея, 22: 424) Одиссей повесил на одном канате: «Петлями шею стянули у каждой; и смерть их постигла скоро: немного подергав ногами, все разом утихли» (Одиссея, 22: 472–473).) Плутарх (Жизнь Тесея, 30: 3) упоминает о наглости гостей-кентавров, проявляемой к женам их хозяев.

Ничего не было хуже, чем бродить, не имея дома, по земле. Посейдон покарал Одиссея не смертью, но заставил его скитаться вдали от дома в течение многих лет (Одиссея, 1: 74–75). Как мы видели во введении, даже убийцы, скитавшиеся, чтобы избежать мести, являлись объектом жалости. Убийство само по себе было достаточно плохим делом, но позиция в отношении убийцы была мягче той, которой мы придерживаемся сегодня. Некоторые из самых великих героев были убийцами и были наказаны за свои преступления изгнанием. Патрокл в юности убил сына Амфидамаса во время ссоры в процессе игры в кости. И поэтому Менетий привел своего сына Патрокла к Пелею (Илиада, 23: 85–90), который защитил его в своем доме, где Патрокл стал закадычным другом Ахиллеса. В Исходе, 2: 12 также величайший из евреев, Моисей, был убийцей. Он убил (и закопал в песок) какого-то египтянина («Посмотревши туда и сюда, и видя, что нет никого, он убил египтянина, и скрыл его в песке») (Исх., 2: 12) и заплатил за свое преступление бегством и многими годами изгнания.

Цареубийство (или, более точно, убийство одного из царского рода) было особенно тяжелым преступлением. Амфином отговаривает от убийства Телемаха, потому что «царского сына убийство есть страшно-безбожное дело; прежде богов вопросите, чтоб сведать, какая их воля» (Одиссея, 16: 401–403). Нежелание Давида убить своего врага Саула и его семью проистекает из отвращения к цареубийству; ибо Давид был не из тех, кто стеснялся кровопролития в других обстоятельствах (поголовно уничтожая людей соседних, нееврейских племен: «А народ, бывший в нем [городе Равве], он вывел, и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами Аммонитскими» (2 Цар., 12: 31).

Когда убивали человека, его душа могла найти покой в Аиде только после того, как будут сделаны соответствующие жертвы. Например, Ахиллес принес в жертву двенадцать знатных пленников-троянцев, чтобы умилостивить душу Патрокла[43]. С другой стороны, кровь Авеля взывала из земли, потому что Каин убил его и никаких приношений не было сделано. Самым худшим видом смерти было «смертию… подлого умирать» (2 Цар., 3: 33), как умер Авенир. Вероятно, примерно такой же вид смерти имел в виду Телемах, когда предсказывал женихам смерть «так же без платы, погибнете в доме, разграбленном вами» (Одиссея, 2: 145), если они будут упорствовать в своем возмутительном поведении (что и произошло в песни 24).

Религиозные параллели между Гомером и Библией сильны благодаря культурному обмену в этом регионе. Когда встречаются народы различных культур, они легче обмениваются религиозными идеями, в то время как куда труднее обменяться более сложными научными и технологическими идеями. Кроме того, все люди заинтересованы в религии и морали; но совсем не обязательно им интересоваться высшей математикой или производственными процессами. Но сверх и превыше религиозного обмена в Восточном Средиземноморье большой вклад в распространение религиозных идей и отправлений культов вносила подвижность служителей этих культов. Древние были не столь придирчивы, как мы, в области религии. Их больше беспокоило получение качественных услуг от добросовестных и профессиональных членов церковной гильдии, которой было предоставлено право на вмешательство в дела между смертными и бессмертными, нежели отыскание религиозного лидера, чьей единственной характеристикой было сходство мышления. Члены колена Данова забрали священника у Михи («И пошли в Лаис, против народа спокойного и беспечного, и побили его мечом, а город сожгли огнем» (Суд., 18: 27), потому что он был предназначен по рождению и по обучению, а не потому, что он разделял конкретно религию Данов со своими захватчиками (Суд., 18). Царь Моава Валак нанял арамейского Валаама проклинать Израиль единственно из-за репутации Валаама как специалиста по проклятиям (Числ., 22: 23). В последующем обсуждении религиозных вопросов некоторые из пунктов носят скорее общий характер, но другие имеют особый характер там, где планомерное распространение, а не спонтанное параллельное развитие делало свою работу.

В гомеровской легенде полностью разработана идея соглашения между человеком и богом его отца (отцов). Так, Диомед просит Афину постоять за него, как она поддерживала в свое время его отца Тидея, а он в благодарность принесет ей определенную жертву. Вся Библия — как Новый, так и Ветхий Завет — пронизана идеей соглашения между Богом и потомками Отцов. Самой четкой формулировкой преклонения перед Господом Отцов является Бытие, 31: 53, где Иаков и Лаван клянутся своими соответствующими богами предков, а именно теми, кому поклонялся Авраам (предок Иакова) и Нахор (предок Лавана). Более того, Иаков клянется страхом отца своего Исаака.

В случае Авраама не может быть бога его отца, потому что его отец Фарра — языческий родитель первого истинного верующего, как гласит легенда. Соглашение между Господом и Авраамом — сугубо личное, ибо эти двое разговаривали, и Господь обещал свою защиту Аврааму и семени его в обмен на преданность Авраама. Эта концепция находится за рамками Писания. Например, Одиссей в знак признательности за прошлую помощь и будущее содействие обещает обратиться к Афине как первой среди бессмертных на Олимпе (Илиада, 10: 462–464). Нам видно, как такая преданность выражалась в конкретных случаях, когда Одиссей несет на корабль «доспех кровавый», снятый с убитого Долона, «пока не устроится жертва Палладе богине» (Илиада, 10: 570–571).

Клятвы воспринимались всерьез часто потому, что боги отомстят за ложь или нарушение клятвы, данной от их имени. Но некоторые клятвы воплощались в предметы: например, Ахиллес клянется своим скипетром в Илиаде, 1: 233–244 точно так же, как и Иштар клянется своим ожерельем из лазурита (Гильгамеш, 11: 164). «Ужасный Стикс, воды заклинаний» (Илиада, 2: 755) можно сравнить с обожествляемой Рекой, в которой совершались ордалии в соответствии с Кодексом Хаммурапи. «Река-судья» — общий эпитет Яма, бога моря в угаритской литературе, — отражает ту же самую общую идею.

Гомер также говорит о клятвах от имени богов. Выражение «Пока уже демон нас не разлучит» (Илиада, 7: 377–378, 396–397) столь же монотеистическое, как и «Господь пусть будет судьею между мною и между тобою» (Быт., 16: 5; 1 Цар., 24: 12).

Поскольку нищета — это месть богов тем, кто дает ложные клятвы (Илиада, 3: 278–280), а невыполненные обещания могут вызвать смертоносные эпидемии (Илиада, 1: 93), не следует удивляться тому, что некоторые приходили к выводу, что не следует давать клятв вообще. Эта идея также развилась и в Израиле. Екклесиаст (5: 5) отмечает: «Лучше тебе не обещать, нежели обещать и не исполнить». Он советует нам не медлить исполнять обет Богу, «потому что Он не благоволит к глупым; что обещал, исполни» (Еккл., 5: 2), «не дозволяй устам твоим вводить в грех плоть твою, и не говори пред ангелом Божиим: „это ошибка!“ Для чего тебе делать, чтобы Бог прогневался на слово твое и разрушил дело рук твоих?» (Еккл., 5: 6).

Представляет интерес вопрос, должен ли грех быть преднамеренным. Как мы уже заметили в Екклесиасте, недобрые последствия грядут после невыполненных обетов даже в том случае, если преднамеренного злого умысла не было. В еврейском законе и в традициях непреднамеренный грех — все равно грех, и его надо искупить (Лев., 4: 2, 27; Числ., 15: 27). В действительности не предполагается, что кто-то может полностью избежать грехов, и в функции религии входит обеспечение средствами искупления (3 Цар., 8: 46). Тяжкие грехи вроде того, что числился за Эдипом, совершались великими героями неумышленно. В греческом эпосе трагические ошибки могли произойти случайно. Агамемнон считал, что действует вполне в рамках своих прав, отнимая Брисеиду у Ахиллеса, и последний не оспаривал законности этого акта. Но это породило гнев Ахиллеса, что опять-таки было в рамках прав героя. И все же последствия были трагическими, невзирая на намерения.

Одним из способов избежать несчастья было очищение от запятнавшей человека скверны, какого бы рода она ни была. Это осквернение не имело ничего общего с моральным проступком. Даже такое благословенное событие, как вынашивание женой ребенка, навлекало на нее скверну, снять которую могло у евреев только ритуальное очищение согласно Левиту, 12: 2–8. Древние хетты, а также ортодоксальные иудеи и мусульмане числятся среди тех многих народов, для которых ритуальное очищение имело и имеет первостепенное значение. Приверженцы религий с кодексом ритуального очищения любят избавляться от скверны как можно быстрее, потому что скверна не по душе богу (богам) и навлекает несчастье. Перед тем как Одиссей и Диомед будут церемониально готовы к еде и возлияниям в честь Афины, они омываются в море (Илиада, 10: 574–579). (В данном случае герои просто помылись после боя: «Пот и прах смывали на голенях, вые и бедрах; и когда уже все от жестокого пота морскою влагой очистили тело и сердце своё освежили… так омывшись они, умащенные светлым елеем, сели с друзьями за пир…» — Ред.) В Илиаде, 1: 313–314 говорится о том, как войска Агамемнона очищаются и бросают нечистое в море. Этот обычай, как мы уже это наблюдали, также отражается и в Михее, 7: 19: «Он [Бог] опять умилосердится над нами, изгладит беззакония наши. Ты ввергнешь в пучину морскую все грехи наши».

Молитве предшествует омовение и воздымание рук, взгляд в небеса и возлияние вина из чаши (Илиада, 24: 300–307). Подобные элементы обнаруживаются также в угаритском ритуале (Крет, 62–78), где перед ними осуществляется молитва через жертвоприношение.

Жертвоприношение в Ветхом Завете имеет близкие технические аналогии с таковым у Гомера. В Илиаде, 1: 459–463 и 2: 421–431 описывается, как режут животное: «Выи им подняли вверх, закололи, тела освежили»; «Кончив молитву, ячменем и солью осыпали жертву, выю загнули тельцу и заклали и тук обнажили, бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли вдвое кругом, и на них распростерли части сырые. Все сожигали они на сухих, безлиственных ветвях, но, утробы пронзив, над пылавшим огнем обращали. Бедра сожегши они и вкусивши утробы от жертвы, всё остальное дробят на куски, прободают рожнами, жарят на них осторожно и, так уготовя, снимают. Кончив заботу сию, немедленно пир учредили…». Сравним 2 Парампоменон, 35: 11: «И закололи пасхального агнца. И кропили священники кровию, принимая ее из рук левитов, а левиты снимали кожу».

Крупные домашние хозяйства имеют свои собственные алтари для отправления обрядов. В жилище у Одиссея (и Лаэрта) во дворе был алтарь для Зевса, «охраняющий дом» (Одиссея, 22: 334). В храме Соломона (на строительство которого потребовалось значительно меньше времени, чем на сооружение дворца Соломона) была фактически царская часовня. Куда менее важные лица среди преуспевающих слоев населения имели свои собственные частные святилища, например Миха в Судьях, 17.

На пророков был спрос, потому что через них люди узнавали по предсказанному результату, какие надо предпринимать меры или что надо делать, чтобы избежать нежелательного исхода. И все-таки цари, которые могли быть чересчур плотскими по натуре, часто недолюбливали пророков, предсказания которых были неблагоприятными. Агамемнон всей душой невзлюбил Калхаса: «Бед предвещатель, приятного ты никогда не сказал мне!» (Илиада, 1: 106). Ахав, царь Израильский, испытывая то же самое по отношению к Михею, сыну Иемвлая, говорил: «Я не люблю его, ибо он не пророчествует о мне доброго, а только худое» (3 Цар., 22: 8).

Исключительный интерес представляют сведения о пророке Тиресии из-за их параллелей с Библией. Одиссей советовался с его отошедшей в Аид душой (Одиссея, 10: 490–495; 11: 89–137) точно так же, как Саул вызвал с того света пророка Самуила (1 Цар., 28: 3–20). Эта драма содержит и другие особенности с аналогами в Ветхом Завете. Тиресий обвиняет царя (Софокл. Эдип-царь, 1. «Античная драма». С. 131–136) так, как еврейские пророки укоряли царей Израиля и Иудеи. Как и еврейские пророки, Тиресий пользовался иммунитетом и говорил царю Эдипу, что он (т. е. царь) не может причинить ему зла (Эдип-царь. Эписодий первый. «Античная драма». С. 133). Креон обвиняет Тиресия в использовании своего дара («Пророки все всегда любили деньги». Антигона. Эписодий пятый. «Античная драма». С. 218) точно так же, как и священник Амасия выдвигает те же обвинения против Амоса («Удались в землю Иудину; там ешь хлеб и там пророчествуй», Амос, 7: 12). Мобильность членов гильдии пророков во многом объясняет сходство в статусе, деятельности и позиции, присущих пророкам Израиля и Греции.

Становым хребтом большинства армий — как тогда, так и сейчас — была пехота, которая много претерпевала и которой обычно доставалось мало славы. Когда мы читаем про отдельных героев, можно упустить из виду остальных — «начали шествие, спереди конные, пешие сзади, тучей» (Илиада, 23: 133). В ассирийских анналах говорится об облаке пыли, поднимаемой пехотой.

Рядовые воины не получали достойной оценки. «Знатные родом», «знатных отцов сыновья» были на переднем плане (Одиссея, 16: 247–248). В Одиссее, 4: 643–644 (также 666 — «отличнейших взяв из народа») «свободные», «из народа», как мы уже заметили, противопоставляются «наемникам и рабам». Последний отрывок особенно интересен, потому что эти люди были выбраны для трудного морского путешествия. В египетской истории о моряке («Сказка потерпевшего кораблекрушение») команда была «сто двадцать отборных моряков из Египта». Особая миссия заслуживает тщательного отбора людей; так, Эгист, «двадцать отважных мужей из народа немедля он выбрав, скрыл их близ дома» (Одиссея, 4: 530–531). Подобным образом Агамемнон «избрал» двадцать гребцов на легкий корабль для возвращения бывшей у него в наложницах Хрисеиды ее отцу, жрецу Хрису (Илиада, 1: 309). Одиссея, 24: 107, словами души Агамемнона, встречающей в Аиде души убитых Одисеем женихов, говорит: «Что сделалось с вами? Зачем вас так много, юных, прекрасных, в подземную область приходит? Никто бы лучших не выбрал, когда б надлежало меж первыми в граде выбрать».

Героический век позволил себе считать своих знаменитых воинов во многом ровней богам. Эпос предусматривал участие как богов, так и людей в каждой битве. Диомед ранил и заставил удалиться с поля боя Афродиту (Илиада, 5: 318–362) и был «готов и с Кронидом сразиться» (5: 457). Диомед был способен победить не только бессмертную богиню, ибо в Илиаде, 5: 850–861 он ранит Арея — бога войны. Действительно, данайцы (ахейцы) сражались с богами (Илиада, 5: 380). Библейская параллель — Иаков, который боролся с Богом (который вынужден был повредить Иакову бедро); после этого Бог сказал, что отныне имя Иакова Израиль, потому что боролся с Богом, «человеков одолевать будешь» (Быт., 32: 25–31). Одиссея (4: 397) утверждает, что «трудно весьма одолеть человеку могучего бога», но выдающиеся герои были во многом равными богам. Диомед «грозно вскрычал» на Афродиту: «Скройся, Зевесова дочь! удалися от брани и боя. Или еще не довольно, что слабых ты жен обольщаешь? Если же смеешь и в брань ты мешаться, вперед, я надеюсь, ты ужаснешься, когда и название брани услышишь!» (Илиада, 5: 348–351), точно так же, как в угаритском эпосе Акат насмехается над Анат и советует ей заняться женскими делами, но не пользоваться оружием.

Гомер воспевал «ополченье союзников славных» (Илиада, 12: 101). В Библии говорится о «храбных, помогавших в сражении» 1 Паралипоменон, 12: 1 (сравним с Иезек., 32: 21 — «Среди преисподней будут говорить о нем и о союзниках его первые из героев; они пали и лежат там между необрезанными, сраженные мечом» и т. д.).

Как тактические, так и стратегические решения обычно принимались лишь после совещания с богами через священников-оракулов. Таблички из Мари (древний шумерский город (позже семитизированный) в среднем течении Ефрата, ныне в Сирии. — Ред.) отражают существенное влияние священников на государственные, военные и гражданские дела. Находки в Лагаше (древний шумерский город) показывают, что пророки направляли свои предсказания-инструкции военным командирам по каналам связи. Иногда воинскому соединению в качестве вспомогательного командира придавался священник-оракул. В Илиаде, 2: 858 говорится, что «мизам (Мизия — область на северо-западе Малой Азии. — Ред.) предшествовал Хромий и Энномос, птицегадатель».

Малым воинским подразделением ахейцев считался десяток воинов (Илиада, 2: 126). Десятеричная система организации была распространена исключительно широко и в конечном итоге сказалась на привычке считать десятками. Интересно отметить, что древние евреи группировали солдат по десять, пятьдесят, сто, тысячу и «мириад» человек. Эта система все еще отражается в Кумранских свитках, и до сегодняшнего дня кворум в синагоге — десять человек. Отряды по пятьдесят человек появляются и в гомеровских, и в библейских текстах.

Иногда соперничающие войска соглашаются на то, чтобы исход битвы решался в поединке сильнейших из их рядов. Парис предлагает, чтобы Гектор направил его «посреди» троянцев и ахейцев, чтобы сразиться один на один с Менелаем (Илиада, 3: 69) и решить исход войны. Наиболее известная библейская параллель — бой между могучим Голиафом и Давидом. Филистимлянский могучий воин Голиаф («И выступил из стана Филистимского единоборец», 1 Цар., 17: 4, 23) и гомеровские «первые в граде» вели поединки с принявшими вызов противниками, находясь между двумя противоборствующими армиями, которые наблюдали за ходом этих поединков.

Филистимлянского витязя Давид убил, попав камнем в лоб из пращи (1 Цар., 17: 49–50). Использование пращи появляется в Библии много раз; не у Гомера. Было бы ошибочным приходить к выводу, что упоминаемый предмет был редкостью или что в текст могла закрасться ошибка. (Это неудивительно. Гомеровские поэмы рассказывают нам о подвигах героев, а это — знатные, тяжеловооруженные воины. Пращники набирались из беднейших слоев общества, поэтому и не удостоились внимания в Илиаде и Одиссее. — Ред.) Однако и на письмо у Гомера есть лишь единственная ссылка — в истории Беллерофонта, где знаки начертаны на табличке. Однако тысячи табличек со знаками линейного письма «Б», раскопанных к настоящему времени, иллюстрируют грамотность микенского мира, что кратко, но верно указано гомеровским текстом. То же самое можно, наверное, сказать и о пращниках — просто «не удостоились» оказаться среди героев Гомера.

Куда более важным оружием были луки и стрелы. Выдающиеся лучники часто описываются в гомеровских текстах. Некоторые из них, вроде Пандара, получали свои созданные богами луки как дар от какого-то бога; совсем как Акат, чей лук был сделан и дан ему Котар-и-Хасисом. Сложный лук, изготовленный из «воловой жилы» (тетива) (Илиада, 4: 122, 151) и рогов «быстроскачущей серны» (Илиада, 4: 105), — в основном то же самое, что и сложный лук, описанный в угаритской легенде об Акате. Лук был настолько важен, что Давид после разгрома филистимлянами израильтян и гибели Саула «повелел научить сынов Иудиных луку» (2 Цар., 1: 18) (чтобы таким образом попытаться ликвидировать превосходство филистимлян в вооружении, прежде всего защитном. Филистимляне были вооружены так же, как и гомеровские герои (и происходили от «народов моря», среди которых были и ахейцы, которые, повоевав с Египтом, осели на побережье Палестины). — Ред.), а оружием, использовавшимся Элем (Илу), главой угаритского пантеона богов, был лук (угаритский текст 52). Стрелы становились вдвое смертоносней, если на их наконечники наносился яд (Одиссея, 1: 261–262).

Отрывок в 2 Цар., 1: 18, упоминаемый выше, интересен тем, что в нем идет речь об обучении «луку» для ведения боя. Не только люди, но и лошади должны быть приучены к бою. Вавилонский эпос творения (4: 54) описывает боевых коней как «умелых в разрушении; обученных уничтожению», используя тот же самый глагол.

Мы не должны недооценивать объем планирования, которое предшествовало военной кампании в древности. Регулярно засылались разведчики для добывания информации, необходимой перед наступлением. Опасное шпионское дело необходимо было хорошо вознаграждать. Нестор обещает, что смелый разведчик получит от каждого ахейского начальника черную овцу с вскармливаемым ягненком, а также постоянное приглашение на пиры и празднества с застольем (Илиада, 10: 215–217). Шпионаж также выделяется в еврейских легендах: например, во время завоевания евреями Ханаана. В Книге Судей, 7: 9–10 говорится о том, как Гедеон получил ночью наставление от Господа проникнуть во вражеский стан со своим слугой. Похожим образом Агамемнон был принужден ночью подняться (Илиада, 10: 1 и далее) и послать двух хороших воинов (Одиссея и Диомеда) с заданием проникнуть во вражеский стан в ночном мраке для сбора информации перед завтрашней атакой (Илиада, 10: 254 и далее).

Тактика внезапности действий имела огромное значение, и высокая награда предназначалась тем, кто проявит находчивость в изобретении неожиданных способов. Агамемнон, когда оказался в затруднительном положении, отправился к Нестору, чтобы тот придумал что-нибудь, чтобы «беду отвратить от стесненной рати ахейской» (Илиада, 10: 17–20). Самой знаменитой выдумкой для обмана противника стал Троянский конь, в котором спрятались воины под командованием Одиссея (Одиссея, 4: 271–289). Мы уже обращали внимание на египетскую легенду о взятии города в Палестине, в которой шла речь о проникновении в этот город людей, спрятанных в корзинах, привязанных к спинам мулов.

Не обходились древние военные походы и без своих каналов снабжения. В Илиаде, 9: 71–72 рассказывается, что ахейцы получали ежедневно снабжение (в данном случае вино) из-за моря (из Фракии) на кораблях — именно так мог существовать ахейский плацдарм под Троей.

В те времена было много соглашений в отношении ведения военных действий, которые действовали в обширных регионах. Было общепринято прекращать военные операции с наступлением ночи. Так, глашатаи-вестники (один троянец, другой ахеец), действуя как судьи, остановили поединок между Гектором и Аяксом, потому что наступление ночи — это знак окончания боевых действий — «покориться и ночи приятно» (Илиада, 7: 282, 293).

Прекращение боевых действий происходит также, когда какая-нибудь богиня говорит одному или нескольким бойцам, что продолжение битвы разгневает главу пантеона богов. В Одиссее, 24: 541–544 Афина советует Одиссею прекратить избивать жителей Итаки, иначе разгневается Зевс. В угаритской мифологии богиня-солнце Шапш приказывает Моту остановить бой с Ваалом, иначе Эль (Илу) узнает и лишит Мота его власти (49, VI: 22–29).

Жестокость войны универсальна, но подробности того, как эта жестокость осуществляется и регистрируется для потомков, отличаются от культуры к культуре. Кроме того, некоторые типы жестокости в некоторых обществах считаются справедливыми. Илиада, 6: 55–62 описывает, как Агамемнон сначала сделал выговор Менелаю, хотевшему пощадить захваченного в плен Адраста (вместо того чтобы отдать его за выкуп), требуя не щадить ни одного троянца, даже в утробе матери, а затем лично убил пленника. Такое жестокое истребление в войне — более или менее схоже с «запретом» или «ревностным служением» (именуемым hḗrem на иврите) таких захваченных общностей людей, как Иерихон в Книге Иисуса Навина, 6: 20 — «И предали заклятию всё, что в городе, и мужей и жен, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов все истребили мечом». Обязанность убивать взятых в плен обнаруживается, например, в 1 Царств, 15: 18–33, где царь амаликитян Агаг взят в плен и зарублен насмерть. 1 Царств, 15 извещает о том, что израильтянам было запрещено щадить побежденных людей и даже скот. В жестокой борьбе выкуп исключался (Суд., 5: 19). Библия не отстает от гомеровской жестокости в уничтожении даже еще не родившихся младенцев в отрывках, в которых говорится о том, что победители разрубали беременных женщин (4 Цар., 8: 12; 15: 16; Ам., 1: 13).

Все воюющие народы обладали системами вознаграждения своих солдат за мужество и успехи на поле битвы. Кодекс Хаммурапи содержит положения, регулирующие размеры царских даров профессиональному солдату, включающие в себя земельные наделы и движимое имущество (рабов). В Угарите мы обнаруживаем целый ряд царских указов, закрепляющих за знатью или передающих ее членам во владение земельные участки, имущество в обмен на их услуги царю; и здесь военная служба должна стоять высоко в этом списке. В Израиле вся система землевладения заключалась в том, что победители получали земли, которые они завоевали, в вечное пользование для себя и своих наследников (с использованием местного уцелевшего населения как подневольных работников). Гомер нам рассказывает о земельных наделах и рабах, розданных воинам за их трудную службу в бою. Благодарный суверен мог также передать захваченный город командиру, который хорошо служил ему на поле сражения. Менелай объявляет, что, если Одиссей вернется, он ему построит город в Аргосе (возле вотчины самого Менелая), откуда он бы вывел подвластных ему жителей и переселил бы сюда Одиссея вместе с его народом и имуществом (Одиссея, 4: 168–182). Передача завоеванной собственности фавориту имеет параллели (достаточно исторические) в Библии: фараон завоевывает город Газер (Гезер) и дарит как приданое за невесту своему зятю Соломону (3 Цар., 9: 16). В Книге Судей говорится, что израильтяне из колена Данова захватили город Лаис (где жил «народ спокойный и беспечный»), перебили всех его обитателей, построили город заново для себя под новым именем Дан (Суд., 18: 27–29).

Смерть — обычная тема в греческом эпосе. Она рассматривается во многом в том же ракурсе в семитском и греческом секторах Восточного Средиземноморья. Например, один из смертных приговоров состоял в забрасывании камнями. Вот почему в Илиаде, 3: 57 «давно б уже был ты каменной рощей одет» (сравним Эсхил. Агамемнон, 872). Еврейские ссылки на подобное довольно часты: Исход, 17: 4; 19: 13; 21: 28; Второзаконие, 13: 11; 17: 5; 22: 21, 24; 1 Царств, 30: 6; 3 Царств, 21: 10 и т. д.

Смерть за оскорбление бога — интернациональный мотив, обнаруживаемый в эпическом репертуаре. Товарищи Одиссея умерли из-за того, что съели быков Гелиоса (Одиссея, 1: 7–9). Онан умер потому, что, «когда входил к жене брата своего (умершего. — Ред.), изливал на землю, чтобы не дать семени брату своему», что пришлось не по душе Господу (Быт., 38: 10). Энкиду погиб из-за того, что оскорбил Иштар. Акат предопределил свою судьбу, нанеся оскорбление Анат.

Смерть рисовалась в воображении как результат ранения копьем (стрелой) бога. Стрелы Аполлона убивали мужчин, в то время как стрелы его сестры Артемиды убивали женщин. В Илиаде, 24: 605–6 рассказывается, что Аполлон убил шесть сыновей, а Артемида — шесть дочерей ниобы. В Илиаде, 21: 483–484 Гера напоминает Артемиде, что «лишь над смертными женами львицей Зевс поставил, над ними свирепствовать дал тебе волю». Обратим также внимание на Илиаду, 19: 59 («О, почто Артемида сей девы стрелой не пронзила»). Стрелы Бога причиняют смерть людям в еврейской поэзии[44]. Обратим внимание на Псалом 64: 7 «Но поразит их Бог стрелою; внезапно будут они уязвлены». Книга пророка Захарии, 9: 14 гласит: «И явится над ними Господь, и, как молния, вылетит стрела его» и т. д. Когда Иова поразил недуг и другие несчастья, он жалуется, что Всевышний пронзил его отравленными стрелами: «Ибо стрелы Вседержителя во мне; яд их пьет дух мой; ужасы Божии ополчились против меня» (Иов, 6: 4). Сравним с Илиадой, 1: 43–67, где стрелы Аполлона (мстящего за своего жреца Хриса и его дочь Хрисеиду, ставшую наложницей Агамемнона, не отдававшего дочь отцу даже за «бесчисленный выкуп») стали причиной погибельного мора.

Валяться на земле — широко распространенное проявление скорби по умершему. Приам «расстилался по праху» при вести о гибели Гектора (Илиада, 22: 414). Взгляните на библейские тексты, где пораженные горем посыпают себя пеплом (Иер., 6: 26; 25: 34; Иез., 27: 30; Мих., 1: 10). Угаритский язык при описании обычных способов выражения скорби пользуется словом с тем же корнем.

Ахиллес опасается, что на раны Патрокла могут сесть мухи, а от этого появятся черви и опозорят мертвое тело, хотя Фетида обещает не допустить этого и сохранить плоть нетронутой, если надо, в течение года (Илиада, 19: 23–33). Сравним с эпосом о Гильгамеше, в котором червь на теле Энкиду вселяет страх и напоминает ему о собственной бренности.

Погребение важно для благосостояния мертвых. В Илиаде, 19: 228–229 говорится, что надо хоронить павших почти по-еврейски после одного дня оплакивания. (На войнах, например, XX века павших старались хоронить в тот же день — автор сказал бы, что по-мусульмански. Однако это всего лишь жестокая необходимость. — Ред.) Еврейское настояние на погребении через один день служит типичным примером еврейского отвращения к трупам.

У Гомера и в Библии часто идет речь о позоре за непогребенные трупы, оставшиеся на растерзание собакам и птицам, питающимся мертвечиной; то же в Антигоне. Оставить человека непохороненным, на растерзание собакам и птицам было преступно (Антигона, 2). Этот ужас позора оттого, что бросил тело царя (даже если этот царь заслуживал худшего), объясняет приказ царя Ииуя в отношении тела Иезавель: «Отыщите эту проклятую и похороните ее, так как царская дочь она» (4 Цар., 9: 34).

Душа воина не обретет покоя до тех пор, пока его тело не пройдет заслуженного обряда. Дух Ельпенора просит, чтобы его тело сожгли вместе с доспехами, а потом насыпали над ними холм у берега для ради памяти, но не оставили неоплаканным и непогребенным (Одиссея, 11: 72–78).

Во введении мы сравнивали гомеровское и библейское сожжение погибших героев перед их захоронением. Различные формы этого обычая проявляются через весь индоевропейский эпос: индоарийский, греческий, англосаксонский и исландский. Хеттское и гомеровское захоронения имеют много общего: сжигание тела, тушение пламени костра напитками; погружение костей в масло или заворачивание их в масло, затем помещение их в полотняные или какие-нибудь дорогие одежды; погребение и, наконец, тризна. Таким образом, сжигание Саула и Гектора было связано с хеттским обычаем, практиковавшимся повсюду на суше от Трои до Палестины, т. е. в землях, в той или иной степени подвластных Хеттской державе, погибшей примерно в то же время, что и ее вассал-союзник Троя. Сжигание Саула могло быть также связано с филистимлянским обычаем, завезенным из-за моря.

Царство кромешной тьмы, где пребывают мертвые, именуется Эребом (Илиада, 8: 368; 16: 327; Одиссея, 10: 528; 20: 356), и расположено оно на Западе (Одиссея, 12: 81). В Египте место обитания мертвых также определено на Западе, и не должно быть особых сомнений в том, что микенская и египетская концепции связаны друг с другом. Тем не менее слово «Эреб» взято взаймы из семитского языка, а не из египетского. На иврите ‘éreb означает «вечер», имея в виду закат солнца; а macarāb (от того же корня) — «запад». На угаритском ‘rb špš означает «заход солнца» или «запад». На аккадском erêb šamši означает «заход солнца» или «запад». Поскольку гомеровский Эреб — семитское слово, означающее «запад», а также имеющее в египетском — значение «Запад» как место пребывания мертвых, той же самой идеей должен быть проникнут и семитский мир. Поэтому мы можем назвать эту концепцию восточносредиземноморской из-за ее распространения, даже при том, что Египет (где она впервые проявилась, насколько говорят наши материалы) мог быть центром, из которого эта идея была разнесена по свету.

Эпитет бога Аида, «конями гордящемуся», появляется в Илиаде, 5: 654. На угаритском мы встречаемся со связанной концепцией в Рефаиме, божественных обитателях страны мертвых, которые разъезжают на конных колесницах.

В отличие от более древних литератур Ближнего Востока, тексты Восточного Средиземноморья времен Амарны и Микен сталкивают нас с повсеместно распространенной темой романтической любви и брака. В истории Беллерофонта сохраняется более ранняя позиция, где склонная к адюльтеру жена пытается соблазнить честного молодого человека, но, потерпев в этом неудачу, клевещет на него. Эта история с ее портретом женщины в роли возмутителя спокойствия встречается в египетской истории «О двух братьях» и в цикле Иосифа в Бытии. Древние легенды Библии изображают женщину как источник дурного влияния на мужчину начиная с Евы — прародительницы нашей. В эпосе о Гильгамеше Иштар (божественный прототип женской половины человечества) описывается как несчастье для своих мужей и любовников. Вместе с индоевропейскими вторжениями в Восточное Средиземноморье проникло новое отношение к женщине. Хеттский царь Хаттусили III (Апология, 9: 3: 1) рассматривает свой брак как предопределенный богами. Эта Апология полна выражений ласки к своей суженой, прославлений любви мужа и жены, а также благословений продолжению рода в рамках счастливой семейной жизни. Греческий (как и индоарийский) эпос полон материала на эту тему. Любовь Ахиллеса и Бри-сеиды, Одиссея и Пенелопы, Гектора и Андромахи и т. д. пронизывает повествование Гомера. Елену нельзя заменить другой женщиной; она дороже всех остальных женщин, и никто не может занять ее место. То же самое происходит с Хурраи в угаритской легенде о Крете; и с Сарой (Саррой) или Рахилью в Бытии. Слишком легкомысленным будет предполагать, что романтический подход к женщине был универсален, повсеместен. Эпос о Гильгамеше вовсе не лишен сексуальных мотивов, но в нем совершенно отсутствуют какие-либо следы любовной истории, хотя и затрагивается вопрос брака. Хорошую иллюстрацию из Среднего Египта дает нам Синухе, который женится на дочери правителя Ретеми, и она родила ему крепких, здоровых сыновей; и все же, когда у него появляется шанс вернуться в Египет, он бросает ее и своих детей навсегда без какого-то выражения сожаления.

Концепция mênis (гнева) пронизывает творения Гомера. Такой mênis может быть вызван брошенным словом, оскорблением и влечет за собой губительные последствия, далеко выходящие за разумные пределы. Гнев Ахиллеса из-за того, что Агамемнон отобрал у него Брисеиду, не только наказал Агамемнона, но и привел к тому, что в Аид отправились многие отважные ахейцы. Когда трагические последствия гнева Ахиллеса удалось исправить, Ахиллесу пришлось признать, что это вызывающее сожаление дело не имело смысла и было бы лучше, если бы Артемида пронзила Брисеиду копьем в тот день, когда он (Ахиллес) ее между пленницами избрал (Илиада, 19: 56–60). Тема mênis не ограничивается гневом Ахиллеса. В Илиаду (9: 529–599) включен и более древний mênis — гнев Мелеагра. Идея гнева возникает и в эпосе о Гильгамеше, где Энкиду оскорбляет Иштар (оторвав и бросив ей в лицо половой орган быка, которого Энкиду убил соместно с Гильгамешем), и гнев ее не иссякает до тех пор, пока она не добивается его смерти. В Угарите Анат, взбешенная оскорблениями Аката, не находит удовлетворения, пока не убивает его. Но гнев, который более всего сродни гневу Ахиллеса, — это гнев Самсона, который из-за того, что его жена была отдана другому, начинает все крушить вокруг себя и отказывался подчиниться голосу разума, пока не сжег филистимлянам жатву (сжатый в копнах и не сжатый в поле хлеб, и это вполне правдоподобно) и не убил фантастическое множество (тысячу человек посредством ослиной челюсти) филистимлян (Суд., 15: 1–8). Тут налицо все элементы гомеровского mênis: оскорбление, ужасные последствия и затихание гнева только после безумных актов мести. Боги так же, как и герои, подвержены гневу. «Гнев Господа» в Библии есть отражение этого факта. В Ветхом Завете много тому примеров, например, когда израильский народ разгневал Бога в связи с золотым тельцом: «И поразил Господь народ за сделанного тельца, которого сделал Аарон» (Исх., 32: 35). Психология божественного гнева изложена в Иезекииле, 5: 13, где Бог говорит: «И совершится гнев Мой, и утолю ярость Мою над ними (после тотального уничтожения в стихе 12!), и удовлетворюсь; и узнают, что Я, Господь, говорил в ревности Моей, когда совершится над ними ярость Моя».

Один из уроков, внушаемый эпосом, — в том, что мы должны принимать приемлемые условия вовремя. Агамемнон отказался от выкупа, предложенного Хрисом за свою дочь, и вместо этого упорствовал в суровости (Илиада, 1: 22–32). Калхас, соответственно, позже говорит Агамемнону, что теперь он будет вынужден вернуть девушку без выкупа, который он мог бы иметь (Илиада, 1: 95–100). Мелеагр отказывается от даров и не защищает свой город; в конечном итоге ему пришлось защитить свой город, но было уже слишком поздно, чтобы получать дары, которые принесли бы ему почет. В Бытии, 38 Иуда знает, что не прав, занимая позицию, которая может только лишить Фамарь возможности принести ему наследника. В конце концов, он неожиданно для себя стал орудием, содействуя ей в рождении наследника, но таким путем, который принес ему позор.

Эпос опирается на два вида преданности товарищам: преданность героя какому-то отдельному другу, а командир беспокоится за свои войска. Индивидуальная преданность иллюстрируется Гильгамешем и Энкиду, Ахиллесом и Патроклом или Давидом и Ионафаном. Тревога командира за своих людей показана Одиссеем, который стремился спасти не только свою жизнь, но и добивался возвращения своих товарищей (Одиссея, 1: 5 и т. д.), или Менелаем, который был согласен отдать треть своего богатства, лишь бы его товарищей, которые пали у стен Трои, можно было спасти (Одиссея, 4: 97).

Эпос о Гильгамеше — наш самый ранний текст, провозглашающий, что герои предпочитают славу жизни без славы. Гектор говорит: «Но не без дела погибну, во прах я паду не без славы; нечто великое сделаю, что и потомки услышат!» (Илиада, 22: 304–305). А когда Одиссей сталкивается со смертью в море, он желает, чтобы мог умереть, сражаясь у Трои за тело Ахиллеса, чтобы потом ахейцы разнесли славу о нем (Одиссея, 5: 311).

Почетное обхождение требует подарков, как мы это уже имели возможность наблюдать. Дары цементировали дружбу и были жизненно необходимы для установления хороших отношений. Возвращение домой, особенно после долгого отсутствия, было почетным в пропорции с дарами, которые человек приносил с собой (Одиссея, 11: 355–361); и было позором долго отсутствовать и вернуться с пустыми руками (Илиада, 2: 298). Обратите внимание на дары, которые, как утверждал Одиссей, ему поднесли в Египте, в Одиссее, 14: 285–286. Особенно интересен факт, что именно Арета, жена его хозяина среди феаков, призывала наделить Одиссея подарками (Одиссея, 11: 335–341); точно так же жена Утнапишти требовала вручить Гильгамешу ценный подарок на прощание накануне его отбытия. Дары, которые Одиссей привез из страны феаков, надо сравнить с подарками, которые моряк, потерпевший кораблекрушение, привез домой с волшебного острова, а также с дарами, которые евреи вытребовали у египтян накануне Исхода в Землю обетованную («И понуждали Египтяне народ [израильский], чтобы скорее выслать его из земли той; ибо говорили они: мы все помрем» (Исх., 12: 33). «И сделали сыны Израилевы по слову Моисея, и просили у Египтян вещей серебряных и золотых и одежд. Господь же дал милость народу своему в глазах Египтян; и они давали ему, и обобрал он Египтян» (Исх., 12: 35–36). Акцент на дары — очень важная часть эпического репертуара.

Способность лгать, обманывать и бить других — предмет восхищения сторонних наблюдателей. Дедом Одиссея по матери был Автоликон, который вместе со своими сыновьями превосходил всех в воровстве и в клятвах. Успех Автоликона приписывают жертвоприношению, сделанному им Гермесу (отъявленному обманщику!), который подружился с ним (Одиссея, 19: 394–398). Из Одиссеи, 19: 203 мы узнаем, что Одиссей, много раз лгавший, придавал своей лжи весьма правдоподобный вид. Это упоминается как комплимент ему, а не осуждение. Афина — богиня-хранительница Одиссея — тоже была большой мастерицей в обмане, как и ее смертный фаворит. Этот тип характера — который приравнивает успешное мошенничество интеллекту — пронизывает и патриархальные повествования Библии. То, что Иаков выдал себя за Исава, чтобы получить благословение, даваемое первородством, на которое Исав имел право, как раз из этого разряда случаев. Отношения Иакова и Лавана отличались взаимным обманом. Лаван подкупил Иакова не той невестой (Лией), хотя тот отработал за Рахиль. Потом Иаков ушел со значительно большей долей скота Лавана с помощью расчетливой комбинации из соглашения и некоторых тонких приемов в разведении скота. Заметим, что Иаков, как и Одиссей, — герой, которым восхищались как древние, так и современные читатели этого текста.

Люди и боги делят один и тот же мир, и то же самое солнце светит «для бессмертных богов и для смертных, року подвластных людей» (Одиссея, 3: 2–3). В действительности люди и боги — как родственники, ибо Зевс — это «отец людей и богов». Еврейская словесность иногда отражает ту же точку зрения, унаследованную из языческой литературы прошлого (Притч., 3: 4), где говорится: «И обретешь милость и благоволение в очах Бога и людей». Также в басне о Иофаме виноградная лоза спрашивает: «Оставлю ли я сок мой, который веселит богов и человеков…» (Суд., 9: 13).

Мнение, что кровь — это жизнь (Одиссея, 3: 455), также возникает и в Библии: «Ибо душа (néfeš) плоти находится (в) крови (dām)» (Лев., 17: 11). Эта идея — основная в еврейских жертвоприношениях и в диете. Кровь должна проливаться на землю, и ни при каких обстоятельствах евреям ее нельзя есть. Табу на кровь связано со святостью жизни; и неприкосновенность крови, видимо, связана с верой в продолжение жизни после смерти.

Иногда животным оказывается обращение, уместное в отношении людей. Когда Одиссея, 17: 326–327 рассказывает нам о руке смертоносной мойры, которая схватила собаку Одиссея Аргуса, когда пес увидел Одиссея через двадцать лет, его смерть описана в терминах, подобающих герою.

В Илиаде, 16: 466–469 говорится об убийстве смертной лошади Педаса в таких тонах, как если бы это был какой-то герой с душой (thūmós), которая покидает его. После перечисления героев Ахиллес (Илиада, 2: 761–770) называет лучших лошадей и человеческих героев; лучшие кони были в упряжке у сына Фереса Эвмела, а «мужем отличнейшим» был Аякс Теламонид (в то время, когда оскорбленный Ахиллес не участвовал в боях). Библия (как и многие литературные произведения в древней Западной Азии и Египте) относится к животным почти наравне с людьми (что неудивительно, ведь израильтяне изначально были скотоводами-кочевниками); особенно к домашнему скоту (например, Ион., 3: 7–8; 4: 11). Самым потрясающим из всех примеров, которые мы можем процитировать, возможно, будет убийство первенцев в Египте («десятая казнь», после чего египтяне не только отпустили евреев, но и понуждали их уйти из Египта, даже с уносимым египетским добром, Исход, 12: 29–30, 35–36). Раввинский закон запрещает продажу скота неиудеям, что отражает родство, ощущаемое ортодоксальными евреями между ними и их домашним скотом. Точно так же, как еврей не имел права продать своего сородича в чужеземное рабство, так он не мог продать иудейский скот иноплеменникам.

Гомер говорит и о бессмертных и смертных лошадях, которые бились под стенами Трои. Илиада, 10: 547 описывает коней, «солнца лучам светозарным» подобных.

Украшения реальных или идеализированных дворцов в Древнем мире описаны в различных формах во всей литературе Восточного Средиземноморья. Например, использование металлов и драгоценных камней, особенно для украшения поверхности, отражено в литературе ряда стран. Дворец Алкиноя был из меди, «лазоревой стали», золота и серебра (Одиссея, 7: 84–90). В Угарите дворец Ваала — из золота, серебра и лазурита.

Общий лексикон семитических народов и греков не может быть приписан какому-то единичному фактору. Некоторые слова позаимствованы, переходя из семитских языков в греческий и, наоборот, из греческого в семитские. Другие — слова Восточного Средиземноморья, общие для нескольких языков в этом регионе, их можно отнести либо к питающему слою, либо к диффузии из какого-то (часто неизвестного) языка или других в этом регионе. Например, трудно отделить греческое taur- «бык» от семитского ṯawr— «бык». Так как слово встречается в восточносемитском и западносемитском языках (как на северо-западе, так и на юго-западе) с нормальными внутренними семитскими согласованиями, это, скорее всего, коренное семитское слово. (Слово «тавр» («тур») и его производные («тавро» и др.) — коренные индоевропейские, из степей и лесостепей Евразии. — Ред.) «Бык» имел значение, превосходящее его ценность как домашнего животного. Его роль в религии и ритуалах была очень существенной. Это было не только животное, приносившееся в жертву в шумерских и других месопотамских, семитских и греческих (и других индоевропейских) культах, но его функция как животного в схватках быков была достаточно значительной, чтобы гарантировать его известность в шумеро-аккадском изобразительном искусстве и литературе еще до того, как он был зарегистрирован в минойской сфере. Слово ṯawr, возможно, пришло в Эгейский регион вместе с феноменом боя быков (оно появилось у индоевропейцев с одомашниванием тура — в Европе оно произошло 8–10 тысяч лет назад. Если же следовать логике автора, то слово «тур» в славянские леса также занесли семиты. — Ред.); в любом случае месопотамские изображения этого культового спорта древнее, чем минойские.

В своем исследовании Гомера мы были обязаны выделить многочисленные детали. Литературная критика всех мастей стремится разбить изучаемые композиции на фрагменты. Это неизбежно и необходимо. И все-таки мы не должны упускать из виду единство великих классиков. Древние греки воспринимали обе эпики Гомера как две половины одной легенды. Современные исследователи (в соответствии с теорией поздней Античности) отделяют автора Илиады от автора Одиссеи и часто продолжают разбивать на части каждую композицию. Читатель уже видел, как догреческие материалы использованы в гомеровском эпосе, так что тут нет никаких оснований для «классического фундаментализма», согласно которому Гомер был вдохновлен на создание обоих эпических произведений целиком, не имея исторических прецедентов. В то же время существует единство, охватывающее Илиаду и Одиссею, характерное как для самого эпоса, так и для прошлого, которое ему предшествовало. Часто предполагается, что Илиада и Одиссея представляют два сильно различающихся этапа ранней греческой истории. Илиада, как считается, — это более ранний и более героический век; а Одиссея, как некоторые думают, имела место позднее и относится к более аграрному веку. Однако это слишком большая ошибка.

На догреческом Ближнем Востоке вся совокупность ранней жизни воспринималась состоящей из двух половин: войны и мира. Самая наглядная иллюстрация возникает в уме, когда рассматриваешь так называемый «Царский штандарт» из царских гробниц Ура, дошедший до нас из середины III тысячелетия до н. э. («Царский штандарт» — деревянная коробочка длиной 45 см с тонкой мозаикой из раковин и лазурита. — Ред.) Он состоит из двух главных групп изображений: одна — о войне, а другая — о мире. Вместе эти группы образуют единую композицию. («Царский штандарт» состоит из двух сходящихся домиком прямоугольных дощечек с торцевыми треугольниками. На скатах изображены сцены войны и мира, на торцах — мифические существа. Мир представлен царским пиром, а война — битвой и захватом добычи и пленных с участием шумерских колесниц (запряженных онаграми), тяжелой и легкой шумерской пехоты. Враги (убитые или пленные) изображены голыми. Шумерские воины — в медных шлемах и длинных кожаных плащах с капюшонами, вооруженные топорами и короткими копьями, воины на колесницах — дротиками. — Ред.) Подобная концепция, встроенная в гомеровский текст, четко выражается в описании щита Ахиллеса (Илиада, 18: 478 и далее), изображающего мир и войну как два аспекта человеческой жизни. Мир означает не какое-то идеальное спокойствие, а скорее отсутствие открытых крупных боевых действий. На щите изображены два города: один в мирное время, а второй — во время войны. Мирный город (18: 491 и далее) — это сцена не только свадеб и пиршеств, но и раздоров и судебных разбирательств из-за убийства человека. Другой город (18: 509 и далее) — это сцены войны со всеми типичными атрибутами гомеровской военной тактики. Затем следует (18: 541 и далее) описание земледельческой и скотоводческой деятельности. Щит Ахиллеса подводит итог Илиаде и Одиссее. Илиада — это в основном «военная» поэма, а Одиссея — больше «мирная». В двух гомеровских эпических произведениях нет описания двух разных обществ; одно общество отражается в обоих эпосах, но в различных условиях войны и мира. Похожим образом в Библии связаны Книга Судей и Книга Руфь — обе они связаны с историческим периодом Судей. Книга Судей изображает войны израильтян, в то время как Книга Руфь показывает тот же самый период во времена мира. Илиада показывает нам ахейских и троянсих воинов-героев, участвующих в Троянской войне. Не будем забывать, что она также рассказывает, что у знатных воинов дома много земли и скота. Одиссея почти не дает картин битв, потому что война закончилась. Вместо этого она рисует картину мирной жизни, запятнанную убийствами и враждой, как в «мирном городе» Гефеста на щите Ахиллеса. Древняя Греция справедливо допускала единство двух гомеровских эпосов; и мы сможем сделать то же самое, как только увидим, что легенда требует двух половин, чтобы составить единую каноническую картину героического века.

Критическое рассмотрение произведений Гомера и Пятикнижия — отражение одних и тех интеллектуальных течений. Новое понимание древних подкрепляется массой археологических открытий.

Глава 7

Новые прочтения Библии

Библия отличается сложным строением, меняясь в объеме в зависимости от различных церковных структур. Самаритяне включают в свою Библию только Пять Книг Моисея (Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие), а из свитков, найденных у Мертвого моря, очевидно, что до начала христианской эры Пятикнижие было самой стабильной частью древнееврейского Писания. Ортодоксальный иудаизм включает в себя традиционное Пятикнижие, Пророков и агиографы знакомого еврейского Ветхого Завета. Однако собрание переводов Ветхого Завета Библии на греческий язык значительно более объемно, включая еще апокрифы. Кумраниты и другие евреи-сектанты все еще обладают другими священными писаниями. Протестантские Библии обычно содержат стандартный еврейский Ветхий Завет плюс Новый Завет; католические Библии имеют, кроме того, апокрифы. Различные восточные православные церкви включают сюда разные апокрифы. Соответственно, единого библейского корпуса не существует, а составляющие любой Завет книги во многих случаях разнородны сами по себе.

Более древние культуры не разработали концепцию канонических писаний. В Египте и Месопотамии чего-либо подобного Библии не было. Ни в одной из стран не было собрания священных писаний с сопоставимым статусом. В отличие от любой канонической книги Библии, в Египте никогда не было официальной Книги мертвых. Любой египтянин, который заказывал или мог себе позволить купить Книгу мертвых, мог иметь приготовленную специально для него Книгу мертвых, и различные экземпляры ее существенно отличались друг от друга — настолько, что нам вообще не следует вести речь о Книге мертвых, потому что нет ни единой копии, которую египтянин признал бы именно Книгой мертвых (одной и единственной).

Лишь два народа Античности Восточного Средиземноморья разработали «канонические» писания: греки и евреи[45]. Греки считали произведения Гомера своим лучшим Писанием в своем роде, евреи во многом похоже рассматривали и свою Библию. Создание Textus Receptus (общепринятых текстов) еврейского Писания и гомеровского эпоса были параллельным проявлением одного и того же движения. Все еврейские и греческие священные языческие книги считались руководством по жизни, ниспосланным Богом. Так же как евреи и позже христиане обращались за советом к Библии, так и древние греки обращались к гомеровским текстам.

Аналогия между греками и евреями заходит значительно дальше. Миноса справедливо сравнивали с Моисеем (или Моисея с Миносом). Оба — фигуры, по высоте своей превышающие рядовую человеческую личность, которые получали закон от высшего божества на священной горе (см. Дионисия из Галикарнаса, Римские античности 2: 61, где идет речь о Миносе). Закон — это конституция мира и общества. До сих пор такое же общее понятие прослеживается до Месопотамии, ибо на стеле Кодекса Хаммурапи бог Шамаш, восседающий на троне на горе, открывает Хаммурапи непреложный закон, который должен вовеки править обществом. Однако в некоторых отношениях Моисей и Минос имеют аналогии, которые Хаммурапи с ними не разделяет. Наиболее примечательно то, что оба, Моисей и Минос, имеют поддержку в виде искусного мастера; у Моисея это был Веселиил, а у Миноса — свой Дедал. Как мы можем утверждать, это — своеобразие Восточного Средиземноморья.

Восточносредиземноморские рамки мира евреев — известное заранее заключение по простым географическим причинам, но тем не менее интересно видеть еврейское выражение этого факта. В Бытии, 10, где люди известного мира организованы в соответствии с их этническими родовыми связями, и самой первой группой были потомки Иафета (т. е. индоевропейцы), включая такие эгейские народы, как ионические греки, и такие их ответвления, как киприоты. Лингвистическое разнообразие этого региона вызывает в памяти гомеровское описание троянских союзников: «От них (ионических ветвей греков) были отделены острова народов в их странах — каждый согласно собственному языку — согласно их кланам среди других народов».

Связь с морем встроена в идиомы как древнееврейской, так и древнегреческой литературы. Греческие войска «как листы на древах, как пески при морях, неисчетны» (Илиада, 2: 800), точно так же «сделаю потомство твое [Авраама], как песок морский, которого не исчислить от множества» (Быт., 32: 12; похожее сравнение (правда, уже не для евреев, а для их противников) в Книге Судей, 7: 12). Следовательно, не только греки (морской народ), но и евреи показывают знакомство с морем (такое знакомство у евреев состоялось хотя бы тогда, когда они переходили залив Красного моря, преследуемые войском фараона (Исх., 14).

Книги и собрания книг в Библии — и в конечном итоге саму Библию — следует понимать в целом, как и их составные части.

Пятикнижие со всем его разнообразием рассматривалось как единое целое как иудеями, так и самаритянами. Если его разделить на составные части типологически, оно станет похоже на собранные лоскуты из плохо сшитых источников. Ибо Пятикнижие говорит о космосе, общественных институтах, войне, сельском хозяйстве, содержании скота на пастбище, царской власти, жертвоприношении и т. д. Интересно отметить, что все эти темы собраны в единую композицию и в описании щита Ахиллеса. Описание щита открывается изображением земли, неба и моря (Илиада, 18: 483–489) и закрывается картиной космической реки Океана (Илиада, 18: 607–608). Обратим также внимание на описание социальных институтов, судебных разбирательств, войны, сельского хозяйства, пастбищ, царской власти и т. д. (18: 490 и далее). Даже жертвоприношение входит в эту картину (Илиада, 18: 558–560). Пятикнижие (Тора), являясь наставлением по жизни, должно освещать разнообразные аспекты жизни, как это воспринимали евреи. Описание щита Ахиллеса показывает нам, что такие разнообразные темы, как космология, юриспруденция, жертвоприношения и т. д., были «частью одной и той же картины», согласно мировоззрению древнего Восточного Средиземноморья. Посему нам следует не упускать из виду целостности и Пятикнижия, как суммы его частей.

Если мы изучим последовательность древнееврейских книг Библии от Бытия до Царств, мы обнаружим, что они не могут являться группой книг, просто собранных вместе в хронологическом порядке, ибо они не просто располагаются в этом хронологическом порядке. Они тесно сопрягаются друг с другом, соответствуют друг другу. Где кончается Пятикнижие, там начинается Книга Иисуса Навина; где кончается Книга Иисуса Навина, там продолжают Судьи и т. д. до книг Царств. Если затем мы рассмотрим отдельные книги, мы найдем, что в них вложены более древние источники. Некоторые из этих источников явно были в письменной форме, когда их извлекали библейские авторы. Происхождение (сотворение) человека (Быт., 5: 1) может быть только до-библейским письменным источником, потому что sḗfer «книга» означает только написанный текст; то же самое относится к книге браней Господних (Числ., 21: 14). Некоторые другие названные источники Пятикнижия также могли быть написаны, даже если они и не называются «книга»; например, «Вот происхождение неба и земли» (Быт., 2: 4), «Вот житие Ноя» (Быт., 6: 9), «Вот родословие сынов Ноевых» (Быт., 10: 1) и т. д.

Высокая грамотность ханаанцев во времена Амарны и микенской Греции проявляется в угаритских табличках. Меркантильный и официальный характер описания еврейских патриархов идет рука об руку с грамотностью этой эпохи. Угарит произвел документы, регулирующие деятельность торговцев Ур(а). Также Угарит создал эпос о Крете, имея дело с обещанной линией наследования царя Крета. Поэтому было бы в гармонии с ханаанской культурой, если бы повествования о еврейских патриархах (Бытие. — Пер.) (как и Эпос о Крете) были написаны в микенские времена, до того, как появились Судьи. (Однако это не так. Пятикнижие создано в IX–VII вв. до н. э., окончательная редакция в V в. до н. э. — Ред.) Действительно, для периода Судей (около 1100 г. до н. э.) один отрывок предполагает степень грамотности ханаанского населения (которое истреблялось израильтянами): «И [Гедеон] захватил юношу из жителей Сокхофа, и выспросил у него; и он написал ему [имена] князей и старейшин Сокхофских семьдесят семь человек» (Суд., 8: 14). Отрывок создает впечатление, что для молодежи не было ничего необычного обучиться грамоте. (Далее, в Судей, 16–17 рассказывается, что Гефеон всех жителей города перебил.)

То, что некоторые части Библии ходили в устной форме до того, как их доверили бумаге, не только возможно, но и вероятно. Тем не менее высокая грамотность того века (среди культурных народов, а не кочевников. — Ред.) указывает на максимум письменных источников, лежащих до Писания. (Это прежде всего шумерская культура и религия, на основе которых развивались наследники шумеров в Месопотамии. Это и египетские культура и религия. — Ред.)

Книга Судей хорошо иллюстрирует то, что классические ученые называли работой рапсодов — «сшивателей песен». Судьи в основном — это ряд различных циклов о различных Судьях различных племен, «сшитых вместе». Было бы серьезной ошибкой считать, что Книга Судей — это всего лишь обобщение того, что выбрал редактор. Книга в целом дает связную картину своего времени и выносит на обсуждение тезис, что институты власти домонархического Израиля были настолько хаотичны («каждый делал то, что ему казалось справедливым») (Суд., 17: 6; 18: 1; 19: 1; 21: 25), как это выявляют и рассказы в главах 17–21, что централизованная, передаваемая по наследству власть была просто необходима.

Мы вновь и вновь возвращаемся к принципу восприятия древних писаний. Героический эпос, саги и легенды (индоарийские, а также греческие и древнееврейские и т. д.) сочетают повествование с генеалогией. Это необходимо, так как действие совершается аристократами (или людьми, от которых пойдут аристократы), которые требуют генеалогий. То, что генеалогию не следует отрывать от повествования, иллюстрируется гомеровским эпосом, где оба эти элемента так искусно сочетаются, что никому даже в голову не приходит разделить их на части; особенно потому, что это означает нарушение строк и уничтожение размера и ритма.

Наиболее важным документом, найденным в Угарите, как для библейских, так и для гомеровских исследований стал эпос о Крете. Он предвосхищает мотив троянской Елены в Илиаде и Бытии, тем самым наводя мост через раздел между этими двумя литературами.

3 Цар., 17: 3 сообщает нам, что поток Хорафа был напротив Иордана. Следует отметить, что в еврейской Библии «Иордан» (евр. yardēn, Септуагинта — iordánēs) — не имя собственное, а обычное существительное, потому что река называлась «Иордан», или «Этот Иордан», или «Иордан Иерихона», но никогда не называлась «Иордан» сама по себе в манере истинных имен собственных. То, что «иордан» — это существительное, означающее «река», указано Мандаиком, в котором всякая река называется «Иордан». Этот термин знаком в регионе древнем Эгейском регионе; заметим, например, «к Криту, где обитают кидоны у светлых потоков Ярдана» (Одиссея, 3: 291–292). В действительности iardan, вероятно, восточносредиземноморское слово, обозначающее реку (в языке древнего культурного населения, в дальнейшем, начиная с III тысячелетия до н. э., семитизированного, от которого в названиях рек и основанных этими людьми древнейших городов (Иерихону почти 10 тысяч лет) осталась основа «яр» (также и в названии Иерусалима). — Ред.). Эгейское влияние в Палестине, возможно, также сказалось на названии Иордан, где филистимляне осуществляли контроль вплоть до царствования Давида, ибо Бет-Шеан (Беф-Сан), возвышавшийся над Иорданом, был твердыней филистимлян во время смерти Саула (обезглавленное тело которого филистимляне повесили на стене этой крепости. — Ред.).

Большое распространение царского эпоса (тексты о Крете и Акате) в Ханаане показывает нам, что повествования о еврейских патриархах (помимо всего прочего!) — тоже своего рода «царский эпос». Как и Крет, патриархи (Авраам и Иаков), по словам Бога, дадут начало роду, из которого произойдут цари (Быт., 17: 6 и 35: 11).

Мы видим, что мотив троянской Елены имеется и в повествованиях о патриархах. Мы имеем в виду Сару (Сарру), которая оказывалась в домах фараона и палестинского царька Авимелеха. Как и Елена, Сара удивительно красива и «не имеет возраста». Спустя двадцать лет после того, как Елена оставила своего мужа и ребенка, она все еще сохраняет шарм молодости. Однако Сарра ее перещеголяла; ибо даже после того, как Сарра отметила свой девяностый день рождения (Быт., 17: 17), царь Авимелех не мог устоять перед ее красотой (видимо, правдоподобность этих сведений та же, что и в истории об уничтожении Самсоном 1000 филистимлян посредством ослиной челюсти. — Ред.) (Быт., 20: 2).

Имя Сара на древнееврейском означает «княгиня», а на аккадском — «царица». Вполне вероятно, что (как и у Давида впоследствии, чье имя dāwîd означает «лидер, вождь») ее титул стал использоваться в качестве ее имени.

Описанное Гомером царское правление в микенской Греции — наилучшая возможная дополнительная информация для понимания древнееврейского царствования, которое все еще не признано как следует.

Как и во всех сравнительных исследованиях, мы должны опасаться выравнивания параллелей и связанных структур. Греки, естественно, не были похожи на евреев, их взаимоотношения были тесными. Явное различие — это коммерческие интересы патриархов на фоне полного равнодушия к коммерции среди микенских героев. В отличие от гомеровских героев, громивших города и процветавших на грабежах, Авраам отказывается от какой-либо личной доли от добычи после победы его небольшого отряда и друзей в Бытии, 14: 22–23. Авраам неоднократно описывается как владеющий богатством из золота и серебра, а также скотом и рабами (полученными за Сару (Сарру) от фараона, а затем от Авимелеха). В Бытии, 23: 16 на его коммерческие интересы намекает фраза «отвесил четыреста сиклей серебра, какое ходит у купцов», уплаченных за место для могилы Сарры. Авраам родился в «Уре халдейском». Некоторые считают, что «Ур халдейский» был северной торговой колонией, основанной, возможно, Шумерской империей III династии Ура (2132–2024 гг. до н. э. или 2112 — около 2000 г. до н. э.). Все связи патриархальных повествований относятся к северу, не имея следов прямого контакта с Шумером и Аккадом. Южная идентификация «Ура халдейского» началась в течение второй половины XIX в., когда расшифровка шумеро-аккадских надписей вывела исследователей на шумерский Ур. Эта идентификация получила импульс в 1920-х гг. в результате важных и широко освещавшихся раскопок Леонарда Вули в шумерском Уре на юге Месопотамии. Царские гробницы Ура дали такие великолепные находки, что успех экспедиции создал иллюзию окончательности этой идентификации. Более старые книги — включая многие забытые тома XIX в. — помещают «Ур халдейский» в район Харана (ныне на юго-востоке Турции, на современных картах Алтынбашак). Эдесса была твердыней древнесирийского христианства. Патриархи, пока оставались здесь, были арамеями.

Колонии Ура (в том числе Харан) были центрами лунного культа Син и Никкаль, как и материнский город — шумерский Ур («Ур халдейский» из Библии). (Название «Ур халдейский» лишний раз доказывает достаточно позднее написание Пятикнижия — в период нахождения евреев в так называемом «вавилонском плену» (586–539 гг. до н. э.). Ур III династии пал под ударами эламитов и семитов в 2024 или около 2000 г. до н. э., после чего был окончательно семитизирован семитами-амореями (их союзники эламиты вернулись с награбленным к себе в Элам). Около 1800 г. до н. э. здесь, в Уре (еще не «халдейском»), родился легендарный прародитель евреев Аврам (позже Авраам) и отправился скитаться — сначала в Харан, затем в Палестину, Египет и снова в Палестину (что описано в Библии). Евреи, находясь в «вавилонском плену», помнили место рождения Авраама. Но с около 1000 г. до н. э. район Ура был заселен новой волной семитов из прилегающих территорий — халдеями. И Ур стал «халдейским» (хотя во времена Авраама, собственно, таковым не был). Кроме того, в период «вавилонского плена» в Вавилонии правила так называемая Халдейская династия, происходившая из халдейских военачальников, в 626 г. до н. э. захвативших Вавилонию, а в 612 г. до н. э. в союзе с Мидией уничтоживших Ассирию. Халдейская династия — Набопаласар, его преемники Навуходоносор (605–562 гг. до н. э., который в 586 г. до н. э. взял Иерусалим и вывел уцелевших евреев в «вавилонский плен»), Авельмардук (сын Навуходоносора, убит во время дворцового переворота), Нериглиссар (зять Навуходоносора), Лабашимардук (сын Нериглиссара, почти сразу низложен) и, наконец, Набонид (555–539 гг. до н. э., в последние годы его соправителем был сын Валтасар). В период «вавилонского плена» евреев вся Вавилония (Нововавилонское царство, включавшее в период правления Халдейской династии также Сирию и Палестину) была «халдейской». (Но в данном случае в ходе своих размышлений автор блуждает среди трех сосен. — Ред.) Никкаль (богине Луны) стали поклоняться по всему Ханаану, и ее культ даже проник в Египет. Движение (поиски лучшей доли кочевым племенам), которое привело Авраама в Ханаан, объясняет, почему из всего месопотамского пантеона только Никкаль заслужила обширное поклонение в Ханаане. (В боге Луны Сине не было нужды, потому что ханаанцы уже поклонялись богу Луны под своим ханаанским именем Ярих; так как ханаанский бог Луны не имел жены, как его месопотамский аналог, до месопотамского воздействия, Никкаль пришла под своим месопотамским именем.)

Покупка Авраамом пещеры Махпелы у Ефрона Хеттеянина в присутствии представителей всего хеттского анклава происходила, как мы уже знаем, согласно хеттским законам. Хетты обращались к Аврааму уважительно («господин») и хотели даже подарить участок с пещерой (Быт., 23: 11), но Авраам, человек не бедный (см. Быт., 12: 16 и Быт., 20: 14 — много получил от фараона и Авимелеха) заплатил за участок 400 сиклей серебра (Быт., 23: 16).

Одной из главных тем в патриархальных повествованиях является вопрос лидерства. Проблема была создана из определения наследника Авраама. Текст драматизирует не только событие рождения Исаака, но и также его победу (Авраам определил Исаака главным наследником, отослав детей от наложниц, в том числе Измаила, рожденного от рабыни-египтянки Агари, на земли к востоку. И отдал Исааку все свое добро. А после смерти Авраама Бог благословил Исаака. — Ред.) в соперничестве с Измаилом. То же самое с необходимыми поправками можно сказать и о триумфе Иакова над Исавом. Доминирующая тема первородства вытекает из того, что этот текст — эпическое описание рода, от которого, как обещал Бог, в будущем родились цари Израиля.

Одно из различий между гомеровскими героями и еврейскими патриархами состоит в их противоречащих методах обретения земли. Греческие герои получали землю путем завоеваний. Патриархальные повествования рисуют еврейских патриархов покупающими землю в Ханаане. (Однако это частный случай. Позже Ханаан был израильскими племенами завоеван. — Ред.)

Мы обязаны избегать однобокого подхода в решении сложных вопросов. Чуть не свершившееся пожертвование Исааком — наглядный тому пример. Главная функция истории в эпическом повествовании может убедительно напомнить людям о необходимости подчиняться велениям Господа, независимо от того, насколько строги они. Если Авраам был готов принести в жертву своего сына и наследника, то мы уж наверняка не должны удерживать ничего из того, чего Господь от нас хочет. Но такое представление истории не объясняет всех факторов, присущих этому повествованию. Бог спас Исаака в последний момент и позволил заменить человеческую жертву агнцем.

Студенты, изучающие Писание, давно подметили, что сага об Исааке менее объемна и менее детальна, чем легенды о его отце Аврааме или сыне его Иакове. Весьма вероятно, что его первоначальная сага была укорочена по обоснованным причинам. Писание дает понять, что в отличие от зачатия Авраама и Иакова Исаак был зачат через божественное посредничество. Как и греческие герои Микен, Исаак мог претендовать на происхождение по отцу по двум линиям: человеческой и божественной. Его человеческим отцом, через которого он получил свое особое положение в истории своего народа, был Авраам; но свои сверхчеловеческие качества он обрел от божества, посетившего Сарру («И призрел Господь на Сарру, как сказал; и сделал Господь Сарре, как говорил» (Быт., 21: 1). После этого «Сарра зачала, и родила Аврааму сына…» (Быт., 21: 2). Это целиком увязывается с двойным отцовством гомеровских героев, которые занимают места своих человеческих отцов, но являются суперменами по натуре благодаря своим божественным отцам. Нормативный иудаизм отказался от этого древнего подхода к происхождению своих героев по отцу, несмотря на красноречивые тексты в Бытии. В любом смысле допустимо, что часть первоначального текста об Исааке уцелела и отозвалась эхом в христианстве. Иисус наследует свое человеческое происхождение мессианского Царя от Иосифа, но свое божественное качество получает от Святого Духа. Кроме того, церковная легенда, связывающая жертву Исаака с жертвой Христа, очевидно, покоится на здравом толковании, ибо жертва Исаака означала бы не только пожертвование сына Авраама, но и сына Бога.

Если мы примем историю Израиля так, как она разворачивается в Писании, в целом, то возникнет остов национального эпоса. Центральным событием в осознании Израиля был скорее Исход, чем такие более поздние события, как создание царства Давида. Причина для этого очевидна и воспринимается умом. Статус государства, национальное единство требовали союза различных сегментов народа, схематически разбитого на двенадцать колен (племен). Соответственно, история Исхода из Египта аккуратно сделала все эти племена равными получателями спасения в Земле обетованной. Давид был иудеем, и это само по себе исключало какой-либо шанс того, что его династия станет идеологическим объединяющим пунктом для всех племен. Напротив, когда его преемники Езекия и Иосия попытались объединить нацию, они построили свою программу вокруг иудейской Пасхи в честь Исхода (Иосия запретил отправление культов всех богов, кроме Яхве).

Надо отметить, что возвышающаяся над всеми фигура в иудаизме — не Давид, а Моисей, чья левитская ориентация отводила ему место вне светской структуры двенадцати племен. Было бы слишком списывать его левитскую генеалогию на счет тенденциозных измышлений. Но ясно, что восприятие его как левита во многом помогло успеху его миссии.

Пятикнижие нельзя сравнивать с Илиадой как литературное произведение, потому что это совершенно разные типы композиций. Тем не менее для своих читателей они выполняют схожую функцию. Обе эти книги не только приняты главным образом как откровение, но и являются эпосом национального самосознания для разбросанных по земле групп этих народов[46]. Весь Израиль может рассматривать Пятикнижие как свой национальный эпос, в котором все еврейские племена обладают равным достоинством. Чтение Пятикнижия при таком народном паломничестве, которое отмечалось при Иосии во время Пасхи, имело эффект цементирования еврейских племен в единое целое и внушения в них чувства единства. И действительно, единение евреев встроено в Пятикнижие на двух уровнях: патриархальном и Исхода. Согласно Бытию, предками племен Израиля были братья; и патриархам Земля обетованная была обетована (обещана) для продолжения их рода; при этом ранее патриархи прибретали землю законными покупками (покупка Авраамом места для захоронения Сарры за 400 сиклей, Быт., 23: 16). Соответственно, завоевание Ханаана при Иисусе Навине идеологически — это возврат к претензиям на землю, которая приобреталась патриархами (см. вышеупомянутую покупку места для могилы Сарры) и временно оставленную ими по причине необходимости.

Часто выдвигаются предположения (я думаю, ложные), что Свод Законов, найденный в правление Иосии (род. в 641 г., иудийский царь в 633–608 гг. до н. э. Установил единобожие (отмена культа всех богов, кроме Яхве. Погиб, выступив против египетского фараона Нехао. — Ред.) и зачитанный при его пасхальном собрании, был только частью Второзакония. Очевидно, что для того, чтобы соответствовать смыслу Пасхи, он должен был включать Исход, а чтобы цементировать соплеменников в одну нацию согласно программе Иосии, он также должен был содержать патриархальные повествования. Куда более вероятно, что свитки Иосии были во многом похожи на наше современное Пятикнижие[47], которое должно быть создано в очень ранние времена, потому что у самаритян (чье начало было до Иосии) было Пятикнижие, весьма похожее на знакомое нам еврейское Пятикнижие. Как мы уже отмечали, наш текст Пятикнижия был явно создан задолго до раскола между самаритянами и иудеями. То, что все Пятикнижие можно было прочесть за одну неделю Пасхи, совпадает с чтением гомеровских эпосов на греческих панегириках; а стихи одной только Илиады далеко превосходят по числу стихи Пятикнижия.

Функция зачитывания (фактически пения — ибо Писание и национальный эпос исполнялись пением, не чтением) Пятикнижия и эпических произведений Гомера на народных собраниях — та же самая в обоих случаях. Повествование связывает воедино сегменты нации в одно целое, пересказывая, как они добились своего места в истории в ходе великого события (Исхода у евреев или Троянской войны у греков). Все эти племена и их вожди — герои. Текст упоминает каждое племя по имени. Каталог израильских племен в Исходе (или патриархальных повествованиях) функционален, ибо на собрании вроде пасхального, созывавшегося Езекией или Иосией, должно быть почетное место для всех. То же справедливо для греческих панегириков; не важно, откуда пришел участник, его племя и героические предшественники будут упомянуты по имени в ходе зачитывания Илиады.

Мы только что затронули темы, являющиеся главными особенностями древнееврейских и эгейских легенд. Методология, реализованная в этой книге, требует вычленения деталей внутри ткани одного целого, а также главных параллелей. Мы, соответственно, будем двигаться дальше, касаясь ряда вопросов более или менее по порядку их следования в библейском тексте.

Мы уже говорили о различных типах престолонаследия в древнем Восточном Средиземноморье. Библейский текст достаточно четок, если мы обратим внимание на контекст и формулировки; но мидрашистская литература часто называет этот феномен своим знакомым именем. Например, Мидраш (раздел Устной Торы (позже записанной в письменном виде — вначале Мишна, затем Талмуд), которая входит в еврейскую традицию наряду с Торой письменной и включает в себя толкование и разработку коренных положений еврейского учения, содержащегося в письменной Торе (Пятикнижии). — Ред.) открыто заявляет, что Моисей был «Царем Израиля»[48]. Тогда теоретически любой еврей согласно древнееврейской генеалогии имел бы право на царствование по факту своего происхождения от еврейских патриархов, которые, если следовать этой логике, были «царями».

Завоевания при Иисусе Навине не могли представлять собой какое-то примитивное нашествие (именно такое. — Ред.), потому что такие цивилизованные страны, как Ханаан, с хорошо укрепленными городами, могли отразить любое нападение. (Ханаан в это время оказался практически «бесхозным». Великая Хеттская держава в это время (около 1200 г. до н. э.) рухнула под ударами «народов моря» и новых волн индоевропейцев с Балканского полуострова, Египет был ослаблен ударами ливийцев и тех же «народов моря». Израильтяне не умели брать города, но они занимали территорию, и города раздробленного, «бесхозного» Ханаана, привыкшие полагаться на защиту могучих Хеттского царства или Египта, капитулировали обычно от голода, окруженные массами кочевников, которые действовали безнаказанно, зная, что ни египетских, ни хеттских войск здесь не будет. — Ред.) Библейская информация четко дает понять, что наступление Иисуса Навина было предпринято после сбора и оценки разведывательных данных. Были посланы шпионы, которые вели подготовительную работу (например, в Иерихоне блудница Раав прятала двух еврейских шпионов, а затем помогла им спуститься с городской стены. За это евреи пощадили Раав и ее семейство, когда Иерихон пал. Остальные жители были истреблены (Иис. Нав., 2: 6). Кроме того, вторжение было рассчитано по семилетнему циклу — на седьмой год (Лев., 25: 2), когда страна была нестабильна в сельскохозяйственном и экономическом отношении. Шпионы есть в гомеровских эпических произведениях.

Захват Иерихона (и города Гай) в некоторых очевидных отношениях — древнееврейское отражение того, что вызывала сага о разграблении Трои. Греки и евреи взяли и разграбили немало городов, но некоторым особым городам в легенде придается большое значение.

Когда Иисусу Навину понадобилось больше времени для победы, были остановлены небесные тела, что задержать закат солнца, пока он сможет достичь победы. Битвы заканчивались с закатом солнца или заходом, поэтому герои в особых случаях, когда нуждались в большем времени, обеспечивали победу остановкой солнца в греческих, а также и в еврейских легендах.

Аспект геноцида в израильских завоеваниях, к сожалению, имеет параллель и в гомеровской легенде.

Еврейские завоеватели получали неотчуждаемые земельные наделы (вместе с работниками из покоренного населения) навечно, для себя и своих наследников. За это они были обязаны продолжать военную службу своему народу. Левит, 25 делает теорию недвижимости совершенно ясной. Бог владел Землей (обетованной) и Народом (израильским). Евреям (как рабам Господа, потому что Он вызволил их из Египта) была доверена эта земля. Они в то время должны быть воинами этой земли и ее правящим классом. Все это в основном имеет параллели в Греции (в Спарте), где аристократия имела неотчуждаемую землю и где подвластные местные жители были низведены до уровня рабов.

Класс воинов стал земельной аристократией, от него исходило руководство нацией. Аристократы (среди евреев и греков) часто имели гаремы, в которые входили женщины простого или даже рабского происхождения, а также дамы благородного происхождения — аристократки. Обычно наследники выбирались из сыновей этих дам; но иногда возвышались и те, кто был рожден рабынями или обычными женщинами. В последнем случае могла возникнуть легенда об этом феномене, «достойным саги».

В Илиаде, 15: 333–336 рассказывается о Медоне, незаконнорожденном сыне Оилея, который зарезал брата своей матери Эриопы. И вот этот Медон, рожденный матерью низкого происхождения и зарезавший родственника благородной жены своего отца, тем не менее становится героем. Нам стоит сравнить его низкое происхождение по матери и убийство родственника своей благородной приемной матери с рассказом о Авимелехе. Авимелех, сын Гедеона (Иероваала) от наложницы из Сихема, зарезал многих благородных сыновей своего отца (кроме Иофама, самого младшего, который спасся, спрятавшись), и жители Сихема сделали его царем (Суд., 9: 6), и он три года правил Израилем (Суд., 9: 22). Нам следует помнить, что Авимелех (при всем низком происхождении его матери и при всей его собственной низости) был тем не менее членом правящего класса, потому что был сыном правителя Гедеона.

Еще один аристократ, рожденный матерью низкого происхождения, — Иеффай. Иеффай был сыном блудницы, и его отвергли и изгнали из дома его единоутробные братья, но он все равно «человек храбрый», о чем открыто заявляет Книга Судей, 11: 1.

На институт руководителей, именовавшийся «Судьи», выпадала величайшая нагрузка. Господствующее мнение состоит в том, что Судьи у израильтян ниспосланы Богом, а не были лидерами по наследству. Но это неверно; Судьи обычно были из среды правящей аристократии, точно так же, как и цари у Гомера. Наследование от отца к сыну не было столь важной вещью. Одиссея сообщает нам, что, пока не было гарантии, что Телемах унаследует земли и положение, принадлежавшие Одиссею, правитель мог быть избран из многих членов правящего класса, живших на Итаке.

Ключом к институту Судей является порядок царствования в микенской Греции, чей расцвет как раз пришелся на период Судей (XII и XI вв. до н. э.) в том же самом культурном континууме Восточного Средиземноморья (автор ошибается — микенская Греция в XII в. начала приходить в упадок, видимо, после страшных потерь в войне с Хеттским царством и его союзниками (эта война (или ее эпизод), закончившаяся гибелью великой Хеттской державы, и отражена в Илиаде). А около 1130–1125 гг. до н. э. (примерно через 60–70 лет после победы в Троянской войне) микенская Греция рухнула под ударами дорийцев. — Ред.). Цари не всегда наследовали владения своих отцов (как, например, Одиссей был наследником Лаэрта), иногда это происходило, как у Авимелеха, ставшего наследником Гедеона. В любом случае цари выходили из рядов военной и земельной аристократии.

Как в микенском обществе, так и у евреев в период Судей во времена общей опасности разрозненные полисы (у греков) и роды и племена (у евреев) формировали коалиции. Лидер, имевший наибольшее количество воинов, становился вождем этой конфедерации.

Сравнительный анализ формы царствования при Судьях и в микенской Греции показывает, что превалирующая теория «харизматического руководства» в Древнем Израиле основана на одном факторе, но не учитывает другого фактора. Судьи — это не ниспосланные Богом руководители, поднявшиеся из народных масс, а правители, которые обычно выдвигались из рядов аристократии. Они могли происходить из небольших племен и даже еще более мелких кланов внутри племен; они могли быть младшими сыновьями или даже сыновьями матерей социально низкого происхождения; но такие детали только дают еще больше оснований сотворить из их историй легенды.

Иногда какая-то особенность, присущая Гомеру и Библии, становится общей в одном случае и редкой в другом. Илиада разглагольствует о кровавых ранах, от которых умирают отдельные герои. Эта тема вовсе не так популярна у евреев; однако сравните Книгу Судей, 3: 21–22, где говорится о том, как Аод заколол Еглона, вонзив меч по рукоять; и плоть окутала лезвие, ибо он не вытащил меч из живота противника. (Аод принес дары Еглону, царю Моавитскому, а сам спрятал под плащом меч. Затем Аод сказал, что у него есть «тайное слово» царю. Когда все вышли, Аод внезапно ударил мечом и убил Еглона, а затем вышел и запер дверь. Пока люди Еглона думали, что дверь заперта хозяином, пока решили открыть, Аод уже был далеко. Здесь явное отличие от манеры поведения гомеровских героев. — Ред.) (Обратим также внимание на Книгу Судей, 4: 21 по поводу деталей, как Иаиль убила Сисару, — Сисара, военачальник Иавина, царя Ханаанского, проиграв битву, решил укрыться в шатре Иаили, жены Хевера Кенеянина, с которым у Иавина был мир. Иаиль приняла его, напоила молоком, а когда измученный Сисара заснул, вонзила ему кол от шатра в висок.) Четкая, хотя и лаконичная манера, в которой герой убивает своего врага, знакома нам по Гомеру (гомеровские герои убивают по-другому — в бою. — Ред.). Нам следует обратить внимание на эту выраженную индивидуальность каждого убийства; вряд ли два из них будут одинаковыми. Мы не имеем дела с неким клише вроде «он пробил его насквозь своим мечом и убил», а с нанесением смертельной раны, которая отличается от всех других ран в конкретной легенде.

Глубокая связь между Судьями и Эгейским миром прослеживается в Цикле о Самсоне, который разворачивается в среде филистимлян. Исторический период и социальный климат сочетаются таким образом, что воспроизводят наибольшую часть микенской атмосферы во всем Ветхом Завете (филистимляне пришли из микенской Греции). Как и гнев Ахиллеса, гнев Самсона из-за женщины, которую у него отобрали, приводит к смерти многих людей, пока его гнев не утих (иногда эти смерти выглядят фантастическими, например побивание тысячи человек ослиной челюстью (Суд., 15: 15). Подвиги гомеровских героев реалистичнее). Есть еще и другие элементы в Цикле о Самсоне, которые мы можем именовать «средиземноморскими». То, как Самсон наносил урон врагам, связав 300 лисиц хвостами и пустив их с подожженными факелами между хвостами на поля зерновых (Суд., 15: 4–5), можно сравнить с тактикой Ганнибала, который как-то создал хаос в стане врага, пустив туда стадо скота с подожженными на животных факелами. Хотя трюк Самсона имеет фольклористический характер, он проистекает из действительного тактического приема, бытовавшего на берегах Средиземноморья (далеко не только Средиземноморья. — Ред.).

В Судьях, 1: 6–7 говорится об отрезании израильтянами больших пальцев рук и больших пальцев ног у схваченных хананеев и ферезеев, чтобы сделать их непригодными для дальнейшего ведения войны. Плутарх в Жизни Лисандра, 9 рассказывает о том, что афиняне отрезали большой палец правой руки у пленных, чтобы те уже не могли владеть копьем, а могли лишь грести веслом (спартанский флотоводец Лисандр их просто убивал. — Ред.).

Савл был сыном Киса, «человек знатный» (1 Цар., 9: 1), так что был он членом правящего класса, хотя и считалось, что он — выходец из младшего клана небольшого племени («не сын ли я [Саул] Вениамина, одного из меньших колен Израилевых? И племя мое не малейшее ли между всеми племенами колена Вениаминова?» (Суд., 9: 21)).

Восточносредиземноморская декорация Писания позволяет нам разобраться в личности Давида. То, что он был воином и царем, легко стыкуется. Но когда мы размышляем о его других качествах: певца, поэта и танцора (2 Цар., 6: 16), мы наталкиваемся на очевидное противоречие, исчезающее лишь тогда, когда мы сравниваем его с такой фигурой, как Тиртеем (древнегреческий элегический поэт). Музыка, поэзия и танцы — все это было частью комплекса подготовки войск. Афиней говорит о «воинственном характере танца», ибо «на войне они должны декламировать поэмы Тиртея по памяти и двигаться в ритм со стихами» (Доктора за обедом, Классики Лёба, «Элегия и ямб» 1. С. 57). Военные пляски изображаются на каппадокийских цилиндрических печатях, а танец, исполняемый воинами, упоминается в Илиаде (3: 393–394).

Как в Греции, так и в Израиле историография и драма берут свои корни в эпосе. Методика реконструкции исторических событий путем дословной передачи в речах героев была порождена эпосом[49]. Это было типично и для Геродота, и для Фукидида. Типичные примеры этого выявляются в речи ассирийского военачальника Рабсака в 4 Цар., 18: 17–35. (Рабсак, придя с войском к Иерусалиму, столице Иудеи, сказал длинную речь жителям Иудеи. (А перед этим ассирийцы через три года осады взяли в 722 г. до н. э. столицу Израильского царства Самарию и всех тамошних евреев, которые уцелели, переселили на северо-восточные окраины Ассирии, где они (десять колен Израилевых) исчезли, ассимилировались. Езекия, царь Иудеи (где остались два колена Израилева), собрал все золото и серебро, в том числе из храма Соломона, и отдал ассирийцам, чтобы откупиться (4 Цар., 18: 14–16). Тем не менее Рабсак произносит для иудеев назидательную речь, подчеркивающую безысходность их положения. Эту главу (4 Цар., 18) необходимо прочитать полностью самому для лучшего понимания истории. «И молчал народ [иудейский], и не отвечали ему [Рабсаку] ни слова» (4 Цар., 18: 36)).

Не только исторические письменные документы, но и классическая драма имеют свои корни в эпосе. Греческая драма стремится брать своих героев и ситуации из эпоса: Агамемнон, Аякс, Елена и многие другие образы (включая Эдипа) позаимствованы драматургами из эпоса. Греческая драма вместо действия использует диалог. А центральная проблема греческих трагедий — почему мы так страдаем от рук Бога. Движение, пробудившее греческую трагедию в V столетии до н. э., распространилось по Восточному Средиземноморью, вызвав к жизни и параллельный ответ в Израиле. Книга Иова своей центральной фигурой имеет героя из доеврейского эпического прошлого (ибо Иезекииль, 14: 14 объединяет Иова с угаритским Даниилом: «И если бы нашлись в ней сии три мужа: Ной, Даниил и Иов, — то они праведностью своею спасли бы только свои души, говорит Господь Бог»). Истории в прозе с прологом и эпилогом относятся к ханаанской эпической Античности, сравнимой с гомеровской эпической Античностью историй у Эсхила, Еврипида и Софокла. Творческий вклад греческих и еврейских драматургов закреплен в диалогах. Действие сводится в Иове к тому же минимуму, как и в греческой драме. И как и в греческой трагедии, Иов занят проблемой, почему человек так страдает от рук Бога.

Почти каждая грань из библейского анализа должна быть закреплена повторным исследованием в ее рамках Восточного Средиземноморья. Мы согласны на многие сюрпризы, но будет безопасней предсказать, что эти сюрпризы будут в соответствии с прямым смыслом древних текстов.

Если бы археология раздобыла только лишь эпос о Крете, то и в этом случае у нас было бы достаточно материала, чтобы навести мост между Илиадой и Бытием. Но читатель уже увидел, насколько богаты наши новые источники, что мы только начали прилагать их к стоящей перед нами многосторонней проблеме. Грядущие годы обещают стать самыми плодотворными в анналах исследований классической античной литературы и Библии. Наш долг перед Библией и классической литературой так велик, что этот тип анализа будет углублять наше понимание нашей культуры и нас самих.

Примечания

1

Классификация по темам привела бы к созданию ложного впечатления, что греки, иудеи, египтяне, вавилоняне и т. д. являлись единым целым, в то время как они представляли весьма отличные друг от друга (хотя и сообщавшиеся) народы. Поэтому я представляю материал согласно источникам, с отдельной главой для каждой литературы, с тем чтобы подчеркнуть ее индивидуальность. Сравнения, сделанные в ранних главах, неизбежно и необходимо предвосхищают поздние главы, и сравнения в поздних главах иногда отсылают назад к материалу, описанному в предыдущих главах. Были предприняты все усилия для сведения к минимуму повторов. Поскольку сравнения, сделанные в ранних главах, охватывают так много материалов по греческой и иудейской культурам, то финальные главы о Гомере и Библии нельзя считать полным или законченным обсуждением вопроса. Вместо этого они служат только цели указания на некоторые основные моменты и добавления некоторых деталей, не описанных в предыдущих главах. Соответственно, данную книгу следует читать и понимать как целое, а не как серию более или менее независимых статей (эссе).

2

Баумгартнер В. Israelitisch-griechische Sagebeziehungen (еврейскогреческие связи в фольклоре, нем.) // Schweizerische Archiv für Volkskunde 41, 1944. С. 1–29; сейчас воспроизведен в собрании работ Баумгартнера под названием Zum Alten Testament und seiner Umwelt, Брилл, Лейден, 1959. Уже в дохристианской египетской Александрии языческие критики начали использовать греческие мифы для дискредитации Библии, написанной еврейскими соседями Египта (Вольфсон Х. А. Бог откровения Филона и его позднейшие критики // Harvard Theological Review 53. 1960. С.101–124, см. с.110).

3

Данное мнение преобладает арифметически, хотя ни в какой степени не является монопольно господствующим в академических кругах. Более четверти века назад Франц Дорнсейф привлек внимание к древнему ближневосточному слою (периоду), лежащему в основе греческой и еврейской литератур, и к тому факту, что две литературы (особенно с 1000 по 200 г. до н. э.) никогда на самом деле не были изолированы одна от другой. Позднее греческая сторона, без ссылок на еврейскую, привлекла существенное внимание. Например, Спиридон Р. Маринатос показал, что микенские греки были частью во многом интернационального восточносредиземноморского сообщества народов, и не должны быть приравнены к позднейшим классическим грекам (Diogeneîs Basilêes в «Работах, представленных Давиду Муру Робинсону», с. 126–134). Чтобы получить представление о недавнем хорошо документированном обсуждении, см.: Пейдж Д. Л. История и гомеровская Илиада, Беркли и Лос-Анджелес: издательство Калифорнийского университета, 1959.

4

Читатель должен помнить, что эта книга не затрагивает эллинистическую эпоху, когда союз Греции и остального Ближнего Востока полностью признан. Вместо этого мы в первую очередь заняты «героической эпохой» Греции и Израиля (XV–X вв. до н. э.).

5

Здесь и далее перевод Н. Гнедича. (Примеч. пер.)

6

В 1960 г. Мартин Нот («История Израиля», 2-е английское издание, А. и С. Блэк, Лондон), признанный ученый в области исследования Ветхого Завета, все еще считал, что «тот факт, что земля [израильтян] была отделена [владениями филистимлян] от близлежащего моря, объясняет, почему мореплавание и морская торговля вовсе не играли никакой роли в Израиле… и там в Ветхом Завете, где упоминается море, оно едва ли даже выглядит как средство сообщения между различными странами, но скорее как угроза на краю населенной земли…» (с. 13) Такая оценка ситуации поразительна в свете хорошо известных средиземноморских связей Израиля (через порты и с использованием морских судов и команд филистимлян и финикийцев. — Ред.), описанных самим Нотом на с. 23, 31, 37, 150, 178 и т. д.).

7

Леман М. Р. Бюллетень американских школ восточных исследований. 1953. № 129. С. 15–18. Кроме того, Гибсон Дж. С. Л. Журнал ближневосточных исследований. 1961. № 20. С. 224–227.

8

Таблички линейного письма «Б» описывают экономическую и административную стороны микенской цивилизации.

9

Так, Соломон для сооружения своего храма в Иерусалиме пригласил финикийских строителей.

10

Кафтор — страна, откуда филистимляне пришли в Палестину. (Филистимляне (часть мощной волны «народов моря») оказались в Палестине после поражения, нанесенного «народам моря» египтянами в битве в дельте Нила Кафтор — современный о. Крит, откуда в основном и прибыли «народы моря», атаковавшие Египет и разбитые Рамсесом III (IV). — Ред.). Здесь мы термин «кафторский» используем для обозначения эгейской культуры в более широком смысле.

11

В этом состоит одна из причин, чтобы верить, что оба текста были посланы в Цитеру в древности. Современная подделка вряд ли возможна, потому что текст Нарамсина был найден на Китире в 1849 г. до расшифровки клинописных табличек.

12

На то, что слово magal не происходит от шумерского gal («великий»), указывает произношение ma-ga-al.

13

Другими примерами являются шумерское temen, аккадское tem(m)en(n)u, греческое témen-os; шумерское dam-gar, аккадское tamkâru, микенское греческое damokor(os). Эти два примера — культурное заимствование. Слово temen двигалось с расширением использования культовых, обрядовых земель; а dam-gar — с развитием торговли. Как и его месопотамский прототип, микенское damokor(os) означает царя и представляет золото, бронзу и другие товары.

14

Мы имеем в виду слова, скорее вроде предлогов, чем существительных, отражающих культурное взаимопроникновение.

15

Материальная культура курумов имела местный, не ассирийский характер.

16

См.: Lewy J. Journal of the American Oriental Society, 1958. № 78. С. 95. Сравните 1 Цар., 13: 19 и далее («кузнецов не было по всей земле Израильской…»), филистимляне держали евреев безоружными путем монополии и контроля металлургии. Значительная часть Книги судей отражает подобную ситуацию. Судьи, 5: 8 гласит, что Израиль был безоружен («виден ли был щит и копье у сорока тысяч Израиля?»). Воин Аод изображен как вынужденный делать себе меч сам (Суд., 3: 16). Разоружение, наложенное на Израиль, объясняет, почему Самегар был вынужден убивать филистимлян посредством «воловьего рожна» (Суд., 3: 31), а Самсон — с помощью ослиной челюсти (Суд., 15: 15–17). Поскольку их враги не давали вооружаться, израильтяне совершали свои подвиги с помощью суррогатного оружия самого кустарного вида.

17

Здесь и далее перевод И. Дьяконова.

18

Например, в апокрифе Бытия, найденном в Кумране, впечатляющее описание физической красоты Сары (Сарры) и ее приключений (когда ее взяли в дом фараона, Быт., 12: 14–16, и Авимелеха, Быт., 20: 2) восходит к той же древней литературной школе, что и описание Гомером красоты Елены, похищенной троянцем Парисом.

19

Гиксосы — конгломерат племен Передней Азии, правили Египтом на протяжении примерно ста лет, пока их не изгнали около 1570 г. до н. э. Несмотря на их значение, об этой империи гиксосов известно относительно мало. Это связывают со случайным характером археологических открытий, а также трудностью интерпретации этих имеющихся, но разбросанных свидетельств.

20

Иероглифические надписи Хайяна (Хиана) включают в себя монументы в Гебелейне, Южный Египет, в Гезере, Палестина, каменного льва из Багдада, алебастровую крышку от кувшина из Кноса (Кносса) и цилиндрическую печать в Афинах (Уилсон. Культура Древнего Египта. С. 162).

21

Большинство исследователей считают, что Кафтор — это Крит, хотя и предполагалось локализовать его где-то в Восточном Средиземноморье в диапазоне от Китиры до южного берега Малой Азии. Морской народ вроде кафторцев находился в движении. Нам, соответственно, не стоит фиксировать их страну в слишком узких рамках. Первоначально «Кафтор» мог обозначать какой-то специфический и ограниченный регион в Восточном Средиземноморье, но решение этого чисто теоретического вопроса выходит за рамки этой книги.

22

Elohim — по-еврейски означает «один бог». В аккадских текстах из Угарита тот же самый бог называется ilâni: точный аккадский эквивалент «Элохима». На разных языках его называли разными именами, но умудренные опытом и искушенные граждане времени Амарны понимали, что все эти различные имена относились к одному и тому же божеству.

23

Она существовала рука об руку с верой, что поэты — люди, вдохновляемые богом.

24

То, что Господь может добавить дополнительный срок к отведенному периоду жизни правителя, также появляется в 4 Царств, 20: 6, где Бог продлевает сужденный Езекии срок жизни на пятнадцать лет.

25

Можно привести еще один пример импорта зарубежных певцов: ассирийский царь Синахериб рассказывает нам в своих Анналах, что Езекия посылал своих певцов и певиц в качестве подарка из Иерусалима в Ниневию.

26

Кроме краткого периода в течение II династии, когда фараон отождествлялся с Сетом.

27

То есть «один и лишь один символ для каждого характерного, отличительного звука». Можем добавить, что финикийский или еврейский алфавит признает только согласные звуки. Угаритский алфавит, однако, имеет три различных знака «алеф» (‘a, ‘I, ‘u), в зависимости от которых гласная буква следует за алефом.

28

Это заявление базируется на факте, что типологически угаритский алфавит древнее финикийского. Однако обе формы алфавита были в одновременном пользовании в течение большой части II тысячелетия до н. э., и, в соответствии с информацией, которую я получил, буквы финикийского типа (т. е. не клинопись угаритского типа) были обнаружены на древностях, как утверждают, относящихся к XVIII в. до н. э. Если это так, то не стоит удивляться, если еще более ранние документы окажутся написаны угаритским шрифтом.

29

В других случаях также (в частности, в случае Осириса) было только одно воскресение. Цель культа Осириса — одержать победу над смертью, которую мы должны испытать, и жить вечно, как Осирис, который воскрес раз и навсегда.

30

Šaḥar («Рассвет» или «Утренняя Звезда») также связан с дождями изобилия в Библии (в Книге пророка Осии, 6: 3). Картина, изображенная в тексте № 52, где Илу (Эль) оплодотворяет двух смертных жен, отражается у еврейских пророков; вместе у Иезекииля, 23 (тема блуда и наказания) и повсеместно у Осии (например, 1: 2, далее 3: 1). Осия связывает данную тему с плодородием сельскохозяйственных культур; в зависимости от положения женщин относительно его Бог или дает, или отказывает (Ос., 2: 10–11)

31

Во 2 Цар., 1: 2–3, 6, 16, Вельзевул — языческий бог Аккарона (Аскалона), с которым советовался царь Израиля (одного из двух царств, второе — Иудея, на которые распалась после 915 г. до н. э. еврейское государство) Охозия.

32

Вспомним Иштар, которая, угрожая насильственно нарушить нормальный порядок вещей, исторгает у своего отца Ану согласие на убийство ненавидимого ею человеческого существа.

33

Дейвис С. Новый свет пролит на линейное письмо «A» // Греция и Рим. 1959. № 6. С. 20–30, где открыто утверждается: «…Линейное письмо „A“ прольет много света на греческую цивилизацию в Эгейском регионе и тем самым поможет лучше понять саму раннюю греческую цивилизацию. Стоит подчеркнуть тот факт, что восточное прошлое классических трудов сегодня все более и более ощущается среди исследователей. Переплетающаяся натура средиземноморской цивилизации нуждается в более полной оценке».

34

На прежнее разнообразие накладывается требование текстуальной однородности. Все это означает, что до тех пор, пока этот текст не завоевывал канонический статус, его варианты терпелись. Но как только текст стали почитать как канонический, возникает требование установить один, и только один правильный текст. Именно это случилось с гомеровским эпосом среди греков и Ветхим Заветом среди евреев, а также с многими другими священными писаниями среди других народов.

35

В XVII и начале XVI столетия до н. э. империя гиксосов содействовала созданию каналов обмена в Леванте. После изгнания гиксосов из Египта примерно в 1570 г. до н. э. Египетская империя (достигшая своих максимальных размеров при Тутмосе III в первой половине XV в. до н. э.) в значительной степени также играла ту же роль.

36

Обратим внимание на то, что дата (приблизительно 1100 г. до н. э.), а также эгейская среда справедливы как для древнееврейского (долгое, с около 1200 г. до н. э. до около 600 г. до н. э., общение с фимистимлянами), так и для древнегреческого повествований. Мы только интересуемся передачей культуры через народы в конкретное время и в конкретном месте. Сравнение феномена с разных концов земли и от одной крайности исторического времени до другой лежит совершенно за пределами характера и сферы охвата этой книги.

37

«Слово Божье», озвучиваемое пророками, по той же причине присутствует в Библии.

38

Пророки еврейского народа также почитались и пользовались иммунитетом, несмотря на то что они говорили нелицеприятные слова, обличая и свой народ, и царствующих особ.

39

Фактически такое необоснованное сравнение поставит Авраама на самую низшую ступеньку моральной лестницы, потому что Бытие, 20: 14, 16 сообщает нам, что он принял скот, рабов и серебро от Авимелеха, когда последний вернул Сарру из своего гарема Аврааму (еще раньше, в Бытии, 12: 13–20, Сара оказывалась в доме фараона). Более конструктивным будет наше простое признание факта, что в мотиве троянской Елены материальное возмещение предлагается обесчещенному мужу в угаритском и еврейском, но также и в греческом вариантах легенды.

40

В Древней Греции — ассоциации соседних городов-государств (полисов), возникшие вокруг какого-либо религиозного центра.

41

Ахиллеса часто называли Эакид (Илиада, 16: 165), обычно переводимое как «сын Эака», хотя Ахиллес был сыном Пелея, который, в свою очередь, тоже был Эакидом, «сыном Эака» (Илиада, 16: 15). Таким образом, отчество — ид может относиться к дедушке, как и к отцу, точно так же, как еврейское — бен.

42

То есть с точки зрения древних. Для современного исследователя двенадцать колен (племен) Израиля представляются как двенадцать сыновей Израиля и носят их имена. Такой способ реконструкции используется, чтобы установить солидарность между племенными объединениями. Ее эффективность очевидна, когда мы обратим внимание на то, что евреи различных культур и различного происхождения чувствуют себя привязанными друг к другу из-за традиции-легенды, что они происходят генеалогически от Авраама, Исаака и Якова. В таких вопросах важна не историчность, а психологическая приемлемость. Такие идеи помогали цементировать дружбу и облегчать сотрудничество.

43

Илиада, 23: 179–183. Это можно сравнить с принесением Давидом в жертву семи человек из дома Саула, чтобы умилостивить оскорбленных гаваонитян (2 Цар., 21: 6–9). Человеческие жертвы были отвратительны для более поздних поколений как евреев, так и греков. Но в определенных обстоятельствах древние греки и евреи жертвовали человеческие существа для ублажения живущих или мертвых или чтобы обеспечить благосостояние многих путем принесения в жертву отдельной личности. Ради безопасности и успеха своего предприятия и ахеец Агамемнон (который принес в жертву Ифигению), и еврей Иеффай (Суд., 31–40) пожертвовали своими дочерьми.

44

Еврейский монотеизм делал технически невозможным убийство женщин каким-то конкретным божеством. Несмотря на остатки языческого прошлого, монотеизм автоматически исключил из Библии многие особенности древней религии; например, теогонию и теомахию. В Ветхом Завете нет даже ни одного слова «богиня», хотя отдельные языческие богини упоминаются по имени.

45

Строго говоря, определение «канонический» для греков не совсем подходит; и выглядит анахроничным даже для евреев, которые создали свой канон только примерно в 100 г. н. э. Но в ретроспективе мы видим, что оба народа придерживались параллельных тенденций в канонизации Писания.

46

В обоих случаях все стороны воевавших народов имеют свое законное место, и к ним относятся с уважением в согласии с характером эпоса. Троянцы — такие же смелые и уважаемые люди, как и ахейцы. Гектор (как и Ахиллес) остается в почете. Конфликты среди благородных вождей не означают, что одна сторона становится приниженной. Сыновья Коры, например, остаются уважаемыми личностями в Израиле (Пс. 42, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 84, 85, 87, 88), несмотря на то что они — потомки Корея, который необоснованно оспаривал власть Моисея (Числ., 16).

47

Так называемый слой Р Пятикнижия, повсеместно относимый к V в. до н. э., полон очень древних материалов, и многие из них — доизраильского происхождения. Неудивительно, что такой выдающийся знаток Ветхого Завета, как Эзекиель Кауфман, считает Р более ранним слоем, в любом случае превосходящим D.

48

Его царствование не было наследственным, ибо ни его отец, ни его сын не были царями. (Гинзберг Л. Легенды евреев III).

49

В эпосах о Гильгамеше, угаритском и гомеровском полным-полно случаев применения этого метода.

Content

Сайрус Г. Гордон
До Библии. Общая предыстория греческой и еврейской культуры

Введение

Глава 1 Каналы передачи

Глава 2 Мир клинописи

Глава 3 Египет

Глава 4 Угарит: звено между Ханааном и Эгейским регионом

Глава 5 Минойские таблички из Крита

Постскриптум

Глава 6 Новые прочтения Гомера

Глава 7 Новые прочтения Библии

Примечания