Кейт Куинн

Код Розы

Посвящается ветеранам Блетчли-Парка

Вы изменили мир

The Rose Code by Kate Quinn

Copyright © 2021 by Kate Quinn

© Елена Сафф, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2022

Предисловие

Осенью 1939 года казалось, что Гитлера уже не остановить.

Связь во всех родах войск Германии осуществлялась с использованием ручных шифров, кодов телетайпа, а главное – машин «Энигма». Эти переносные шифровальные устройства превращали тексты приказов в бессмысленный набор букв, который передавался морзянкой по радиоволнам и расшифровывался при получении.

Даже если союзникам удавалось перехватить зашифрованные депеши, прочитать их они не могли. Немцы считали, что «Энигму» взломать невозможно.

Но они ошибались.

Пролог

8 ноября 1947 года

Лондон

Головоломка прибыла с послеобеденной почтой, запечатанная, замызганная. И убийственная.

Двадцатишестилетняя Озла Кендалл – волосы темные, на щеках ямочки, губы искривлены в презрительной усмешке – стояла посреди своей крохотной квартирки в Найтсбридже, которая выглядела так, словно ее только что бомбили «юнкерсы». Облаченная лишь во французскую кружевную комбинацию и дурное настроение, она разглядывала будто взрывом разметанные ворохи шелка и атласа. «Двенадцать дней до свадьбы века!» – восхищенно оповещал сегодняшний «Татлер»[1]. Озла работала в «Татлере»; ей пришлось настрочить туда омерзительную колонку, озаглавленную: «А что наденешь ТЫ?»

Она взяла в руки розовое шелковое платье, расшитое завитками стразов.

– Как насчет тебя? – спросила она у платья. – Можешь сказать: «Я выгляжу просто сногсшибательно, и плевать, что он женится на другой»?

Почему-то на уроках этикета в пансионе никогда не касались таких тем. Впрочем, какая разница, что она наденет. Все присутствующие в соборе будут в курсе: прежде чем появилась сегодняшняя невеста, жених и Озла были…

В дверь постучали. Поспешно набросив пеньюар, Озла отворила. Квартирка, конечно, невелика, но большего на свою зарплату в «Татлере» она не могла себе позволить, если хотела жить одна и при этом поблизости от всего интересного. Мать пришла в ужас: «Как, у тебя нет ни горничной? Ни швейцара? Переезжай ко мне, милая, пока не найдешь себе мужа. Тебе ведь вовсе не нужно работать». Но Озла всю войну провела, кочуя с приятельницами по чужим гостевым спальням. Теперь она была согласна поселиться хоть в чулане, лишь бы он принадлежал ей одной.

– Почту принесли, мисс Кендалл, – сообщила ей стоявшая в дверях прыщавая дочка квартирной хозяйки. Ее глаза метнулись к розовому платью, перекинутому через руку Озлы: – О-о, это для королевской свадьбы? В розовом вы будете смотреться просто потрясающе!

«Выглядеть потрясающе – этого мне мало, – подумала Озла, забирая стопку писем. – Я хочу затмить принцессу, настоящую, урожденную принцессу. И, надо признать, не могу».

– Прекрати немедленно! – приказала она себе, закрывая дверь за хозяйской дочкой. – Не смей впадать в уныние, Озла Кендалл.

По всей Британии женщины ломали голову, что надеть на самый большой праздник после Дня победы в Европе[2]. Лондонцы собирались заранее занять места вдоль улиц, чтобы своими глазами увидеть украшенные цветами свадебные кареты и коляски. Сама Озла получила приглашение на церемонию венчания в Вестминстерском аббатстве. Уж за одно это надо быть благодарной, не то она рискует превратиться в одну из тех несносных мейфэрских[3] зануд, которые ноют, как это скучно – отправляться на главное светское событие века, какая морока – забирать из банка хранящиеся там фамильные бриллианты. Ах, что за мука – принадлежать к кругу избранных!

– Все будет тип-топ, – процедила Озла сквозь зубы. Она вернулась в спальню и отбросила розовое платье, которое повисло на настольной лампе. – Просто тип-топ.

Вообще-то приятно было видеть, как Лондон хорошеет, расцветая пестротой транспарантов и конфетти, как приготовления к свадьбе рассеивают ноябрьский холод и послевоенный мрак. Сказочное бракосочетание принцессы Елизаветы Александры Марии и красавца лейтенанта Филиппа Маунтбеттена (бывшего принца Филиппа Греческого) должно было отметить начало новой эпохи, в которой, хотелось надеяться, канут в прошлое продуктовые карточки и можно будет намазывать на сконы[4] сколько хочешь масла. Озла была всецело за то, чтобы пышно отпраздновать наступление новых времен, – ведь, если подумать, ее собственная история тоже завершилась по-сказочному, с этим согласится любая женщина. Достойная служба на протяжении всей войны (пусть о ней никогда-никогда нельзя будет проронить ни слова), квартира в Найтсбридже, которую она оплачивает из собственного жалованья, гардероб, битком набитый модными нарядами, работа, состоящая в написании всякой занятной болтовни в «Татлер». А также жених, который надел ей на палец кольцо со сверкающим изумрудом, – да-да, не будем забывать жениха. Нет, у Озлы Кендалл не было решительно никаких причин паниковать. Да и вся эта история с Филиппом закончилась уже несколько лет назад.

И все же если бы ей удалось придумать предлог уехать из Лондона – если бы нашелся способ оказаться в другом месте (например, в Сахаре или, скажем, на Северном полюсе, да где угодно) в тот миг, когда Филипп склонит свою золотоволосую голову и принесет брачные обеты будущей королеве Англии… О, Озла не упустила бы шанс уехать.

Одной рукой она ерошила свои и без того растрепанные темные кудри, другой разбирала почту. Приглашения, счета… и замызганный конверт. Внутри лишь неровный лист бумаги с бессмысленным набором букв, образующим квадрат.

На мгновение мир покачнулся, и Озла вернулась в прошлое – в вонь угольных печурок и мокрых шерстяных свитеров вместо запаха полироля и папиросной бумаги, в скрип карандашей вместо гула лондонского дорожного движения. «Оз, а что такое Klappenschrank? Девочки, у кого под рукой словарь?»

Озла не стала задумываться о том, кто мог прислать ей эту бумажку. Давно дремавшие нейронные связи оживились в ее мозгу и скомандовали: «Не задавай вопросов, просто принимайся за работу». Она уже водила пальцем по торопливо нацарапанным буквам. «Это шифр Виженера[5], – произнес в ее памяти негромкий женский голос. – Сейчас покажу, как его взламывают при помощи ключа. Но можно и без…»

– Ну, я-то без ключа не умею, – пробормотала Озла. Она не входила в число спецов, взламывавших шифры при помощи одного лишь карандашного огрызка и нелинейного мышления.

На конверте стоял незнакомый штемпель. Ни подписи, ни обратного адреса, а шифр был набросан так поспешно, что почерк мог принадлежать кому угодно. Зато на оборотной стороне послания обнаружился заголовок – похоже, лист выдрали из принадлежавшего учреждению блокнота.

КЛОКУЭЛЛЬСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА ДЛЯ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ

– Нет, – прошептала Озла. – Нет…

Но она уже нашаривала карандаш в ящике письменного стола. Снова воспоминание. Чей-то голос со смехом декламирует:

«Думал ты, что вечна слава, но пробил твой смертный час,

Когда девушки из Блетчли разгадали твой приказ».

Озла знала, какой у этой записки ключ. ДЕВУШКИ.

Она склонилась над бумажкой. Заскрипел карандаш, и постепенно криптограмма перестала быть загадкой.

«Стоунгров 7602»

Озла сделала глубокий вдох, ловя слова, долетавшие через потрескивание по телефонным проводам из самого Йоркшира. Удивительно, как легко узнать голос всего по паре слов, даже если не слышала его уже несколько лет.

– Это я, – сказала Озла. – Ты его получила?

Пауза.

– Прощай, Озла, – холодно ответила бывшая подруга.

Никаких «А кто это?» – та ее тоже узнала.

– Не смей бросать трубку, миссис… как там тебя теперь звать.

– Держи себя в руках, Оз. Нервишки шалят, потому что через две недели за принца выходишь не ты?

Озла закусила нижнюю губу, удерживаясь от резкого ответа.

– Я звоню не для того, чтобы шутки шутить, – сказала она. – Ты получила письмо или нет?

– Получила что?

– Ну Виженер же. В моем упоминаешься ты.

– Я только что вернулась с моря, где провела все выходные. Почту еще не разбирала. – Где-то рядом с трубкой зашуршала бумага. – Слушай, зачем ты мне звонишь? Я не…

– Оно от нее, понимаешь ты? Из клиники.

Ошеломленное молчание на том конце провода.

– Не может быть, – ответила наконец собеседница.

Озла знала: в этот момент они обе думали об одном и том же человеке. О третьем члене их блистательного трио военных лет.

Снова шуршание, звук разрываемой бумаги, а потом Озла услышала изумленный вдох и поняла, что далеко, в Йоркшире, из конверта извлекли другой зашифрованный квадрат.

– Расшифровывай, как она нас учила, – поторопила Озла. – Ключ – «девушки».

– «Когда девушки из…» – Голос в трубке смолк, не дойдя до следующего слова.

Они настолько привыкли к конспирации, что не смели произнести по телефону что-либо мало-мальски важное. Когда Закон о государственной тайне уже семь лет удавкой висит у тебя на шее, учишься прерывать собственные слова и мысли. В трубке послышался скрип карандаша. Озла начала бездумно расхаживать по комнате, три шага вперед, три шага назад. Разбросанные по спальне наряды выглядели как третьесортная пиратская добыча – яркие тряпки, тонущие в ворохе папиросной бумаги, картонных коробок, воспоминаний и прошедшего времени. Вот три девушки смеются, помогая друг дружке застегивать пуговицы на спине: «А ты в курсе, что в Бедфорде будут танцы? Играет американский оркестр, они знают все последние мелодии Гленна Миллера».

Наконец трубка ожила, из нее донесся настороженный и упрямый голос:

– Мы же не знаем наверняка, что это от нее.

– Не будь дурой. Конечно, от нее. Посмотри на бланк. Это ведь оттуда, где она… – Озла тщательно следила за тем, что говорит. – Кто бы еще стал просить нашей помощи?

Трубка брызнула раскаленными от ярости словами:

– Я ей ни черта не должна.

– Она явно считает иначе.

– Кто знает, что у нее в голове? Она ведь сумасшедшая, ты не забыла?

– У нее случился нервный срыв. Это еще не доказывает, что она свихнулась.

– Она провела в дурдоме почти три с половиной года, – тоном, не терпящим возражений, напомнила собеседница. – Мы понятия не имеем, какая она теперь. По записке точно выходит, что чокнутая, – только погляди на эти обвинения…

Разговаривая по открытой телефонной линии, они не могли повторить то, что было написано в шифровке у каждой.

Озла прижала пальцы к векам.

– Нам надо встретиться, – сказала она. – Никак иначе это обсудить нельзя.

Голос в трубке царапнул ее слух, как разбитое стекло:

– Катись к черту, Озла Кендалл.

– Если еще помнишь, мы там вместе служили.

На другом конце Великобритании бросили трубку. Озла осталась спокойной, но рука, когда она опустила свою трубку на рычаг, дрожала. «Три девушки в войну», – подумала она. Когда-то они были не разлей вода.

Пока не настал день высадки в Нормандии, роковой день, когда они раскололись и превратились в двух девушек, которые на дух не переносят друг дружку, и одну, которую поглотил сумасшедший дом.

Внутри часов

Вдали от них изможденная женщина, уставившись в окно камеры, молилась, чтобы ей поверили, – впрочем, почти на это не надеясь. Ведь она жила в доме безумцев, где истина превращалась в безумие, а безумие – в истину.

Добро пожаловать в Клокуэлл.

Здешняя жизнь походила на загадку – загадку, которую ей однажды задали во время войны в стране чудес под названием Блетчли-Парк. «Допустим, я у тебя спрошу, в каком направлении вращаются стрелки часов?» – «Ну… – нервно ответила она тогда. – По часовой?» – «А если ты внутри часов, тогда наоборот».

«И вот теперь я внутри часов[6], – подумала она. – Где все идет в обратную сторону и никто никогда не поверит ни единому моему слову».

Кроме, быть может, двух женщин, которых она предала и которые, в свою очередь, предали ее. Когда-то они были ее подругами.

«Пожалуйста, – взмолилась женщина из клиники, устремив взгляд на юг, куда полетели, будто хрупкие бумажные птицы, ее зашифрованные послания. – Поверьте мне».

Восемь лет назад. Декабрь 1939 года

Глава 1

– «Я бы хотела, чтобы мне было тридцать шесть лет и я носила черное атласное платье и жемчужное ожерелье»[7], – прочла вслух Маб Чурт и добавила: – Первая разумная вещь, которую я от тебя слышу, дуреха ты эдакая!

– Что это ты такое читаешь? – поинтересовалась мать, листая старый номер какого-то журнала.

– «Ребекку» Дафны дю Морье. – Маб перевернула страницу. Она решила сделать перерыв в штудировании уже порядком потрепанного списка «100 классических литературных произведений для начитанной леди». Конечно, никакой леди Маб не была, да и особо начитанной она себя вряд ли назвала бы, но твердо намеревалась стать и той и другой. Продравшись через номер 56, «Возвращение на родину» (Томас Харди, фу-у), Маб решила, что заслужила прочесть что-нибудь для собственного удовольствия, вроде «Ребекки». – Героиня там плакса, а герой – из тех угрюмых типов, которые изводят женщин, причем автор считает это ужасно соблазнительным. И все равно никак не оторваться!

Возможно, проблема заключалась в том, что когда Маб воображала себя тридцатишестилетней, она неизменно видела себя именно в черном атласе и жемчугах, у ее ног лежал лабрадор, а вдоль стен тянулись полки с принадлежавшими ей книгами, а не с засаленными библиотечными экземплярами. И Люси в тех мечтах была румяная, в сарафанчике цвета спелой сливы – такие носят девочки, которые ходят в дорогую частную школу и катаются на пони.

Маб перевела взгляд с «Ребекки» на младшую сестренку, изображавшую на пальцах скачки с препятствиями. Люси еще не исполнилось четырех. Чересчур худенькая, по мнению Маб, девочка была одета в грязный свитер и юбку. Она то и дело стягивала с ног носки.

– Люси, прекрати! – Маб подтянула ей носок. – Слишком холодно, чтобы бегать по дому босиком, как сиротка из Диккенса.

Диккенса (номера 26–33 в списке) она осилила в прошлом году – по кусочку, во время перерывов на чай. «Мартин Чезлвит», какая гадость.

– Пони носков не носят, – строго заметила Люси. Она была без ума от лошадей; по воскресеньям Маб водила ее в Гайд-парк глядеть на наездников. Как блестели глаза Люси при виде холеных девчушек, скакавших мимо нее в своих галифе и сапожках! Маб всем сердцем желала однажды посадить Люси на ухоженного шетлендского пони.

– Пони носков не носят, а маленькие девочки – еще как, – возразила старшая сестра. – Не то простудятся.

– Ты всю жизнь играла босой и ни разу не простыла, – покачала головой мать Маб. От нее Маб унаследовала рост, без дюйма шесть футов[8], но дочь держалась прямо, выставив подбородок и расправив плечи, а мать постоянно горбилась. Зажатая в ее зубах сигарета заплясала, и миссис Чурт прочла вслух из старого выпуска «Байстэндера»[9]: – «Две дебютантки[10] 1939 года, Озла Кендалл и достопочтенная[11] Гвиневер Бродрик, поболтали с Иэном Фаркаром между забегами». Ты только погляди на норковое манто этой Кендалл…

Маб бросила взгляд на страницу журнала. Матери было просто интересно, которая из дочерей лорда Икс сделала реверанс перед королевой и какая сестра леди Игрек появилась на скачках в Аскоте[12], облаченная в фиолетовую тафту. Сама Маб вгрызалась в светскую хронику, как в учебник: какие наряды удастся воспроизвести при ее зарплате продавщицы?

– Интересно, будет ли вообще в следующем году светский сезон. Война ведь, – задумчиво проговорила она.

– Думаю, большинство дебютанток запишутся в Женский королевский морской корпус, – прокомментировала мать. – Для нас-то сойдет Женская земельная армия либо Женский вспомогательный территориальный корпус, а высший свет повалит в ЖКМК. Ходят слухи, что форму для них разработал сам Молинё[13], а ведь он одевает Грету Гарбо и герцогиню Кентскую…

Маб нахмурилась. Теперь повсюду мелькала не та, так другая форма – пока лишь по этому и было видно, что действительно идет война. Она вспомнила, как стояла рядом с матерью в этой самой ист-эндской квартире, нервно куря, а из радиоприемника звучала речь премьер-министра в прямой трансляции с Даунинг-стрит. Каким зябким и странным стал окружающий мир, когда Чемберлен как-то устало произнес: «Эта страна находится в состоянии войны с Германией». Но с тех пор немцы, считай, еще ни разу не подали голоса.

Мать снова стала читать:

– «Достопочтенная Дебора Митфорд на складном стуле. Рядом с ней лорд Эндрю Кавендиш». Только погляди на эти кружева, Мейбл…

– Я Маб, ма. – Если уж от фамилии «Чурт» никуда не деться, то пусть ее черти разорвут, если она станет мириться еще и с довеском «Мейбл». Продираясь через «Ромео и Джульетту» (номер 23 в списке), она наткнулась на фразу Меркуцио: «Все королева Маб. Ее проказы»[14] и немедленно присвоила себе это имя. «Королева Маб». Имя для девушки, которая носит жемчуга, покупает сестре пони и выходит замуж за джентльмена.

Не то чтобы Маб грезила о переодетом герцоге или миллионере с яхтой на Средиземном море – жизнь не роман вроде той же «Ребекки». Никакой загадочный герой с плотно набитым бумажником не собирался плениться девушкой из Шордича[15], хоть обчитайся всеми книжками на свете. Но вот джентльмен, приятный приличный мужчина с образованием и хорошей профессией… о да, такого мужа вполне можно было заполучить. Он точно существовал где-то там. Оставалось всего лишь с ним познакомиться.

– «Маб»! – Мать с усмешкой покачала головой. – Это кем же ты себя воображаешь?

– Кем-то, кто способен добиться большего, чем «Мейбл».

– Вечно это твое «большее». Выходит, то, что сойдет для нас, для тебя не годится?

«Нет, не годится», – подумала Маб, но не стала говорить вслух. Она уже знала, что людям не нравится, когда кто-то хочет большего. Пятая из шестерых детей, она выросла вместе со всеми в этой тесной квартирке, от которой за версту разило жареным луком и сожалениями, а уборную приходилось делить еще с двумя семьями. Черт побери, она вовсе не собиралась стыдиться своего происхождения, но смириться с подобной долей? Ни за что. Неужели это так ужасно – желать большего, вместо того чтобы горбатиться на фабрике, пока не выскочишь замуж? И хотеть себе в мужья не работягу из местных, который, скорее всего, будет пить, а в итоге вообще бросит ее, как отец бросил мать? Маб не пыталась убедить родных, что они могли бы добиться большего, – довольны своей жизнью, ну и отлично. Но пусть тогда и они оставят ее в покое!

– Думаешь, ты слишком хороша, чтобы работать? – возмутилась мать, когда в четырнадцать Маб не сразу согласилась бросить школу. – Прорва голодных ртов, а папаша твой сбежавши…

– Вовсе нет, – отрезала тогда Маб. – Я не считаю, что слишком хороша для работы, но намерена трудиться для чего-то большего.

Даже тогда, в четырнадцать лет, вкалывая в бакалейной лавке и уворачиваясь от норовивших ущипнуть ее за зад продавцов, она уже думала о будущем. Выбилась в продавщицы и стала примечать, как разговаривают и одеваются покупатели поприличнее. Научилась иначе держаться и смотреть людям в глаза. Понаблюдав в течение года за девушками из универмага «Селфридж», она однажды собралась с духом, вошла через заветные двойные двери на Оксфорд-стрит в своем дешевом костюме и хороших туфлях, на которые угрохала половину годового жалованья, и получила-таки место в отделе пудры и духов. «Ишь ты, как повезло», – обронила тогда мать, как будто все это не потребовало никаких усилий.

А Маб на этом не остановилась, о нет. Она ведь только что окончила курсы секретарей, которые оплачивала сама, экономя на чем только можно. Свой двадцать второй день рождения в начале следующего года она собиралась встретить, сидя за полированным бюро и делая записи в блокноте под диктовку, а обращаться к ней тогда будут «Доброе утро, мисс Чурт!», а не «Эй, Мейбл!».

– Ну и чего ради все это? – спросила мать. – Чтобы подцепить богатого дружка, который пару раз сводит тебя в ресторан?

– Богатые дружки меня мало интересуют, – ответила Маб. Она считала, что любовным историям место в романах, и только. Любовь – не главное, даже замужество – не главное, если подумать. Конечно, наличие хорошего мужа – самый быстрый путь наверх, к комфорту и достатку, но путь этот вовсе не единственный. Лучше уж доживать свой век старой девой за полированным бюро, но со сбережениями в банке, которые накопила сама, собственными усилиями, – есть чем гордиться, – чем разочароваться в жизни и состариться раньше времени из-за нескончаемых беременностей и тяжкого труда на фабрике.

Да все что угодно лучше этого!

Маб взглянула на часы. Пора на работу.

– Чмокни меня, Люс. Как там твой пальчик? – Маб осмотрела костяшку пальца сестренки, куда накануне попала заноза. – И следа не осталось. Ну и грязнуля же ты… – заметила она, вытирая щеки девочки чистым носовым платком.

– Капелька грязи еще никому не повредила, – проворчала миссис Чурт.

– Когда вернусь, устрою тебе купание в ванне, – пообещала Маб, целуя сестру и стараясь не сердиться на мать. Просто она устала, вот и все.

Маб все еще с болью вспоминала ярость матери из-за этого позднего прибавления к семейству, где уже выросло пятеро детей. «Стара я стала бегать за малышами», – вздыхала мать, глядя, как Люси ползает по полу, будто краб. Но делать было нечего, пришлось им всем научиться справляться.

«Во всяком случае, это ненадолго», – подумала Маб. Заполучив хорошего мужа, она точно уговорит его помочь сестренке, чтобы Люси не пришлось бросать школу в четырнадцать и идти работать. Если он сделает это, Маб больше никогда ни о чем его не попросит.

Она поспешила на улицу, и холод хлестнул ее по щекам. До Рождества всего пять дней, а не выпало пока ни снежинки. Мимо промелькнули две девушки в форме Женского вспомогательного территориального корпуса, и Маб задумалась, куда ей податься, если служба в женских корпусах станет обязательной…

– Прогуляемся, милашка? – Парень в форме авиатора догнал ее и пошел рядом. – У меня увольнительная. Может, развлечемся вместе?

Маб ответила ему взглядом, который отработала еще в четырнадцать, – возмущенно вытаращилась из-под своих прямых, ровных угольно-черных бровей – и прибавила шагу. «А ведь можно поступить в Женский вспомогательный летный корпус», – осенило ее. Форма парня напомнила ей, что в Королевских военно-воздушных силах есть женское вспомогательное отделение. Все лучше, чем попасть на сельхозработы и разгребать навоз где-нибудь в Йоркшире.

– Да ладно, нельзя так обращаться с человеком, который вот-вот попадет на фронт! Ну хоть поцелуй…

Его рука змеей обвилась вокруг ее талии, крепко сжимая. На Маб пахнуло пивом и помадой для волос. Мерзкое воспоминание всколыхнулось и начало застилать ей глаза. Подавив это чувство, она рявкнула резче, чем собиралась:

– Отвали!

И молниеносно саданула пилота по икрам. Больно саданула. Он взвыл и споткнулся на обледенелых булыжниках мостовой. Маб отлепила его руку от своего бедра и направилась к станции метро, не слушая, что он кричал ей вслед, и загоняя подальше то воспоминание. Хоть что-то хорошее вышло из этой войны – пусть улицы и заполнились солдатами, готовыми распускать руки, все же многие из них мечтали повести свою девушку к алтарю, а не просто затащить в постель. Одним из самых заметных последствий стала череда поспешных свадеб. Маб уже успела насмотреться на них у себя в районе: невесты произносили брачные обеты, не дожидаясь, пока найдется хотя бы подержанное свадебное платье, только бы надеть заветное кольцо, прежде чем жених попадет на фронт.

А ведь образованные джентльмены торопились на войну не меньше простых парней из Шордича. Конечно, Маб в голову бы не пришло назвать войну счастливым событием – она ведь читала и Уилфреда Оуэна, и Фрэнсиса Грея (правда, составители списка «100 классических литературных произведений для образованной леди» сочли военную поэзию несколько неприличной для читательниц). Но только полная идиотка не поняла бы, что войне предстоит изменить привычный мир, и дело не только в продуктовых карточках.

А может, и незачем искать место секретарши. Неужели в Лондоне не найдется такой работы на военные нужды, где девушка, умеющая отлично печатать и стенографировать, могла бы удобно устроиться, исполнить свой долг перед родиной и королем, а заодно познакомиться с парой-другой приличных мужчин и помочь своим родным?

Где-то хлопнула дверь магазина. На улицу ненадолго вырвалась мелодия песни «Остролист и плющ», которую передавали по радио. А ведь возможно, подумала Маб, что к Рождеству 1940-го все вокруг будет совсем другим. В этом году все должно было перемениться.

Война – это к переменам.

Глава 2

Надо найти работу. Вот о чем Озла в первую очередь подумала, вернувшись в Англию в конце 1939 года.

– Милая, так ты не в Монреале? – удивленно воскликнула ее подруга Салли Нортон. У Озлы и достопочтенной Сары Нортон имелся общий крестный, а ко двору они были представлены с разницей всего лишь в год. Вот Озла и позвонила Салли, едва ступив на английскую землю. – Я думала, мать отправила тебя к кузинам, едва только началась война.

– Салли, ты правда думала, что мне что-то помешает пробраться обратно домой?

Кипящей от возмущения Озле хватило шести недель, чтобы спланировать побег из Монреаля, куда ее спровадила мать. Немного беззастенчивого флирта с парочкой влиятельных мужчин, которые выправили ей разрешение на дорогу, чуть-чуть находчивого вранья канадским кузинам, малюсенький подлог – право же, Озле тот билет на самолет Монреаль – Лиссабон подходил куда больше, нежели его изначальному владельцу, – а дальше осталось только запрыгнуть на корабль, плывущий из Португалии, и дело в шляпе. «Счастливо оставаться, Канада!» – пропела Озла, забрасывая чемодан в такси. Пусть она и родилась в Монреале, но до своих четырех лет, когда она впервые прибыла в Англию вместе с только что получившей развод матерью, свиту которой составляли дорожные сундуки, скандальные слухи и дочка, Озла себя не помнила. Канада, бесспорно, прекрасна, но ее дом – Англия. Пусть лучше тут на нее упадет бомба, но она будет среди друзей. В безопасности на чужбине она бы просто зачахла.

– Мне нужна работа, – сообщила Озла Салли. – То есть в первую очередь мне необходим парикмахер. Я подхватила вшей на кошмарном лиссабонском корабле и вообще выгляжу как пугало. А после этого мне понадобится работа. Мамуля так взъерепенилась, что перестала выплачивать мое содержание. Могу ее понять! Да и вообще пора взять себя в руки и потрудиться на благо страны. Война как-никак. – «Трон королей, державный этот остров»[16] и так далее и тому подобное. Учитывая, сколько пансионов в свое время указали Озле Кендалл на дверь, было бы странно, если бы она не набралась там шекспировских цитат.

– Женский королевский морской корпус…

– Не мели вздор, Салли. Все ожидают, что девушки вроде нас запишутся в ЖКМК. – Озлу не раз обзывали светской дурочкой, и ей надоело терпеть эти уколы. Ах, ее считают всего лишь тупой дебютанткой, мейфэрской штучкой, бальной бабочкой? Ну так она им докажет, что девушка из высшего света тоже способна по-настоящему закатать рукава. – Лучше запишемся в Женскую земельную армию. Или собирать самолеты – как тебе такая идея?

– Да что ты знаешь о сборке самолетов? – расхохоталась Салли.

Примерно тем же вопросом встретил их и скептически настроенный начальник цеха на заводе «Хокер Сидли» в Колнбруке, куда они пришли наниматься несколько дней спустя.

– Зато я знаю, как снять руль автомобиля, чтобы в случае оккупации его не угнали фрицы, – парировала Озла.

Она и глазом не успела моргнуть, как оказалась облаченной в спецовку и в компании еще пятнадцати девушек по восемь часов в день сверлила листы дюраля в учебном цеху. Работа была нудной, зато она сама зарабатывала на жизнь и впервые ни от кого не зависела.

– Я полагала, мы будем собирать «спитфайры» и флиртовать с пилотами, – разочарованно бросила стоявшая за верстаком напротив нее Салли, – а не сверлить, сверлить да сверлить без конца.

На дворе был канун Нового года.

– Не ныть! – отозвался проходивший мимо инструктор. – Идет война!

Озла успела заметить – теперь все, чуть что, поминали войну. Молоко закончилось? Идет война! На чулке затяжка? Так война же идет!

– Ой, только не говорите, что вас самого не мутит от этой мерзости, – пробормотала Салли, стуча по лежавшему перед ней листу дюраля.

Озла с ненавистью посмотрела на свой. Дюралем обшивали «харрикейны», на которых летали пилоты Королевских ВВС (если они вообще куда-то летали – казалось, на этой войне ничего не происходит). Последние два месяца Озла училась сверлить дюраль, обрабатывать дюраль напильником, клепать дюраль… Металл сопротивлялся и плевал в нее тонко растертой пылью, застревавшей в волосах и в носу, после купания вода в ванне была серой. Кто бы подумал, что можно настолько невзлюбить самый обычный металлический сплав.

– Надеюсь, ты спасешь жизнь какому-нибудь красавчику-пилоту, когда тебя наконец-то пришпилят к боку «харрикейна», – обратилась она к листу дюраля, направляя на него сверло, как ковбой из вестерна – револьвер.

– Слава богу, хоть на Новый год выходной, – простонала Салли, когда стрелки часов доползли до шести и поток работниц направился к дверям. – Ты какое платье привезла?

– Зеленое атласное. Я быстренько его накину в мамином номере в «Кларидже»[17].

– А она тебя уже простила за побег из Монреаля?

– Более-менее. Она сейчас всем довольна, поскольку нашла себе нового поклонника.

Озле хотелось надеяться, что поклонник не станет однажды ее четвертым по счету отчимом.

– Кстати, о поклонниках! Я пообещала одному бесподобному парню познакомить его с тобой. – Салли лукаво посмотрела на Озлу. – Он то что надо.

– Надеюсь, брюнет? Блондинам доверять нельзя.

Все еще смеясь, они выбежали из заводских ворот и понеслись к дороге. Когда получаешь один выходной раз в восемь дней, глупо терять драгоценное время, возвращаясь на квартиру. На этот раз им удалось поймать попутку до самого Лондона. Фары старенького «алвиса» были прикрыты чехлами с прорезями – светомаскировка, – а двое лейтенантов на переднем сиденье оказались уже здорово поддатыми. К «Клариджу» они подкатили, распевая «Можно всё»[18] в четыре глотки. Салли задержалась у машины, флиртуя с лейтенантами, а Озла взлетела вверх по ступенькам и поздоровалась со швейцаром, который уже много лет был для нее чем-то вроде дворецкого, дядюшки и личного секретаря в одном лице:

– Здравствуйте, мистер Гиббс!

– Добрый вечер, мисс Кендалл. Вы приехали вместе с мисс Нортон? О ней справлялся лорд Хартингтон.

– Салли устроила мне свидание с парнем, – сказала Озла, понизив голос. – Она вам случайно не намекнула, кто это?

– Вы верно угадали – намекнула. Он ожидает вас в главном салоне. Одет в форму кадета Военно-морского флота. Передать ему, что вы спуститесь через час, когда переоденетесь? – проницательно добавил швейцар.

– Нет уж, если я ему не понравлюсь в спецовке, то и наряжаться ради него не стоит.

Подбежала Салли и начала расспрашивать Гиббса о Билли Хартингтоне. Озла неторопливо направилась в вестибюль. Приятно было шествовать в замызганной спецовке по мраморному полу, отделанному в стиле ар-деко, и ловить на себе возмущенные взгляды мужчин во фраках и женщин в атласных вечерних нарядах. «Ну смотрите, смотрите же на меня! – хотелось ей закричать. – Я только что с восьмичасовой смены на самолетостроительном заводе. И теперь я отправлюсь в “Кафе де Пари“ отплясывать конгу до рассвета. Посмотрите на меня! Я Озла Кендалл, мне восемнадцать, и я наконец-то приношу пользу».

Он стоял у барной стойки, спиной к залу и к ней, – форму морского кадета заметить было нетрудно, а вот лица не разглядеть.

– Это случайно не с вами мне устроили свидание? – поинтересовалась она, обращаясь к его великолепным плечам. – Во всяком случае, так сказал мистер Гиббс, а если вы хоть раз были в «Кларидже», то знаете, что мистер Гиббс никогда не ошибается.

Он обернулся, и первой мыслью Озлы было: «Салли, змея ты эдакая, могла бы и предупредить!» Хотя нет, это была уже вторая мысль.

А первая – она знает, кто перед ней, хотя они никогда прежде не встречались. Его имя то и дело мелькало в «Татлере» и «Байстэндере»; она знала, из какой он семьи и кем приходится британскому королю. Знала, что они ровесники, что он кадет в Дартмуте и что по требованию короля вернулся в Британию из Афин, как только началась война.

– Вы, должно быть, Озла Кендалл, – сказал принц Филипп Греческий.

– Правда? – растерянно отозвалась она, с трудом удерживаясь от желания поправить волосы. Знай она заранее, что идет на свидание с принцем, то уж нашла бы минутку, чтобы вычесать из кудрей дюралевую стружку.

– Во всяком случае, мистер Гиббс сказал, что вы примерно сейчас и подойдете. А ведь мистер Гиббс никогда не ошибается.

Принц прислонился к барной стойке – золотистый загар, волосы сияют, как новенькая монета, прямой взгляд синих-пресиних глаз. Хорошенько рассмотрев грязную спецовку Озлы, он улыбнулся. «О боже, – подумала она. – Вот так улыбка!»

– Сногсшибательный наряд, – заметил он. – Так вот что носят все девушки в нынешнем сезоне?

– В нынешнем сезоне это носит Озла Кендалл, – парировала она, вставая в позу, достойную обложки модного журнала, и отгоняя мысли о лежащем на дне сумки зеленом атласе. – Меня нельзя запереть в слабой ограде местных обычаев![19]

– «Генрих Пятый», – немедленно отреагировал он.

– Ого, я вижу, в Шекспире вы разбираетесь.

– Немного пришлось подучить в Гордонстауне. – Он кивнул бармену, и у локтя Озлы появился широкий бокал исходящего пеной шампанского. – В свободное от походов и парусных гонок время.

– Даже не сомневалась, что вы моряк.

– Почему это?

– Вы ведь вылитый викинг – должно быть, пришлось немало поработать веслами. У вас случайно не припаркована за углом ладья?

– Увы, всего лишь «воксхолл» моего дяди Дикки, как ни жаль мне вас разочаровывать.

– Вижу, вы уже подружились, – рассмеялась Салли, внезапно оказавшаяся рядом. – Оз, наш с тобой общий крестный (она подразумевала лорда Маунтбеттена) по совместительству приходится Филу дядюшкой. Дядя Дикки сказал, что Фил абсолютно никого не знает в Лондоне, и попросил познакомить его с приличной девушкой, которая покажет ему тут все.

– Приличная девушка, – пробурчала Озла в бокал с шампанским. – Нет ничего зануднее, чем когда тебя называют приличной.

– Я вас вовсе не считаю приличной, – возразил принц.

– Да вы мастер делать комплименты! – Озла откинула голову назад. – А кем же вы меня считаете?

– Вы самая хорошенькая девушка в спецовке, которую я встречал в своей жизни.

– И это вы еще не видели, как я клепаю швы.

– С удовольствием посмотрю, принцесса.

– Так мы идем на танцы или как? – нетерпеливо спросила Салли. – Пошли наверх, Оз, пора переодеваться!

Принцу Филиппу, похоже, пришла в голову идея.

– А если я брошу вам вызов… – начал он.

– Берегитесь! – перебила его Озла. – Предупреждаю, этим меня не испугать.

– Озла никогда не отступает, – подтвердила Салли. – В пансионе мисс Фентон старшие девочки подбили ее подсыпать чесоточный порошок директрисе в панталоны.

Ухмыляющийся Филипп воззрился на Озлу с высоты своих шести футов:

– И вы это сделали?

– Естественно. Заодно украла ее пояс для чулок, забралась на крышу часовни и подвесила его на кресте. Ну и скандал же она закатила. А в чем состоит ваш вызов?

– Пойдите на танцы в том, в чем вы сейчас, – подначил ее принц. – Не переодевайтесь в свой атлас или что там у вас в сумке.

– Принято! – Озла залпом допила шампанское, и троица, смеясь, выкатились из главного салона.

Мистер Гиббс подмигнул Озле, открывая перед ней двери. Она вдохнула полной грудью ледяную звездную ночь – благодаря затемнению над Лондоном теперь действительно можно было разглядеть звезды – и посмотрела через плечо на принца Филиппа, который тоже остановился, запрокинув голову. В ее венах заиграло шампанское, и она спросила, потянувшись к сумке:

– Но их-то мне можно надеть? – В руке болталась пара зеленых атласных сандалий со стразами. – Как-никак принцесса не может плясать конгу без своих хрустальных туфелек.

– Пожалуй, да. – Принц Филипп забрал у нее сандалии и переместил ее руку на свое плечо. – Держитесь, не упадите…

Опустившись на одно колено прямо на ступеньках «Клариджа», он расшнуровал ботинки Озлы, дождался, пока она выпростала из них ноги, затем стянул с нее шерстяные носки и обул ее голые ступни в атласные сандалии – одну, вторую. В лунном свете его загорелые пальцы, касавшиеся ее белых щиколоток, казались совсем темными. Наконец он поднял к ней полуприкрытые веками глаза.

– Ну-ну, – ухмыльнулась ему Озла. – И много девушек уже удостоились этого трюка, господин моряк?

Он тоже рассмеялся, не сумев сохранить на своем лице серьезное выражение, и так хохотал, что чуть не потерял равновесие. На мгновение его голова коснулась колена Озлы, и она дотронулась до его блестящей шевелюры. Теплые пальцы Филиппа все еще держали ее за щиколотку. Ночь была холодная. Озла заметила, как таращатся прохожие на девушку в спецовке на ступеньках лучшей гостиницы Мейфэра и мужчину в морской форме, преклонившего перед ней колено, и шутливо шлепнула Филиппа по плечу.

– Ну все, прекращайте млеть, – скомандовала она.

– Как прикажете. – Он поднялся.

Все трое вприпрыжку спустились по накрытым ворсистой ковровой дорожкой ступенькам «Кафе де Пари» – клуб располагался в подвале – и протанцевали всю новогоднюю ночь напролет.

– Не знала, что у вас в Греции тоже умеют танцевать фокстрот! – Вращаясь в руках Филиппа, Озла пыталась перекричать ревущие тромбоны. Он оказался быстрым, темпераментным танцором.

– Да я же не грек, – выдохнул Филипп, закрутив Озлу в такой пируэт, что дыхание полностью вернулось к ней, лишь когда музыка перетекла в мечтательный вальс.

Движения Филиппа стали медленнее. Он пригладил свои растрепанные волосы и снова сгреб Озлу в охапку. Она положила ладонь на его свободную руку, и они плавно закачались в ритме танца.

– В каком смысле не грек? – спросила она. Вокруг кружились, сталкивались и смеялись пары. В «Кафе де Пари» царила особая атмосфера, теплая, интимная, как ни в одном другом лондонском клубе, – возможно, потому, что заведение располагалось на глубине двадцати футов под землей. Музыка здесь казалась громче, шампанское – холоднее, кровь – горячее, а шепот – лихорадочнее.

Филипп пожал плечами.

– Меня вывезли с Корфу в ящике из-под фруктов, когда мне не исполнилось и года, – пояснил он. – Мы убегали от толпы революционеров. Я мало времени провел в Греции, почти не говорю на их языке. Да это и не понадобится.

Озла знала, что он имел в виду – он не станет там королем. С тех пор греческая королевская семья вроде бы вернулась на трон, как она смутно припоминала, но Филипп был далеко не первым в очереди на престолонаследие и, учитывая деда-англичанина и дядю-англичанина, походил просто на одного из многочисленных королевских кузенов. И разговаривал так же, как они.

– У вас произношение еще более английское, чем у меня, – заметила Озла.

– А вы канадка…

– …и ни одна из девушек, с которыми меня представили ко двору, не позволила мне об этом забыть. Но на самом деле лет до десяти я говорила с немецким акцентом.

Он удивленно приподнял бровь:

– Вы немецкая шпионка? Правда, я не знаю никаких военных секретов, ради которых меня стоило бы соблазнить, но надеюсь, вас это не остановит.

– Для принца вы себя очень плохо ведете – да что там, положительно опасны.

– Все лучшие принцы ведут себя именно так. А откуда у вас взялся немецкий акцент?

– Моя мать развелась с отцом и приехала в Англию, когда я была совсем маленькой. – Озла покружилась под его рукой, затем снова оперлась на сгиб его локтя. – И заперла меня в деревне с немецкой гувернанткой. По понедельникам, средам и пятницам я говорила только по-немецки, по вторникам, четвергам и субботам – по-французски. Пока меня не отправили в пансион, я пользовалась английским лишь один день в неделю. И на всех языках у меня был немецкий акцент.

– Канадка, разговаривает как немка, а живет в Англии. – Филипп перешел на немецкий: – Какая же страна по-настоящему завладела сердцем Озлы Кендалл?

– England für immer, mein Prinz[20], – ответила Озла и тут же вновь переключилась на английский. Не хватало еще, чтобы их действительно обвинили в шпионаже на немцев, мало ли что взбредет в голову полному залу патриотично настроенных лондонцев навеселе. – У вас безупречный немецкий. Вы на нем говорили дома?

Он рассмеялся, но как-то невесело.

– В каком смысле «дома»? Прямо сейчас я живу на раскладушке в столовой дяди Дикки. Дом – это везде, куда пригласили или где живет очередной кузен.

– Я это хорошо понимаю.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Сейчас я живу в одной квартире с Салли. До этого – с кошмарными монреальскими кузинами, которые были мне совсем не рады. А еще раньше крестный поселил меня у себя на время светского сезона, – пожала плечами Озла. – У моей матери постоянные апартаменты в «Кларидже», где я чувствую себя лишней, если вдруг задержусь больше чем на одну ночь. Отец давно умер. Где мой дом? Понятия не имею. – Она широко улыбнулась. – Но сокрушаться по этому поводу не собираюсь. Все мои подруги, которые до сих пор живут с родителями, изнывают от желания сбежать, так что еще вопрос, кому из нас больше повезло!

– Прямо сейчас? – Рука Филиппа обвилась вокруг ее талии. – Мне.

Какое-то время они молча вальсировали. Их тела легко и свободно двигались в танце. Пол был липким от пролитого шампанского; музыканты начинали выбиваться из сил. Несмотря на время – почти четыре утра, – клуб оставался забитым под завязку. Никто не хотел останавливаться – и Озла тоже. Ее брошенный через плечо Филиппа взгляд уперся в плакат на стене – один из тех победных плакатов, что появились в Лондоне повсюду, как грибы после дождя. «Победили однажды – победим снова!»

– Пусть бы эта война наконец-то толком началась, – сказала Озла. – Это ожидание… Мы ведь знаем, что они собираются нас атаковать. Где-то в глубине души мне хочется, чтобы они уже принялись за дело. Чем скорее начнется, тем скорее и закончится.

– Пожалуй, – проронил Филипп и отвернулся.

Теперь его щека почти касалась ее волос, и они больше не глядели друг другу в глаза. Озла многое бы отдала, чтобы взять свои слова обратно. Легко ей болтать, что, мол, хорошо бы война наконец началась, – ведь не ей предстоит идти на фронт и по-настоящему воевать. Хотя Озла и считала, что каждый обязан сражаться за родину и короля, но понимала, что для женщин этот вопрос оставался в целом теоретическим.

– Да нет, я как раз хочу сражаться, – проговорил Филипп, уткнувшись ей в волосы, будто прочитал ее мысли. – Хочу уйти в море и исполнить свой долг. Главным образом, чтобы окружающие перестали подозревать меня в тайных немецких симпатиях.

– Что?!

– Три мои сестры вышли за членов нацистской партии. Правда, тогда те не были нацистами… В общем, неважно. Просто хочется заткнуть рот людям, которые считают меня слегка подозрительным из-за семейных связей.

– А мне бы хотелось заткнуть рот тем, кто считает, что от беззаботной дебютантки не может быть никакой пользы. Вы скоро выходите в море?

– Не знаю. Будь моя воля, я бы уже завтра стоял на палубе военного корабля. Дядя Дикки пытается мне помочь. Может, на следующей неделе, а может, и через год.

«Пусть это случится через год», – мысленно взмолилась Озла, ощущая под рукой его худое, но крепкое плечо.

– Значит, вы будете гоняться в море за немецкими подлодками, а я – клепать швы в Слау. Не так уж плохо для светской пустышки и слегка подозрительного принца.

– Вы могли бы заняться кое-чем поинтереснее клепки. – Он притянул ее ближе, не отрывая щеки от ее локонов. – Вы не спрашивали дядю Дикки – может быть, в министерстве обороны найдется работа для девушки с вашим знанием языков?

– Предпочитаю собирать «харрикейны» своими руками, пусть они при этом и пачкаются. Для борьбы за победу это важнее, чем стучать по клавишам печатной машинки.

– Борьба – это ради нее вы пробрались сюда обратно из Монреаля?

– Если твоя страна в опасности, а ты уже способна ее защищать, так и надо делать, – отчеканила Озла. – А не вытащить свой канадский паспорт…

– Или греческий.

– …и смыться в безопасное место. Так просто нельзя.

– Полностью согласен.

Вальс закончился. Озла отступила на шаг, посмотрела ему в лицо.

– Мне пора возвращаться на квартиру, – огорченно признала она. – Я уже совсем без сил.

И Филипп отвез Озлу и зевающую Салли обратно в Олд-Виндзор. Водил он так же страстно, как танцевал. Припарковавшись, он помог Салли выбраться с заднего сиденья. Сонно чмокнув его в щеку, она поковыляла по темной улице. Послышался всплеск, визг, и голос Салли кисло сообщил:

– Оз, смотри под ноги, если не хочешь испортить туфли. Прямо перед дверью натекло целое озеро…

– Придется снова надевать ботинки. – И Озла потянулась к усеянным стразами пряжкам сандалий, но Филипп поднял ее на руки.

– Нельзя рисковать хрустальными туфельками, принцесса.

– Ну, знаете, это уже слишком, – рассмеялась она, обхватив его за шею. – Даже для моряка чересчур театрально, разыграно как по нотам.

Она почти чувствовала его озорную улыбку, пока он нес ее сквозь темноту. Висевшие на локте Озлы ботинки и ридикюль стучали по его спине. От него пахло лосьоном после бритья и шампанским. Чуть влажные и растрепанные после танцев волосы Филиппа мягко завивались вокруг ее пальцев там, где она сомкнула руки на его затылке. Прошлепав по луже, он собрался было поставить Озлу на крыльцо, но в этот момент она легко коснулась его губ своими.

– Просто чтобы закрыть вопрос, – беззаботно пояснила она. – Не то мы еще долго будем тут топтаться и думать, целоваться – не целоваться… ужасно неловко.

– Меня еще никогда не целовала девушка, просто чтобы закрыть вопрос. – Озла ощутила, как его губы улыбаются возле ее рта. – Тогда уж сделаем это как следует…

Его поцелуй был долгим, неспешным, Филипп все еще не выпускал ее из объятий. У его губ был вкус нагретого солнцем моря, и в какой-то момент Озла уронила ботинки прямо в лужу.

В конце концов он опустил ее на крыльцо. Они постояли в темноте. Озла с трудом переводила дух.

– Я не знаю, когда уйду в море, – сказал Филипп, прервав молчание. – Однако до того мне бы хотелось снова вас увидеть.

– Но здесь совершенно нечем заняться. В свободное от клепания дюраля время мы с Салли едим овсянку и слушаем граммофонные пластинки. Скучища.

– Вовсе не думаю, что вы настолько скучная. Готов биться об заклад, что все как раз наоборот. Держу пари, вас трудно забыть, Озла Кендалл.

В голову ей пришло сразу несколько легких ответов, подходящих для флирта. Она всю жизнь флиртовала – инстинктивно, защищаясь. «И ты тоже играешь в эту игру, – подумала она, глядя на Филиппа. – Стараешься быть обворожительным со всем и каждым, чтобы никто не подобрался к тебе слишком близко». Всегда находились люди, которые были бы не прочь поближе познакомиться с симпатичной брюнеткой, крестницей лорда Маунтбеттена и наследницей толстого пакета отцовских акций Национальной Канадской железной дороги. И Озла не сомневалась, что еще больше людей пытались приблизиться к красавцу-принцу, пусть и несколько запятнанному наличием зятьев-нацистов.

– Приходи меня проведать в любой вечер, Филипп, – сказала Озла просто, без всяких игр. Ее сердце подпрыгнуло, когда он дотронулся до форменной фуражки и направился к своему «воксхоллу».

Начинался 1940 год, и она его встретила в рабочей спецовке и атласных сандалиях, танцуя с принцем. Интересно, что еще принесет ей этот год.

Глава 3

Июнь 1940 года

Маб изо всех сил старалась с головой уйти в библиотечную «Ярмарку тщеславия», но даже сцена с Бекки Шарп, выбрасывающей словарь из окна кареты, не смогла отвлечь ее от окружающей действительности. Отбывающий из Лондона поезд был битком, а сидевший напротив мужчина ублажал себя, засунув руку в карман брюк.

– Как тебя звать? – промурлыкал он, едва Маб затащила в вагон свой коричневый картонный чемодан.

Она ответила ему самым леденящим из своих свирепых взглядов. На какое-то время его оттерли в сторону военные, которых так и тянуло в это купе вслед за ослепительной брюнеткой в пальто с меховой оторочкой. Но чем дальше на север от Лондона уходил поезд, тем меньше с каждой станцией в нем насчитывалось солдат. Наконец в купе остались лишь Маб, брюнетка и тот, что с рукой в кармане.

– Ну улыбнись же, красотка!

Маб его проигнорировала. На полу валялась затоптанная грязными ботинками газета – на ее кричащие о катастрофе в районе Дюнкерка[21] заголовки Маб тоже старалась не смотреть.

«Дальше наша очередь». Так сказала мать Маб, когда пала Дания, пала Норвегия, пала Бельгия, пала Голландия – они падали одна за другой, будто безудержно катящиеся по склону булыжники. А потом пала даже Франция, черт ее подери! И миссис Чурт стала уж совсем трагически качать головой. «Дальше наша очередь», – говорила она всем, кто был готов слушать, и Маб чуть ее не убила за это. «Ма, а может, перестанешь вечно болтать о немцах-убийцах, немцах-насильниках и о том, что они с нами сделают?» Ссора вышла ужасная, а за ней последовала еще не одна и не две: Маб тщетно пыталась убедить мать уехать из Лондона вместе с Люси. «Хоть ненадолго», – уговаривала она, а мать отрезала: «Шордич я покину только вперед ногами».

В тот раз они так жутко разругались, что Маб даже почувствовала облегчение, получив неделю назад странную повестку на работу в Бакингемшире. Люси так и не поняла, что Маб уезжает, и когда сестра этим утром крепко обняла ее на прощанье, малышка склонила головку набок и сказала: «До вечера!» – как обычно.

«Нет, нынче вечером мы не увидимся, Люс». Маб еще ни разу не проводила ночь вдали от сестренки. Конечно же, она приедет в Лондон первым же поездом, как только получит выходной. Какой бы ни оказалась эта загадочная работа, даже там должны быть выходные, пусть и война. А ведь не исключено, что условия в… как бишь называется этот городок? – словом, вдруг жилье окажется настолько приличным, что удастся перевезти туда, за город, всю семью. Лучше уж жить в глуши среди полей и зелени, чем в Лондоне, который вот-вот начнут бомбить… При мысли о бомбежках Маб вздрогнула и вернулась к «Ярмарке тщеславия». Бекки Шарп тоже как раз получила работу за городом, куда и направлялась, не особо волнуясь о том, что в ее страну вот-вот вторгнется враг. Но в те времена Британии угрожал всего лишь Наполеон, а у него ведь не было треклятых «мессершмиттов»…

– А тебя как звать, красотка? – Любвеобильный сосед переключился на миниатюрную брюнетку в пальто с меховой оторочкой. Его пальцы снова завозились в кармане. – Ну хоть улыбнись, ух ты мой симпомпончик!

Брюнетка залилась ярко-розовым румянцем и подняла глаза от книги. Маб колебалась – может, вмешаться? Обычно она твердо держалась лондонского правила «не суй нос в чужие дела», но брюнетка выглядела слишком уж нежной фиалкой. Собственно, именно такие особы вызывали у Маб помесь легкой досады и зависти – дорогая одежда, холеная кожа (автор дамского романа назвал бы ее алебастровой), невысокая ладная фигурка, о какой мечтает каждая женщина. Мужчины таким прохода не дают. Словом, типичная дурочка-дебютантка из благородных, наверняка с детства ездит на пони, заполучить образованного мужа с деньгами ей раз плюнуть, а больше она, конечно, ничего не умеет и ни на что не годится. Любая девушка из Шордича в два счета разделалась бы с купейным ловеласом, но эту сладкую печеньку вот-вот схрумкают.

Маб решительно уронила на колени «Ярмарку тщеславия», злясь и на приставалу, и на беззащитную брюнетку, которую приходится спасать. Но не успела она даже завести привычное: «Эй ты, слышь!» – как брюнетка заговорила:

– Бог ты мой, вот так холм у вас в штанах! Впервые встречаю нечто настолько очевидное. Обычно на этом этапе проделывают всякие фокусы с собственной шляпой.

Рука мужчины замерла. Брюнетка склонила голову набок. Ее округлившиеся в притворном удивлении глаза были сама невинность.

– Что-то случилось? – продолжала она. – Или, может быть, вам больно? Парни ведут себя ужасно странно, когда дело доходит до такого. Стонут и вообще изображают страдания. Понятия не имею, с чего бы…

Физиономия соседа по купе уже успела приобрести цвет зрелой свеклы. Маб заметила, что руку из кармана он выдернул.

– Нет, серьезно, быть может, позвать врача? Вы выглядите очень неважно…

Мужчина бросился вон из купе, что-то невнятно бормоча.

– Скорейшего выздоровления! – пожелала ему вслед брюнетка и взглянула сияющими глазами на Маб. – Вот и все!

Явно довольная собой, она закинула ногу на ногу, демонстрируя шелковые чулки.

– Чисто сработано! – вырвалось у Маб. Значит, не такая уж это нежная фиалка, пусть и выглядит едва на восемнадцать. – А я, когда надо избавиться от подобных типов, либо окатываю ледяным взглядом, либо пинаю в голень.

– У меня ледяной взгляд не получается, хоть плачь. Просто не выходит казаться разгневанной – мужчины заявляют, что я выгляжу просто очаровательно. Ничто так не выводит из терпения, как уверения, что ты очаровательна, когда на самом деле клокочешь от ярости. Вот вы другое дело – высокая, брови, как у императрицы, и глянуть, должно быть, можете сердито? – Она замолчала, явно ожидая демонстрации.

Маб хотела вернуться к книге, но не удержалась: выгнув бровь, она холодно посмотрела сверху вниз и презрительно приподняла верхнюю губу.

– Вот это, я понимаю, взгляд. Леденящий кровь! Кого угодно заморозит. – Брюнетка представилась: – Озла Кендалл.

Маб пожала протянутую руку, с удивлением ощутив на этой ладони мозоли.

– Маб Чурт, – ответила она.

– Маб? Здорово, – одобрила Озла. – Я уж было предположила, что вас зовут Боудикка или Скарлетт О’Хара, – вполне представляю вас с кинжалом на колеснице или стреляющей в янки с лестницы. А мне досталась «Озла», поскольку моя мать побывала в столице Норвегии и провозгласила, что это просто очаровательный город. На самом деле она имела в виду, что меня там зачали. Так что теперь я вынуждена носить имя города, который заполонили немцы. Хотелось бы надеяться, что это не дурное предзнаменование.

– Могло быть хуже, – хмыкнула Маб. – Например, если бы вас зачали в Бирмингеме. – Она все еще пыталась понять, откуда у девушки с мейфэрским выговором загрубевшие от работы ладони. – Скажите, вы ведь не в пансионе заработали свои мозоли?

– Я их заработала, собирая «харрикейны» на заводе «Хокер Сидли» в Колнбруке. – Озла молодцевато отдала честь. – Кто знает, чем мне предстоит заниматься теперь. Меня пригласили на собеседование в Лондоне, а потом я получила очень странную повестку, где говорилось, что надо ехать на станцию Блетчли.

– Так ведь я тоже туда еду! – в изумлении воскликнула Маб. Она вытащила из сумочки письмо, над которым немало поломала голову в Шордиче. В руках у Озлы появился такой же листок. Они сравнили письма. Полученное Озлой гласило:

По истечении семи дней соблаговолите явиться на Станцию Х, ж/д станция Блетчли, Бакингемшир. Ваш почтовый адрес: а/я 111, Министерство иностранных дел. Это все, что Вам надлежит знать.

Капитан Деннистон

Письмо, полученное Маб, выглядело официальнее:

Согласно указаниям начальника отдела, уведомляю Вас, что Вы были отобраны на место временного секретаря (…) Вам надлежит явиться на службу по истечении четырех дней по получении сего посредством поезда, отбывающего из Лондона (Юстонский вокзал) в 10:40 утра. Сойти следует на третьей по счету остановке (Блетчли).

Но ехали они явно в одно и то же место.

– Все любопытственнее и любопытственнее, – задумчиво проговорила Озла. – Хоть ты тресни, ничего не знаю ни о Блетчли, ни о Станции Х, даже не слыхала о них.

– Во-во, – кивнула Маб и немедленно пожалела, что не сказала «Представьте, я тоже». Из-за аристократического акцента и непринужденной манеры выражаться Озлы она начинала чувствовать себя неотесанной. – На собеседовании в Лондоне в основном выясняли, хорошо ли я печатаю и стенографирую. Должно быть, меня рекомендовали на секретарских курсах, которые я окончила в прошлом году.

– А меня о печатании не спросили ни слова. Там сидела какая-то мымра, она проверила мой немецкий и французский, а потом отправила домой. Недели через две я получила вот это. – Озла постучала по письму. – Интересно, на что мы им сдались?

– Что велят делать, то и буду, – пожала плечами Маб. – Главное – трудиться на победу, ну и получка, чтобы домой посылать. И хорошо, что это так близко от Лондона, буду ездить туда в выходные.

– Ну, это слишком скучно! А вдруг мы вот-вот окажемся героинями романа Агаты Кристи. Только представьте: «Тайна станции Х»…

Маб обожала Агату Кристи.

– «Убийство на станции Х: детектив с участием Эркюля Пуаро», – предложила она.

– Лично я предпочитаю мисс Марпл, – заявила Озла. – Она точь-в-точь как мои бывшие гувернантки – все до одной старые девы. Только размахивает бутылкой с мышьяком вместо мела.

– А мне нравится Пуаро. – Маб положила ногу на ногу и поняла, что как бы тщательно ни были начищены ее туфли, они все равно смотрелись дешевкой по сравнению с лодочками Озлы ручной работы. «Зато ноги у меня никак не хуже, чем у нее, – поймала себя на мысли Маб. – И даже лучше». Конечно, мелочно – да что там, мелко, – но ведь у этой Озлы Кендалл уже явно все есть… – Эркюль Пуаро выслушал бы девушку вроде меня, – продолжила Маб. – А все эти мисс Марпл обычно кидают на меня взгляд и записывают в шалавы.

Наконец поезд добрался до третьей по счету станции.

– Ура! – завопила Озла, но надежды Маб быстро померкли.

Потолкавшись среди пассажиров на унылом вокзале, девушки полмили тащили свои чемоданы, чтобы в конце концов оказаться перед восьмифутовым сетчатым забором, по верху которого тянулись завитки колючей проволоки. Ворота стерегли двое скучающих охранников.

– Сюда нельзя, – отрезал один, заметив, что Маб роется в сумочке в поисках документов. – У вас пропуска нет.

Маб поправила упавшие на лицо волосы. Уложенная не далее как этим утром при помощи заколок-невидимок идеальная прическа разметалась, локоны развились, а сама она вспотела и чувствовала, что вскипает.

– Послушайте, мы не знаем, что от нас… – заговорила она.

– Тогда, видать, попали куда надо, – перебил ее охранник. Маб с трудом разбирала его провинциальный говор. – Здешние, кажись, тоже толком не поймут, на каком они свете. Бог знает, чем они тут занимаются.

Маб направила было на него свой леденящий взгляд, но тут вперед выступила Озла. Ее расширенные от тревоги глаза и дрожащие губы сделали свое дело – старший из охранников сжалился над девушками.

– Я проведу вас к главному корпусу, – сказал он. – А если хотите знать, где вы находитесь, то это Блетчли-Парк.

– И что же это такое? – удивленно спросила Маб.

Младший охранник прыснул:

– Да просто самый большой в Британии дурдом, черт бы его побрал.

Они направлялись к особняку, отделенному от небольшого озера ярко-зеленой лужайкой. Викторианское здание из красного кирпича, под позеленевшим медным куполом, было утыкано окнами и коньками мезонинов, как рождественский пудинг – засахаренными вишнями. «Не то общественная уборная, не то готический собор», – поморщилась Озла. Но Маб завороженно уставилась на этот дом. Ноги сами несли ее по тропинке к озеру. Настоящее загородное поместье, вроде Торнфилд-Холла или Мэндерли[22]; именно такие обычно снимают привлекательные женихи из романов. Но даже здесь война успела оставить свои грубые следы, будто армейскими ботинками пройдясь по усадьбе и ее обитателям. Территория пестрела уродливыми сборными бараками, по дорожкам между бараками и особняком поспешно сновали люди. К удивлению Маб, мужчины в военной форме встречались реже, чем она привыкла видеть в Лондоне. Зато неожиданно много было женщин – твид, вязаные свитера, на лицах глубокая задумчивость.

– Выглядят так, будто забрели в лабиринт без выхода, – заметила Озла, которая шла по тропинке к озеру вслед за Маб. Сопровождавший охранник ждал их, всем своим видом выражая нетерпение.

– Вот именно. Как ты думаешь, где мы будем…

Они остановились. Из озера выползал мужчина – голый, мокрый, облепленный водорослями. В руках он сжимал кружку.

– О, привет! – весело кивнул он. – Вы новенькие? Давно пора. Можешь возвращаться, Дэвид, – обратился он к охраннику, – я отведу их в главный корпус.

К своему облегчению, Маб разглядела, что мужчина не совсем раздет, подштанники на нем все же имелись. У него была впалая веснушчатая грудь, лицо благожелательной горгульи и волосы, которые, даже намокнув, оставались ярко-рыжими.

– Я Талбот, Джайлз Талбот, – пояснил он с акцентом, приобретенным не то в Оксфорде, не то в Кембридже. Озла и Маб смущенно назвали себя, стараясь не таращиться на странного типа, а Талбот склонился над сваленной в кучу одеждой. – Я, понимаете ли, нырнул за кружкой Джоша Купера. Он ее зашвырнул в камыши – задумался над какой-то задачей и сам не заметил. Так, теперь брюки… – пробормотал он, расправляя поднятые с травы вещи. – Если эти придурки из Четвертого корпуса снова их спрятали…

– А вы не могли бы нам сказать, куда идти? – раздраженно перебила его Маб. – Должен же кто-то руководить этим дурдомом!

– По идее, должен, – согласился Джайлз Талбот, застегивая рубашку и натягивая старый клетчатый пиджак. – Пожалуй, капитан Деннистон больше всего подходит под описание здешнего смотрителя. Ну что, пошли?

Он попрыгал на одной ноге, потом на второй, натягивая ботинки прямо на босые ступни, и в таком виде направился к особняку. Полы рубашки развевались над мокрыми подштанниками и голыми белыми ногами. Маб и Озла переглянулись.

– Это все маскировка, – прошептала Озла. – Вот увидишь, стоит нам только ступить в этот кошмарный дом, как нас накачают наркотиками и продадут в полон на веки вечные.

– По-моему, если бы нас тут и правда пытались завлечь и продать в полон на веки вечные, послали бы кого-то попривлекательнее, чем этот полуголый аист, – усомнилась Маб. – И вообще – что такое «полон»?

Внутри особняка по бокам просторного, обшитого дубовыми панелями вестибюля ветвились комнаты. К доске на стене был пришпилен лондонский выпуск «Таймс». Сбоку можно было разглядеть зал в готическом стиле, мраморную розовую арку и изгибы широкой лестницы.

Джайлз быстро провел их наверх в комнату с эркером, которая, похоже, когда-то служила спальней, а теперь превратилась в рабочий кабинет – на месте кровати стояли шкафы, все насквозь пропахло сигаретным дымом. Сидевший за бюро невысокий мужчина – у него был задерганный вид и высокий профессорский лоб – поднял голову и равнодушно окинул взглядом голые ноги Джайлза.

– Нашли кружку Купера? – скорее констатировал, чем спросил он.

– И пару новобранцев в придачу, с пылу с жару, с лондонского поезда. А ведь в последнее время попадаются сплошь красавицы, правда? Взять хотя бы мисс Кендалл – да стоит ей свистнуть, парни гроздьями повалятся к ее ногам. – Джайлз широко улыбнулся Озле, затем повернулся к Маб, которая была на полголовы выше него. – Обожаю высоких женщин! – восхищенно сообщил он. – Надеюсь, вы не сохнете по какому-нибудь летчику? Если да, мое сердце разбито!

Маб прикинула, не окатить ли его пресловутым леденящим кровь взглядом, но решила, что не стоит. Происходящее было слишком странным, чтобы из-за такого оскорбляться.

– Кто бы говорил о красоте, Талбот. В жизни не видел ничего менее привлекательного, чем ваша компания тощих кембриджских умников. – И капитан Деннистон – по крайней мере, Маб полагала, что это он, – неодобрительно покачал головой в сторону голых конечностей Джайлза и занялся документами и письмами девушек. – Так… Кендалл… и Чурт…

– Вероятнее всего, меня рекомендовал крестный, – пояснила Озла. – Лорд Маунтбеттен.

Лицо Деннистона просветлело.

– Ага. Тогда, выходит, мисс Чурт – кандидатка с лондонских секретарских курсов. – Он вернул им бумаги и встал. – Итак. Вас обеих завербовали в Блетчли-Парк, главное управление ГШКШ.

«А что это значит?» – подумала Маб.

– Гольф, шахматы, книжки и шутки, – расшифровал Джайлз, будто прочитав ее мысли.

Капитан Деннистон встретил остроту без восторга и продолжал свою речь:

– Вас распределят по корпусам, а начальник корпуса уже растолкует, что надо делать. Но, прежде чем дойдет до этого, я обязан подчеркнуть, что вам предстоит работать в самом засекреченном месте Великобритании. Все, чем мы здесь занимаемся, будет иметь решающее значение для исхода войны.

Он сделал паузу. Маб застыла на месте, чувствуя, что Озла тоже не смеет пошевелиться. «Ни черта себе! – подумала Маб. – Куда это я попала?»

Деннистон продолжал:

– Работа, которая здесь ведется, настолько секретна, что вам сообщат лишь самое необходимое. Не пытайтесь узнать больше. Соблюдайте правила внутренней безопасности и не забывайте о внешней. Никогда не упоминайте название этого учреждения – в разговоре с родными, друзьями, вообще ни с кем. Ваши сослуживцы называют его «БП» – поступайте так же. Но главное – никому не открывайте, какого рода работу вы здесь выполняете. Малейший намек может поставить под удар течение всей войны.

Снова пауза.

«Неужели нас будут готовить в разведчицы?» – ошеломленно подумала Маб.

– Если у вас спросят, чем вы занимаетесь, говорите, что это самая обычная канцелярская работа. Опишите ее как чрезвычайно скучную – чем скучнее, тем лучше.

– А чем я буду заниматься на самом деле, сэр? – вставила Озла.

– Господи боже, девушка, вы слышали хоть слово из того, что я только что сказал? – воскликнул Деннистон, почти не скрывая раздражения. – Я не знаю, что именно вы будете делать, и знать не желаю. – Он выдвинул ящик стола, достал оттуда два листа желтоватой бумаги и положил их перед Маб и Озлой. – Это Закон о государственной тайне. Здесь черным по белому написано, что если вы сделаете что-либо из того, что я вам велел не делать, если выдадите малейшую крупицу полезной врагу информации, это будет расцениваться как государственная измена.

Наступила глубокая тишина.

– А государственная измена, – мягко закончил капитан Деннистон, – карается высшей мерой, которая дозволена законом. Не помню точно, чем именно, то ли повешением, то ли расстрелом.

Казалось, тише уже просто быть не может, но в этот момент Маб почувствовала, как повисшее между ними молчание затягивается коркой льда. Она сделала глубокий вдох.

– Сэр, а мы можем… можем отказаться от этого назначения? – осмелилась спросить она.

Капитан явно удивился.

– Разумеется, никто не приставляет вам пистолет к виску. Мы же не в Берлине. Откажитесь – и вас выведут отсюда, строго наказав ни при каких обстоятельствах не упоминать это место, вот и все.

«И тогда я никогда не узнаю, что здесь происходит на самом деле», – подумала Маб.

Капитан положил перед ними две авторучки:

– Соблаговолите подписать. Или нет.

Маб еще раз глубоко вдохнула и расписалась внизу страницы. Она заметила, что Озла сделала то же самое.

– Добро пожаловать в БП, – произнес капитан Деннистон и впервые за все время улыбнулся.

На этом собеседование закончилось. Все тот же Джайлз Талбот в мокрой рубашке вывел их в коридор. Едва за ними захлопнулась дверь кабинета, Озла сжала руку Маб, а Маб не постеснялась сжать в ответ ее руку.

– На вашем месте я бы не воспринимал все слишком серьезно. – Как ни странно, Джайлз хихикал. – Конечно, когда впервые слушаешь эту речь, ноги подкашиваются. Мне ее отбарабанил не Деннистон, его тогда не было на месте, а какой-то подполковник авиации. В заключение он выхватил из ящика револьвер и заявил, что сам меня пристрелит, если я нарушу священную тайну, и т. д. и т. п. Но со временем привыкаешь. Пойдемте, теперь надо найти вам квартиру.

Маб остановилась у лестницы, скрестив руки на груди.

– Послушайте, – сказала она, – вы бы хоть намекнули, чем здесь, собственно, занимаются?

– А разве не понятно? – удивился Джайлз. – По-нашему, ГШКШ – это «гольф, шахматы, книжки и шутки», потому что тут полно оксфордских профессоров и кембриджских чемпионов по шахматам, но вообще это Государственная школа кодирования и шифрования.

Вероятно, Маб и Озла выглядели озадаченными, потому что он ухмыльнулся и пояснил:

– Взламываем немецкие шифры.

Глава 4

В день, когда ждали квартиранток из Блетчли-Парка, Бетт Финч угробила полчаса на сердцевинку розы.

– Бетан! Я тебя все зову и зову. Сколько времени ты уже нюхаешь этот цветок?

«Я его не нюхала», – подумала Бетт, но не стала поправлять мать.

По крайней мере, нюхать розы – вполне естественно, ведь розы приятно пахнут. С этим все соглашались. Но далеко не все способны подолгу вглядываться в розу, зачарованные не ароматом, а ее узором, когда внахлест перекрывающие друг друга лепестки, будто ступеньки винтовой лестницы, виток за витком уводят все глубже, все дальше… Бетт осторожно вела пальцем по виткам, приближаясь к середине, но в ее воображении не было никакой серединки с тычинками, а лишь уходящие в бесконечность завихрения спирали. «Что таится в сердце розы?» звучало как строчка из стихотворения, но Бетт привлекали не поэзия и не аромат, а строение, узор. И вот полчаса уже куда-то делись, а на пороге стоит раздраженная мать.

– Ты только погляди на эту комнату! А ведь они будут здесь с минуты на минуту. – Миссис Финч отняла у Бетт вазочку и водрузила на каминную полку. – Быстренько протри зеркало. Кем бы эти девушки ни оказались, я не позволю, чтобы они нашли повод жаловаться. Хотя кто их знает, что это за девушки? Живут на чужой квартире, покидают родной дом из-за какой-то работы…

– Но ведь идет война, – тихо возразила Бетт.

Этот аргумент не произвел впечатления на миссис Финч, которая рвала и метала с того самого момента, когда ей сообщили, что поскольку в доме имеется свободная спальня с парой узких кроватей, ей надлежит принять на квартиру двух служащих близлежащего Блетчли-Парка.

– Не надо мне рассказывать про войну, – отрезала она. – Просто легкомысленные девицы хватаются за любую возможность сбежать из семьи и вляпаться в неприятную историю. – Миссис Финч быстро передвигалась по комнате, то поправляя салфеточку на прикроватном столике, то взбивая подушку. У них с Бетт были одинаковые тусклые волосы мышиного цвета, почти незаметные брови и ресницы, но худосочная Бетт сутулилась, а мать была статной, с внушительной фигурой и мощным бюстом, выдававшимся вперед, как нос корабля. – Какая еще военная служба посреди Блетчли?

– Как знать? – проронила Бетт.

Война стала потрясением для их сонного поселка: подготовка к обязательному затемнению, призывы записываться в Гражданскую противовоздушную оборону… А Блетчли-Парк неподалеку внезапно превратился в очаг загадочной кипучей деятельности. Всем было любопытно, что же там происходит, тем более что в поместье работали не только мужчины, но и женщины. Если верить газетам, женщины находили себе множество новых занятий – например, вступали в Корпус медсестер скорой помощи, чтобы ухаживать за ранеными, или уплывали за океан в составе Женского королевского морского корпуса. Но как только Бетт пыталась из патриотических побуждений представить себя в одной из этих ролей, ее пробивал холодный пот. Она знала, что ей тоже полагается трудиться на победу, но видела себя исключительно в незаметной роли на задворках. Пусть это будет что-то совсем несложное, где даже полная идиотка не сможет напортачить. Скажем, мотать бинты и готовить чай в пункте неотложной помощи ПВО. За что Бетт ни бралась, все у нее получалось сикось-накось. Ей всю жизнь это говорили, и она знала, что так оно и есть.

– Надеюсь, эти квартирантки окажутся приличными девушками, – волновалась миссис Финч. – Как бы ни прислали нам пару кокоток из Уоппинга…[23]

– Конечно, нет, – попыталась успокоить ее Бетт. Она плохо себе представляла, что такое «кокотка», – мать называла так всех женщин, которые красили губы, душились французскими духами или читали романы. Бетт виновато ощутила, как ее карман оттягивает очередная библиотечная книжка – «Ярмарка тщеславия» в бумажной обложке.

– Сбегай-ка на почту, Бетан. – Только миссис Финч называла Бетт полным именем. – Ох, уже чувствую, как накатывает головная боль… – Она потерла виски. – Но сначала смочи для меня полотенце. А после почты зайди к бакалейщику.

– Да, матушка.

Миссис Финч ласково потрепала дочь по плечу:

– Ах ты моя помощница.

И это Бетт тоже слышала всю жизнь. Миссис Финч любила похвастаться перед подругами: «Бетан мне так помогает. Приятно подумать, что она со мной останется, когда я состарюсь».

– Ну, она ведь еще может успеть выйти замуж, – заметила на последнем собрании Женского Института[24] вдова с их улицы. Бетт в это время заваривала чай на кухне, но шепот старухи долетел до ее ушей. – Все-таки двадцать четыре года – это еще не совсем безнадежно. Правда, она вечно молчит, словно воды в рот набрала, но большинство мужчин не сочтут это недостатком. Так что ты еще вполне можешь сплавить ее кому-нибудь, Мюриэль.

– Я не хочу никому ее сплавлять, – возразила миссис Финч так уверенно, что казалось – все это предрешено и не может измениться.

«По крайней мере, я никому не в тягость», – напомнила себе Бетт. Большинство старых дев – обуза для своей семьи. А она, напротив, утешение матери, у нее есть место в жизни, она мамина помощница. Ей повезло.

Дергая себя за перекинутую через плечо тонкую косичку мышиного цвета, Бетт пошла ставить на плиту чайник, затем намочила в холодной воде и выжала полотенце точно так, как любила ее мать. Отнесла полотенце наверх, в спальню, и побежала выполнять прочие поручения. Обзаведясь собственными семьями, все братья и сестры Бетт уехали из Блетчли, но дня не проходило, чтобы Бетт не пришлось бежать на почту с очередным письмом, полным материнских советов, или посылкой с сопровождающими ее наставлениями. Сегодня Бетт отправляла квадратную бандероль своей старшей сестре, которая недавно родила. В пакете лежала вышивка крестиком: слова «Всему свое место и всё – на своем месте» в обрамлении из роз. Такая же вышивка висела над кроватью Бетт и над кроватками всех рождавшихся в их семье младенцев. Как говорила мать, никогда не рано учить ребенка знать свое место.

– Ваши квартирантки уже приехали? – поинтересовался у Бетт начальник почтового отделения. – Знаете, среди них попадаются особы со странностями. К примеру, миссис Боуден с постоялого двора «Баранья лопатка» досталась компания кембриджских профессоров – шастают туда-сюда и днем и ночью, никак не успокоятся! Думаю, вашей матери такое не понравится, а?

Он подождал ответа, но Бетт не сумела выдавить ни слова и лишь кивнула.

– Что-то не так с этой младшей дочкой Финчей, – прошептал начальник почты своему помощнику, как только Бетт отвернулась.

Она расслышала его слова и залилась румянцем. Почему, ну почему у нее не получается просто нормально разговаривать с людьми? Мало того, что она плохо соображает (Бетт хорошо это знала), но неужели надо быть еще и такой неловкой и стеснительной? Другие девушки, даже самые глупые, почему-то могли смотреть людям в глаза, когда к ним обращались. Одно дело быть тихоней, и совсем другое – замирать в присутствии людей, как перепуганный кролик. Но Бетт ничего не могла с собой поделать.

Она прибежала домой как раз вовремя, чтобы снять с плиты закипевший чайник. По крайней мере, Финчам пообещали, что к ним подселят девушек, а не мужчин. Если бы жизнь была романом, загадочные квартиранты оказались бы удалыми неженатыми красавцами, которые немедленно стали бы бороться за руку Бетт. Ничего ужаснее Бетт представить себе не могла.

– Бетт! – рассеянно позвал сидевший в кресле с кроссвордом мистер Финч. – «Пресноводная рыба из семейства карповых», шесть букв.

Бетт снова перекинула косу через плечо и стала накрывать стол к чаю.

– «Карась», – ответила она.

– А я думал, «плотва».

– «Плотва» даст «о» в колонке 17 по вертикали. – Бетт потянулась за чайником. Перед глазами у нее стоял кроссворд, на который она едва бросила взгляд нынче утром, раскладывая газету для отца рядом с его тарелкой. – А 17 по вертикали – «шифр».

– 17 по вертикали: «Система условных знаков для тайного письма», четыре буквы. И верно, «шифр». – Отец улыбнулся. – И как тебе это удается?

«Единственный мой талант», – с горечью подумала Бетт. Она не умела готовить, вязать, беседовать с гостями – зато ровно за восемь минут могла решить воскресный кроссворд без единой ошибки!

– «Определение человека, которому ничто не удается, которого преследуют неудачи», двенадцать букв, – начал было отец, но, прежде чем она успела ответить «незадачливый», за дверью послышались шаги и грохот чемоданов возвестил о прибытии квартиранток.

Мистер Финч придержал для них дверь. Миссис Финч кинулась вниз по лестнице, как хорек в кроличью нору. Пока Бетт управлялась с чайником, все уже начали представляться друг другу. Две девушки, явно моложе Бетт, вошли в сияющую чистотой кухню, и там сразу стало тесно. Обе брюнетки, но этим их сходство исчерпывалось. Одна – настоящая красавица, с ямочками на щеках, в пальто с меховой оторочкой – весело болтала с явно аристократическим выговором. Вторая была высокой, около шести футов, со строгими чертами лица, безупречно нанесенной губной помадой и черными бровями, изогнутыми как кавалерийские сабли. Сердце Бетт упало. Девушки оказались как раз из тех, рядом с которыми она чувствовала себя неловкой, тупой и – ну да, лучше и не скажешь – незадачливой.

– Очень приятно, – процедила сквозь поджатые губы миссис Финч, – принимать вас в моем доме.

Она смерила взглядом высокую брюнетку, которая холодно уставилась на нее в ответ. «Кокотка» – Бетт была уверена, что именно это думает мать. Насчет той, что с ямочками, пока было непонятно, а девушка с изогнутыми бровями наверняка получила этикетку «кокотка» еще прежде, чем успела произнести хоть слово.

– Ужасно здорово, что нас сюда распределили, – восхищенно щебетала девушка с ямочками, восторженно хлопая завитыми ресницами. – Приличных людей сразу видно, не правда ли? Стоило мне поглядеть на ваш роскошный огород…

Бетт заметила, что мать тает перед мейфэрским выговором гостьи.

– Надеюсь, вам здесь будет чрезвычайно комфортно, – сказала миссис Финч, пытаясь подавить свой северный акцент. – Мы отвели вам комнату на втором этаже, рядом со спальней моей дочери. Сортир – простите, уборная – располагается в задней части огорода.

– На улице? – Та брюнетка, что миниатюрнее, была шокирована.

Высокая взглянула на нее с усмешкой:

– Ничего, Озла Кендалл, привыкнешь. Лично я еще никогда не жила в квартире с отдельной уборной.

– Ой, молчи уж, королева Маб!

Миссис Финч нахмурилась.

– А чем это вы, барышни, намерены заниматься в Блетчли-Парке? – поинтересовалась она.

– Бумажной работой, – легко ответила Озла. – Тоска зеленая…

Мать Бетт нахмурилась еще сильнее, но оставила вопросы до поры до времени.

– Свет тушить в десять. Горячая ванна по понедельникам, и прошу не разлеживаться в воде. У нас имеется телефон, – в голосе миссис Финч звучала гордость: здесь телефон был всего в нескольких домах, – но он лишь для важных переговоров. Пройдемте наверх…

Покинутая новыми домочадцами кухня показалась Бетт гулкой и пустой. Отец, который ни слова не сказал после первых приветствий, вернулся в кресло к своей газете. Глубоко задумавшись, Бетт уставилась на чайный поднос, машинально расправляя передник.

– Бетан! – Миссис Финч снова появилась на кухне. – Не стой как истукан, отнеси наверх чай.

Бетт с облегчением сбежала, радуясь, что ей не придется выслушивать, как мать перемывает косточки квартиранткам, что та, несомненно, намеревалась сделать. Она остановилась у двери гостевой комнаты, собираясь с духом, прежде чем постучать. Изнутри доносилось шуршание – вероятно, девушки распаковывали чемоданы – и голоса.

– Всего одна ванна в неделю? – с нескрываемым презрением произнесла Маб. – Скупердяйство какое-то. Я ведь не прошу горячей воды, хватит с меня и холодной, но хочу иметь возможность вымыть голову при необходимости.

– По крайней мере, нам достался умывальник… О, привет еще раз! – воскликнула Озла Кендалл, заметив входящую Бетт. – Чай! Как здорово, ты просто прелесть.

Бетт не помнила, чтобы ее кто-нибудь еще называл прелестью.

– Я пойду, – пробормотала она, но вдруг заметила, как из чемодана достают экземпляр «Ярмарки тщеславия», и, не удержавшись, воскликнула: – Ой! Это очень хорошая книжка.

– Ты ее читала?

Бетт вспыхнула до корней волос.

– Только не говорите матушке.

– Ну что ты, даже и не думала! – Озла взяла скон с фарфоровой тарелки из воскресного сервиза миссис Финч, но все же не лучшего, не парадного. – Я вообще считаю, что матерям нужно рассказывать не больше трети из того, чем занимаешься. Устраивайся с нами, поболтаем.

Сама не понимая, как это произошло, Бетт оказалась сидящей на краешке кровати Озлы. Общим разговором это трудно было назвать, она-то едва произнесла пару слов, а новые девушки тараторили о Теккерее и обсуждали, не основать ли им литературный кружок. Но они то и дело улыбались ей и подбадривали взглядами. Если подумать, не так уж и неловко ей было в их присутствии.

Не далее как этим утром Бетт прочла в «Ярмарке тщеславия»: «Разве в жизни всякого из нас не встречаются коротенькие главы, кажущиеся сущим пустяком, но воздействующие на весь дальнейший ход событий?»[25]

Пока еще трудно было судить… но как знать – быть может, именно одна из этих глав и началась в ее жизни.

До королевской свадьбы двенадцать дней. 8 ноября 1947 года

Глава 5

Внутри часов

Три девушки и книжка – с этого все и началось. Во всяком случае, так теперь казалось женщине в лечебнице для душевнобольных. Лежа в своей камере, она пыталась пересилить отупение, которое разливалось по венам после вогнанного в них укола.

– У нас очень прогрессивное заведение, – заверил лысеющий доктор, когда ее привезли в Клокуэлльскую лечебницу. Она плевалась и вырывалась. Это случилось почти три с половиной года назад, 6 июня, в день высадки союзников в Нормандии. День, когда началось освобождение Европы. День, когда она лишилась свободы. – Вы, должно быть, наслушались страшных историй, как пациентов приковывают цепями к стенам, обливают ледяной водой и тому подобное, – продолжал доктор, – но наше кредо – бережное обращение, умеренная занятость и мягкие препараты для успокоения нервов, мисс Лидделл.

– Меня зовут не так, – прорычала она.

Он пропустил это мимо ушей.

– Просто будьте паинькой и принимайте таблетки, – сказал он на прощанье.

Таблетки утром, таблетки вечером, таблетки, наполнявшие ее вены дымом, а череп – ватой, и какая тогда разница, что за умеренная занятость предполагалась для пациентов?

Ну да, тут имелись затупленные сельскохозяйственные инструменты для работы в розовом саду, окружавшем большое здание из серого камня, в котором располагалась клиника; в общем зале можно было плести корзины, а еще лежали романы с вырванными страницами, но мало кто из пациентов интересовался этими вещами. Обитатели Клокуэлла дни напролет дремали в креслах либо сидели на улице, щурясь на солнце мутными глазами, осоловевшие от тумана, который каждое утро разливался в голове – спасибо таблеткам.

«Прогрессивное лечение». Этой клинике не требовались цепи и электрошок, здесь обходились без избиений и ледяных ванн. И все же Клокуэлл оставался морилкой для заключенных в нем человеческих душ.

В первую неделю она отказывалась глотать лекарства и получила шприц: санитары ее схватили и удерживали, игла вошла в вену. Спотыкаясь, она вернулась в камеру – пусть сколько угодно называют ее комнатой, но комната, которая запирается лишь снаружи, – это камера. Окно затянуто металлической сеткой, кровать привинчена к полу, потолки высокие, до люстры не дотянуться, а значит, и не повеситься.

В ту первую неделю ей приходило в голову, что можно просто повеситься. Но это бы означало сдаться.

– Сегодня мы хорошо выглядим! – просиял доктор, заглянув к ней во время ежедневного обхода. – Немного кашляем, да, мисс Лидделл? Весеннее воспаление легких еще дает о себе знать?

Женщина, зарегистрированная под именем «Алиса Лидделл», больше не пыталась его поправить. Она послушно проглотила таблетки, дождалась его ухода и пошла к пластмассовому тазу, который служил ночным горшком. Просунув пальцы в горло, она исторгла из себя таблетки вместе с лужей желчи, затем равнодушно размешала таблетки пальцем, чтобы скрыть произошедшее от медсестер. За эти три с половиной года она кое-чему научилась. Как сделать, чтобы ее вырвало таблетками. Как одурачивать врачей. Как проскальзывать мимо недоброжелательных санитаров и дружить с теми, кто проявляет доброту. Как сохранить разум среди безумия… ведь в этом месте было бы просто, так просто по-настоящему свихнуться.

«Я не сойду с ума», – подумала женщина из Блетчли-Парка. Пусть она и сидит в камере психушки, мучительно кашляя, с посеревшим лицом, но она не всегда была такой.

«Я выживу. Я выберусь отсюда».

Конечно, это будет непросто. Клокуэлл окружали высокие стены с протянутой по верху колючей проволокой; она уже тысячу раз обошла их изнутри. Все входы были заперты на замок – и большие ворота, и боковые калитки, которыми пользовались садовники и разнорабочие. С ключей не спускали глаз.

И даже если ей удастся выйти за стену… От ближайшего населенного пункта ее отделяли мили безлюдных йоркширских пустошей. Какие здесь шансы на успех у женщины в тапках и больничном халате? Она обречена блуждать по вересковым полям, пока ее не изловят и не вернут обратно.

Уже на второй неделе пребывания в клинике она поняла, что без помощи отсюда не выбраться.

На прошлой неделе она наконец тайно передала на волю зашифрованные записки. Два отчаянных послания, отправленных в никуда, как письма в бутылке, – двум женщинам, у которых не было причин ей помогать.

«Они меня предали», – прошелестела мысль.

«Ты предала их», – напомнила следующая.

Получили ли они письма?

И если да, станут ли слушать?

Лондон

Одетая лишь в кружевную комбинацию и пеньюар, Озла сверлила взглядом послание, так внезапно испортившее ее день. В ушах еще звенело эхо от брошенной в негодовании трубки на другом конце провода, в Йоркшире. И сдавленный голос ее бывшей подруги. «Катись к черту, Озла Кендалл».

В углу мерно тикали часы. Голубое атласное платье соскользнуло с наваленного на кровать вороха одежды. Сейчас вопрос, что она наденет, отправляясь смотреть, как принцесса Елизавета сочетается браком с ее бывшим парнем, казался просто чушью. Озла в сердцах отбросила зашифрованное послание, и солнечные лучи, отразившись от кольца с крупным изумрудом, которое жених надел ей на левую руку четыре месяца тому назад, рассыпались зелеными искрами по строчкам шифра.

А ведь любая другая женщина, подумала Озла, получи она письмо с угрозами от пациентки психбольницы, сразу бросилась бы к будущему мужу. Жениха не могло не заинтересовать известие, что любимой женщине угрожают сумасшедшие. Но Озла уже знала, что не обмолвится об этом ни единой живой душе. Несколько лет в Блетчли-Парке кого угодно научат держать язык за зубами.

Иногда Озла размышляла, сколько же их в Великобритании, женщин вроде нее, день за днем, с утра до вечера лгавших своим близким о том, чем они занимались во время войны. Ни разу не обронивших: «Теперь-то я обычная домохозяйка, но когда-то взламывала немецкие шифровки в Шестом корпусе» или «Может, я и кажусь безмозглой светской барышней, но когда-то я переводила в Четвертом корпусе приказы для ВМФ». Столько женщин… Ко дню победы в Европе среди персонала Блетчли-Парка вместе со всеми филиалами на одного мужчину приходилось четыре женщины. По крайней мере, такое создавалось впечатление, если поглядеть на стайки девушек с прической «Победа» и в платьях экономного покроя, выбегавших из дверей в конце смены. Где теперь все эти женщины? Сколько воевавших на фронте мужчин читали прямо сейчас утреннюю газету, даже не подозревая, что сидящая напротив перед банкой джема жена тоже воевала? Пусть работницы БП и не стояли под пулями и бомбами, но они сражались – о да, и еще как. Теперь их называют просто домохозяйками, учительницами, «безмозглыми дебютантками», а они, вероятно, прикусили язык и скрыли свои раны – совсем как Озла. Потому что работницы БП тоже получили свою долю военных ранений. И не только женщина, приславшая Озле квадрат Виженера, сорвалась, не выдержав напряжения, и очутилась в дурдоме, невнятно бормоча.

«Вытащи меня отсюда, – вот что было зашифровано в ее послании, – ты передо мной в долгу».

И много о чем еще говорилось в той записке…

Телефон оглушительно заскрежетал, и Озла, подскочив от неожиданности, схватила трубку.

– Может, все-таки встретимся? – выпалила она, сама удивляясь, какое облегчение принес ей этот звонок. Пусть они с бывшей подругой на дух друг дружку не переносят, но если не придется справляться с этой проблемой в одиночестве…

– А с кем это вы встречаетесь, мисс Кендалл? – Голос был мужской, вкрадчивый, маслянистый, как пленка бриллиантина на волосах торговца обувью в Чипсайде. – Куда вы собрались? Быть может, на тайное свидание с женихом принцессы?

Озла выпрямилась. Напряженные нервы внезапно успокоились под всплеском чистейшего омерзения.

– Не помню, для какой скандальной газетенки вы пишете, но прекратите молоть чепуху и проваливайте ко всем чертям! – Она бросила трубку. Любители копаться в чужом белье так и вились у ее порога с того самого дня, когда стало известно о помолвке в королевском семействе. Неважно, что ей было нечего скрывать, – им требовался грязный скандал, вот они его и вынюхивали.

Всего час назад она искала любой предлог, чтобы сбежать от них, от предсвадебного ажиотажа, подальше от Лондона… В ее ушах снова зазвенел разъяренный голос из телефонной трубки: «Катись к черту, Озла Кендалл!»

– Да заткнись ты! – воскликнула она вслух, внезапно принимая решение. – Я приеду и поговорю с тобой лично, нравится тебе это или нет.

По телефону о женщине из психбольницы нельзя было даже заикнуться, а единственный человек, с которым она могла о ней поговорить, теперь жил в Йорке. Далеко, очень далеко от Лондона. Вот и отлично. Двух зайцев – одним выстрелом.

Семь лет назад. Июнь 1940 года

Глава 6

«Дорогой Филипп, я работаю в каком-то дурдоме, честное слово». Озла представила себе, как пишет эти слова светловолосому принцу. Конечно, никаких подробностей о новой работе в письмах, которые она посылала на его корабль, сообщать было нельзя, но она привыкла мысленно разговаривать с ним, вышивая забавные разноцветные узоры по суровой канве повседневности. «Точнее, это дурдом поменьше внутри большого. Большой называется Блетчли-Парк, а маленький – Четвертый корпус. Описать Четвертый корпус поистине невозможно».

Дав подписку о неразглашении государственной тайны, на следующее же утро, ровно в девять часов, она вышла на свою первую смену, в восторге от того, что будет заниматься чем-то поважнее клепания листов дюраля. Больше всего на свете ей хотелось проявить себя, доказать всем, что веселая девушка из Мейфэра, которая однажды присела в реверансе перед королем, увешанная жемчугами и увенчанная страусовыми перьями, в военное время способна тем не менее закатать рукава и исполнить свой долг перед родиной не хуже других. И что ей вполне можно доверить важную работу.

Ну да, собирать «харрикейны» тоже было полезным делом, но то, чем ей предстояло заниматься теперь, находилось совсем на другом уровне. Озла уже поклялась себе, что не сбежит отсюда, как бы трудно ни пришлось. Жаль только, что они с Маб не будут работать вместе. «Дорогой Филипп, девушка, с которой я квартирую, просто невероятная. Запрещаю тебе с ней знакомиться, слышишь? Не то ты наверняка тут же влюбишься в нее, и тогда я ее возненавижу. Ее, не тебя – ты-то просто не сможешь удержаться. Маб достаточно всего лишь приподнять свою роскошную бровь – и дело сделано. А мне не хотелось бы ее ненавидеть. Мне нужны союзники, чтобы выжить в доме жуткой миссис Финч. Позже расскажу о ней подробнее».

Солнечным июньским утром Озла и Маб прибыли к воротам Блетчли-Парка. Дальше Маб направили в Шестой корпус, а Озлу – в Четвертый.

– Ну что ж, – Маб лихо сдвинула набекрень свою соломенную шляпку, – покажи мне хоть одного подходящего холостяка, Шестой корпус, и мы с тобой сработаемся.

Озле оставалось лишь надеяться, что Маб встретился экземпляр поинтереснее того, что открыл дверь ей самой.

– Отдел немецкого военно-морского флота, – вместо приветствия сообщил ей приземистый лысеющий мужчина в свитере с узорами, когда Озла переступила порог длинного зеленого здания, которое прилепилось к боку особняка, словно гигантская лягушка. – Вы по немецкой части?

– В смысле, принесла ли я в сумочке живого немца? – рассмеялась Озла. – Вынуждена тебя разочаровать, дружок.

Он недоуменно посмотрел на нее. Озла вздохнула и на безупречном верхненемецком[26] принялась цитировать Шиллера. Мужчина остановил ее нетерпеливым жестом:

– Хорошо, хорошо. Будете помогать с регистрацией бумаг, разбирать телеграммы, сообщения с телетайпа…

Он быстро провел ее по корпусу, показывая, что где находится: два просторных помещения, разделенных дверью, дальше комната поменьше и еще одна, разгороженная на крохотные закутки.

Везде длинные столы, заваленные бумагами и географическими атласами, вращающиеся стулья, стеллажи с ячейками для документов, выкрашенные в зеленый цвет стальные шкафы с картотекой… Духота была невыносимая. Мужчины работали в рубашках, женщины поминутно промокали носовыми платочками лоснившиеся лица.

– В общем, разберетесь, – рассеянно сказал провожатый Озлы, передавая ее приветливой женщине средних лет.

Та поняла причину замешательства новенькой и ласково улыбнулась.

– Даже попытайся он вам что-нибудь объяснить, понятнее бы не стало. Университетские на такое просто неспособны.

«Вот так, дорогой Филипп, со словами “В общем, разберетесь” меня и ввели в мир криптоанализа».

– Я мисс Синьярд, – представилась женщина и подвела Озлу к остальным сотрудницам отдела. Некоторые девушки, несомненно, были из одного с ней социального класса – их выдавали мейфэрский выговор и драгоценности, другие явно получили высшее образование. Расторопные и дружелюбные, они растолковали Озле, как все устроено. Кто-то сортировал телеграфные бланки, кто-то занимался доселе неизвестными немецкими корабельными кодами и определял принадлежность позывных, подчеркивая их карандашом. Озле вручили высоченную стопку бумаг и дырокол:

– Возьмите-ка эти сигналы и подшейте их как положено, моя милая. Это старые сообщения, зашифрованные ранней версией военно-морской «Энигмы». Шкафы бедного мистера Бирча трещат по швам, давно пора все разобрать.

Озла изучила один из листков. Похоже на радиосообщение; переведенные с немецкого фразы то и дело обрывались, как будто переводчикам дали лишь фрагменты текста.

– А почему вот тут – по-немецки, а вон там – нет? – спросила она у своей соседки по столу, кивком показывая на карточки, заполненные ключами и позывными. Большей частью все это выглядело как полная бессмыслица.

– Это нерасшифрованное. Мы записываем все сообщения в журнал, регистрируем, потом отправляем к спецам из отдела ВМФ, а они расшифровывают содержание. Спецы тут самые мозговитые, – восхищенно добавила она. – Никто не знает, что именно они делают и как им это удается, но все возвращается потом к нам на вполне нормальном немецком.

– Понятно…

Так вот где идет вся важная работа. Озла возилась с дыроколом, стараясь побороть разочарование. Неужели – с ее-то знанием языков – все, что она может делать, это подшивать бумаги и расставлять папки по шкафам? Неужто она опять угодила туда, где настоящим делом занимаются другие? Нет-нет, она вовсе не огорчена, не так уж это ей нужно – чувствовать собственную важность. Просто хотелось быть там, где она по-настоящему пригодится…

«Не думай об этом, – оборвала она собственные мысли. – Все, что здесь делают, важно. И это всего лишь твой первый рабочий день».

– А когда к нам возвращаются все эти расшифрованные сообщения и сигналы на немецком, что потом?

– Потом их переводят, регистрируют, анализируют. В коробках у мисс Синьярд лежат дубликаты всех сигналов, посланных с немецких кораблей и самолетов морской авиации. То и дело кто-нибудь срочно запрашивает копию. Необработанные расшифровки мы отправляем в Адмиралтейство[27], а еще докладываем по телефону, у нас прямая линия. Звонит туда обычно Хинсли, он связной. Там от него отмахиваются, после чего он добрый час ругается себе под нос.

– А почему от него отмахиваются?

– А тебе понравилось бы, если бы какой-то кембриджский студентик звонил тебе из глуши и козлетоном сообщал, где сейчас находятся вышедшие на охоту немецкие подлодки, а на вопрос, откуда ему это известно, отвечал: «Вам это знать ни к чему»?

«Дорогой Филипп, то самое Адмиралтейство, которое принимает решения насчет твоего драгоценного военно-морского флота, держится на одних только набитых бумагами обувных коробках, при этом никто ничего не знает и все пожимают плечами. Неужели этой войной руководят исключительно идиоты? Тогда понятно, почему немцы вот-вот высадятся на нашем побережье». Конечно, она ни за что не стала бы вставлять в письмо Филиппу такие пораженческие фразы. Озла старалась сочинять для него бодрые, веселые письма; мужчине на войне не хватает только мрачных посланий из тыла.

Но наедине с собой, в мыслях, она не стеснялась своего пессимизма. Трудно сохранять бодрость, если представляешь себе, как будет выглядеть Лондон, когда фрицы приколотят таблички с немецкими названиями улиц на Пиккадилли и Сент-Джонс-Вуд. Такое ведь действительно могло произойти. Никто, разумеется, не признавался в своих опасениях вслух, но тревожило это всех.

Американцы явно не собирались приходить на помощь. Почти вся Европа пала, теперь очередь за Англией – такова была мрачная действительность. «А ведь здесь я, пожалуй, смогу узнавать новости одной из первых», – подумала Озла, протягивая руку за следующей шифровкой. Она узнает о вторжении раньше других в стране – раньше Черчилля, раньше короля, – потому что очередная взломанная немецкая шифровка может содержать приказ группе эсминцев направиться в Дувр. Увы, тот факт, что здешние башковитые ребята способны расшифровать переговоры фашистов, вовсе не значил, что в их силах остановить происходящее.

«Не знаю, чем именно вы там занимаетесь, – мысленно взмолилась Озла, обращаясь к спецам, взламывавшим шифры с немецких подлодок, – но постарайтесь делать это побыстрее». Потому что эти подлодки стаями охотились на корабли вроде того, где находился Филипп.

Это подало ей интересную идею, и она спросила у соседок:

– Раз мы в морском отделе, разрешается ли нам искать определенные корабли в шифровках? Скажем, смотреть, упоминают ли их немцы в своих радиосообщениях? (Например, «Кент», на котором некий светловолосый мичман королевской крови плывет в сторону Бомбея…) Или спрашивать о таких вещах запрещено?

Им было приказано не болтать ни с кем за пределами Блетчли и не разговаривать ни с кем – ни внутри Блетчли, ни снаружи – о работе, которой они занимаются. Однако после таких инструкций оставалось еще много непонятного. Озла вовсе не собиралась нарушать Закон о государственной тайне в первый же день. «Дорогой Филипп, меня должны повесить за измену – или расстрелять, точно не знаю».

– В своем корпусе мы общаемся свободно, – заверили ее коллеги. – Но помни: все, что ты узнаешь здесь, здесь должно и остаться. Если твой парень служит на флоте, можешь поискать упоминания о его корабле, но вот его матери об этом говорить нельзя.

Это как раз не проблема, подумала Озла. Филипп никогда не упоминал свою мать. О сестрах рассказывал – они были замужем за нацистами, и потому он не мог с ними переписываться, – рассказывал и о той сестре, что разбилась на самолете со своей семьей несколько лет тому назад. Даже отца, с которым годами не виделся, он упомянул пару раз, но мать – никогда.

– Так кто же твой приятель с корабля? – подтолкнула ее в бок соседка по столу. – Жених?

– Просто кавалер. – И Озла налегла на дырокол.

Кавалеры у нее были с шестнадцати лет – мимолетные влюбленности с танцами допоздна, иногда с поцелуями на заднем сиденье такси. Ничего серьезного. Филипп ушел в плавание в феврале. К тому времени они были знакомы всего шесть недель – танцы по ночам в «Кафе де Пари», когда у Озлы выдавался выходной, и долгие вечера, когда он приезжал в квартиру, которую она делила с подругой, и лежал там, положив голову ей на колени. Они слушали граммофонные пластинки и болтали ночь напролет.

– Начинаешь влюбляться в своего прекрасного принца? – поддела ее однажды Сара Нортон, когда Филипп ушел от них за полночь.

– Он вовсе не мой принц, – парировала Озла. – Ему нужна девушка, с которой можно погулять перед отправкой на фронт, вот и все. А для меня он просто очередной кавалер.

Но Филипп был единственным, при мысли о ком у нее бежал по жилам огонь, а его поцелуи – первыми, которые показались ей опасными. В последний вечер накануне отплытия он сжал ее руку крепче обычного и спросил:

– Напишешь мне, Оз? Ты пиши мне, а я буду тебе. А то мне совсем не с кем переписываться.

– Напишу, – ответила Озла, не шутя и не поддразнивая.

Он наклонился к ней для еще одного из тех долгих, жарких поцелуев на пороге, которые все не заканчивались, его руки гладили ее спину, а ее пальцы зарылись в его волосы. Прежде чем уйти, он вложил ей в ладонь какой-то предмет, потом наклонился и крепко прижал губы к ее сжатым пальцам – казалось, на целую вечность.

– Счастливо оставаться, принцесса.

Она раскрыла ладонь и увидела холодный блеск его флотского значка, похожего на маленькую брошку, украшенную драгоценными камнями. Она и приколола его на лацкан, как брошку, и тут же снова предостерегла себя: «Осторожнее». Ее мать всю жизнь оказывалась в идиотских ситуациях из-за неподходящих мужчин, и уж в этом отношении Озла твердо решила стать яблочком, которое падает как можно дальше от яблони.

Ее размышления прервал какой-то мужчина, по виду – научный работник, в старом, только что не расползавшемся свитере.

– Поможете, девушки? Мне нужен рапорт номер… – И он отбарабанил длинную последовательность цифр.

– Снимите для него копию, моя милая, – сказала мисс Синьярд, извлекая документ из шкафа.

Озла принялась за работу. Мужчина чуть не приплясывал от нетерпения. Озла вспомнила слова рыжеволосого Джайлза о том, что в Блетчли-Парке полным-полно оксфордских профессоров и кембриджских шахматных чемпионов, и попробовала угадать, чем же занимается этот. Быть может, он один из спецов, работающих на среднем этапе дешифровки: берет белиберду, которую немцы передают друг другу по радиоволнам, ту самую, за учет и регистрацию которой отвечает ее корпус, и разбивает ее на составные части, пока текст не удастся прочесть, перевести, проанализировать и заархивировать в отделе вроде того, где состоит Озла.

– Спасибо! – Мужчина исчез вместе с копией шифровки.

А Озла испытала смешанное чувство удовлетворения и разочарования, снова принимаясь за подшивание бумаг и раскладывание сигналов. Она не имела ни малейшего понятия о том, что теперь произошло, зачем понадобился именно тот рапорт, – и знала, что никогда не получит ответа на свой вопрос. Ну что ж, ничего страшного; для кого-то это было важно, а она сделала то, что от нее требовалось… Надо признать: новая работа оказалась куда проще, чем она надеялась. Правда, все происходило в очень быстром темпе, но чтобы подшивать в папки и сортировать бумаги, хватило бы и горстки мозгов в сочетании с капелькой внимания.

«Дорогой Филипп, как ты думаешь, если раньше я хотела сделать для победы больше, чем просто колотить по дюралю, а теперь хочу сделать больше, чем колотить по дыроколу, значит ли это, что я просто неблагодарная овца?»

– Моя работа – скука смертная, так что рассказывай про свою, – велела Озла вечером своей соседке по комнате. Маб только что вернулась из уборной во дворе, а Озла лежала поперек на своей узкой кровати в одной комбинации и трусах, пытаясь дочитать главу «Ярмарки тщеславия», прежде чем придется гасить свет. – Как прошел твой первый рабочий день?

– Недурно. – Маб сбросила капот, в котором выходила во двор, и тоже осталась в трусах и комбинации. – А больше ведь ничего и сказать нельзя. Все так ужасно засекречено. Не уверена, что нам с тобой даже можно спрашивать друг дружку: «Как дела на работе?»

Комбинация Маб была сильно поношенной. Озла, облаченная в изящную нижнюю сорочку персикового цвета, со вставками из французского кружева, вспомнила, как ровесницы-дебютантки хихикали, рассказывая о бедных девушках, – подразумевались барышни, вынужденные дважды в неделю появляться в том же платье. А еще она вспомнила, как Маб вынула из чемодана ровно четыре безупречно отутюженных платья и повесила их в общий гардероб и как неловко ей тогда стало за свои наряды, числом куда больше четырех.

– Хотя надо заметить, – продолжала Маб, берясь за щетку для волос, – непохоже, чтобы наша пронырливая хозяйка слишком заботилась о соблюдении секретности. Ты видела, как она поджимала губы за ужином, когда мы не на все ее вопросы отвечали?

– И хотелось бы мне посмотреть на человека, у которого получится вставить хоть слово в ее трескотню, – добавила Озла.

Она попыталась пару раз заговорить за столом с блеклой хозяйской дочкой, но не добилась ни звука от этой перепуганной мышки. Зато ее мать так и сыпала вопросами. Озла даже не поняла, как звать девушку – Бетт? Бесс? Неужели всю войну придется обращаться к ней «дорогуша»?

– Одну вещь я тебе все-таки скажу о моем корпусе. – Шевелюра Маб негромко затрещала под энергичным напором щетки. – Где-то там бродит мой будущий муж. В жизни не видала столько подходящих холостяков.

– Ого! Что, сплошь красавчики?

– Я сказала «подходящих», а не красивых. – Маб ухмыльнулась на свой особенный манер, и на смену обычно ровному и настороженному выражению ее весьма строгого лица пришло другое – как у пирата, который заметил на горизонте груженный сокровищами испанский галеон.

«Каравелла “Королева Маб“ вышла на охоту за ничего не подозревающими холостяками Блетчли-Парка», – подумала Озла.

– А в твоем корпусе тебе никто не приглянулся? – поинтересовалась Маб.

– Да я вовсе не ищу себе парня, – отмахнулась Озла.

«Дорогой Филипп, тут полный дурдом, а моя работа, пожалуй, чересчур проста… но, кажется, мне здесь нравится».

Глава 7

Июнь 1940 года

Если бы у Блетчли-Парка был девиз, подумала Маб, он звучал бы так: «Вам это знать ни к чему».

– А другие корпуса тоже так устроены? – спросила она, когда ее впервые провели по коридору, надвое разделявшему Шестой корпус.

– Вам это знать ни к чему, – отрезала с сильным шотландским акцентом ее начальница, женщина уже не первой молодости. – Итак, вас распределили в отдел дешифровки…

И она ввела Маб в какой-то закуток, заставленный архивными шкафами и столами на козлах. На полу линолеум, на окнах светонепроницаемые шторы. Но не это удивило Маб, а два невиданных агрегата на столах. Странные аппараты, будто собранные из абсолютно разнородных частей, топорщились тремя рядами клавиш и были снабжены боковыми колесиками и кое-как притороченными огромными бобинами с бумажной лентой. Гибрид печатной машинки, кассового аппарата и телефонного коммутатора, подумалось Маб. Один агрегат был уже занят – барабанившая по его клавишам женщина согнулась в три погибели, как Квазимодо («Собор Парижской Богоматери» числился под номером 34 в списке «100 классических литературных произведений для начитанной леди»).

– Мисс Чурт, верно? – Шотландка подвела Маб к свободной машинке. – Большинство наших девушек выпускницы Ньюнэма или Гиртона[28], а что закончили вы?

– Клейборнские курсы секретарей. Я была лучшей ученицей. – «Вот так-то, Гиртон-колледж!» Маб не собиралась стыдиться своей необразованности, как не стеснялась своего простенького белья на фоне французских кружев Озлы.

– Ну… наверное, не имеет значения, – с сомнением произнесла шотландка. – Вот ваш «Тайпекс». Его настроили на расшифровку радиосообщений, которые немцы посылают командному составу на фронтах. Каждый род войск использует для шифрования собственный ключ. Сообщения идут по специальным радиоволнам, а настройки ключа ежедневно меняются. Наши станции прослушивания в Великобритании и за границей перехватывают эти сообщения, записывают и отправляют в БП. К нам в бюро они поступают зашифрованными. Итак, раз, – она подняла палец, – вам выдают настройки, особые для каждого ключа, два, – она подняла второй палец, – вы отлаживаете машинку в соответствии с этими настройками, и три, – еще один палец, – перепечатываете на машинке зашифрованное сообщение, а машинка его расшифровывает и выдает текст на немецком. Все понятно?

«Вообще-то нет».

– Да, конечно.

– В полдень вам полагается часовой обеденный перерыв. Туалеты во дворе. Мисс Чурт, в нашем корпусе работа ведется круглосуточно. Четырнадцать дней ваша смена с девяти до четырех, четырнадцать – с четырех до полуночи, затем двенадцать – с полуночи до девяти утра.

И шотландка унеслась в другой отдел Шестого корпуса. Не успела Маб занять свое место, как девушка в свитере с рябым узором, улиткой сгорбившаяся за вторым «Тайпексом», придвинула к ней стопку бумаг.

– Это остаток сегодняшних «красных», – сообщила она без долгих предисловий. – Что-то они нынче припозднились. Ребята в Третьем корпусе начинают нервничать, если мы не подготовили для них всю пачку к завтраку. Настройки будут такие… – И она показала Маб, как наладить «Тайпекс» для расшифровки «красных» сообщений. Нужно было повернуть в определенном порядке каждое из трех колесиков, затем какой-то Ringstellung – длинный ряд цифр, каждая из которых соответствовала букве алфавита.

Маб следила за ее движениями. Голова у нее шла кругом.

– Дальше надо проверить настройки, – продолжала соседка. – Устанавливаешь каждое из трех колесиков на «А» и печатаешь все буквы с клавиатуры. Если получается ровно буква в букву, можно начинать. Поняла?

«Вообще-то нет».

– Да, конечно.

– Ну а дальше все просто – перепечатываешь как можно быстрее каждое сообщение. – Она показала на притороченные к «Тайпексу» бумажные бобины. – Ты печатаешь зашифрованный текст, а машинка выдаст нормальные буквы. Если получилось похоже на немецкий, отправляем это дальше. Если выглядит как бред, откладываем, и кто-то из более опытных девушек попробует разобраться.

– Но я не знаю немецкого…

– От тебя и не требуется. Достаточно понимать на вид, что это он. Труднее всего распознавать слова в группах по пять букв, в которых все выдается, но со временем наловчишься.

Маб уставилась на стопку бумаг.

– Да мы же это в жизни не закончим!

– С тех пор как немцы оккупировали Францию, мы получаем до тысячи «красных» сообщений в день, – сказала девушка.

Это вовсе не прибавило Маб уверенности в собственных силах. Она нерешительно взяла первый лист. Сверху донизу страницу заполняли блоки по пять букв: «ACDOU LMNRS TDOPS» и тому подобное. Маб взглянула на соседку, сосредоточившуюся над таким же набором бессмысленных букв, и стала размышлять, чем теперь занимается Люси дома в Лондоне. «Не надо мне было тебя бросать ради этого, Люс. Ты осталась одна с Ма в городе, который вот-вот начнут бомбить, а я печатаю полную белиберду в каком-то бараке».

Но что толку ныть. Маб расправила плечи, перепечатала пару пятибуквенных блоков – соседка сказала, что это вводные и подпись, – затем взялась за основной текст: ACDOU LMNRS TDOPS FCQPN YHXPZ. К ее изумлению, машинка выдала совершенно другое: KEINE BESON DEREN EREIG NISSE.

– Keine besonderen Ereignisse, – произнесла соседка. – Эта фраза то и дело возникает. Я уже немного научилась немецкому, она значит «без особых происшествий».

Маб уставилась на текст. «Без особых происшествий». Получается, не такое уж это и важное донесение. Или все-таки?.. А вдруг оно послано из мест, где происшествия ожидались? Тогда известие может оказаться жизненно важным. Она продолжала печатать, а машинка выплевывала ленту с пятибуквенными блоками немецких слов.

– А что делать дальше?.. – спросила она.

– Запиши под настройками окончательное положение колесиков, распишись, наклей расшифровку на бланк и положи вон в ту корзинку. И продолжай работать, пока не закончишь всю стопку. Позже можно будет передохнуть, но сейчас надо поскорее дешифровать все «красные».

– Отчего их называют «красными»? Если можно узнать.

– «Красные» – кодовое слово, обозначающее сообщения немецкой военной авиации.

– А почему именно этот цвет? – завороженно спросила Маб.

Соседка пожала плечами:

– Просто когда наши спецы решали, как взламывать именно этот код, для авиации они использовали красный карандаш. Есть еще «зеленые», «синие», «желтые» – условные названия для разных потоков сообщений.

– А кто такие спецы?

– Мозговитые ребята, которые ломают код. Они вычисляют настройки для каждого шифра, иначе мы бы не знали, как наладить «Тайпексы» для дешифровки. – Она ласково погладила заветные три колесика. – Фрицы меняют настройки раз в сутки, так что ежедневно, едва пробьет полночь, наши умники все начинают сначала и снова находят настройки для каждого ключа.

– А как?

– Да кто их знает? Как-то справляются. Дальше мы дешифруем донесения и отправляем в Третий корпус, где их переводят и анализируют.

Вероятно, этим занимаются девушки, владеющие немецким, – как Озла, подумала Маб. Они берут путаные пятибуквенные блоки на немецком и превращают их в аккуратные читабельные донесения на английском. Сообщения из авиации, сообщения из сухопутных войск – все они перехватываются на дальних станциях радиопрослушивания (что бы это ни означало – Маб представила себе мужчин в наушниках, аппаратура настроена на немецкие радиочастоты, мужчины лихорадочно записывают морзянкой услышанное), затем вихрем проносятся по корпусам Блетчли, где вчерашние студенты взламывают коды, чтобы машинистки вроде Маб могли дешифровать донесения, которые потом переведут билингвы вроде Озлы. Совсем как фабричный конвейер. «А мы читаем твою почту, – подумала Маб, принимаясь за следующий листок. – Как тебе это, герр Гитлер?»

Она отбарабанила на «Тайпексе» еще одно сообщение, наклеила полоски текста на бланк и оформила как положено. К обеду Маб уже наловчилась пробегать глазами по пятибуквенным блокам и понимать, где там галиматья, а где – слова на немецком. Часами согнутая дугой спина ныла, пальцы болели от стука по неподатливым клавишам – и все же она улыбалась. «Взгляните-ка на меня, – думала она. – Это я, Мейбл из Шордича, расшифровываю донесения чертовых фрицев». Ма ни за что бы не поверила, даже если бы Маб могла обо всем ей рассказать.

Прошло еще два дня, прежде чем Маб представился случай посмотреть на мужчин, которых ее соседка по столу назвала спецами.

– Эта коробка с карандашами и прочими канцелярскими принадлежностями предназначена ребятам из соседней комнаты. Мисс Чурт, отнесите им.

Маб вскочила со своего места, сгорая от нетерпения, – наконец-то она увидит других обитателей Шестого корпуса. Дверь на ее стук отворил долговязый рыжий Джайлз Талбот.

– О, это вы! – обрадованно воскликнул он. – «Божественно высокая богиня»…[29]

– Теннисон! – Приятно было сразу узнать цитату.

Он ухмыльнулся, запрокинув голову.

– Неужели вы угодили в наш круг ада, мисс Чурт?

– Отдел дешифровки, – подтвердила Маб, размышляя, до чего же непривычно видеть на ногах у Джайлза брюки, а не клочья мокрой ряски. – Только, пожалуйста, называйте меня Маб, а не мисс Чурт.

– Если вы согласитесь перейти на Джайлза, о королева фей…

– Спенсер![30] Хорошо, договорились.

Маб вручила ему коробку с карандашами и всякой всячиной и огляделась. В этой комнате тоже было душно и тесно. Над столами склонились мужчины, повсюду разбросаны клочки бумаги, огрызки карандашей и запутанные полосы бумажной ленты с напечатанными на них буквами. Сосредоточенность прямо-таки висела в воздухе – равно как и облако табачного дыма. Все курили, невнятно бормотали под нос и что-то записывали. Казалось, еще немного – и они сорвутся. И вообще они выглядели так, будто свалились с другой планеты.

Но Маб была готова спорить на что угодно – это и есть те самые мозговитые ребята, которые ежедневно взламывают ключи к шифрам… И все как один выпускники Кембриджа или Оксфорда, в этом она тоже не сомневалась. Сердце учащенно забилось. В Шордиче-то людей с высшим образованием раз-два и обчелся.

Конечно, то, что парень закончил хороший университет, вовсе не значило, что и человек он хороший. Кому об этом и знать, как не Маб. Она оттолкнула подальше то воспоминание, прежде чем оно снова застынет ледяным комом в животе, – вон отсюда, убирайся, черт тебя подери – и улыбнулась комнате, битком набитой потенциальными мужьями.

«Один, пусть хоть один из вас окажется не только образованным и воспитанным, но и приличным человеком, и я буду не я, если не стану ему такой женой, о какой он и мечтать не смел».

– А как у вас здесь принято развлекаться после смены? – с ослепительной улыбкой спросила Маб у Джайлза.

– О, у нас столько клубов и кружков – не перечесть. Шотландские танцы, шахматы…

– Пляски и игральные доски не для меня, – отмахнулась Маб. – А книги вам нравятся? Мы с Озлой Кендалл решили основать литературный кружок.

– Обожаю хорошие истории. Я весь ваш!

«Может, так оно и есть», – подумала Маб, только что выдумавшая этот кружок. У нее в районе парней на такое не подманишь, зато здешняя компания…

– Первое заседание в следующее воскресенье. Приводите ребят. – Она еще раз улыбнулась всей комнате и вернулась к своему «Тайпексу».

– Я полностью разбита, – простонала Озла, когда долгожданное воскресенье наконец наступило. – Работа сама по себе вроде не тяжелая, но такое чувство, что с каждым днем мы пашем вдвое быстрее.

– В моем корпусе та же история. – В мирное время лихорадочный ритм работы заставил бы Маб задуматься, не стоит ли перевестись в другое место, но шла война, и приходилось терпеть. Она подняла руку с зажатой в ней щеткой и занялась прической. – Хоть в этот вечер не думай о работе. Пора повеселиться.

Первое заседание литературного кружка Блетчли-Парка должно было состояться в «Бараньей лопатке»: Джайлз сказал, что тамошнюю жареную рыбу с картошкой фри нельзя обойти вниманием, а после бесконечных рагу миссис Финч, свинцовой тяжестью оседавших в желудке, такая еда казалась просто пищей богов.

– Кстати, одного парня я пригласила специально для тебя, – весело сообщила Озла. Она тоже старалась оставить позади прошедшую неделю, которая, казалось, тянулась целую вечность, а вместе с ней войну и прочие неприятные темы. – Он из Восьмого корпуса и просто неотразим. В жизни не видала таких высоких мужчин, словно специально создан для жены ростом в шесть футов. Выйдешь за него и сможешь спокойно носить каблуки.

– Проблема не в тех мужчинах, которые ниже меня ростом, а в тех, кому неприятно это осознавать.

– В таком случае как насчет Джайлза? Он слишком большой шутник, чтобы переживать из-за чего бы то ни было, а уж тем более из-за женщин высокого роста.

– Что-то мне подсказывает, Джайлз из тех, кто никогда не женится, – ухмыльнулась Маб. – Впрочем, посмотрим после сегодняшнего заседания. Что хорошо в свиданиях со здешними мужчинами – им не разрешается, как обычно, нудеть о своей работе, и они волей-неволей вынуждены болтать о книгах или о погоде.

– И даже, страшно подумать, время от времени приходится задать девушке пару вопросов о ней самой, – с озорной улыбкой добавила Озла, помахивая сумочкой из крокодиловой кожи. – Пойдешь к Финчам, переодеться?

– Ага. Надену свое красное ситцевое.

– И будешь смотреться шикарно. А я, наверное, не стану заморачиваться с переодеванием. Явлюсь разлохмаченная, в чернильных пятнах – никто внимания на меня не обратит, когда увидят, как ты вплываешь в двери.

«Озла может хоть в болото окунуться, и все равно на нее будут восхищенно глазеть», – подумала Маб. Даже после долгой смены Озла выглядела очаровательно растрепанной, а не всклокоченной и изможденной. Легко можно было бы невзлюбить ее за это, но у Маб почему-то не получалось. Ну как можно невзлюбить девушку, которая подыскивает мужчин ростом выше шести футов для коллекции потенциальных женихов другой девушки?

– А вот и вы, – констатировала миссис Финч, заметив Маб за дверью отдраенной до блеска кухни. – Работаете в воскресный день, как я погляжу?

– Когда идет война, не до отдыха, миссис Ф, – отмахнулась Маб, пытаясь проскользнуть мимо квартирной хозяйки. Однако та встала на ее пути.

– Ну хоть намекните, чем вы там занимаетесь? – проговорила она со смешком. – Ума не приложу, что это за работа скрывается за воротами Парка…

– Уверяю вас, это так скучно, что и говорить не о чем.

– Но мне-то вы можете доверять! – Миссис Финч явно не собиралась отступать. Хотя ее голос и звучал ласково, в глазах появился опасный блеск. – Хоть намекните. Я вам за это отсыплю чуть побольше сахара с карточек.

– Благодарю, не нужно, – холодно ответила Маб.

– Ах, какая осторожность. – Миссис Финч потрепала Маб по плечу. Нехороший блеск в ее глазах усилился, но с дороги она все-таки ушла.

Маб закатила глаза, глядя на ее удалявшуюся спину. Она не замечала сидевшую в углу кухни с миской нечищеного гороха бесцветную дочку миссис Финч, пока та не подала голос – тихо, почти неслышно:

– Просто скажите матушке что-нибудь, что угодно, иначе она не отстанет.

Маб посмотрела на девушку. Не такая уж и юная, как могло показаться на первый взгляд. Ей было двадцать четыре, и в свободное от беготни по материнским поручениям время она трудилась в Женской волонтерской службе. Но из-за бесцветной кожи, которая немедленно краснела по всякому поводу, и вечно опущенных глаз она казалась совсем еще девчонкой.

– Я здесь не для того, чтобы удовлетворять любопытство твоей матери, Бесс, – отрезала Маб, не скрывая раздражения.

Девушка залилась вишневым румянцем.

– Бетт, – почти беззвучно поправила она.

Она лущила горох, сжавшись, будто щенок, жалкий вид которого так и подзуживает людей определенного склада дать ему пинка. Когда Бетт встала, чтобы отнести миску с горохом к буфету, от Маб не укрылось, что карман ее юбки топорщится из-за спрятанной там книжки.

– Дочитала уже «Ярмарку тщеславия»? – спросила она.

Бетт вздрогнула и стала теребить кончик косы.

– Вы ведь не сказали матушке, правда?

– Да за кого ты меня…

Маб проглотила возмущенную тираду. В ее возрасте уже пора бы перестать извиняться перед матерью за библиотечную книгу. «Отрасти себе характер, – хотелось сказать Маб. – А заодно ополосни волосы водой с лимоном и научись смотреть людям в глаза». Чего Маб совершенно не выносила, так это женщин-тряпок. Женщины в ее семье не были идеалом – да что там, большинство были жесткими, бессердечными бабами, – но, по крайней мере, тряпкой ни одну из них не назовешь.

Бетт вернулась за кухонный стол. Вероятно, она так и собиралась просидеть там до позднего вечера, пока мать не отправит ее спать.

– Иди за своим пыльником, Бетт, – неожиданно для себя произнесла Маб.

– Ч-что?

– Сходи за пыльником, пока я буду переодеваться. Пойдешь со мной на первое заседание литературного кружка Блетчли-Парка.

Глава 8

С камышовой крыши «Бараньей лопатки» можно было надзирать за перекрестком Бакингемской и Ньютонской дороги. Бар постоялого двора был уютным и светлым, а отдельная гостиная с ее по-старинному низкими потолочными балками так и манила устроиться поудобнее. Здесь было все, что так пугало Бетт на вечеринках, – теснота, шум, сигаретный дым, быстрый обмен репликами, чужие люди, а также мужчины. Горло ее сдавило от волнения, она безостановочно теребила кончик косы, как будто в этом лежал путь к спасению.

– Так ты прямо тут и квартируешь, Джайлз? – спросил кто-то у худощавого рыжего мужчины. – Черт подери, ну и повезло же тебе!

– И не говори! Миссис Боуден просто сокровище. Карточки ей не помеха – зуб даю, она королева здешнего черного рынка. Я заполучил для нас отдельную гостиную. Берите свои стаканы и пойдемте.

Бетт опомниться не успела, как в ее руке оказалась рюмка хереса. Она не осмелилась даже пригубить напиток – а вдруг мать учует запах спиртного в ее дыхании?

– Да ты отпей, – подбодрила ее Маб.

– Ч-что-о?

Бетт уставилась на собравшихся вокруг стола людей. Вот Озла – она смеется, а какой-то лейтенант зажигает для нее сигарету… Вот нескладные тощие мужчины, по виду типичные университетские преподы, как щенята, завороженно таращатся на Маб… Вот Джайлз с черноволосым великаном – тому даже пришлось пригнуть голову под потолочной балкой… Все они работают в загадочном Блетчли-Парке. А что здесь делает она, Бетт? Она не могла разобрать, что это за люди. Некоторые носили до того потрепанные твидовые пиджаки с заплатами, что ее мать приняла бы их за бродяг, однако при этом не оставалось сомнений в их отличном образовании и высоком происхождении; если честно, она едва понимала, что они говорят.

– Расслабься, – сказала Маб. Она держала бокал пива, с непринужденной элегантностью закинув ногу на ногу. – Мы просто пришли поговорить о книжках.

– Мне нельзя здесь быть, – прошептала Бетт.

– Это литературный кружок, а не бордель.

– Мне нельзя оставаться. – Бетт поставила херес на стол. – Моя мать устроит скандал.

– Ну и что?

– Это ее дом, ее правила, и мне…

– Но также и твой дом. И вообще ты живешь в доме своего отца!

Слова застряли у Бетт в горле. Она не могла объяснить, насколько незаметным был ее отец в семействе Финчей. Он никогда не настаивал на своем. Не таким он был мужем. Не таким отцом.

«Лучший из мужчин», – с неизменной гордостью отзывалась о нем мать Бетт, когда другие женщины жаловались на чересчур властных супругов.

– Мне нельзя оставаться, – повторила Бетт.

– «Жесточайшие мучители женщин – женщины», – процитировала Маб. – Ты уже дочитала до этой фразы в «Ярмарке тщеславия»? – Она изогнула бровь и обратилась к сидящим напротив мужчинам: – Ну так что, как будем выбирать книжку месяца?

– Общим голосованием, – заявил один из тощих ученых. – Не то барышни заставят всех читать романтический кисель.

– Романтический кисель? – возмутилась Озла, втискиваясь за стол слева от Бетт. – Последняя книга, которую я прочла, была «Ярмарка тщеславия»!

– Так это же про девчонок, разве нет? – возразил Джайлз.

– Но автор-то мужчина, так что все в порядке, – ядовито парировала Маб.

– Почему мужчины начинают колебаться, едва им предложат нечто, написанное женщиной? – возмутилась Озла. – Вроде бы уже целый век прошел с тех пор, как бедняжке Шарлотте Бронте пришлось подписываться «Каррер Белл», чтобы ее напечатали!

Подали истекающую жиром жареную рыбу и картошку фри. Бетт и тут не осмелилась притронуться к своей порции. Приличные девушки не едят в пабах, приличные девушки не курят, не пьют, не спорят с мужчинами…

«Но ведь Озла – девушка приличная», – подумала Бетт, собирая впрок аргументы для разговора с матерью. Маб ни при каких обстоятельствах не заслужила бы одобрения миссис Финч, а вот Озла – совсем другое дело. «Ее ведь представили ко двору; вы не можете утверждать, что она не леди, матушка!» Сейчас эта самая Озла хрустела треской в кляре, хлестала херес и спорила с Джайлзом об «Алисе в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла – словом, развлекалась вовсю.

Бетт подумала, что и аргумент с дворцом может не убедить мать. Для нее важно одно: Бетт ушла из дому без спросу.

– Я голосую за Конан Дойля, – сказал крупный брюнет, сидевший справа от Бетт. – Кто же не любит Шерлока Холмса?

– Да ты ведь уже прочел каждую строчку, написанную Конан Дойлем, Гарри…

Имя «Гарри» ему совсем не подходит, подумала Бетт, украдкой глядя на поклонника Шерлока Холмса. Мало того, что он настоящий великан – почти на голову выше Маб и такой крупный, что в дверь протиснулся боком, – но еще черноволосый и смуглый, почти темнокожий.

Бетт представила себе шепотки местных кумушек («Интересно, он черномазый или итальяшка?»), но говорил он без иностранного акцента – тот же интеллигентный выговор, что и у остальных.

– Мальтиец, араб, египтянин, – сказал он, поймав любопытный взгляд Бетт.

– Что? – От неожиданности она чуть не подпрыгнула.

– Семья моего отца происходит с Мальты, а родители матери – египетский дипломат и дочь багдадского банкира, – ухмыльнулся он. – Не стесняйтесь, всем любопытно. Кстати, меня зовут Гарри Зарб.

– Вы очень хорошо говорите по-английски, – с трудом выдавила она.

– Ну… та ветвь нашего рода, к которой принадлежу я, живет в Лондоне уже третье поколение, крещен я в англиканской церкви, а учился в Кингз-колледже в Кембридже, как и дед, и отец. Было бы весьма неловко, если бы после всего этого я не очень хорошо владел английским.

– П-простите, – прошептала Бетт, сгорая от стыда.

– Когда выглядишь как я, все думают, что ты родился в шатре среди песчаных дюн, – равнодушно пожал он плечами, но Бетт так устыдилась своих вопросов, что не смогла продолжать разговор.

Она перестала прислушиваться к общей беседе. На соседнем столике обнаружилась брошенная кем-то газета, и Бетт тут же принялась за кроссворд. Он был наполовину заляпан жирными пятнами, но это ее не остановило. В кармане нашелся огрызок карандаша.

– Ты пронеслась по нему, как победитель на скачках, – рассмеялась Озла, но Бетт лишь молча уставилась в пол. Когда же закончится этот вечер?

Стоило Бетт увидеть мать за кухонным столом – в руках Библия, на щеках горят два красных пятна, – и она затряслась всем телом.

– Только не хмурьтесь, миссис Ф, – начала Озла, сияя своей неотразимой улыбкой, как только они вошли в кухню, – Бетт совсем не виновата!

– Это мы ее заставили, – добавила Маб. – Серьезно…

– Не пора ли вам спать, девушки? – Миссис Финч посмотрела на кухонные часы. – Через двадцать минут я гашу свет.

Им не оставалось ничего другого, как отправиться наверх. Миссис Финч сморщила нос, унюхав сигаретный дым, пиво, херес.

– Простите, матушка, – только и успела пролепетать Бетт, как мать схватила ее за руку.

– Завтра о тебе поползут слухи. Об этом ты не подумала? – Миссис Финч не кричала, а говорила с горечью, что было еще невыносимее. – Какая неблагодарность, Бетан. Какой позор. – Она протянула Бетт открытую на Книге Второзакония Библию и начала цитировать: – «Если у кого будет сын буйный и непокорный, неповинующийся голосу отца своего и голосу матери своей, и они наказывали его, но он не слушает их…»

– Матушка…

– Или ты думала, что к дочерям это не относится? «И скажут старейшинам города своего: “сия дочь наша буйна и непокорна, не слушает слов наших, мотовка и пьяница”»…[31]

– Да я ни капли не выпила!

Миссис Финч печально покачала головой, продолжая протягивать дочери Библию. Бетан взяла тяжелый том в вытянутые руки, глядя сквозь слезы на страницу Книги Второзакония. Однажды ей пришлось держать книгу целых полчаса, тридцать мучительных минут. Но ведь сейчас так поздно, мать не станет…

– Ты разочаровала меня, Бетан.

Библия начала опускаться, и мать больно ущипнула Бетт с внутренней стороны предплечья. Она снова заговорила, негромко порицая дочь. Бетт повела себя самым бесстыдным образом. Она опозорила мать, которая заботится о ней, слишком тупой и рассеянной, чтобы самой о себе позаботиться. Бетт следует радоваться, что она никогда не выйдет замуж и не родит детей, ведь тогда она не узнает, как дети разбивают сердце родителям… Пятнадцать минут спустя Бетт захлебывалась от рыданий, слезы ручьем текли по ее горящим щекам, руки дрожали, мускулы одеревенели от усилия удержать книгу на уровне глаз.

– Конечно же, я прощаю тебя, Бетан. Можешь опустить Библию. – На сей раз мать просто потрепала дочь по бессильно упавшей руке, а не ущипнула. – От всего этого у меня вот-вот разыграется головная боль…

Еще не осушив глаза, Бетт кинулась за мокрым полотенцем и скамеечкой для ног. Спать ее отпустили лишь через полчаса. Ее руки висели, как вареные макаронины, мускулы горели. Наконец-то осмелившись потереть нежную кожу на сгибе локтя – у миссис Финч были сильные пальцы, и щипала она очень больно, – Бетт дошла до лестничной площадки и услышала голоса за дверью Озлы и Маб.

– …Бедная Бетт, – донеслись до нее слова Озлы.

– Пусть вырабатывает характер, – резко ответила Маб. – Попытайся моя мать напасть на меня вот так в моем возрасте, уж я бы ей показала.

– Но она – не ты, королева Маб. В жизни не видала более полного и безнадежного воплощения Фанни Прайс. (Маб вопросительно хмыкнула.) Ну, помнишь, та тряпка, героиня «Мэнсфилд-парка»? Выглядит как чучело и мешает людям развлекаться. Только не говори, что ты не читала Остен…

Бетт не стала дожидаться, что будет дальше, и проковыляла в свою комнату. От этого нового унижения она вспыхнула и снова расплакалась. Какой глупой, какой жалкой она себе казалась – поверила, что если девушки из Блетчли-Парка бросили ей пару добрых слов, как кость собаке, это значит, она им хоть чуточку нравится. Еще глупее и жальче было думать, что если кирпичный особняк неподалеку стал центром военной деятельности, ее жизнь изменится. В жизни Бетт ничего не изменится. Никогда.

Глава 9

Когда июнь плавно перетек в июль, Озла поняла, что у нее руки чешутся взяться за какое-нибудь дело. Работа постоянно шла в лихорадочном ритме, однако в интеллектуальном смысле она оставалась на уровне игры в крестики-нолики. «Мне нужна задача, – подумала Озла, помогая мисс Синьярд записывать незнакомые немецкие коды, определять которые предстояло уже другому отделу. – Точнее, она мне понадобится, когда я вернусь в дневную смену…» Смена с девяти утра до четырех была еще ничего, но когда выпадала очередь работать с четырех до полуночи, Озле стоило большого труда не скатиться в полное уныние. Одно дело ввалиться домой за полночь, потому что ты веселилась в «Кафе де Пари», и совсем другое – в изнеможении упасть на кровать в час ночи, после того как допоздна занималась подготовкой на случай вражеского вторжения.

– Мы планируем организовать мобильный отдел ГШКШ, – деловито, без сантиментов сообщила девушкам из своего отдела мисс Синьярд. – Сотрудницы отдела немецкого флота, которых для этого отберут, получат специальные паспорта, чтобы быть наготове сорваться с места в любой момент.

«А потом окопаться на холмах и продолжать сопротивление, когда все здесь оккупируют немцы», – подумала Озла, ощущая мерзкий ком в желудке. До сих пор она довольно отвлеченно размышляла о возможной оккупации своей родины, словно о черной туче, маячившей где-то далеко на горизонте, однако сейчас видеть, как всерьез готовятся к тому дню, когда немецкие танки покатятся по улицам Блетчли…

Сообщи мисс Синьярд эту новость в дневную смену, Озла, пожалуй, гордо вскинула бы голову и подумала: «Не нужен нам никакой мобильный отдел ГШКШ, не побежим мы на холмы, потому что ты никогда не сможешь высадиться на наш остров, герр Гитлер. Только через мой труп и трупы всех прочих жителей Британии!»

Но в жутковатой атмосфере душной темной ночи объявление мисс Синьярд и то, что оно предполагало, просочилось в душу Озлы, как медленный яд. Если уже готовят документы и отдают приказы, значит, немецкого вторжения ожидают со дня на день.

«Дорогой Филипп, если от меня вдруг перестанут приходить письма…»

– По крайней мере, нас пока не посылают в ночную смену, – зевнула одна из коллег Озлы, заметив, что та давно молчит. – А вот наши умники трудятся еще и с полуночи до девяти утра, потому что в полночь фрицы меняют все шифры и настройки.

– Интересно, как они это делают – в смысле, шифры взламывают? – И может ли она, Озла, этому научиться, если добьется перевода от подшивок и дыроколов на работу посложнее? Такую, где ее ум будет слишком занят делом, чтобы переживать из-за вторжения. – У меня, конечно, и мысли нет спрашивать; капитан Деннистон наверняка велит затащить меня за особняк и расстрелять за такое. Но все равно ведь любопытно. Должно быть, эти парни ужасно умные.

– А там не только парни.

«Вот так новость!» – подумала Озла.

– У Нокса в отделе хватает и девушек, – продолжала соседка. – Знаешь флигелек около конюшен? Его называют гаремом, потому что Нокс старается брать к себе исключительно женщин.

– Дай угадаю – все как на подбор красотки, и всем меньше двадцати? – Спасибо, должность такого рода Озлу не привлекала, как бы она ни стремилась к по-настоящему полезной работе.

– Вовсе нет, совсем не тот случай. Помню, Хинсли бесился с месяц назад, потому что Нокс забрал к себе девушку с хорошим немецким, а Хинсли рассчитывал заполучить ее в наш отдел. Джейн ее зовут. Так вот, видала я эту Джейн, у нее нос как у утки. Человек, который стремится набить свой отдел красотками, в жизни бы ее не отобрал. Зато она умная. Умные девушки попадают к Дилли Ноксу. Понятия не имею, чем они там занимаются.

Это было характерно для Парка: сплетни текли рекой, но никто ничего не знал наверняка.

Настала полночь, и под безоблачным темным небом зевающая Озла вышла из Четвертого корпуса. Дешифровщики и переводчики спешили домой, а на их места заступали другие растрепанные ученые и девушки в крепдешиновых платьях. Им предстояла ненавистная ночная смена, и они уже сейчас выглядели измученными.

– Если миссис Ф снова постучится к нам в шесть утра, я ей устрою, – проворчала Маб, догоняя Озлу на тропинке. – Мне надо как следует выспаться. Перед завтрашней сменой меня пригласил на обед Эндрю Кемптон.

– Это какой же по счету мужчина зовет тебя на свидание, королева Маб? Третий?

– Четвертый. – Маб не хвасталась, просто выдавала информацию. – Родился в Уитстейбле, изучал немецкую философию в Кембридже, родители умерли…

– Заодно уж пощупай ему бабки и проверь зубы. А на восхитительного Гарри Зарба ты тоже нацелилась?

– Он женат, – с досадой признала Маб. – По крайней мере, сразу об этом сказал. Большинство мужчин сообщают, что женаты, только после того, как уже попытались получить от тебя сама знаешь что.

– Женат, какая жалость. У вас бы родились самые высокие в мире дети. – Разговоры о браке навели Озлу на мысли о вечной старой деве в доме Финчей. После ночных леденящих кровь размышлений о предстоящем вторжении ей еще сильнее захотелось взяться за какую-нибудь задачу. – Надо как-то помочь Бетт. Кошмарная миссис Финч совершенно ее застращала.

– Невозможно помочь человеку, который отказывается сам себе помогать. С того вечера на литературном кружке она на нас глаз не смеет поднять.

Озла была вполне уверена, что после того вечера – прошло уже две недели – видела синяки на предплечье Бетт, с внутренней стороны. Такие отметины получаются, когда сильные пальцы щиплют нежную кожу на сгибе локтя, будто птица клюет спелую сливу. Как внести в унылую жизнь Бетт немного радости и развлечений, не прогневив ее мать, – вот задача, которой стоило заняться.

Озла и Маб уже вошли в поселок Блетчли и свернули за угол – они шагали посередине дороги, чтобы избежать грязи в выбоинах по краям, – когда за спиной у них вспыхнули автомобильные фары. Взвизгнув, Озла прыгнула в придорожные кусты, а Маб, оступившись, очутилась в глубокой луже. Автомобиль со скрежетом затормозил. Из кабины выскочил водитель.

– С вами все в порядке? – Крепко сбитый, с непокрытой головой мужчина. При свете фар он легко извлек Озлу из куста. – Я вас заметил лишь на повороте.

– Отчасти мы и сами виноваты, – признала Озла, переводя дыхание. – Маб?..

Ее подруга с трудом встала на ноги. Озла сочувственно поморщилась. В направленном вниз свете прикрытых шторками фар[32] можно было разглядеть, что накрахмаленное ситцевое платье Маб заляпано грязью от ворота до края подола. Девушка наклонилась, сняла левую туфлю и изучила сломанный каблук. Даже в темноте Озла увидела, как омрачилось ее лицо. Как бы ни уставала на работе Маб, она каждый вечер начищала перед сном свои дешевые туфли, добиваясь зеркального блеска, будто они куплены на Бонд-стрит[33].

– Я уверена, что каблук можно починить… – начала Озла, но лицо Маб уже разгладилось. Она размахнулась и метнула испорченную туфлю прямо в грудь едва не сбившего их мужчины.

– Только последний идиот входит в поворот на такой скорости! – заорала она. – Ослеп ты, что ли, ненормальный придурок?

– Судя по всему, да, – согласился мужчина, на лету поймав туфлю. На полголовы ниже Маб, на лоб падает рыжеватая челка. Он заслонил глаза ладонью от света и посмотрел на нее: – Приношу свои извинения.

– Надо все-таки признать, что мы шли прямо посередине дороги, – справедливости ради заметила Озла, но Маб, стоя одной ногой в грязной жиже, продолжала на чем свет стоит поносить незнакомца. Он не возражал и слушал скорее восхищенно, чем возмущенно.

– Да еще и покрышку себе пробили, – закончила Маб, окинув автомобиль испепеляющим взглядом. – Теперь вам придется лезть в болото и менять колесо.

– Если бы умел, непременно полез бы, – ответил незнакомец. – Оставлю машину здесь и пойду на станцию. Вы не в курсе, поезда еще ходят в этом часу?

Маб скрестила руки на груди. Ее щеки все еще горели от возмущения.

– Проще поменять, если у вас найдутся инструменты.

– Не имею ни малейшего понятия, как это делается.

Сдернув уцелевшую туфлю, Маб решительно сунула ее незнакомцу, в одних чулках прошлепала по грязи к багажнику и подняла крышку.

– Обещайте как следует починить мои туфли, и я сменю ваше треклятое колесо.

– Договорились. – Он с улыбкой наблюдал, как Маб деловито достает из багажника инструменты.

– А откуда ты знаешь, как меняют колеса? – удивилась Озла. – Вот я в этом ни бум-бум.

– У меня брат работает в авторемонте. – Маб подоткнула подол, чтобы не запачкать его еще больше, и взглядом заверила незнакомца, что его ожидает медленная мучительная смерть, если он посмеет пялиться на ее ноги. – Фонарик у вас найдется? Посветите, не то я не увижу, что делаю.

Все еще улыбаясь, он поставил испорченные туфли на капот и включил фонарик.

– Вы обе служите в БП? – поинтересовался он.

Озла вместо ответа лишь вежливо улыбнулась – неподходящая тема для разговора с незнакомцем посреди дороги.

– А вы, мистер?.. – начала она.

– Грей. Нет, я работаю в одном из лондонских отделов.

«В разведке, – подумала Озла, одобряя эту неопределенность. – Или в министерстве иностранных дел».

– Начальство послало меня с кое-какой информацией к капитану Деннистону, – продолжил их собеседник. – Тот припозднился с ответом, вот и приходится ехать за полночь.

Озла протянула ему руку, и он ее пожал поверх выбивавшихся из фонарика лучей света.

– Озла Кендалл, – представилась она. – А та, что проклинает ваше колесо, – Маб Чурт.

– Кто-то должен помочь мне с домкратом, – послышался откуда-то снизу раздраженный голос Маб. – Не ты, Оз. Хватит того, что я испортила чулки, сохрани хоть ты свои.

Озла наблюдала, как помогал мистер Грей. Подсобив с домкратом, он перетащил к Маб запасное колесо, потом передал ей еще несколько инструментов, пока Маб не рявкнула:

– Теперь вы путаетесь под ногами! Просто стойте и держите фонарик.

– Жаль, что вы работаете в Лондоне, а не в БП, мистер Грей, – посетовала Озла, когда он выпрямился. Трудно было разобрать в темноте, но выглядел он вроде бы лет на тридцать шесть – тридцать семь, лицо спокойное, широкое, с глубокими носогубными складками. – В нашем литературном кружке не хватает мужчин.

– Литературный кружок? – У него был мягкий мидлендский выговор. Он говорил с Озлой, но не отрывал глаз от Маб, которая со знанием дела обращалась с запасным колесом. – А я думал, девушки из БП интересуются исключительно математикой и кроссвордами.

Что-то шевельнулось в памяти Озлы. Что-то такое насчет кроссвордов…

– Готово. – Маб выпрямилась, смахивая с грязной щеки прядь волос. – До Лондона должно выдержать, мистер Грей, а там уж залатаете старое колесо. Не забудьте, туфли должны ко мне вернуться как новенькие. – Она подняла брови, подчеркивая сказанное.

– Даю вам слово, мисс Чурт. – Он положил пробитое колесо в багажник. – Я ведь не хочу, чтобы меня нашли мертвым в канаве.

Маб мрачно кивнула и обернулась к Озле:

– Идем, Оз.

Мистер Грей попрощался и запрыгнул в автомобиль.

– Ты иди, – ответила Озла, – а у меня появилась колоссальная идея. – Упоминание о кроссвордах будто что-то включило у нее в голове.

В особняке она была лишь однажды, в день приезда. Даже в полночь главный корпус гудел, как улей, набитый не пчелами, а усталыми мужчинами в одних рубашках. К самому капитану Деннистону Озле было не пробиться, но в оранжерее обнаружился флиртовавший с машинисткой Джайлз. Озла взяла его под руку:

– Джайлз, а ты не знаешь, Деннистон все еще ищет новых сотрудников?

– Еще как! Поток сообщений растет, они едва успевают проверять на благонадежность новых кандидатов.

– Что-то такое я слышала насчет кроссвордов…

– Ну да, есть теория, будто любители кроссвордов, математики и шахматисты подходят для нашей работы. По-моему, бред. Я, например, не отличу ладью от слона…

– Дочка моей квартирной хозяйки – гений по части кроссвордов, – перебила его Озла.

– Та серая мышка, которую ты приводила в «Баранью лопатку»? Ты в своем уме, безмозглая дебютантка?

– Ее зовут Бетт Финч. И больше не называй меня так. – Озла вспомнила, как быстро Бетт решила кроссворд тогда, в пабе. «Озла Кендалл, ты не безмозглая дебютантка, ты гений!» Положим, Бетт действительно требуется осветлить волосы, надеть модное платье и сходить на пару-тройку свиданий с военными летчиками. Но ничего этого она не получит, если не выйдет из дома. А ведь даже сидеть за пишущей машинкой или подшивать ночь напролет зашифрованные сообщения наверняка лучше, чем гнуть спину на жуткую миссис Финч до тех пор, пока фрицы не промаршируют по улицам Блетчли.

– Будь другом, Джайлз, замолви за нее словечко перед Деннистоном. Бетт великолепно впишется в Блетчли-Парк.

Глава 10

Август 1940 года

– Вы нам подходите.

Бетт в ужасе уставилась на него.

– А вы волновались, мисс Финч? – Мужчина с усталым лицом, представившийся в начале собеседования казначеем Брэдшоу, поставил какую-то печать на личное дело Бетт. – Не думайте, здесь служат не одни только выпускники Оксфорда. Мы проверили вашу биографию – она чиста как первый снег. К тому же вы местная, а значит, не нужно искать вам квартиру. Начнете завтра в дневную смену. Осталось расписаться вот тут…

Брэдшоу отбарабанил речь о жестоких последствиях нарушения Закона о государственной тайне, но Бетт его не слушала. «Они ведь не должны были меня нанимать», – снова и снова крутилось в ее помутившейся от паники голове. У нее и мысли не возникло, что Блетчли-Парк может предложить ей работу, даже когда неделю назад пришла повестка.

– Там же сказано просто явиться на собеседование, – заверила Бетт мать, которая собственноручно распечатала письмо, едва оно прибыло, и потребовала объяснений.

Бетт пойдет на собеседование, но на что она сдалась Парку? «Я ведь слишком глупа», – подумала она, гадая, откуда они вообще узнали ее имя. Да и собеседование в особняке, которое провели в душной комнатушке за лестницей, показалось ей совершенно заурядным: вопросы о машинописи и работе с документами – ничего этого Бетт не умела, – об образовании, которого у нее не было, об иностранных языках, которыми она не владела. Она сдавленно отвечала, думая о странных вещах, которые видела на пути сюда: въезжающий в ворота на велосипеде мужчина в противогазе – казалось, он ожидал газовой атаки с минуту на минуту, – а на лужайке четверо мужчин и две женщины играли в лапту… Еще шагая по дорожке, ведущей к входу, Бетт уже думала с облегчением, как вернется домой и скажет матери, что все закончилось.

И тут ей говорят: «Вы нам подходите».

– Н-но это какая-то ошибка, – запинаясь, возразила она.

Однако мистер Брэдшоу уже протягивал ей авторучку:

– Прошу вас, поставьте подпись.

Ошалевшая Бетт расписалась.

– Отлично, мисс Финч. Теперь займемся вашим постоянным пропуском… – Мистер Брэдшоу осекся. Снаружи послышался гвалт. – Господи, эти дешифровщики хуже драчливых котов!

Он вышел в дверь. Бетт изумленно заморгала – дешифровщики?!

Выйдя вслед за ним, она увидела, как усталый джентльмен без пиджака упрашивает седого мужчину профессорского вида, который хромал взад-вперед по обшитому дубовыми панелями вестибюлю:

– Дилли, старина, ну перестань же рычать.

– Не перестану! – рявкнул хромавший.

Долговязый, нескладный, немного смешной, прикрытые очками в роговой оправе глаза мечут молнии – он напомнил Бетт Белого Рыцаря из «Алисы в Зазеркалье».

– Деннистон, я не позволю, чтобы мой труд отправляли незаконченным!

– Дилли, у тебя не хватает сотрудников, а когда я присылаю тебе новых, ты от них отказываешься.

– Мне не нужна толпа девиц-кадетов, все на одно лицо!

– Да у нас и нет таких…

– И еще мне не нужны расфуфыренные дебютантки, которых папочка пристроил сюда через знакомых в Адмиралтействе!

– Тогда тебе может подойти вот эта, Дилли, – прервал его Брэдшоу. Все взгляды обратились на Бетт, и она сжалась. – Я думал отправить ее в административный отдел, но если у тебя не хватает людей, можешь попробовать с ней поработать.

– Что?! – Белый Рыцарь повернулся к ним, все еще меча молнии. Глаза за очками прошили Бетт насквозь. Она застыла, боясь пошевелиться. – На иностранных языках говорите?

– Нет…

Бетт никогда еще не чувствовала себя настолько неуклюжей, несообразительной, косноязычной и загнанной в угол. Уловив благодарный взгляд, который Деннистон бросил на Брэдшоу, она поняла, что это просто диверсия. Ее кинули на линию огня, чтобы Дилли прекратил орать. Она залилась краской.

– А как насчет языкознания? Литературы? – продолжал ее терзать Белый Рыцарь. – Или хотя бы математики?

– Нет. – И тут Бетт почему-то добавила еле слышно: – Я… я хорошо решаю кроссворды.

– Кроссворды? Любопытно. – Он поправил сползавшие очки. – Пойдемте.

– Но у мисс Финч еще нет официального пропуска… – попытался возразить Брэдшоу.

– Подписку о секретности она дала? Так пусть принимается за работу, – отрезал Дилли. – Главное, теперь ее можно расстрелять, если проболтается, а пропуск – дело десятое.

При этих словах Бетт едва не потеряла сознание.

– Я Дилли Нокс. Пойдемте со мной, – бросил через плечо Белый Рыцарь и провел ее в Зазеркалье.

«Да что это за место такое?» Нокс, все так же хромая, вышел из особняка и направился к строению, напоминавшему переделанную конюшню. Следуя за ним, Бетт не могла избавиться от цитат из Льюиса Кэрролла, цеплявшихся друг за дружку в ее идущей кругом голове. Порой ее мозг, отметив ассоциацию, связывал с ней другие – в итоге получалась не то схема, не то узор.

Она взглянула на часы с бронзовым циферблатом на фахверковой башенке, наполовину ожидая, что стрелки начнут вращаться назад. Почему Озла и Маб ее не предупредили? Но, конечно, они и не могли ничего сказать после того, как приняли присягу… а теперь ту же бумагу подписала и сама Бетт. Что бы дальше ни произошло, ей нельзя будет сказать матери ни слова.

Ее сердце упало. «Матушка придет в ярость».

За бывшим конюшенным двором стояли объединенные в одно строение три побеленных кирпичных коттеджа с двумя дверями. Мистер Нокс распахнул ту, что справа.

– Мы работаем здесь, – сказал он, проводя Бетт по коридору. – Остальной БП – завод, а мы занимаемся криптографией по-настоящему.

«Криптографией, – подумала Бетт. – Я теперь занимаюсь криптографией».

В заставленной письменными столами комнате висела меловая пыль и не оказалось никакой Страны чудес, а всего лишь пять или шесть погруженных в работу женщин – высоких и низеньких, хорошеньких и не очень, одни совсем юные, лет восемнадцати, другие уже зрелые, под тридцать пять. Все были одеты в свитера и юбки. Ни одна не подняла головы, когда они вошли.

– Ты снова орал на Деннистона, Дилли? – спросила женщина постарше с волосами соломенного цвета.

– Я был смиреннее агнца. Сказал ведь ему не далее как на прошлой неделе, что не позволю…

– Дилли, милый, да нет же. – Женщина раскладывала полоски картона в непонятном для Бетт порядке. – Ты ничего не говорил Деннистону на прошлой неделе.

– Разве? – Он почесал голову. Весь его гнев, казалось, испарился. – А я думал, что на прошлой неделе ему было сказано…

– До сегодняшнего дня ему ничего не было сказано. Ты с ним вообще две недели не общался. – Женщина с улыбкой глянула на остальных.

– Так вот почему он так растерялся! – Мистер Нокс пожал плечами и обернулся к Бетт: – Познакомьтесь с моими барышнями. – Он жестом обвел комнату. – В Большом доме их называют «Дивы Дилли», что полный бред, но здешним ребятам только попади на язык. Барышни, познакомьтесь… Вы мне уже говорили, как вас зовут?

– Бетт Финч…

– Барышни, это Бетт Финч. Она… – Он в задумчивости похлопал себя по карманам. – А где мои очки?

– У тебя на лбу, – сказали хором как минимум три женщины, не отрываясь от работы.

Он нащупал очки и опустил их на нос.

– Садитесь за стол, – велел он Бетт. – У вас найдется карандаш? Мы здесь взламываем шифры.

Тут же усевшись за бюро у окна, мистер Нокс стал искать жестянку с табаком и, судя по всему, уже забыл о существовании Бетт. Большинство девушек продолжали работать, как будто происходящее было совершенно естественным. Однако миниатюрная женщина с соломенными волосами поднялась и подошла к ней, протягивая руку.

– Пегги Рок, – представилась она. Пегги была постарше других, лет тридцати пяти – тридцати шести на вид, с некрасивым, но умным лицом. – Я покажу вам, как все работает. Это Диллвин Альфред Нокс, – указала она на Белого Рыцаря. – Он взламывал немецкие шифры еще в прошлую войну. Мы здесь изучаем вещи, которые нужно кропотливо разбирать, а не гнать по конвейеру, как в других корпусах. Сейчас мы работаем над итальянской флотской «Энигмой»…

– Что такое «Энигма»? – спросила ошарашенная Бетт.

– Это машина, которую противник использует для шифрования почти всех военных сообщений, – объяснила Пегги. – Флотских, авиационных и армейских, на итальянском и немецком. У каждого шифра свои настройки. Машина может выдавать умопомрачительное число сочетаний, и эти настройки меняются каждый день. Казалось бы, то, что они шифруют при помощи «Энигмы», невозможно взломать. – Она слегка улыбнулась. – Но это им только кажется.

«И Озла тоже об этом знает? – подумала Бетт. – И Маб?»

Будто прочитав ее мысли, Пегги добавила:

– Здесь мы обычно ближе к пониманию полной картины, чем в других отделах БП. Начальство просто одержимо разграничением задач – большинство работающих здесь видят только конкретное задание, которое они получили, ну и кое о чем догадываются на основании того, что входит и исходит из других корпусов. Не более того.

– И это полный идиотизм, – подал голос из-за своего бюро Дилли. – Я хочу, чтобы ничего не загораживало горизонты моих девочек. Когда видишь всю картину, а не какие-то отрывки, это лишь на пользу делу.

– А почему? – спросила Бетт.

– Потому что мы отвечаем за самый сложный этап, – развела руками Пегги Рок. – Сообщения регистрируются и заносятся в картотеку в другом корпусе, еще в одном переводят и анализируют расшифрованные тексты. А мы посреди и заняты важнейшей задачей: расковыриваем каждое донесение в отдельности. Используем метод, который называется роддинг, – с его помощью мы находим изначальное положение роторов «Энигмы» при вводе сообщения, так, как его показывают в окошечке индикатора. Сейчас объясню.

– Я все равно не пойму, – выпалила Бетт. – Я не умная, понимаете? Я не смогу…

Роддинг. Криптография. Всё это. Грудь теснило, она с трудом переводила дух, стены, казалось, пульсировали и сжимались. Обычно ее охватывал ужас от одного только шага в сторону от привычного течения жизни, а здесь открывался целый новый мир. Еще секунда – и паника завладеет ею окончательно.

– Я только потрачу ваше время, – стала уверять она, готовая разрыдаться. – Я слишком глупая.

– Правда? – Пегги Рок спокойно на нее посмотрела и протянула ей набор тех самых странных картонных полосок, словно карты в беспроигрышной комбинации. – Кто вам это сказал?

Глава 11

«Я скучаю по тебе, Оз. Если честно, я ужасно сильно по тебе скучаю».

Почерк у Филиппа был четкий, без завитушек. Один вид написанных его рукой букв неизменно заставлял сердце Озлы биться сильнее. «Молчи, сердце», – приструнила она его.

– Миссис Ф сегодня в ударе. – Маб без стеснения подслушивала происходящее внизу, свесив голову в темный пролет лестницы.

Бетт сразу после собеседования отработала свою первую смену в Блетчли-Парке, и миссис Финч потряхивало весь день. Сейчас Бетт уже вернулась домой, и хотя того, что говорила она, слышно не было, по дому звонко разносился голос ее матери, настойчиво цитировавшей Библию: «Ибо сын позорит отца, дочь восстает против матери…»[34]

– Может, спустимся? – Озла вопросительно взглянула на Маб. Она перечитывала старые письма Филиппа, свернувшись калачиком на кровати. – Вставим пару патриотических фраз, вроде «Позволь своей дочери работать, корова ты эдакая, идет война, если ты вдруг не заметила».

– Только хуже сделаем, – покачала головой Маб. – Миссис Ф уже переключилась на Иезекииля.

Прикусив губу, Озла вернулась к майскому письму Филиппа, на котором расплылись брызги соленой морской воды. «Не успел я привыкнуть к “Рамильи”, как меня переводят на “Кент” – весьма обидно, если честно. Матросы здесь отнюдь не в восторге от присутствия особы королевской крови, пусть и третьесортной вроде меня. Видела бы ты, как они закатили глаза, когда я поднялся на борт. Ходят слухи, что скоро мы отправимся на поиски заварушки. Ты только не волнуйся, милая…» На «Кенте» ему так и не довелось побывать в сражении, но теперь его снова переводили, на корабль того же типа, и кто знает, куда они поплывут? Озла вздрогнула. По морям рыскают своры вражеских подлодок, а ведь Филипп, конечно, будет рваться в самое пекло…

– Идет, – прошептала Маб, заслышав на лестнице шаги Бетт.

Спрятав письмо Филиппа в свой экземпляр «Алисы в Зазеркалье», Озла сползла с кровати. Стоило Бетт появиться на лестничной площадке, как девушки втянули ее в свою комнату и захлопнули дверь.

– Ну как? – Озла изучила руки Бетт. Слава богу, вроде без синяков. – Не может же мать запретить тебе служить! Знаешь, когда я предложила им твою кандидатуру, я не думала, что тебя вызовут так скоро. Иногда для проверки на благонадежность требуются недели…

– Значит, это действительно ты им меня предложила. – Голос Бетт не выражал ничего.

– Ну да, – улыбнулась Озла. – Я подумала, что тебе, наверное, нужен предлог, чтобы выходить из дома, и…

– Ты подумала. – Озла никогда еще не слышала, чтобы Бетт кого-нибудь перебивала. Щеки Бетт вспыхнули. – А знаешь, что думаю я? Я думаю, что мне хотелось, чтобы меня оставили в покое. Я думаю, что хочу, чтобы мать на меня не сердилась и не заставляла держать Библию по двадцать минут. Чего я не хочу – это работать среди чужих и делать то, чего не понимаю.

– Мы в первые недели точно так же ничего не понимали, – заверила ее Маб. – Со временем разберешься. Мы просто пытались…

– А ты хочешь, чтобы я «выработала характер». – Бетт безжалостно передразнила Маб. – Но, может быть, вам двоим следовало подумать, что такая, как я, «полное и безнадежное воплощение Фанни Прайс», была бы счастлива оставаться дома, там, где мне место.

Она выбежала из комнаты. Секунду спустя хлопнула дверь ее спальни. Маб и Озла ошарашенно переглянулись.

– Надо было спросить у нее разрешения, прежде чем предлагать ее кандидатуру. – Озла осела на кровать. – Не стоило лезть не в свое дело.

– Ты ведь не хотела…

– …распоряжаться ею, как ее мать?

Маб вздохнула.

«Дорогой Филипп, – подумала Озла, – похоже, я, извини за выражение, роскошно, прямо-таки по-королевски села в лужу».

Глава 12

Сентябрь 1940 года

– Привет, можно мы тут сядем?

Еще две недели назад Бетт подскочила бы от страха. Но теперь, усталая, пришибленная, она просто кивнула двум молодым людям, которые подошли к ней в столовой, устроенной в особняке.

– А я вас знаю. – Крупный черноволосый мужчина поставил свой поднос на ее стол. – Вы были на первом заседании Безумных Шляпников.

– Что?..

– Литературного кружка. На втором заседании мы обсуждали «Алису в Зазеркалье». Джайлз принес хлеба с маргарином и все ныл, что, мол, по крайней мере, Алисе за чаепитием у Безумного Шляпника досталось настоящее масло. С тех пор мы и называем себя «Чаепитием у Безумного Шляпника» – звучит не так помпезно, как «Литературный кружок БП». Вы ведь присутствовали лишь на первой встрече, не так ли? Постойте, не говорите… – Черноволосый прищелкнул пальцами, припоминая. – Бетт Финч! – Довольная улыбка. – У меня хорошая память на имена.

Бетт изобразила некое подобие улыбки, гоняя еду по тарелке. Была половина третьего ночи, середина ночной смены. В столовой пахло бриллиантином, прогорклым жиром и гренками с жареными почками. Ночные труженики спешили занять свободные места – одни полусонные, другие бодрые и смешливые, будто в обеденный перерыв на обычной работе. Но желудок Бетт еще не привык к столовской еде. И казалось бы, спустя без малого месяц службы ей пора бы уже перестать покрываться мурашками в окружении незнакомых людей, но вот ведь…

– Мистер… Зарб? – заставила она себя выдавить.

Мужчины сели напротив нее.

– Зовите меня Гарри. А это Алан, – добавил он, указывая на своего соседа. Тот методично жевал, уставившись в потолок. – Алан Тьюринг. Мы называем его Профессором, он просто жуть какой умный.

Похоже, все здесь обращались друг к другу по прозвищу или по имени. И все выглядели несколько эксцентрично – взять хотя бы мистера Тьюринга (Бетт не могла себя заставить даже мысленно назвать его Аланом или Профессором): фланелевые брюки этого молодого человека вместо ремня были подвязаны потрепанным галстуком.

– Почки сегодня просто омерзительные, – бодро продолжал Гарри Зарб. – Я бы даже собаке таких не предложил. Мой сын возразил бы на это, что нам необходимо завести собаку, тогда почки не пропадут впустую. Все разговоры в моем доме так или иначе сворачивают на просьбу подарить ему щенка.

Бетт всю жизнь мечтала о собаке, но матушка и слышать ничего не хотела. Блохи и прочее…

– Я видел вчера, как вы идете к Коттеджу, – продолжал Гарри, обращаясь к Бетт. – Отдел Нокса? Вы, должно быть, умная. Дилли умыкает в свой гарем исключительно мозговитых девушек.

У Бетт тут же на глаза навернулись слезы.

– Ну, ну… – Гарри поискал в кармане носовой платок. – Простите, мне не стоило говорить «гарем». Честное слово, никакой пошлости и в мыслях не было. Дилли – парень порядочный…

– Извините, – всхлипнула Бетт и выбежала из столовой.

По ночам в Блетчли-Парке стояла темень, как на обратной стороне Луны, окна во всех корпусах занавешивали черными шторами, чтобы не выпустить наружу ни малейшего лучика. Бетт осторожно пересекла лужайку, споткнулась о брошенную кем-то после игры биту для лапты и наконец остановилась, полностью обессилевшая.

Когда проводишь весь день, снова и снова демонстрируя свою глупость, это очень утомляет. Вот уже больше трех недель она работает в Коттедже – глядит на блоки зашифрованных «Энигмой» букв и пытается переставлять картонные родды так, как ей показали. Силится понять непонятное. Час за часом, день за днем. Бетт знала, что она бестолочь, но даже такая бестолочь, как она, должна бы добиться хоть чего-то после трех недель сосредоточенной работы. Где-то там, по ту сторону завесы шифра, лежало нечто, она это чувствовала – но добраться туда не могла. Она в тупике. «Ты окончательно заплутала, дорогуша, – как сказала бы со своим аристократическим выговором Озла. – Увязла с руками и ногами. Пропала в дебрях».

– Ты уж слишком сильно переживаешь, – сказала ей как-то Пегги Рок. – Воспринимай это как игру в слова.

– Но я ее не понимаю…

– Да на самом деле и не нужно понимать. Наша работа все равно что водить автомобиль, понятия не имея, что у него там под капотом. Просто бери и делай.

Пегги изо всех сил подбадривала Бетт, как и остальные девушки. Но перед каждой из них лежала своя гора неразобранных сообщений, никто не мог целый день стоять за плечом Бетт, направляя ее. Они сидели, уткнувшись в свои списки крибов и итальянские словари, перебирая испещренные буквами родды. То и дело одна из них провозглашала что-то непонятное – например: «У меня жучок», другая отзывалась: «А у меня морская звезда», и Бетт все глубже погружалась в отчаяние.

– Что это, что древнегреческий – ничего не понимаю! – воскликнула она в первую неделю в Коттедже, на что Дилли Нокс фыркнул:

– О, если бы это был древнегреческий!..

Пегги тоже рассмеялась и шепнула Бет:

– Он очень известный специалист как раз в области древнегреческого.

Бетт чуть сквозь землю не провалилась.

Дилли относился к ней чрезвычайно доброжелательно, но обычно уходил с головой в собственную работу настолько, что, казалось, едва соображал, где он сам находится, где уж тут заботиться о других. Бетт была уверена, что ее еще не выгнали взашей просто потому, что все были слишком заняты и пока не успели понять, какое она ничтожество.

И после всего этого приходилось возвращаться домой и непременно сталкиваться с матерью, которая от обиды вообще перестала разговаривать с Бетт – даже в те дни, когда дочь по ее же требованию отдавала ей свое жалованье из Блетчли-Парка до последнего пенса.

– Ты не представляешь себе, что ты с ней делаешь, – упрекнул ее вчера отец, горестно качая головой.

Озла и Маб обходили Бетт стороной. Бетт стыдно было вспомнить, как она на них тогда шипела, но она ни о чем не жалела. Озле не следовало вмешиваться. Бетт Финч совершенно точно не место в БП.

«Надо положить этому конец, – подумала Бетт. – Завтра же». Три недели назад она и помыслить бы не могла, чтобы решительно подойти к внушительному, разукрашенному, будто рождественский пирог, фасаду особняка, открыть дверь и подать бумагу на увольнение, но теперь знала, что уж на это ей хватит смелости.

Сейчас в Коттедже Бетт застала всего несколько девушек – большинство работали днем, как и сам Дилли. Бетт сняла кофту и опустилась на свой стул, глядя на кучу бумаг на столе.

– Дело в том, что в устройстве «Энигмы», – растолковывала ей как-то Пегги, хотя Бетт никакой «Энигмы» в глаза не видела, – есть огромная брешь, которой мы можем воспользоваться. Вот ты нажимаешь А на клавиатуре, электрический заряд проходит через три ротора и рефлектор, который посылает заряд обратно в роторы, и в итоге на световом табло зажигается лампочка другой буквы – А превращается, например, в F. Если снова нажать А, идет уже другой заряд, все повторяется, а на выходе, скажем, появляется Y. Прямого соответствия здесь нет, А не всегда шифруется в F, буква каждый раз другая. Поэтому «Энигму» так трудно взломать. Но, к счастью, есть все-таки одно исключение. Машина никогда не позволит зашифровать А как А. Ни одна буква не может быть зашифрована той же буквой.

– И это брешь? – с недоумением спросила Бетт.

– Шириной с Ла-Манш, деточка. Посмотри на любой блок зашифрованных букв – допустим, ADIPQ. И вот ты знаешь, что А – это любая буква, кроме А, D – любая, кроме D… – Пегги остановилась и закурила сигарету. – В большинстве зашифрованных сообщений имеются общие словосочетания или отдельные слова, мы их называем крибами. Например, в случае итальянской «Энигмы» в начале большинства сообщений указан офицер, к которому обращаются, Per Comandante, то есть «командиру». Значит, просматриваем каждый блок букв и ищем место, где ни одна буква не соответствует буквам из P-E-R-X–C-O-M-A-N-D-A-N-T-E (Х обозначает пробел), ну и вот, нашли. Я не говорю, что это легко, – добавила она. – Мы месяцами бились над итальянской «Энигмой», пытаясь понять, та ли это машина, которую использовали в тридцатых в Испании, когда Дилли уже взламывал их шифры. Но делается это именно так, тогда можно пробиться в шифр. – Пегги заметила, с каким отчаянием на нее глядит Бетт. – Слушай, это немного похоже на игру в «Виселицу» на иностранном языке. Тебе дается словосочетание – сплошь пустые ячейки. Ты называешь букву, которая часто появляется в словах, и, если повезет, заполняешь одну-две ячейки. Потом угадываешь еще одну букву и так далее, и чем больше букв ты угадала, тем яснее начинают проступать слова. – Она улыбнулась. – Я вот что хочу сказать: не сосредоточивайся, не ломай голову, а просто позволь своему уму порезвиться.

Зашифрованное сообщение, лежавшее перед Бетт, начиналось с WIQKO QOPBG JEXLO, а дальше шли другие блоки по пять букв. Она взглянула на часы. Три часа ночи.

Совершенно ни на что не надеясь, она настроила «PERXCOMANDANTE» для правого ротора машины и начала пробовать разные варианты. Пегги называла это роддингом из-за узких картонных полосок-роддов с буквами, напечатанными на них в том порядке, в котором они появлялись в электрической схеме каждого ротора «Энигмы». Пегги показала Бетт, как передвигать родды под зашифрованным текстом в поисках положения, в котором начинают проявляться те самые ключевые общие словосочетания. «Не словосочетания, а крибы, – напомнила себе Бетт. – Здесь у всего свои особые названия». На первый взгляд вроде просто – знай себе ищи места в тексте, где буквы не совпадают, но требовалось сделать семьдесят восемь попыток, чтобы проверить все двадцать шесть положений каждого из трех роторов машины…

К тому времени, когда она нашла нечто подходящее, у нее уже болели глаза. Первые три буквы подошли к родду, P-E-R… но четвертой буквой оказалась не Х, а S. Она уже была готова отбросить этот вариант и искать дальше, но остановилась.

«А может, есть другой криб, который начинается с PERS? – Бетт поколебалась, но взяла итальянский словарь Дилли и долистала до буквы P. – Persona… personale…»

– Джин, – спросила она у ближайшей соседки, – а personale может быть крибом?

Впервые за три недели работы в Коттедже Бетт к кому-то обращалась.

– Возможно, – рассеянно ответила Джин.

Бетт развернулась на стуле, перекинула косу через плечо.

– Personale, – пробормотала она.

То есть «лично». Что ж, наверняка кому-то на итальянском военно-морском флоте время от времени требовалось пометить сообщения как «лично такому-то». В таком случае следовало проверить еще пять букв. P-E-R-S у нее уже есть, попробуем теперь O-N-A-L-E.

Щелк! Она много раз слышала, как другие девушки перекидываются этим словом, а теперь наконец поняла почему: каждое попадание будто щелчком отзывалось в лежавших перед ней роддах. Щелчки были прямые, когда обе буквы криба появлялись рядом на том же родде, Дилли почему-то называл их «жучками». Также были щелчки наискосок, когда одна буква криба проявилась на одном родде, а другая – на втором, Дилли окрестил их «морскими звездами». Бетт даже дышать перестала, когда поняла, что именно «морская звезда» и лежит сейчас перед ней. Раньше ей не удавалось их разглядеть, она не понимала смысла, но внезапно «морская звезда» всплыла перед ней из цепочек букв.

Что ж, если сообщение начинается с «лично», имело смысл предположить, что дальше будет имя, звание, титул… Она вытянула две буквы, N-O. Бросив родды, Бетт снова начала рыться в крибах. Может, Signor? Она кропотливо вытянула из путаницы S-I-G-, дальше R, дальше что-то непонятное – видимо, имя этого самого синьора. Но она уже добыла достаточно. Теперь можно нацелиться на отсутствующие сочетания роддов… Коса снова перекинулась через плечо и мешала, Бетт закрутила ее в узел на затылке и закрепила карандашом. Еще один «щелк»…

– Бетт, – сказала одна из ее соседок, – ступай домой, твоя смена закончилась.

Бетт ничего не слышала. Носом она почти касалась бумаги, буквы маршировали ровной шеренгой поверх роддов, но где-то в уме она видела их другими – виток за витком, внахлест, как лепестки розы; спираль раскручивалась, и бессмыслица плавно перетекала в порядок. Теперь она работала быстро: левой рукой передвигала родды, локтем прижимала открытый итальянский словарь. Час она потеряла на нерабочий криб, потом попробовала другой, и дело пошло лучше, щелчки раздавались один за другим…

Вошел Дилли Нокс – было утро, но он уже выглядел изможденным.

– Кто-нибудь видел мой табак?

Новая смена девушек пустилась в привычные поиски его жестянки с табаком.

– А вы почему еще здесь, мисс… напомните, как вас зовут? Мне казалось, вы в ночной смене.

Бетт просто молча протянула ему расшифрованное сообщение и стала ждать. Сердце бешено колотилось. Еще никогда в жизни она не чувствовала такой легкости во всем теле и в то же время ей казалось, будто она далеко-далеко от всего, в другом времени. Она трудилась без отдыха шесть часов подряд. Бумага заполнилась каракулями, местами текст по-прежнему оставался галиматьей, но ей все же удалось разбить зашифрованное сообщение на строчки на итальянском.

От улыбки шефа ее сердце подпрыгнуло.

– Ну, молодец! – торжествующе воскликнул он. – Умница! Эээ… Бесс?

– Бетт, – поправила она, чувствуя, как на лице расцветает улыбка. – А что… что там написано?

Он передал бумагу одной из знавших итальянский девушек.

– Скорее всего, обычный прогноз погоды или что-то в этом роде, – предположил он.

– А-а. – Бетт почувствовала, как ее робкая радость начинает меркнуть.

– Не имеет никакого значения, что именно там написано, моя милая. Важно, что ты смогла взломать это сообщение. С тех пор как итальянцы присоединились к войне, взлом их «Энигмы» стоит нам огромного труда. Пожалуй, этот прорыв – наша первая большая удача не помню с каких пор.

– Правда? – Бетт обвела взглядом остальных: не подумают ли они, что она задается? Но все улыбались, а Пегги даже хлопала в ладоши. – У меня просто случайно получилось…

– Неважно как. Именно так оно и бывает… Теперь, когда у нас есть это, остальное пойдет быстрее. Во всяком случае, пока итальяшки что-нибудь не поменяют. – Он изучил ее лицо. – А тебе требуется завтрак, причем приличный. Пошли со мной.

Дилли вылетел на своем «остине» из ворот Блетчли-Парка, будто за ним гнались все четыре всадника Апокалипсиса, и погнал по Уотлин-стрит, не обращая внимания ни на противотанковые заграждения, ни на другие автомобили. Прежде Бетт была бы уверена, что вот-вот встретит смерть на обочине дороги, но сейчас она не цеплялась, жалобно скуля, за ручку двери, а застыла на пассажирском сиденье как изваяние. Она еще не совсем вернулась из другого мира, дальнего, наэлектризованного, за полуприкрытыми веками все еще медленно крутились витки букв.

Похоже, Дилли и не ожидал от нее разговоров. Лишь время от времени касаясь руками руля, он промчался по Клаппинс-лейн, оттуда съехал на длинную лесную дорогу и наконец затормозил перед изящным особняком с остроконечными крышами.

– Коурнс-Вуд, – объявил он, выпрыгивая из автомобиля. – Я зову его домом, хотя с начала войны нечасто здесь появляюсь. Олив! – позвал он, проходя в темный вестибюль, обшитый деревянными панелями. Пухленькая седеющая женщина вышла на его голос, отряхивая руки от муки. – Моя жена, – пояснил Дилли, хотя в этом не было необходимости. – Олив, познакомься, это Бетт – начинающий криптоаналитик, и ей необходимо питание.

– Здравствуйте, моя милая. – Миссис Нокс безмятежно приветствовала Бетт, как будто появление мужа в сопровождении растрепанной девушки, да еще и едва живой после ночной смены, было совершенно в порядке вещей. Вероятно, когда ты замужем за Дилли Ноксом, волей-неволей привыкаешь постоянно жить в Стране чудес. – Как вам кажется, с омлетом справитесь? – спросила она и тут же сама ответила на свой вопрос, понимая, что у Бетт не хватает на это сил: – Хорошо, я принесу два. Ступайте в библиотеку, мои милые…

Каким-то образом Бетт оказалась в неприбранном кабинете – вдоль стен тянутся книжные полки, в камине пылают поленья. В руках у нее откуда-то взялся стакан джина с тоником.

– Выпей, – велел Дилли, смешивая то же самое для себя и устраиваясь в кожаном кресле напротив. – Нет ничего лучше крепкого джина после тяжелой ночи над роддами и крибами.

Бетт даже не стала размышлять, что сказала бы на это мать. Она просто поднесла стакан ко рту и проглотила половину содержимого. Джин шипел на языке. У него был вкус солнца и лимонов.

– Твое здоровье. – Глаза ее шефа искрились, он поднял стакан и сказал: – Моя дорогая, я не сомневаюсь, что ты окажешься очень к месту в нашем Коттедже.

– Я думала, меня вот-вот уволят, – призналась Бетт.

– Глупости, – фыркнул он. – А чем ты занималась до БП?

«Ничем».

– Я была просто… дочерью, которая осталась с родителями.

– Университет? (Бетт покачала головой.) Жаль. А какие планы на будущее?

– Планы?

– Послевоенные, разумеется!

Вдоль Уотлинг-стрит громоздились противотанковые ловушки, а все газеты кричали о том, что «мессершмитты» уже суют нос в Британию.

– А разве немцы оставят нам что-то «послевоенное»? – неожиданно для себя произнесла она.

Никто не говорил такое вслух, даже если думал, но Дилли не стал корить ее за уныние.

– Всегда есть «после», но вот каким оно будет, зависит… Допивай свой джин, сразу почувствуешь себя куда лучше.

Бетт снова поднесла было к губам стакан, но застыла. К ней вернулась привычная осмотрительность, и она словно увидела эту сцену со стороны: двадцатичетырехлетняя девушка пьет джин в десять часов утра наедине с мужчиной за пятьдесят в его личной библиотеке. Что могут подумать люди!

Похоже, он угадал мысли, промелькнувшие у нее в голове.

– Знаешь, почему я беру в свою команду исключительно девушек? – Полускрытые очками глаза утратили мечтательное выражение. – Не потому что мне нравится окружение хорошеньких лиц – хотя, конечно, вы куда приятнее на вид, чем здешние парни-зубрилы, с их кривыми зубами и перхотью. Нет, я вербую исключительно девушек, потому что, по моему опыту, они куда лучше справляются с работой такого рода.

Бетт моргнула. Никогда ей еще не говорили, что какая-то работа дается барышням лучше, чем мужчинам, если только речь не шла о готовке или шитье.

– Все эти молодые математики и шахматисты из других корпусов… – продолжал Дилли, – да, они занимаются делом, похожим на наше, там тоже роддинг и крибы. Но мужчины привносят туда еще и свое эго. Они соревнуются, рисуются и начинают поучать меня, как улучшить мои методы, даже не попытавшись сначала их применить. На это у нас времени нет, идет война. А я занимаюсь этой работой еще с предыдущей войны – да что там, я ведь участвовал во взломе телеграммы Циммермана[35].

– А что это такое?

– Неважно. Я вот что хочу сказать: мне ни к чему стайка петушков, которые распушают перья и соперничают друг с другом. Женщины, – он направил на Бетт указательный палец, – куда более гибкие, меньше стремятся соревноваться и готовы просто заниматься делом. Они внимательнее к мелочам – вероятно, потому, что всю жизнь считают петли на вязании да отмеряют продукты на кухне. Они слушают. Именно по этой причине, моя дорогая, я предпочитаю кобылок жеребчикам, а вовсе не потому, что собираю для себя гарем. А теперь допивай свой джин.

Бетт допила. Миссис Нокс принесла завтрак и ушла, все так же безмятежно улыбаясь. Внезапно Бетт накрыло такой волной голода, что, казалось, еще немного – и ее расплющит.

– Не знаю, получится ли у меня снова, – призналась она неожиданно для себя, удерживая на коленях тарелку. Еще никогда в жизни еда не казалась ей такой вкусной.

– Получится, получится. Чем больше делаешь, тем лучше выходит. Я уже не счесть сколько школьниц превратил в первоклассных роддеров.

– Меня не то чтобы очень сильно обучали, когда я к вам пришла.

Дилли прожевал кусочек омлета.

– Это потому, что я хочу, чтобы все вы подходили к делу со свежестью и выдумкой, а учеба выбила бы из вас инстинкты и порывы. Воображение – вот как называется эта игра.

– Это не игра. – Бетт никогда не перечила старшим, но в этой уютной библиотеке окнами на заросший сад, похоже, не действовали обычные правила. – Это война.

– Пусть даже и так, но все равно это игра. Самая важная. Ты ведь еще не видела «Энигму»? Совершенно чудовищные агрегаты. В тех, что используются на военно-морском флоте и в военной авиации, имеется по пять роторов, то есть шестьдесят возможных последовательностей в зависимости от выбранных в тот день трех. Каждый ротор может занимать двадцать шесть возможных положений, а на коммутационной панели «Энигмы» двадцать шесть штекеров. Всего получается сто пятьдесят миллионов миллионов миллионов начальных положений… А фрицы еще и меняют настройки каждые двадцать четыре часа, так что в полночь приходится начинать все заново. Вот кто наш противник. Итальянская «Энигма» не такой монстр, у нее нет коммутационной панели, но это тоже не сахар. – Дилли с невеселой улыбкой поднял бокал. – Вероятных сочетаний столько, что впору рыдать, и именно поэтому нужно воспринимать нашу работу как игру. Поступать иначе – чистое безумие.

Бетт все еще пыталась сообразить, сколько нулей в этих ста пятидесяти миллионах миллионов миллионов, но не получалось. Где-то за ее веками последовательность нулей закручивалась винтом, и они блоками по пять – 00000 00000 00000 – уходили все дальше и дальше, глубже и глубже – в самую сердцевину розы.

– Но если вероятных сочетаний так много, у нас ничего не получится, – заметила она.

– Но получается ведь. Польские криптоаналитики читают зашифрованные немецкой «Энигмой» сообщения еще с начала тридцатых годов. Немцы меняли систему, но поляки каждый раз ее взламывали, и так до тридцать восьмого года. Им мы обязаны всем, а теперь продолжаем их дело. – Еще один безмолвный тост, на этот раз за поляков. – Медленно, шажок за шажком, но у нас все-таки получается.

– А немцы ни о чем не догадываются?

– Не имеют ни малейшего понятия. На высшем уровне наши действуют чрезвычайно осторожно, когда речь заходит об использовании расшифрованной нами информации. Насколько я понимаю, в БП есть кабинеты, где сидят парни из разведки, которые только и делают, что выдумывают правдоподобные истории о том, как были добыты эти сведения, самые разные объяснения, но только не взлом «Энигмы». Но нас, – махнул рукой Дилли, – это не касается. Однако, судя по всему, они вполне справляются со своей задачей, ведь фрицам, похоже, и в голову не приходит, что мы читаем их переписку. Типичное проявление немецкой спеси – они ведь создали идеальную машину, систему, которую невозможно взломать, кому это по силам? Уж точно не каким-то ничтожным англичанам и англичанкам где-то в провинции, у которых только и есть, что огрызки карандашей и капелька нелинейного мышления.

– А что такое нелинейное мышление?

– Это когда смотришь на вещи под другим углом. Сбоку, перевернув с ног на голову, вывернув наизнанку. – Дилли отставил пустую тарелку. – Допустим, я у тебя спрошу: в каком направлении вращаются стрелки часов?

– Ну… – Бетт помяла в руках салфетку. – По часовой?

– А если ты внутри часов, тогда наоборот. Понимаешь? – Он улыбнулся.

– Да, – сказала Бетт Финч.

Назавтра, когда она заступила на смену, уже никто не улыбался. Озабоченный Дилли показал Бетт новые списки крибов:

– Сегодня никакой итальянской «Энигмы». Ребятам из Шестого корпуса требуется помощь вот с этими; их все больше, а дело срочное. Немецкая «Энигма», в основном «красные» депеши…

Бетт машинально закрутила косу в узел на затылке и опять закрепила карандашом, чтобы не мешала. Она ожидала, что ее снова захлестнет волнение, как это случалось каждый день, неделя за неделей. Чудовищный страх, что у нее не получится, что она глупая, непутевая и все только теряют с ней время.

И правда – пришли и страх, и беспокойство, и неуверенность, но куда меньше, чем прежде. Больше всего Бетт желала одного: «Господи, пожалуйста, пусть у меня снова получится».

Глава 13

Сентябрь 1940 года

Ваши туфли, мисс Чурт, слишком пострадали, чтобы их можно было починить. Надеюсь, Вы позволите мне заменить их и примете мои извинения за то, что я испортил их предшественников.

Ф. Грей

Прочитав записку на ходу, уже почти дойдя до поселка Блетчли, Маб хмыкнула от неожиданности и замедлила шаг. В ее сегодняшней почте обнаружилась бандероль – корреспонденция всех работников Парка направлялась в абонентский ящик в Лондоне, а уже оттуда шла в БП, где ее разбирали и распределяли по отдельным ячейкам для каждого корпуса. После смены можно было получить письма и посылки. Сначала Маб распечатала конверт от Люси (очередная лошадь, нарисованная восковыми мелками, на этот раз с лиловой гривой), затем занялась бандеролью и вложенной в нее запиской. При виде содержимого пакета у нее перехватило дыхание. Там оказалась не какая-то унылая замена ее покойным практичным лодочкам, а лакированные туфли с открытой пяткой, на французских каблучках – не чересчур нарядные для повседневного ношения и при этом совершенно великолепные.

– Извинения приняты, мистер Грей. – Маб ухмыльнулась туфлям: – Жаль, что вчера вечером у меня еще не было вас, мои красавицы.

Вчера она ужинала с Эндрю Кемптоном из Третьего корпуса – милый парень, немного зануда. Похоже, он уже начинал влюбляться в Маб.

По мнению Маб, из него получился бы очень даже приличный муж – из тех, что спят в накрахмаленной пижаме и рассказывают за воскресным обедом одни и те же анекдоты. После свидания она позволила ему поцелуй на прощанье. Если события будут развиваться удовлетворительно, то, возможно, однажды она разрешит ему расстегнуть верхнюю пуговку на ее блузке… Но не более того, пока не выяснится, что у него серьезные намерения. Девушка должна быть осмотрительна, нельзя заходить слишком далеко – подобное позволительно только мужчинам, ведь им нечего терять.

Входя в дом, Маб напевала «Лишь навсегда» Бинга Кросби. В гостиной работало радио, все собрались вокруг него, а мистер Финч крутил ручку настройки. Комнату заполнил голос Тома Чалмерса с Би-би-си: «…вокруг меня расстилается практически весь Лондон. И, если бы происходящее не было настолько ужасающим…»

Озла стояла, обхватив себя руками, глаза ее расширились от страха; Бетт прислонилась к матери, а та сжала ее пальцы, не оттолкнула, как делала в последнее время, наказывая дочь за то, что она поступила на работу. Маб сделала еще шаг, не отрывая взгляда от радиоприемника.

«С южной стороны горизонт освещен красноватым сиянием, это немного напоминает рассвет или закат…»

Лишенным всякого выражения голосом Озла пояснила для Маб:

– Немцы бомбят Лондон.

Радиоприемник доносил бульдожий голос премьер-министра: «Нельзя обманывать себя и не замечать подготовку врага к мощному, полноценному наступлению на наш остров. Немцы планируют вторжение со свойственной им тщательностью и педантичностью…»

Каким спокойным кажется Черчилль, подумала Маб, и как ему это только удается? Железный молот люфтваффе перестал наносить удары по военным аэродромам, теперь он должен бы превратить в порошок Лондон. Застыв от ужаса, Маб слушала радио – о том, как пылают пожары и рушатся здания, как накатывают волны немецких бомбардировщиков, гудят в небе, сбрасывая зажигательные бомбы на доки Ист-Энда, от Лондонского моста до Вулвича. Там не было никаких зданий военного значения, ничего похожего.

Одни лишь лондонцы.

«Чудовища, – думала Маб. – Какие же они чудовища».

Голос Черчилля продолжал греметь: «Поэтому именно сейчас каждый мужчина и каждая женщина должны быть готовы исполнить свой гражданский долг…»

«Долг?» – подумала Маб. После одной только утренней бомбардировки в тот первый день сообщили о более чем четырех сотнях погибших. Когда ей наконец удалось дозвониться домой и в трубке зазвенел веселый голосок Люси, у Маб подкосились колени.

– Такой стоял грохот! Мы с Ма побежали в подземелье…

– Правда? – Маб сползла на пол коридора, прислонилась к стене. «Ох, Люси, почему я не взяла тебя с собой? Почему не заставила Ма уехать?»

И вот прошло несколько дней, а Черчилль нудит: «Пришло время, когда мы должны встать плечом к плечу и твердо держаться…»

«К черту это все», – подумала Маб.

Не успела Маб на следующий день обратиться к начальнику Шестого корпуса, как тот отрезал:

– Нет, я не отпущу вас в увольнение, чтобы вы могли съездить в Лондон и проверить, уцелел ли ваш ухажер.

– Речь не об ухажере, а о моих матери и сестре, и мне не нужен целый день, достаточно половины…

– Думаете, все остальные не о том же просят? Возвращайтесь к работе, мисс.

Подходя к особняку, Маб увидела Гарри Зарба.

– Если надеешься, что старший офицер штаба отменит решение начальника корпуса и отпустит тебя в увольнение, то зря, – сказал он ей вместо приветствия.

– Ты уже и мысли читаешь? – огрызнулась Маб.

– Просто догадался. – Гарри стоял неподалеку от входа в особняк и задумчиво созерцал лужайку. В пальцах дымилась сигарета. – Я здесь торчу уже давно, выкурил почти всю пачку и заметил, что люди входят туда один за другим с написанной на лице надеждой, а выходят, грязно ругаясь.

Маб постаралась унять гнев. В конце концов, ей ведь нравился Гарри, саркастичный, веселый постоянный участник «Чаепитий у Безумного Шляпника».

– Можно мне одну? – кивнула она на сигареты.

Гарри протянул ей пачку. Маб вспомнила, как в шестнадцать лет ходила в кино, чтобы научиться курить на манер американских актрис, – надо невзначай задержать пальцы на руке мужчины, когда он зажигает для тебя спичку. Еще один пункт в ее списке самосовершенствования, рядом с чтением для образованной леди и работой над гласными. Сейчас это казалось смешным. Маб не коснулась руки Гарри, когда тот поднес ей зажженную спичку, просто стала жадно глотать дым, как это делают мужчины, выходя со смены, где вкалывали на нужды фронта.

– Тебе повезло, – неожиданно произнес Гарри.

Она ощутила новый прилив ярости.

– У меня сестренка и мать в Ист-Энде – том самом, который теперь утюжат «хейнкели». Ты ведь говорил, что у тебя есть жена, – а она в Лондоне? У тебя остались под бомбами какие-нибудь родственники?

– Нет, когда я прибыл в БП, семью расквартировали неподалеку. Шейла живет с Кристофером в Стоуни-Стратфорде. – Он пояснил со сдержанной гордостью: – Это наш сынишка.

– Твои за городом, я рада за тебя. А моя семья в опасности. Так что нет, не думаю, что мне повезло.

Повисла напряженная пауза.

– Я пытался выяснить, не отпустят ли меня отсюда в армию, – снова заговорил Гарри. – Деннистон меня отмел, а Джайлз объяснил, в чем дело. Никого из мужчин, работающих в БП, никогда не отпустят на фронт. Ни одного, как бы страна ни нуждалась в солдатах. Вдруг попадем в плен? А мы ведь знаем обо всем этом… – Он обвел рукой и озеро с утками, такое мирное, и битком набитые секретами уродливые корпуса. – Так что придется остаться здесь до самого конца. – Гарри взглянул на нее: – А знаешь, какие мысли приходят людям в голову, когда они видят, что я, молодой, здоровый, и не в форме? По крайней мере, о тебе никто не думает плохо из-за того, что ты тут работаешь.

Маб уже привыкла к тому, что Гарри такой великан, и все же снова внимательно на него поглядела. Действительно, нетрудно вообразить возмущение непосвященных: длинноногий, широкогрудый, закрывавший собой дверной проем Гарри Зарб был просто создан для военной формы.

– Но ведь наша работа не менее важна. – Она постаралась, чтобы ее слова прозвучали мягко. – Да и твоему малышу Кристоферу наверняка приятнее, что его папа дома, а не на фронте.

– Так ему и скажу, когда очередная бабуля плюнет в меня в парке. Мы туда ходим глядеть на самолеты. – Гарри бросил окурок и попытался улыбнуться. – Что-то я расхныкался. Пора возвращаться в корпус. Увидимся на следующем Безумном Чаепитии, Маб. Будем держаться, а?

– Будем, – подтвердила Маб. Она докурила в сгущавшихся сумерках и погладила в кармане последний рисунок Люси – лошадь с лиловой гривой. «Твердо держаться». Снова этот Черчилль, чтоб его.

Она продержалась почти целую неделю.

Время близилось к десяти вечера. Озла стояла перед зеркалом, расчесывая волосы, а лежавшая на кровати Маб листала одолженную у Озлы «Алису в Зазеркалье».

«Безумные Шляпники» уже перешли к «Собаке Баскервилей», но Маб так еще и не дочитала Кэрролла.

– Ненавижу эту книжку! – вырвалось у нее с неожиданной злобой. – Всё наизнанку, как в страшном сне, – ну кто так пишет? И без того весь мир теперь такой, чтоб ему… – Голос сорвался.

Вчера она страшно поссорилась с матерью по телефону. Сначала она умоляла, потом стала кричать на мать, приказывая ей немедленно найти ближайший эшелон с эвакуированными, уехать с Люси куда угодно, но подальше от Лондона. Однако миссис Чурт и слышать ничего не хотела. Она заявила, что фрицы не заставят их уйти из собственного дома – ни ее, ни Люси. Ну да, такое отношение, конечно, демонстрирует стойкость духа и тому подобное, но Люси всего лишь ребенок. По слухам, больше сотни лондонских детей погибли во время той страшной первой бомбардировки.

Маб запустила «Алисой в Зазеркалье» через всю комнату. Книга шлепнулась на пол в коридоре.

– Катись к черту, мистер Кэрролл! Вместе с твоим Бармаглотом!..

Маб не плакала с той страшной ночи, когда ей было семнадцать, с той ночи, которую она тщательно погребла на самом дне своей памяти, но сейчас она свернулась калачиком на покрывале, сотрясаясь от рыданий.

Озла опустилась рядом, обняла за плечи. Сквозь застилавшие глаза слезы Маб увидела, что в открытых дверях неуверенно маячит Бетт в уродливой фланелевой ночной сорочке.

– Ваша книга, – произнесла Бетт, протягивая им «Алису». Похоже, она не знала, что лучше – уйти или тоже обнять Маб. Постояв так, прикрыла дверь и подошла к кровати Маб.

Маб продолжала всхлипывать, не в силах остановиться. Клубок напряжения и страха, который она носила в себе со дня объявления войны, наконец распустился в приступе рыданий. Она подняла голову, по щекам лились слезы. Озла крепче обняла ее за плечи. Бетт переминалась с ноги на ногу.

– Сколько еще осталось? – Маб сказала это прямо, не стесняясь, что слова звучат пораженчески. – Сколько еще осталось, прежде чем «пантеры» покатят по Пиккадилли?

Ведь даже если бомбы минуют ее мать и Люси в Шордиче, вторжение, которое ожидали со дня на день, их не обойдет.

– Этого может и не случиться, – без особой надежды сказала Озла. – Вторжение не сможет состояться, если приливы не…

– Вторжение было отложено.

Слова Бетт прозвучали как выстрел. Маб и Озла уставились на нее – покрасневшую до корней волос, некрасивую, в застегнутой по самое горла ночной сорочке.

– Бетт… – В голове у Маб промелькнули наставления, о чем можно спрашивать и о чем нельзя; они уже явно перешли границы дозволенного. Но удержаться было свыше ее сил. – Откуда ты знаешь?.. – Она не могла заставить себя закончить фразу, сердце бешено колотилось. В комнате стояла такая тишина, что, казалось, был слышен стук сердца всех троих.

Внезапно погас свет. Это миссис Финч опустила рубильник на нижнем этаже: в ее доме никому не дозволялось нарушать установленный ею комендантский час. От неожиданности Маб чуть не подпрыгнула. В следующую секунду холодная ладошка Бетт нащупала ее запястье. Озлу она, видимо, тоже взяла за руку, потому что в кромешной тьме притянула к себе обеих девушек – так близко, что они касались лбами.

– Вторжение было отложено, – повторила Бетт едва различимым шепотом. – По крайней мере, мне так показалось. Часть нашего отдела направили помогать Шестому корпусу, там завал с немецкими авиационными сообщениями. Так вот, за соседним со мной столом расшифровали донесение о том, что на голландских аэродромах разбирают пневматические подъемники. Там было что-то еще, я не помню, но судя по тому, как отреагировал начальник корпуса…

– Если погрузочные установки разбирают, значит, вторжение отложено. – Слова полились из Озлы, словно признание Бетт прорвало плотину. – Возможно, это объясняет приказы, которые я видела в отделе немецкого флота, их рассылали по военно-морским каналам связи…

– Да, но в мой отдел все еще прибывают сообщения о скоплении войск, – сказала Маб. Ее плотина тоже обрушилась. – Получается, это лишь отсрочка, а не отмена…

– Но отсрочка как минимум до следующей весны, – закончила Озла. – Никто не рискнет идти на баржах по зимнему морю.

Все трое осмыслили сказанное, все еще соприкасаясь лбами в темноте.

– Кто еще об этом знает? – прошептала наконец Маб.

– Несколько начальников корпусов. И мистер Черчилль, должно быть, – только ему нельзя об этом объявлять; думаю, он не станет полностью сбрасывать со счетов возможность, что вторжение все-таки состоится в этом году, пока не будет совершенно уверен. Но и он, и те, кто на самом верху, – они в курсе. – Озла сглотнула. – Ну и мы.

«Вот потому нам и запрещают обсуждать такое, – подумала Маб, вспоминая строгий наказ Деннистона. – Каждая из нас видит лишь фрагмент головоломки, но стоит начать разговаривать и складывать их вместе…»

– Вам нельзя никому говорить, – поспешно зашептала Бетт. – Не говорите никому, что до весны мы все в безопасности, как бы страшно вам ни было. Я должна была молчать. Я… – Она прерывисто задышала. – Деннистон может нас уволить, бросить в тюрьму…

– Он ничего не узнает. Да и не верю я, что мы первые, кому пришло в голову сопоставить все, что нам известно, чем бы они там ни грозили, – успокоила ее Маб.

– Знаете, сколько девушек просят меня посмотреть, как дела у судна, на котором служит их брат или парень, потому что я в отделе немецкого ВМФ? – тихо сказала Озла. – Конечно, нельзя, но все равно ведь спрашивают.

Вторжение было отложено. Это не значило, что бомбежки прекратятся, не значило, что весной все устроится лучшим образом… но они так давно не слышали хороших вестей, что сейчас казалось, будто с их плеч упал тяжеленный груз – куда тяжелее, чем на самом деле. Да, бомбить продолжат по-прежнему. Да, в следующем году немцы могут пересечь Ла-Манш. Но кто знает, что их вообще ожидает в следующем году? Когда идет война, думать получается лишь о сегодняшнем дне и текущей неделе. На этой неделе немецкие баржи не причалят в Дувре, и Маб подумала, что теперь, зная это, она может вернуться к работе и держаться.

– Клянусь прямо сейчас, – негромко произнесла Маб. – Я не пророню ни слова моей маме или кому-либо еще за стенами этой комнаты. Ни у одной из нас не будет проблем с Деннистоном из-за меня.

– Все равно мне не следовало говорить. – Судя по голосу, Бетт сгорала от стыда.

Неожиданно для себя самой Маб крепко обняла Бетт.

– Спасибо, – пробормотала она. – Я знаю, второй раз ты этого не сделаешь, но все равно – спасибо.

Если девушка нарушила правила государственной безопасности, чтобы заверить тебя, что твоей семье не грозит со дня на день оказаться в захваченном врагом городе, она совершенно точно зарекомендовала себя как настоящий друг.

До королевской свадьбы одиннадцать дней. 9 ноября 1947 года

Глава 14

Лондон

«Замуж надо выходить по дружбе, а не по любви, – не раз говорила мать Озлы. – Друг выслушает тебя куда внимательнее, чем любовник!»

А если ты помолвлена с другом и он тебя совсем не слушает, что это значит?

– Милый, – произнесла Озла по возможности ровным голосом, – я ведь много раз просила не называть меня «котиком». Я вежливо тебе объяснила, что мне это не нравится, твердо сказала, что я это презираю, а теперь говорю, что ненавижу это слово каждой клеточкой души.

Даже больше, чем когда ее обзывают безмозглой дебютанткой.

– Ну-ну, спрячь коготки, котик! – Он похихикал в трубку – судя по всему, еще валялся в постели. – Ты так рано звонишь… В чем дело?

Озла медленно выдохнула.

– Мне надо уехать на пару дней. Подруга вляпалась в неприятности.

– А я думал, ты придешь сегодня вечером. – Он понизил голос: – И останешься на ночь.

«Не сомневаюсь, что ты найдешь кого затащить в постель, пока меня не будет», – подумала Озла. Она точно знала, что и после их помолвки он вовсе не отказался от других женщин. Впрочем, ей было все равно. Они женились не по большой любви, а по соглашению. Даже собственно предложение руки и сердца в его исполнении прозвучало следующим образом: «Попробуем, Оз? Ну ее, эту любовь, она бывает только в дешевых романах, а вот брак – это для друзей вроде нас с тобой».

«Почему я согласилась? – размышляла она иногда, глядя на зеленый изумруд у себя на пальце. И тут же отвечала: – Сама прекрасно знаешь почему». Потому что стоял июль, все вокруг просто опьянели от недавно объявленной помолвки принцессы Елизаветы и Филиппа, а та, которая в годы войны была девушкой Филиппа, внезапно оказалась объектом общей жалости.

И больше не имело значения, что Озла пишет статьи для «Татлера», любит свою работу и каждый субботний вечер развлекается в «Савое» с очередным поклонником. После королевской помолвки имело значение лишь одно: она – жалкая бывшая дебютантка, которую бросил будущий муж принцессы, и она до сих пор не замужем. Озле хватило недели сочувственных взглядов и копавшихся в грязном белье журналистов, чтобы сломаться. Она явилась на вечеринку в платье черного атласа с декольте до пупа, готовая ответить «да» первому более-менее подходящему мужчине, который начнет за ней ухаживать. А старый друг подсел к ней и сказал: «Попробуем, Оз?»

Ну и все будет отлично, правда. Они не станут жить, как те нудные старомодные супруги, которые вечно путаются друг у друга под ногами. Да, они не влюблены друг в друга, – а кому это нужно? На дворе 1947 год, дорогуша, а не 1900-й. Лучше уж выйти за друга, пусть он и называет ее «котик», чем сидеть и ждать какой-то великой любви. За друга, присутствие которого на королевском венчании продемонстрирует, что Озла Кендалл – счастливая невеста, а не кислая старая дева.

– Мне очень жаль портить твои планы, дорогой. Но я вернусь, прежде чем ты успеешь соскучиться!

Положив трубку, Озла схватила чемоданчик и сбежала вниз по ступенькам. Почти тут же у двери притормозило такси, и вскоре Найтсбридж остался позади. На смену мыслям о глазах жениха пришло воспоминание о серьезных голубых глазах одной женщины – женщины, которую три с половиной года назад поглотил Клокуэлл. Когда Озла смотрела в эти глаза в последний раз, они были широко раскрыты и испещрены красными прожилками. Женщина одновременно рыдала и хохотала, сидя на полу и ритмично раскачиваясь взад-вперед. Она выглядела совершенно слетевшей с катушек – будто ей и правда место в клинике для душевнобольных.

Зашифрованное письмо, «Вы передо мной в долгу», лежало в кармане. «Может, и в долгу, – подумала Озла. – Но это вовсе не значит, что я тебе верю».

Не значит, что она верит второй половине нацарапанного в отчаянии послания, особенно первой строчке, которую она в ошеломлении перечитывала снова и снова. Но Озла помнила те голубые глаза, до боли серьезные. Глаза, которые никогда не лгали.

«Что с тобой произошло? – в тысячный раз подумала Озла. – Что с тобой произошло, Бетт Финч?»

Внутри часов

– В сад, мисс Лидделл! Мы же хотим погулять, не так ли?

Бетт снова поймала себя на том, что раскачивается взад-вперед на своей скамье, размышляя, что же теперь происходит во внешнем мире. В БП она была осведомлена лучше всех в стране – за исключением разве что правительства. А когда живешь в обитом войлоком незнании… Усилием воли Бетт остановилась и выпрямилась. Только сумасшедшие раскачиваются взад-вперед. А она не сумасшедшая.

Пока еще.

– Мисс Лидделл… – Медсестра рывком подняла Бетт на ноги, словно мешок. Доктора уже удалились, и мед из ее голоса исчез: – Марш на улицу, ленивая стерва!

Вот это Бетт ненавидела здесь больше всего: кто угодно мог ее трогать когда только захочет. Она никогда не любила прикосновений, которых не позволила сама, а тут день за днем ее преследовали чьи-то руки: они оказывались на локтях, чтобы куда-то ее вести, на челюстях, чтобы насильно раскрыть ей рот, и все они трогали ее, трогали, трогали. Ее тело больше ей не принадлежало. Но она вышла в сад, так как знала, что иначе ее туда потащат волоком.

– От этой Лидделл у меня мороз по коже, – пробормотала час спустя та же медсестра, деля одну сигарету на двоих с товаркой в розовом саду. – Взгляд вроде пустой, но такое чувство, что она обдумывает, как бы искромсать меня на кусочки.

«Так и есть», – подумала услышавшая ее слова Бетт, гуляя среди роз с отрешенным выражением лица.

– Какая разница, о чем они думают, покуда ведут себя тихо? – пожала плечами вторая. – По крайней мере, к нам не везут буйных, как в Броудвелл или Рэмптон. Здесь они смирные.

– Что есть, то есть. Смирные. – Первая медсестра протянула руку с горящей сигаретой к женщине с лишенным всякого выражения взглядом, которую вывезли в сад в инвалидной коляске, и стряхнула ей на запястье сигаретный пепел. Та не отреагировала, и медсестры захихикали.

«Терпи». Когда медсестры ушли, Бетт нагнулась, подняла с земли наполовину выкуренную сигарету и жадно затянулась. «Просто терпи».

Она вышла из розария и медленно прошла к высокой внешней стене, очищенной изнутри от деревьев, кустов и всего, что могло помочь выбраться из этого ада. Каждый час тройка мускулистых санитаров обходила стену по периметру, высматривая, не перекинуты ли через нее связанные простыни или другие импровизированные веревки. Правда, глядели они не то чтобы очень пристально, поскольку с последней попытки к побегу в их учреждении прошли годы. «Следующей буду я, – подумала Бетт. – А потом я доберусь до человека, который запер меня здесь».

Прошло три с половиной года, а она все еще не была полностью уверена, что знает, кто это. Так она и написала бывшим подругам в своей зашифрованной записке:

Озла и Маб,

в Блетчли-Парке был предатель, который во время войны сбывал информацию.

Я не знаю, кто именно, но знаю, что он (или она) сделал. Я нашла доказательства, что это некто из моего отдела, – но кто бы это ни был, он устроил, чтобы меня посадили под замок прежде, чем я успела об этом доложить.

Пусть вы меня и ненавидите, но вы давали ту же клятву, что и я: защищать БП и Британию. Эта клятва значит больше любой из нас. Вытащите меня из психбольницы и помогите поймать предателя.

Вытащите меня отсюда.

Вы передо мной в долгу.

– А ну все в помещение, быстро! Хватит гулять! – нетерпеливо закричала в сад все та же медсестра с жестоким лицом. – Шевелись, когда я с тобой разговариваю, Лидделл. – И она походя больно ущипнула Бетт за предплечье.

Бетт впечатала кончик дымящегося окурка, спрятанного в горсти, в руку медсестры:

– Меня. Зовут. Не так.

Двое санитаров втащили ее в камеру. Ее щеки горели от пощечин. Бетт сопротивлялась как могла, царапалась и плевалась, когда ее запихивали в смирительную рубашку. Она старалась не высовываться, правда старалась, но иногда было просто невозможно удержаться. Укол иглы; она зарычала, ощутив, как в вены вползает дым, а саму ее поднимают на койку, как сноп соломы. Разъяренная медсестра дождалась, пока ушли остальные, чтобы плюнуть Бетт в лицо. Бетт знала – плевок засохнет и его примут за ее собственные слюни.

– Можешь лежать в этой простыне, пока не обоссышься, мерзавка, – прошипела на прощанье медсестра. – А потом полежишь в ней еще.

«Катись к черту, злыдня накрахмаленная», – попыталась сказать Бетт, но зашлась в мучительном кашле, а когда кашель прекратился, она уже осталась одна. Одна, в смирительной рубашке, по уши накачанная наркотиками, с одной только темой для размышлений: предатель из Блетчли-Парка.

К этому времени Маб и Озла наверняка уже получили ее письма, вяло, как в тумане, подумала Бетт. Вопрос вот в чем: не отметут ли они ее обвинение как параноидальный бред сумасшедшей?

Или все-таки поверят в невероятное? Поверят, что в Блетчли-Парке работал предатель, который передавал сведения врагу?

Шесть лет назад. Март 1941 года

БЛЕЯНЬЕ БЛЕТЧЛИ

НОВАЯ ЕЖЕНЕДЕЛЬНАЯ ГАЗЕТА БП:

ВСЁ, ЧТО НАМ ЗНАТЬ НИ К ЧЕМУ!

Март 1941 года

Редакция «Блеянья Блетчли» узнала из надежного источника, будто в ночную смену неизвестный шутник намазал кресло капитана Деннистона клубничным джемом.

Только зря джем извели, считает ББ!

В этом месяце Безумные Шляпники обсуждают «Великого Гэтсби». Очередь принести цилиндр выпала Джайлзу Талботу – поясняем для непросвещенных, которые не имели счастья лицезреть сие чудовищное сооружение, что речь о шляпе трубой еще диккенсовских времен, украшенной искусственными цветами, старинными медалями с англо-бурской войны, перьями со скачек в Аскоте и т. п. Цилиндр водружается в наказание на голову любого Безумного Шляпника, который предлагает Principia Mathematica[36] в качестве книги для обсуждения (да, речь о тебе, Гарри Зарб), начинает каждое предложение с «Извините…» (угу, Бетт Финч!) или еще каким-либо образом наводит скуку на наши Чаепития.

Редакция не ожидает, что шляпы трубой в ближайшее время появятся на страницах «Вог»…

Кстати, о модных тенденциях. Лондон продолжает щеголять в своем излюбленном наряде 1941 года – классическое сочетание разрушенных зданий и воронок от бомб с ноткой духов «О де Мессершмитт» и лихим дымовым шлейфом. Бомбите сколько угодно, фрицы, – спецы и дебютантки из БП будут по-прежнему стекаться в Лондон в свободные вечера и дерзко отплясывать на руинах. Как-никак идет война, а завтра нас может не быть на свете!

Аноним

Глава 15

Озла ползла по полу, и капавшая со лба кровь застилала ей глаза.

«Дейзи Бьюкенен – одна из тех девушек, которые только прикидываются хрупкими, – заявляет Маб, – а на самом деле выносливы как лошади». – «А мне ее немного жалко, – вмешивается Бетт. – Извини, я не хотела…» – «Бетт снова сказала “извини”!» Безумные Шляпники хохочут и кидают Бетт несуразно украшенную антикварную шляпу…

Что-то не так, прорезалась сквозь туман мысль, Озла почувствовала, как по шее стекает что-то теплое. Она не на Безумном Чаепитии. Чаепитие уже состоялось сегодня после обеда – мартовский день выдался прохладный, все плотно закутались в пальто, но твердо вознамерились обсудить «Великого Гэтсби» под весенним солнышком на берегу озера. Маб красиво закинула ногу на ногу, Гарри во весь свой великанский рост вытянулся на траве, опершись на локоть, Бетт сидела с прямой спиной, сжимая кружку с чаем.

«Ты сегодня такая элегантная, Оз. – Это сказал Гарри, собиравший после Чаепития шляпу и книги. – Свободный вечер?» – «Собираюсь запрыгнуть на вечерний лондонский поезд. – Озла похлопала по сумочке, в которую еще утром втиснула свое любимое вечернее платье от Хартнелла: изумрудно-зеленый атлас, струившийся по коже, как вода. – У одного моего давнего приятеля увольнительная с корабля, и мы намерены повеселиться в “Кафе де Пари”».

«Кафе де Пари»… Озла обвела взглядом помещение, пытаясь сморгнуть с ресниц капли крови. В темноте виднелись лишь обломки мебели и перевернутые столики. Пол был усеян скрюченными фигурами. Ее глаза отказывались понимать, что это. А вот и знаменитая лестница, по которой можно было попасть с улицы в интимную роскошь подземного ночного клуба, с его изящными столиками и радостными, как шампанское, мечтами. Озла попыталась дотянуться до перил, чтобы опереться на них и встать, но споткнулась обо что-то. Тонкое запястье лежащей на полу девичьей руки все еще обвивал бриллиантовый браслет.

У ближайшего столика сидело, сгорбившись, безрукое тело его владелицы в голубом шифоновом платье.

– Ой, – прошептала Озла, и ее вырвало на битый кирпич. Перед глазами мельтешили осколки стекла, в ушах завывала противовоздушная сирена… Она начинала вспоминать. Еще несколько минут назад эта мясорубка была самым блестящим из лондонских ночных клубов – и самым безопасным, как хвастал администратор. Никакие бомбы не заденут тех, кто на глубине двадцати футов под землей, можете танцевать хоть всю ночь напролет.

– Филипп, – вырвался у нее шепот. – Филипп…

Уйма народу пришла послушать Кена Джонсона по прозвищу «Змеистый»[37] и его оркестр. Духовые ревели. На танцполе «Кафе де Пари» яблоку было негде упасть.

Даже когда район между площадью Пиккадилли и Лестер-сквер обрабатывали немецкие бомбардировщики, здесь, под землей, забывали о воздушной тревоге. Здесь было безопасно. Может показаться, что это бессердечно или безрассудно – танцевать, когда мир над твоей головой взрывается огнем, – но бывают времена, когда нужно выбирать одно – либо танцевать, либо рыдать, и Озла выбрала танцы: ее рука в сильной загорелой ладони партнера в морской форме, его рука крепко обнимает ее талию.

– Выходи за меня, Оз, – сказал он ей на ухо, кружа ее под музыку. – Пока не закончилось увольнение.

– Не мели вздор, Чарли! – Она блеснула улыбкой и сделала пируэт. – Ты ведь предлагаешь мне руку и сердце, только если выпьешь. – Конечно, Озла жалела, что в этот вечер танцует не с Филиппом, но тот еще не вернулся на сушу. Чарли – молодой офицер, который направлялся в самое пекло войны в Атлантике, – был ее старым приятелем еще с тех пор, когда она только начала выезжать в свет. – Больше никаких предложений, я серьезно!

– Твое канадское сердце совсем сковало льдом…

Оркестр заиграл «Ах, Джонни, ах, Джонни, ах!»[38], и Озла стала подпевать, запрокинув голову. Зима закончилась. В Британию начинало возвращаться тепло. Хотя правительство и продолжало опасаться немецкого вторжения, Озла не слыхала в БП о начале наступательной операции. Пусть газетные заголовки оставались мрачными и пусть Озле до зевоты наскучило раскладывать и подшивать бумаги в Четвертом корпусе, – ну хорошо, если честно, не просто наскучило, а еще и было обидно после кем-то брошенного «мисс Синьярд и ее стайка безмозглых дебютанток в жемчугах», – но вообще этой ранней весной 1941 года было куда больше причин петь, чем осенью 1940-го. Темнокожий, худощавый, в белом пиджаке, «Змеистый» продолжал выводить ноты, пританцовывая с той плавной грацией, которой был обязан своим прозвищем.

– Он это исполняет куда лучше сестер Эндрюс[39], – почти прокричала Озла, отплясывая в своем зеленом атласе. Она не услышала, как две бомбы попали в здание, под которым находился клуб, и провалились вниз по вентиляционной шахте, – лишь увидела голубую вспышку перед самой эстрадой для оркестра за мгновение до того, как все исчезло, как голова «Змеистого» Джонсона слетела с плеч.

А сейчас она раскачивается взад-вперед, сидя на полу, и ее вечернее платье залито кровью.

Стало немного светлее. Выжившие приходили в себя и зажигали карманные фонарики. Вот мужчина в форме летчика пытается встать – ему по колено оторвало ногу… Вот паренек, который, наверное, совсем недавно начал бриться, силится поднять свою стонущую партнершу по танцу… Вот женщина в расшитом пайетками платье ползает по обломкам… «Чарли», – вспомнила Озла. Он лежал навзничь на танцполе. Взрывной волной ему вышибло легкие прямо на китель. Почему бомбы убили его, а ее только отбросили? Совершенно необъяснимо. Встать не получалось, ноги отказывались повиноваться. Кто-то шумно спустился по лестнице. Послышались крики, топот, заплясали лучи фонариков.

– Будьте добры… – попыталась она обратиться к мужчине, который, проскочив мимо нее, перебегал от трупа к трупу. – Не могли бы вы помочь…

Но мужчина пришел не помогать – сорвав браслеты с окровавленной руки какой-то женщины, он стал рыться в карманах изуродованного торса около сцены в поисках бумажника.

Озла не сразу поняла, что происходит. Это был мародер… он грабил трупы… этот человек вошел в помещение, набитое мертвыми и ранеными, чтобы украсть их драгоценности…

– Ты… – Озла с трудом встала на ноги, выплевывая возмущение, как осколки стекла. – Ты… перестань…

– Дай сюда! – Молодой светловолосый мужчина потянулся к ней, и боль пронзила Озлу насквозь: он вырвал из ее уха серьгу. – И это давай, – добавил он, хватая красивый флотский значок Филиппа.

– Не трогай! – закричала Озла. Руки и ноги ее не слушались. Бретелька платья затрещала и порвалась.

И вдруг чей-то голос прорычал:

– Отстань от нее!

В следующий миг бутылка шампанского описала короткую дугу в мелькавшей огоньками темноте, послышался звук, будто фарфоровая тарелка разбилась о каменный пол, и напавший на Озлу мужчина свалился без сознания. Она почувствовала, как ее осторожно трогают за предплечье:

– С вами все в порядке, мисс?

– Филипп… – прошептала она. Ей удалось спасти его значок; она так крепко сжимала его в кулаке, что острые края врезались в ладонь.

– Я не Филипп, милая. Как тебя зовут?

– Оз… – начала она, но зубы так стучали, что она не смогла договорить собственное имя.

– Как Озму из страны Оз? – У мужчины был легкий, умиротворяющий голос. – Садись-ка, Озма, я проверю, нет ли повреждений. А потом доставим тебя обратно в Изумрудный город в полном порядке.

Направляя луч карманного фонарика, он провел ее к ближайшему стулу. В глазах расплывался туман, и Озла не могла толком разглядеть мужчину – лишь то, что он худощавый, высокий, темноволосый. Под шинелью виднелась военная форма.

«Кто такая Озма из страны Оз?»

Напавший на нее мужчина валялся среди обломков.

– Он… он мертв? – передернулась Озла.

– Какая разница. Господи, ну и кровищи у тебя на голове… не разобрать, есть ли там рана. – Он поднял бутылку шампанского, которой ударил мародера, откупорил и стал осторожно лить на волосы Озлы. По ее шее потекли окрашенные в розовый пузырьки, все еще холодные после ведерка со льдом. Она задрожала и расплакалась:

– Филипп…

– Это твоего парня так зовут, Озма? – Теперь мужчина занялся ее затылком, перебирая мокрые от шампанского пряди. – Похоже, это не твоя кровь. Не шевелись, к нам уже идут спасатели…

– Филипп, – всхлипнула Озла. Она имела в виду беднягу Чарли, но язык отказывался произносить правильное имя. Надо встать – ей следовало помогать, искать повязки для остальных, что-нибудь делать, – но ноги по-прежнему не слушались.

– Не двигайся, моя хорошая. У тебя шок. – Сбросив с себя шинель, темноволосый мужчина накрыл плечи Озлы. – Попробую найти твоего Филиппа.

«Его здесь нет, – подумала Озла. – Он в Средиземном море, по нему стреляют итальянцы». Но добрый самаритянин отошел прежде, чем она успела ему это объяснить. Теперь он склонился над лежащим у стены капитаном королевских ВВС, стянул скатерть с ближайшего столика и, разодрав ее на полосы, стал перевязывать его раны. А потом его заслонила стайка спотыкающихся, заплаканных танцовщиц из кордебалета в перьях и стразах – вероятно, они были за кулисами во время взрыва…

Время утекло куда-то вбок. Озла очнулась уже на носилках, все еще укрытая чужой шинелью, санитары несли ее вверх по лестнице. На улице ее снова осмотрели.

– Можем отвезти вас в больницу, мисс, но вам придется прождать несколько часов, пока там разберутся с тяжелоранеными. Мой вам совет – отправляйтесь домой, искупайтесь, а наутро сходите к своему доктору. Вас кто-нибудь ждет дома?

«В каком смысле “дома”?» Так переспросил Филипп в «Кафе де Пари» в новогоднюю ночь. «Дом – это везде, куда пригласили или где живет очередной кузен». Стоя в окровавленных бальных туфельках на усеянной щебнем улице, Озла понятия не имела, где ее дом. Она была канадкой, но жила в Британии, отец под могильным камнем, мать в гостях где-то в Кенте, она квартировала в Блетчли, у нее была тысяча друзей, готовых предложить ей свободную кровать, но дом? Нет. Дома у нее не было.

– В «Кларидж», – с трудом выдавила она. По крайней мере, в пустующих апартаментах матери можно будет принять ванну. А чтобы не опоздать на смену в Блетчли-Парке, придется сесть в «молочный» поезд на рассвете.

В гостинице она еще долго не раздевалась – не могла заставить себя трогать окровавленные крючки на спине любимого, безнадежно испорченного вечернего платья; не могла сбросить поношенную мягкую шинель, которая держала ее в своих теплых объятиях.

Она не знала даже имени того доброго самаритянина – а он не знал ее. «Садись-ка, Озма… доставим тебя обратно в Изумрудный город в полном порядке».

– Чье это, мисс Кендалл? – спросила на другой день миссис Финч. Обычно после смены она принималась за Бетт – подстерегала дочь в дверях и тут же заявляла, что если та «наконец-то доделала свою такую важную работу», то пусть пойдет и начистит ложки, – но на этот раз квартирная хозяйка поджидала Озлу. В руках она держала ту самую шинель – Озла, вернувшись, повесила ее на крючок. Миссис Финч прищурилась, разглядывая вшитую в воротник метку. – «Дж. П.Э.Ч. Корнуэлл», – прочла она. – А кто это?

– Понятия не имею, – ответила Озла. Забрав шинель, она поковыляла к себе в комнату, будто восьмидесятилетняя старуха. Суставы ныли; она ни минуты не спала и прямо с лондонского поезда отправилась на дневную смену. Ее по-прежнему преследовал запах крови и шампанского.

– Что с тобой? – спросила Маб, входя в комнату следом за ней и снимая туфли. – Ты так странно двигаешься…

У Озлы не было сил объяснять. Она пробормотала какую-то отговорку и забралась на узкую кровать. Содрогаясь всем телом, обхватила руками шинель – та пахла вереском и дымом. «Хочу домой», – невпопад подумала она. Ей было уже недостаточно просто бороться, исполнять свой долг перед этой страной, которую она так любила, и развлекаться, когда получалось. Вымотанной и напуганной Озле Кендалл до боли хотелось увидеть дверь, в которую можно войти, – дверь, за которой ее ждали чьи-то объятия.

Она хотела домой и совершенно не знала, где он, этот дом.

Глава 16

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАРТ 1941 ГОДА

Парни из БП, мой вам совет: если встречаетесь с двумя девушками одновременно и пытаетесь утаить одну от другой, соблюдайте конспирацию. Иными словами, не ведите в «Одеон» в Блетчли белокурую секретаршу, если обычно ходите туда же с темноволосой амазонкой, с которой встречаетесь у озера во время перерыва на чай. Не то однажды оная амазонка поймает вас с поличным…

– Мерзкий вонючий лягушонок, – пробормотала Маб, с особой злобой нажимая на каждую клавишу своего «Тайпекса». Месяц за месяцем она ходила в кино и на ужины с Эндрю Кемптоном, изображая страшную заинтересованность, когда он нудел о внутренней оболочке своего желудка и о том, как у него мерзнут пальцы на ногах. Ну да, может, он и был скучноват, но Маб показалось, что при этом он добросердечен, рассудителен и честен. Тот, кто даст ей чувство довольства жизнью и постоянство. Он сказал, что больше ни с кем не встречается; намекал, что подумывает представить ее своим родителям. И все это время путался с машинисткой из особняка!

Вот тебе и честность. Судя по всему, он воспринимал Маб просто как девушку, с которой можно поразвлечься без всяких обязательств.

«Все мужчины так о тебе думают, – ядовито прошипел голос у нее в голове. – Дура! Дешевая шлюха!»

На секунду она снова ощутила его дыхание на своей щеке – его, мужчины, который это сказал. Но тут же отпихнула воспоминание в дальний угол, где ему и было место, и склонилась над «Тайпексом», настраивая роторы согласно сегодняшним параметрам для «красных» сообщений. У нее оставалась еще куча кандидатов в женихи – мужчин, которые не будут прикидываться, а действительно окажутся добрыми, рассудительными и честными.

Маб закончила перепечатывать донесение, наклеила полоски текста на бланк, подышала на замерзшие пальцы. Холод в корпусе стоял как на Северном полюсе, работницы отдела дешифровки горбились над своими «Тайпексами», до ушей закутавшись в пальто и шарфы. Теперь машинок стало больше, не две, как вначале. Слава богу, уже не требовалось бегать по улице, относя расшифрованные донесения в отдел перевода и анализа, – его перевели в соседний корпус, и работавшие там спецы немедленно придумали способ быстро передавать бумаги. Маб взяла прислоненную к столу метлу, громко постучала по деревянной заслонке в стене, затем отодвинула заслонку и крикнула в открывшуюся нору: «Эй, просыпайтесь!» «Отвали!» – заорали в ответ из Третьего корпуса, но из темного провала со стуком выполз деревянный лоток. Маб положила в него стопку бумаг, потянула за проволоку, отправляя лоток обратно, и вернулась к машинке.

В середине следующего расшифрованного рапорта обнаружилась какая-то мешанина, но времена, когда Маб приходилось передавать бракованные депеши кому-то поопытнее, были давно позади. Значит, либо сбой машины, либо радиосигнал прервался при перехвате, заключила она. Дозвонившись до отдела регистрации, Маб попросила тамошних служащих посмотреть в реестре входящих – если сообщение перехватили и записали дважды, часто удавалось обнаружить отсутствующие блоки кода во второй версии записи.

И тут в отдел дешифровки ворвался молодой человек в свитере с вывязанным узором.

– Мне нужна ваша самая высокая девушка, – выпалил он с порога. – В Одиннадцатом корпусе новая операция – нам прислали семерку из ЖКМК, но требуется восьмая, причем ростом как минимум пять футов восемь дюймов. Кто тут самая рослая?

Все обернулись к Маб, и она встала, продемонстрировав свои пять футов одиннадцать дюймов.

– Отлично. Захватите свои вещи.

– Это на время или…

– В нашем дурдоме разве разберешь? Давайте, быстренько.

Насупившись, Маб взяла сумочку. Нельзя сказать, чтобы она горела желанием покинуть отдел дешифровки в Шестом корпусе. Конечно, работать приходилось без продыху, но за почти девять месяцев она успела научиться хорошо выполнять свои обязанности. Со временем она поняла, что девушки из этого отдела были не просто машинистками: требовалось немало воображения и опыта, чтобы взять испорченное сообщение и подкрутить то так, то эдак настройки ротора, пока текст не станет понятным, или просмотреть вероятные ошибки в морзянке и отыскать то место, из-за которого пошел насмарку весь текст. Приятно было видеть, как в результате пятибуквенная галиматья упорядочивается под ее пальцами в аккуратные цепочки немецких слов.

Ну мало ли что она находит приятным; работать надо там, куда посылают. Маб поспешила к Одиннадцатому корпусу по посыпанной гравием дорожке, щурясь под бледным весенним солнцем. Скоро день рождения Люси; она договорилась об увольнительной и собиралась съездить с тортом в Шеффилд. К счастью, Люси теперь живет там с теткой – по крайней мере, пока силы люфтваффе продолжают утюжить Лондон. Бедной Люси не нравились ни Шеффилд, ни тетка – у той было четверо своих детей, и ей совсем не улыбалось кормить лишний рот (возражения улетучились, как только Маб пообещала каждую неделю высылать ей часть своего жалованья). Пусть Люси и скучала вдали от дома, но она хотя бы в безопасности. Мать наотрез отказалась уезжать из Шордича, и каждое утро Маб просыпалась с мыслью, не сегодня ли она узнает, что жилище матери разметало бомбой.

– Славно, вот и замена!

Кто-то втянул Маб в Одиннадцатый корпус – это оказался мужчина, которого она помнила по очереди за чаем у киоска, устроенного Институтами флота, армии и авиации. Гарольд… Как-то-там. В новом корпусе было душно и зябко, теснее, чем в Шестом, и отсутствовали перегородки, просто большое помещение, одновременно гулкое и странно тесное. Девушки из Женского королевского морского корпуса выстроились вдоль стены и таращились на чудовищные агрегаты, которые громоздились в центре комнаты.

– Барышни, – обратился к ним Гарольд Как-бишь-его, – познакомьтесь. Эти машины называются «бомбами».

Больше всего они походили на платяные шкафы бронзового цвета – гигантские штуковины, не меньше шести футов в высоту. Спереди топорщились ряды барабанов по пять дюймов в диаметре, с буквами алфавита по краю. В плохо освещенном корпусе «бомбы» выглядели как тролли под мостом или великаны, превращенные солнцем в валуны. Маб застыла, глядя на них в изумлении, а Гарольд продолжал:

– Барышни, вы нам будете помогать взламывать немецкие шифры. А чтобы дело шло быстрее, те из наших ребят, что посообразительнее, придумали вот эти машины. Работать с такими чудищами довольно нудно, при этом требуется предельная точность. Поэтому мне позволили рассказать вам о них немного больше обычного. – Гарольд погладил гигантский шкаф по боку, как собаку. – Каждый шифр предполагает множество возможных настроек шифровальной машины, а пока мы не угадаем эти настройки, нельзя продвинуться в дешифровке. Но вручную выходит очень уж медленно. Так вот, сии монстры здорово ускорят дело, и вы нам в этом поможете. Наши умники будут посылать вам нечто вот такое, – он поднял сложную схему, сплошные цифры и буквы; в Шестом корпусе Маб не видела ничего подобного. – Это называется «меню».

– А почему, сэр? – осмелилась спросить девушка из Морского корпуса.

– Вероятно, потому, что «меню» звучит убедительнее, чем «мы тут вроде что-то вычислили, но сами не уверены». – Гарольд поправил очки. – Итак, смотрите в меню, втыкаете штекер в заднюю панель в точности как на схеме – гнезда должны соответствовать положению в меню. Потом запускаете машину, и пусть она себе пашет. Каждый барабан «бомбы», – он показал на ряды дисков на ближайшей машине, – проверяет тысячи возможных настроек «Энигмы» быстрее, чем любой человек вручную. Барабан подбирает один возможный вариант настройки роторной проводки и алфавитного кольца, а также возможное соответствие для одной буквы с коммутационной панели. Остается всего ничего – проверить еще несколько миллионов миллионов возможных настроек для других возможных вариантов букв с коммутационной панели. Когда машина наконец останавливается, настраиваете проверочную машинку согласно окончательному положению «бомбы», убеждаетесь, что ответ не ложноположительный, ну и так далее. Если оказывается, что он не ложноположительный, сообщаете спецам в соответствующих корпусах, что вы взломали настройки для этого ключа. А потом втыкаете штекеры согласно следующему меню и новому ключу. Вопросы есть?

«Еще бы их не было», – подумала Маб. Но здесь не было принято задавать вопросы; в БП полагалось промолчать и пробовать справиться самостоятельно.

– Мисс Чурт и кадет Стивенс, вот ваша машина. Кто-то окрестил ее Agnus Dei[40], можно просто Agnus.

«Агги», – уже с неприязнью решила Маб. Задняя панель машины выглядела так, как если бы корзинку с вязанием скрестили с телефонным коммутатором, – бесчисленные висящие штекеры и длинные багровые косы переплетенных проводов, похожие на спутанную пряжу, змеились между рядов букв и цифр. Стивенс казалась не менее озадаченной, чем Маб.

– Я записалась в Морской корпус, потому что думала, меня пошлют куда-то за моря, где будет красивая жизнь, – прошептала она на ухо Маб, пока Гарольд показывал, как с помощью пинцета распутывать кусочки проволоки. – На Мальту или, скажем, на Цейлон. И лейтенанты будут мне там подавать коктейли. А вместо этого барахтаюсь в проводах посреди Бакингемшира!

– Выбраться отсюда не так уж просто, – ответила Маб, не отрывая глаз от «Агги». – Из БП переводят только беременных или сумасшедших – выбирай, что тебе больше по душе.

Обслуживание «Агги» напоминало служение раздражительному механическому божеству. Битый час Маб устанавливала на место тяжелые барабаны, у нее уже ныли руки. Пальцы то и дело попадали в тугие прищепки, которыми крепились барабаны. Коммутационная панель вообще внушала ужас: Маб приходилось сражаться с путаницей проводов и штекеров, да так, чтобы не допустить короткого замыкания, и при этом сверяться с меню, которое смахивало не то на мудреные диаграммы, не то на заклинание для оживления мертвецов. Когда ее шарахнуло током уже в четвертый раз, Маб дернулась, потирая пальцы, и, бормоча проклятия, запустила машину. Если все «бомбы» работали одновременно, гул в Одиннадцатом корпусе стоял невероятный – казалось, гигантские молоты бьют по наковальням прямо у тебя над ухом.

– Пока ждете остановки машины, занимайтесь остальными барабанами, – прокричал Гарольд, пытаясь перекрыть шум.

Маб открывала барабан за барабаном – внутри торчали расположенные кругами пучки проволоки – и орудовала пинцетом, чтобы ни один пучок не касался другого, иначе закоротит. Не прошло и часа, а пальцы у нее уже были исколоты медной проволокой, глаза щипало от пристального вглядывания во внутренности машины.

– А что будет, если проводки в барабанах случайно коснутся друг друга? – спросила она, перекрикивая гул.

– Не допускайте этого, – только и ответил Гарольд.

Маб трудилась, чувствуя, как пот бежит по ноющей спине; запястья и манжеты платья лоснились от брызг машинного масла, летевших во все стороны из-под барабанов. Когда «Агги» остановилась и ни один барабан больше не вращался, Маб разогнулась и убрала со лба мокрые от пота волосы.

– Мы ее сломали? – спросила она. Прочие машины продолжали жужжать.

– Нет, она вам показывает, что пора проверить результат. – Гарольд продемонстрировал Стивенс, как снимаются показания с другой стороны «бомбы» и прогоняются через проверочную машинку. – «Агги» определила настройки, – объявил он. – Готово! Снимайте с нее всё, вставляйте новые барабаны и подключайте следующее меню. Молодцы.

Он сунул Маб в руки новую диаграмму. Она догадалась, что это армейский шифровальный ключ, поскольку видела это название и прежде, на сообщениях, которые печатал ее «Тайпекс» в Шестом корпусе, но остальное содержание меню оставалось загадкой. Маб очутилась на более раннем этапе витка, который описывала полученная в Блетчли информация, – этап, где благодаря машинам выдавались те самые блоки по пять букв, впоследствии попадавшие к девушкам из отдела дешифровки.

Маб невольно вздрогнула. Все-таки труд в отделе дешифровки еще худо-бедно походил на нормальную работу: полное бюро женщин, барабанящих по «Тайпексам», не так уж отличалось от машинописного бюро в каком-нибудь офисе, где машинистки щебечут о том, какая чудесная картина «Унесенные ветром», – ты уже видела? А здесь, в этом шуме, не поболтаешь, и никто не станет восхищаться твоим платьем в помещении без окон, где воняет нагретым машинным маслом, где и с тебя, и со всех остальных ручьем льется пот. Маб трудилась с четырнадцати лет и уже понимала, что никакая на свете работа не могла показаться более ненормальной, чем эта. Она воткнула последний штекер и сделала шаг назад.

– Запускаем.

– Перерыв на обед! – наконец объявил Гарольд половине девушек. – Через час смените напарниц.

Но Маб хотелось не еды, а свежего воздуха. Девушки из Морского корпуса потянулись к киоску за чаем, а Маб просто повалилась на заросший травой берег озера. В ушах звенело после четырех часов издаваемого «Агги» шума, исколотые пальцы щипало. Она закурила сигарету и достала новую книгу, но ее хватило лишь минут на пять. В этом месяце Безумные Шляпники выбрали для обсуждения томик стихов. Книга лаконично и угрожающе называлась «Увязшие» – это была поэзия из окопов Великой войны, – а пятистопные ямбы выстукивали тот же ритм, что и барабаны «бомбы».

– Нет уж, спасибо, – произнесла она вслух, отбрасывая книгу в траву.

– Мне эта книга тоже не очень нравится, – раздался у нее за спиной мужской голос.

Откинув голову, Маб разглядела измятый костюм и широкое лицо с улыбчивыми морщинками. Где-то она его уже видела…

– Когда мы с вами впервые встретились, было очень темно, – пояснил он с улыбкой. – Вы сменили мне колесо посреди полночной дороги. Надеюсь, туфли пришлись вам впору?

– Отлично подошли, благодарю вас. – Маб улыбнулась в ответ, вспомнив, кто это такой. Правда, его имя по-прежнему от нее ускользало. – Вам вовсе необязательно было их присылать.

– Не стоит благодарности.

– У вас случайно не найдется сигареты? – У Маб осталась всего одна, и она сильно подозревала, что будет очень в ней нуждаться в конце смены. Он достал портсигар. – Я думала, вы не работаете в БП, – добавила она.

– Ну да, я работаю в Лондоне. Меня сюда прислали по кое-какому делу.

В министерстве иностранных дел? А то и в МИ-5? Тут периодически появлялись безымянные посланцы из Лондона с кожаными папками для документов и спецталонами на бензин. Маб оценивающе разглядывала этого шатена, а он молча созерцал озеро. Хорошая обувь, серебряный портсигар, довольно приятная улыбка. Как же его зовут? Она не хотела признаваться, что напрочь забыла.

– Не любите поэзию? – спросила она, кивая на брошенный томик.

Он неопределенно пожал плечами.

– Фрэнсис Грей не то чтобы плох, – сказала Маб. Образованным мужчинам из Лондона нравились девушки, способные говорить о метафорах и сравнениях, просто надо было казаться немного менее осведомленной, чем они. – Взять хотя бы это: «Колючих звезд на небесах не счесть» – хорошо ведь сказано. Просто тема довольно банальна. Ну согласитесь, сравнивать окопы с жертвенником как-то не особо оригинально, правда?

– Избито, – согласился он. И снова умолк.

– В этом месяце книжку Грея обсуждают Безумные Шляпники, – снова попыталась завязать разговор Маб. – Так называется литературный кружок БП. – Он ответил ей еще одной из своих приятных улыбок, но продолжал молчать. Язык проглотил, что ли? Маб решила, что все равно ничего не добьется, и загасила сигарету. – Боюсь, мой перерыв на чай подошел к концу.

– Вам действительно не нравится поэзия Грея? – спросил безымянный шатен. – Или вы просто шутите?

– Не скажу, что совершенно не нравится, но до Уилфреда Оуэна ему далеко. Не его вина – он ведь, кажется, был еще совсем ребенком, когда это написал? – Из тех мальчишек, которые прибавили себе лет и попали в армию слишком рано, припомнила Маб обрывки биографии автора. Она поднялась на ноги и запихнула книгу в сумочку. – Я, например, понятия не имела о поэзии в семнадцать.

– Шестнадцать.

– Простите?

– Ему было шестнадцать. Послушайте, а вы не согласились бы сходить со мной поесть карри, когда у вас в следующий раз будет увольнение? Я знаю очень приличный индийский ресторан в Лондоне.

– Обожаю карри! (Маб не ела его никогда в жизни.)

Он смотрел на нее снизу вверх с легкой улыбкой и, казалось, совершенно не стеснялся того, что она была на полголовы выше. Странно, обычно коротышки вели себя иначе.

– Когда у вас ближайший выходной, мисс Чурт?

– В понедельник. И мне очень стыдно, но я никак не припомню вашего имени. – Маб действительно было неловко в этом признаться.

– Фрэнсис Грей, – сказал он, приподнимая шляпу. – Сотрудник министерства иностранных дел и посредственный поэт, к вашим услугам.

Глава 17

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАРТ 1941 ГОДА

Поскольку редакция ББ не осмеливается написать ни слова о недавних слухах на тему ожидаемых событий в Средиземном море, получается, что главная новость недели – таракан, обнаруженный в пудинге, который в столовой подали ночной смене…

– Матушка, я ведь опоздаю…

– Не потрудишься ли намочить мне еще одно полотенце, я положу на лоб… Словно клинья в виски вбивают…

Миссис Финч лежала с закрытыми глазами в затемненной комнате. Бетт понеслась за полотенцем.

– Но теперь мне действительно пора…

– Что ж, и на том спасибо, Бетан, – простонала мать. – Я понимаю, для матери у тебя времени нет… Но так горько, когда тебя бросают одну…

К тому времени, когда ей удалось наконец освободиться, Бетт чуть не плакала от досады. Она поспешно натянула кофту. Отец укоризненно покачал головой:

– На работу уходишь? А кто же приготовит матери чашку чаю?

«Ты и сам мог бы поставить чайник на плиту», – не сдержавшись, подумала Бетт, выбегая из дома. Однако когда она ворвалась в Коттедж, восклицая: «Простите, я опоздала, простите…» – досада и гнев успели испариться, а мозг очистился от всего лишнего. Удивительно, как быстро это теперь происходило: за время, которое требовалось Бетт, чтобы добежать от двери дома до двери Коттеджа, ее мышление запирало за совсем другой дверью все, что касалось дома. Там оно и дожидалось ее возвращения.

– До полуночи у нас будет не хватать рук, – сказала Пегги из-за соседнего стола. – Джин свалилась с гриппом, Дилли снова ругается с Деннистоном, так что налегай.

Бетт достала свою таблицу крибов и карманный итальянский словарь, теребя кончик косы. Что-то назревало в Средиземном море – возможно, важное. Как жаль, что итальянские флотские сообщения так сложно зашифрованы, да и немногочисленны, едва есть за что ухватиться… Разложив родды, Бетт легко взломала пару донесений, но вздохнула при виде следующей выуженной из лотка бумаги. Сообщение было коротким, а с короткими всегда приходилось долго возиться. Лишь в десять вечера она ощутила победный «щелк!». Обычно она не вчитывалась в расшифрованные строчки – там было что-то написано по-итальянски, а она не знала языка, – но на этот раз содержание оказалось вполне понятным.

– Пегги, – похолодев, прошептала Бетт.

Пегги подошла. И застыла, прочитав нацарапанный карандашом перевод.

– «Сегодня, 25 марта 1941, день минус три». – Каждое слово будто жалило губы Бетт. Она подняла глаза на Пегги: – Что должно произойти через три дня?

– Мы завалены срочной работой. – Бетт заставила себя смотреть прямо в глаза начальнику Восьмого корпуса. – Пришлите всех, без кого можете обойтись.

В Коттедже Пегги тут же заняла телефон. Она позвонила Дилли, вызвала, несмотря на грипп, Джин, вызвала всю их команду, а Бетт отправила в Восьмой корпус за подкреплением, заявив: «Они то и дело одалживают наших, пусть теперь окажут услугу нам». В другое время Бетт топталась бы на пороге, сгорая от смущения, не в силах выдавить ни слова, но в мыслях она так и не вышла из вращающейся спирали кода, той, которая вытягивала ее из нескладной, неловкой повседневной Бетт.

– Пожалуйста…. – добавила она.

– А, чтоб вас… – Начальник корпуса подавил пару неучтивых выражений. – Забирайте Гарри Зарба, а больше никого отдать не могу.

Бетт кивнула. Обхватив себя руками – весенняя ночь была зябкой, – она дождалась, пока в дверь не протолкнулся Гарри в одной рубашке.

– Привет, – весело сказал он. – Нужна помощь с перепиской макаронников? Мне можно говорить «макаронники», – пояснил он, заметив, как поморщилась Бетт. – Меня самого нередко так обзывают – спасибо, хоть не черномазым. Когда у тебя кожа чуть темнее мучного клейстера и ты живешь в доброй старой Англии, это неизбежно. Возьми-ка. – Он собирался влезть в свой не слишком респектабельный пиджак, но вместо этого набросил его на плечи Бетт. Та попыталась отказаться, но он и слушать не стал. – А что за спешка в отделе Дилли?

Пока они шли по темной усадьбе, Бетт объяснила, в чем дело. Она привыкла видеть Гарри на встречах Безумных Шляпников, там он был расслабленным и насмешливым, лежал, опершись на локти, на влажной траве у озера или поедал гренки, роняя крошки на страницы книг. Но во время смены в БП он оказался совсем другим – сосредоточенным, собранным. Внимательно выслушав Бетт, он выразительно приподнял брови.

При словах «Сегодня день минус три» Гарри негромко присвистнул и прибавил шагу – чтобы поспеть за ним, Бетт пришлось почти бежать. Входя в Коттедж, он вынужден был пригнуться под низкой притолокой. Пегги резко кому-то выговаривала в телефонную трубку:

– Мне плевать, даже если твой нос течет, как Темза, немедленно возвращайся на работу!

– Так это и есть знаменитый гарем? – Гарри обвел взглядом помещение, возвышаясь среди стоявших впритык рабочих столов, как взъерошенный великан. – Тогда Хью Александер должен мне два пенса – он бился об заклад, что у вас тут зеркала и элегантно меблированные уборные. Где я могу пристроиться? Похоже, скоро здесь станет тесно.

– Рядом со мной.

Как хорошо, что Восьмой корпус выделил им знакомого, подумала Бетт, а не чужака, который захватил бы ее стол и вогнал ее в ступор от смущения. Гарри придвинул табурет к столу Бетт и уселся напротив. Пряди черных волос падали ему на лоб, карандаш в огромной руке казался прутиком.

– Крибы у нас есть? – спросил он.

Бетт протянула ему таблицу с крибами.

– Вот как по-итальянски будет «английский», «крейсер» и «подводная лодка». И вот родды.

– Inglese, incrociatore, sommergibili, – прочел он с листа. – Господи, ну и издеваемся же мы над итальянским произношением…

Они одновременно дотронулись до стопки депеш, и их затянуло в водоворот.

«Сегодня день минус три». Все громко распевали эти слова, вставая из-за рабочих столов. Потом на смену им пришло «Сегодня день минус два», потому что никто из команды Дилли так и не покинул Коттедж, даже на минутку, даже чтобы сбегать за кружкой «Овалтина»[41].

– Я принесла тебе смену одежды. – Появившаяся в дверях Коттеджа Озла передала Бетт сверток. Ее взгляд упал на Пегги, которая, зевая, спускалась с чердака. – Вы что, прямо тут и спите?

Все по очереди занимали койку на чердаке, когда вообще выпадала возможность поспать. Бетт провела десять часов на своем стуле, пятнадцать, восемнадцать… Она уже почти не различала Озлу – кажется, сегодня та выглядела озабоченной. Бетт пробормотала слова благодарности, сбегала в туалет, где натянула на себя чистое белье и блузку, и вернулась к своему столу. Гарри вручил ей кружку цикориевого кофе и связку роддов.

Нечто важное. Все они это понимали, и девять из восемнадцати сотрудниц Коттеджа не занимались ничем другим. Они вкалывали как сумасшедшие. Дилли так глубоко закопался в свои родды, что его присутствие едва ощущалось. Как-то раз Бетт заметила, что он пытается запихнуть недоеденный сэндвич с сыром в свою курительную трубку, невнятно что-то бормоча над очередным донесением. Она просто взяла трубку из его пальцев, вынула оттуда раскрошенный сэндвич, положила ему на ладонь табак и вернулась на свое место. Джин уже горела в жару; она непрестанно сморкалась, комкая стопку за стопкой носовых платков, но не выпускала из рук родды. Время от времени кто-то погружался в дрему прямо у стола, тогда плечи спящей накрывали одеялом и позволяли ей забыться минут на десять, а потом толкали в бок и напоминали: «Сегодня день минус один».

– Кто у нас командующий в Средиземном море? – спросила одна девушка.

– Адмирал сэр Эндрю Каннингем, – ответила Пегги. – Дилли сказал, что адмирала предупредили: надо ждать важного сообщения.

«Если мы узнаем, о чем речь». Бетт потянулась за следующей стопкой бумаг, но пальцы нащупали дно проволочного лотка. Когда такое случалось, девушки Дилли нетерпеливо перебирали ногами, как скакуны в конюшне, прислушиваясь, не заскрипят ли по гравию колеса. Этот звук означал, что приехали курьеры с полными сумками новых радиосообщений, которые предстояло расшифровать.

– Бетт? – Гарри тронул ее за плечо, и она моргнула. Она так привыкла к его присутствию рядом, что едва замечала. – Прости, мне надо уйти – сыну нездоровится, и жене нужна помощь. Всего на несколько часов…

Бетт кивнула, кусая ноготь. Перед глазами у нее все еще кружились и падали пятизначные блоки кода «Энигмы». Удачное название, ничего не скажешь…[42]

– У тебя хорошо получается, – сказал Гарри, натягивая пиджак. – Просто отлично. Приходится вкалывать на двойной скорости, чтобы за тобой угнаться.

Бетт снова моргнула. С тех пор как она поняла, что работает не так плохо, чтобы ее уволили, она ни разу не задумывалась, хорошо ли работает. Никогда в жизни ничего не получалось у нее хорошо.

– Мне нравится эта работа. – От долгих часов молчания голос у нее охрип. – Я… я ее понимаю.

– И я. – Под глазами у Гарри залегли круги, на лице застыло отрешенное выражение. Бетт догадалась, что он видит ее не лучше, чем она – его. – Я мог бы заниматься этим день напролет и даже не устать, – продолжил он. – Жаль, телесная оболочка мешает. Вот бы стать машиной вроде тех, которые, по слухам, стоят в Одиннадцатом корпусе.

Бетт кивнула. Эти два дня ее тоже раздражало все, что отвлекало от работы, – необходимость проглотить чашку чаю, распрямить ноющую спину. Сейчас она с раздражением поняла, что страшно проголодалась.

– Я тоже могу заниматься этим хоть целый день, – призналась она. – Даже круглые сутки.

– И хорошо, что можем. Это ведь самый важный ресурс, не так ли?

– Что – коды?

– То, что эти коды охраняют, – информация. Ведь не имеет значения, чем воевать – шпагами, бомбами, палками, камнями. От оружия мало толку, если не знаешь, когда и куда его направить.

«И вот для этого нужны мы». Бетт улыбнулась.

Гарри озабоченно покосился на часы:

– Я вернусь через пару часов, но мой начальник корпуса требует, чтобы я шел на свое обычное место, а не сюда. Ужасно жаль, что не смогу остаться здесь и закончить дело…

Бетт с трудом вырвалась из водоворота продолжавших мельтешить перед ее глазами строчек телетайпа.

– Мы дадим знать, если ты нам снова понадобишься. Иди домой.

– Да я только забегу, чтобы измерить Кристоферу температуру, искупать его и в очередной раз объяснить, почему ему нельзя завести собаку. – Гарри состроил огорченную мину. – Жалко разочаровывать малявку. Какой отец не хочет подарить сыну щенка? Но я работаю в ночную смену, а его мать занята в столовой Женской добровольческой службы, так что это просто невозможно.

– Я тоже всегда мечтала о…

Но тут на парковке у бывших конюшен послышался рев двигателей, и Бетт осеклась. Как и остальные девушки, она мигом вскочила на ноги, все ринулись к двери. Они так спешили добраться до новых донесений, что чуть не вырывали сумки из рук курьеров. «Потерпите, барышни, надо же сначала зарегистрировать…» – со смехом успокаивали их курьеры. Когда Бетт вернулась на место, Гарри уже не было, а проволочные корзинки начали снова наполняться.

Одно из новых сообщений оказалось очень длинным, и это было необычно. Все собрались вокруг Дилли, глядя, как он разворачивает его на столе.

– План сражения, – тихо сказал Дилли. – Ставлю свою трубку, что так и есть.

Они переглянулись – девять изможденных женщин, пальцы в чернильных пятнах, ногти обкусаны до мяса. Каждая взяла по отрывку длинного сообщения, а дальше, как думалось Бетт впоследствии, все они немного сошли с ума. Она не помнила ни следующего дня, ни ночи – ничегошеньки. Помнила лишь, как скользили в ее руках родды, вверх-вниз, туда-обратно, и как в уме то и дело раздавалось «щелк!». Время от времени она поднимала голову и видела, что солнце наполовину спустилось к горизонту, потом и вовсе закатилось, и тут же возвращалась к роддам и щелчкам. Когда Дилли велел им остановиться, было почти одиннадцать часов вечера.

– Показывайте, что у вас есть, барышни. Наше время истекло.

Бетт испуганно посмотрела на Пегги. Та ответила ей не менее оторопелым взглядом: как это – истекло?

В полной тишине они снова собрались вокруг стола Дилли, складывая из фрагментов расшифрованное сообщение.

– Там был целый блок, который я не смогла взломать, ни одного щелчка… – бормотала, всхлипывая, кудрявая девушка по имени Филлида.

Пегги обняла ее за плечи.

Авторучка Дилли молниеносно носилась по бумаге – он переводил итальянские строчки на английский. Перед Бетт снова сидел профессор-языковед, которым он был когда-то, в те далекие дни, когда ему доводилось переводить древнегреческие манускрипты, не имеющие отношения к военным тайнам. Прошло много времени, прежде чем Дилли поднял голову.

– Как правило, вас не посвящают в подробности, – сказал он будничным тоном, – но учитывая, как вы все трудились… Итальянский военно-морской флот планирует массированную атаку на британские караваны судов с войсками в Средиземном море.

Никто не произнес ни слова. Бетт посмотрела на свои испачканные графитом пальцы. Они дрожали.

– Крейсеры, подводные лодки, диспозиция, хронометраж нападения… – Дилли бросил авторучку, качая головой. – Здесь почти полный план сражения. У вас получилось, барышни. У вас получилось.

Пегги закрыла глаза рукой. Филлида продолжала плакать, но уже с каким-то бессильным облегчением. Бетт заморгала. Во рту пересохло. Она понятия не имела, как себя вести. «У вас получилось». Нет, это просто невозможно осознать.

«Бетт у нас не слишком смышленая… Жаль, младшая дочка Финчей плохо соображает…»

– Пойду отнесу. – Дилли поднялся, но тут же покачнулся.

Они одновременно потянулись к нему, помогая удержать равновесие. До Бетт внезапно дошло, насколько изможденным выглядит его обросшее щетиной лицо. После стольких часов на посту немудрено, что он едва на ногах стоит. Пожалуй, если присмотреться, он кажется не просто изможденным, а по-настоящему больным.

– Давай я, – вызвалась Бетт.

– Это нужно немедленно отправить в Адмиралтейство по телетайпу, – крикнул ей вслед Дилли. – Господи, только бы Каннингем не напортачил…

Бетт вышла в темень и поначалу даже не поняла, что с неба льет как из ведра. Она не чувствовала ни холода, ни дождя. Едва касаясь ногами земли, она пронеслась по дорожке под башенкой с часами, сжимая в руке план сражения. Она не знала, где находится телетайп Адмиралтейства, поэтому побежала к особняку и рывком распахнула двери. Работники ночной смены подняли головы и увидели, как в вестибюль врывается вместе с порывом ветра и брызгами воды Бетт Финч, задыхающаяся, с прилипшими к лицу волосами. Прижимая к груди бумаги – заветный труд Коттеджа. Ее труд.

– Вызовите вахтенного, – выпалила Бетт, впервые в жизни отдавая приказ. – Вахтенного, быстро!

Она не вернулась в Коттедж за пальто и сумочкой. Пропуск был у нее в кармане, и прямо из особняка она поковыляла к воротам Парка и дальше, по непроглядной дороге, сквозь дождь. Невообразимая усталость прокатывалась по телу волнами, тяжелыми морскими валами вроде тех, что качают в ночи итальянские всплывшие подлодки и крейсеры, вражеские суда, уже готовые атаковать британские корабли… но об этом пусть думает кто-то другой. Адмирал Как-его-там – она не могла вспомнить его фамилию. Она не могла вспомнить ничего, что не напечатано блоками по пять знаков.

Чей-то тихий скулеж из темноты – похоже, от аптеки. Бетт еле расслышала этот жалобный звук, но ноги сами понесли в ту сторону. Она на ощупь пробиралась сквозь дождь. Конечно, все уже давно закрыто – время, должно быть, приближалось к полуночи. Скулеж донесся отчетливее. Она опустилась на корточки, пытаясь что-то разглядеть через упавшую на глаза мокрую челку, и поняла, что этот съежившийся комочек на ступеньках – собака.

Совершенно обессилевшая Бетт растерянно уставилась на жалкое создание. Пес сверлил ее взглядом, дрожа и чуть оскалившись.

Бетт взяла его на руки, пес попытался ее укусить, тощие ребра бедняги тряслись у ее локтя. Дождь зачастил сильнее, а до дома оставалось тащиться по тьме еще четверть мили…

На кухне Финчей горел свет. Мать Бетт сидела у стола в ночном халате, в руках кружка «Овалтина», рядом Библия. Увидев, как Бетт входит на кухню в хлюпающих туфлях, миссис Финч залилась слезами.

– Вот и ты наконец-то – за три дня ни словечка! Я… – Она осеклась, заметив комочек на руках у Бетт. – А это что такое?

Одеревеневшая, еще не успев отогреться, Бетт молча вытянула из ящика стопку белоснежных полотенец и начала вытирать пса. Судя по торчащим серым пучкам шерсти, которые показались из-под полотенца, это был шнауцер.

– Мои лучшие полотенца! На этой твари наверняка полно блох… – пролепетала миссис Финч. – Убери ее отсюда немедленно!

Бетт открыла холодильный ящик. Внутри обнаружилась тарелка с ломтем пирога лорда Вултона[43] – вероятно, отложенный для нее ужин. Она поставила тарелку на пол и в каком-то ступоре смотрела, как полумертвый от голода шнауцер набросился на еду. Голова у него была маленькая, квадратная, с жесткой бородкой, которая делала его похожим на миниатюрного кайзера. Он уплетал пирог, не забывая сердито зыркать по сторонам.

– Я не позволю, чтобы это животное ело с моей воскресной посуды! – Бетт еще никогда не видела мать настолько возмущенной. Мать потянулась к Библии, как к спасательному кругу. – Эта твоя непочтительность, Бетан… «Глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери…»

«Книга Притчей Соломоновых», – подумала Бетт. Миссис Финч протянула ей Библию, но впервые в жизни Бетт ее не взяла. Она слишком устала, чтобы держать тяжелый том на вытянутых ладонях, пока руки не затрясутся, а гнев матери не утихнет. Она просто не могла заставить себя это сделать. Бетт равнодушно оттолкнула книгу и продолжала наблюдать, как пес доедает пирог. Рот миссис Финч открывался и закрывался, она что-то говорила, но у Бетт даже сил не было ее слушать. Старательная мамина помощница куда-то подевалась – видимо, еще не вернулась из трехсуточного погружения в «Энигму». Завтра она извинится.

А может, и нет.

– …И запрещаю оставлять в доме собаку! – закончила мать, стараясь не визжать слишком громко. – Выставь ее на улицу немедленно!

– Нет, – сказала Бетт.

Она взяла на руки не проявлявшего особой благодарности шнауцера и понесла его вверх по лестнице, мимо Озлы и Маб, которые подслушивали на площадке с круглыми от изумления глазами. Оказавшись в своей комнате, Бетт соорудила подстилку из одеяла, попутно равнодушно констатируя, что у пса действительно есть блохи. А после этого Бетт и ее собака уснули как убитые.

До королевской свадьбы одиннадцать дней. 9 ноября 1947 года

Глава 18

Внутри часов

Клокуэлл – обитель оживших мертвецов, подумала Бетт. Пусть врачи и носились с рекреационной терапией и лечебным гипнозом, все равно создавалось впечатление, что мало кто из попавших в женское отделение выздоравливает и возвращается домой. Покорные, одурманенные лекарствами, они оставались здесь навечно и медленно угасали. А потом наступал конец. В Блетчли-Парке ломали немецкие шифры, а в психиатрической лечебнице – человеческие души. Некоторые пациентки действительно были умалишенными, кто-то страдал от настолько резких перепадов настроения, что просто не справлялся с жизнью во внешнем мире. Но за годы заключения Бетт убедилась, что содержат тут и других. Вот женщина, унаследовавшая деньги, на которые зарился ее брат. Он добился, чтобы ее признали невменяемой и заперли в клинике, прежде чем она достигла совершеннолетия и вступила в права наследования… А вот другая: ей поставили диагноз «нимфомания» после того, как она призналась новоиспеченному мужу, что до брака имела нескольких любовников… И еще – молчаливая женщина, которая день за днем только и делала, что играла в настольные игры. Нарды, го, шахматы с облупленными фигурами – до Клокуэлла Бетт не приходилось в них играть, но она быстро научилась у остроглазой пациентки с ухватками гроссмейстера.

– Вам ни о чем не говорит название «БП»? – спросила у нее однажды Бетт за шахматной доской. Ведь в Блетчли-Парк часто вербовали шахматистов. Однако женщина лишь молча поставила ей шах и мат.

В тот день – время было за полдень – они сражались в го в общем зале. Бетт эта игра казалась более сложной и интересной, чем шахматы. Пока они стремительно и яростно атаковали друг дружку, Бетт размышляла, кто в Блетчли-Парке мог быть предателем. Казалось бы, за столько лет раздумий острота этой темы должна была притупиться, но этого не случилось. Ведь речь шла о сотруднике отдела Дилли – значит, ее предал кто-то из друзей.

«Который из них?» Бетт уставилась на доску для го, усеянную белыми и черными камнями. Уже три с половиной года задавала она себе этот вопрос, но так и не определила, кто в команде Нокса оказался черным камушком среди белых. Точно не она сама и точно не Дилли – но все остальные оставались под подозрением.

– Вам пора к доктору, мисс Лидделл. Пойдемте.

Недоумевая, Бетт вышла из зала в сопровождении медсестры. Вроде бы на сегодня не предполагалось планового осмотра.

– А зачем это? – спросила она у врача, изучавшего ее череп.

Он ответил с довольным смешком:

– Мы запланировали кое-что, от чего вы почувствуете себя намного лучше! Вы, голубушка, страдаете от гиперактивного мышления. А чтобы выздороветь, требуется спокойный, незагруженный мозг.

«Незагруженный»? Бетт чуть не сплюнула от возмущения. Первые двадцать четыре года своей жизни она уже провела с незагруженным мозгом. Теперь это прошлое представлялось ей черно-белой кинокартиной. Она хотела не усмиренного, успокоенного сознания, а невозможных задач, которые ее мозг превращал в возможные самым простым способом – выжимая себя до последней капли, пока дело не будет сделано. Четыре года день за днем ее мозг был загружен донельзя, и кинофильм ее жизни прокручивался, раскрашенный в великолепные цвета пленки «Техниколор».

– В каком смысле «незагруженный»? – переспросила она у врача. Тот лишь улыбнулся в ответ. Но позже, когда Бетт уже вернули в общий зал, она уловила краем уха пару странных фраз.

– …Рада, когда эта пойдет под процедуру, – фыркнула та самая старшая медсестра, которой Бетт прижгла руку сигаретой. – Обычно после лоботомии они больше не доставляют беспокойства…

Медсестра понеслась дальше, и Бетт не удалось расслышать ее дальнейшие слова. Впервые за долгое время Бетт забыла о предателе из Блетчли-Парка. Она медленно заняла свое место за доской го. Ее соперница выдвинула вперед черную фишку, как будто Бетт никуда не уходила.

– Вы не знаете, что такое ло-бо-то-ми-я? – спросила Бетт, запинаясь на незнакомом слове и чувствуя себя до крайности неловко.

Она не ожидала ответа, но женщина по ту сторону доски подняла на нее пронзительные черные глазки и резко провела пальцем по виску, как скальпелем.

Йорк

Маб в недоумении терла лоб, слушая знакомый голос в телефонной трубке; по-аристократически отточенные гласные осколками хрусталя впивались ей в ухо.

– В каком смысле «я здесь»?

– В смысле – только что приперлась из Лондона, – пояснила Озла. – Я всего час как в Йорке.

Рука Маб опустилась, неосознанно комкая подол бордовой юбки.

– Я ведь сказала вчера, что не желаю с тобой видеться.

Неожиданный звонок Озлы, квадрат Виженера – все это совершенно выбило Маб из колеи. Она сожгла письмо из сумасшедшего дома, приказала себе забыть о нем и принялась утихомиривать своих галдящих светловолосых малышей, которые никак не могли угомониться после того, как все выходные пробегали по пляжу у подножия замка Бамборо.

– Я здесь, – жестко повторила Озла. – Понимаю, что тебя это бесит, но если уж я приехала, давай все-таки встретимся.

– У меня дел невпроворот, стол к ужину накрываю, – солгала Маб.

На самом деле она занималась совсем другим: изо всех сил отгоняя от себя мысли о зашифрованном послании Бетт Финч, она планировала праздник, который устраивала для себя и дюжины подруг в честь королевской свадьбы. Разумеется, все они нарядятся в свои лучшие платья. Угощение будет в складчину: каждая поделилась полученными по карточкам маслом и сахаром, и радиотрансляция венчания пройдет под сконы и бэйквеллский пирог[44]. Маб знала, что хотя ее муж и не упустит случая посмеяться над одержимыми торжествами женщинами, но и сам он, и мужья подруг тоже будут втайне прислушиваться к прямому эфиру. Мыслям о празднике не удалось полностью прогнать беспокойство, охватившее Маб из-за первого за столько лет упоминания Бетт, но, по крайней мере, благодаря приятным хлопотам утро выдалось таким, какие она всегда ценила и воспринимала с благодарностью. Она еще помнила вечеринки военных лет, неизменно омраченные ноткой отчаяния.

А теперь ее мирный вечер был испорчен.

– Слушай, я вовсе не для того тащилась на север, чтобы на меня фыркали, как на платье утилитарной модели в номере «Вог» о «Новом стиле»[45], – возмутилась Озла. – Я поселилась в «Гранд-отеле»…

– Кто бы сомневался, что ты отправишься в самый шикарный отель Йорка!

– Ну, я догадалась, что не стоит ожидать от тебя восторженных приветствий и приглашения занять гостевую комнату, чтобы заплетать друг дружке косы на ночь и делиться тайнами.

Повисла неловкая пауза. Маб внезапно осознала, что держится за телефонный столик, чтобы не упасть. Она понимала, что принимает происходящее слишком близко к сердцу, но не могла подавить нараставшую панику. Черт побери, она ведь так тщательно погребла все, связанное с Парком, – едва война закончилась, она замуровала те дни в своей памяти, словно за кирпичной стеной.

И вот теперь на другом конце телефонного провода Озла, а Бетт вернулась в ее жизнь в строчках криптограммы.

«Ты никогда не уклонялась от схватки. Никогда в жизни, – сказала себе Маб. – Нечего теперь менять подход». Она посмотрела себе в глаза – над столиком висело зеркало в позолоченной раме, – представляя, что это глаза Озлы.

– Не понимаю, чего ты рассчитывала добиться своим приездом, – сказала она наконец.

– Ну, это как-то слишком, милочка. Ты ведь знаешь, нам нужно откровенно поговорить. О Бетт. – Озла выдержала паузу. – Если ее действительно незаслуженно там заперли…

– Будь она в своем уме, врачи бы ее выписали.

– Врачи считают, что даже у нормальных женщин не все дома, поскольку у нас бывают месячные. Например, твой доктор хоть раз прописал тебе что-нибудь посерьезнее аспирина, если ты не принесла разрешение от мужа?

Маб вспомнила, как рожала сына и как в разгар схваток врач заявил, что она чересчур громко кричит и что наукой доказано, будто с болью при родах можно полностью справиться, если дышать правильно. На его счастье, Маб слишком скрутило, иначе она бы оторвала ему уши и предложила самому преодолевать боль, дыша правильно.

– Я хочу сказать, – продолжала Озла, – если она обращается за помощью к нам после всего, что произошло, значит, она дошла до ручки и ей больше некого попросить.

Во рту у Маб пересохло.

– У меня теперь есть семья. Я не намерена подвергать ее опасности ради женщины, которая меня предала.

– Но она пишет, что мы тоже ее предали. И она не так уж не права.

«Вы передо мной в долгу».

– А что ты думаешь насчет остального? – выпалила Маб. – Ты этому веришь?

Недосказанный вопрос повис в воздухе. «Веришь, что в БП был предатель?»

Долгое молчание.

– Чайная «У Бетти», – сказала Озла. – Завтра в два. Там и поговорим.

Шесть лет назад. Апрель 1941 года

Глава 19

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». АПРЕЛЬ 1941 ГОДА

О чем еще говорить, как не о нашей сокрушительной победе в Средиземном море? С тех пор как наши ребята перебили хребет итальянскому флоту у мыса Матапан, у кое-кого из здешних, должно быть, появилась причина сладко улыбаться! Но, поскольку мы так никогда и не узнаем, кто это, давайте лучше обсудим, вернулось ли китовое мясо в меню для вечерней смены в нашей столовой и которая из эффектных амазонок БП собирается на ужин в Лондоне с неким военным поэтом…

Маб выбросила в мусорную корзину последний выпуск «Блеянья Блетчли» и вышла на улицу, закончив свою смену. «И кто только строчит все это?» Даже начальник отдела кадров не знал, кто именно приносит битком набитую сплетнями анонимную газетенку, которую вывешивали по пятницам на доске объявлений в особняке. Озла ставила на Джайлза, и Маб была склонна с ней согласиться.

– Только посмей еще раз упомянуть меня в своей мутной скандальной колонке, и я с тебя шкуру сдеру, – предупредила она его, поспешно проходя в ворота.

– Кто, я? – ухмыльнулся Джайлз. – Ни пуха ни пера, королева Маб!

Маб довольно улыбнулась. Она заранее тщательно отутюжила свое креповое платье цвета спелых ягод, надела те самые французские туфельки с перепонкой от Фрэнсиса Грея и одолжила у Озлы потрясающую кашемировую накидку. Спеша на станцию, Маб знала, что выглядит лучше некуда. Ведь она, Мейбл Чурт из Шордича, ужинает в ресторане с весьма известным военным поэтом, – вот Ма удивится-то.

Впрочем, он вовсе не выглядел как военный поэт. Ждавшего ее на перроне в Лондоне Фрэнсиса Грея можно было принять за провинциала, совершающего ежегодный вояж в столицу: крепко сбитый, молчаливый, одетый в серый штатский костюм, в руке потрепанная шляпа хомбург. Ничего общего с вальяжными литературными львами. И все же…

– Какая вы очаровательная, – негромко сказал он, окидывая ее взглядом с ног до головы.

– Спасибо.

Мужчина, способный сказать барышне комплимент, не распуская слюни и не запинаясь! Приятная перемена после нескольких месяцев свиданий с неловкими вчерашними студентами. Маб самую капельку возгордилась, взяв его под руку. Вокруг них завивался водоворотом людской поток, сплошь военная и полувоенная форма: вот девушки из ПВО спешат занять свои места у орудий, вот пожарные наблюдатели шагают на ночную смену на куполе собора Святого Павла, все заняты войной… Но только не Маб. Не сегодня. Она садится в такси с мужчиной, который считает, что она очаровательно выглядит, и этот мужчина велит таксисту ехать к «Вирасвами» на Риджент-стрит – индийский ресторан, представляете! Там будут официанты в белых тюрбанах, вокруг все алое и золотое. Впервые за несколько дней Маб удалось забыть о галдящих «бомбах» с их назойливым лязгом. В этот вечер она твердо намеревалась отлично провести время.

Точнее, она попытается отлично провести время. Что оказалась не так уж просто, поскольку треклятый Фрэнсис Грей словно воды в рот набрал.

– Расскажите о вашем творчестве, – начала Маб, как только официант ушел с заказом. – Я обожаю читать, но понятия не имею, каково это – изливать свои мысли на бумагу. – Она подперла подбородок рукой, изобразила восторженно-заинтересованное лицо и приготовилась долго слушать.

– Я тоже не имею понятия, – с улыбкой ответил он.

Она подождала продолжения, но, похоже, ее кавалер не был склонен развивать тему.

– Я знаю, что вы издали «Увязших» после прошлой войны. (Из немногочисленных биографических данных об авторе на задней обложке томика она выжала все, что смогла.) Скажите, вы сочинили эти стихи, когда воевали во Франции?

Он повращал свой бокал в пальцах.

– После.

– Бог ты мой, до чего же юным вы тогда были! (Он записался добровольцем в шестнадцать, за полгода до победы; получалось, теперь ему тридцать девять.) Конечно, в моем районе многие мальчишки прибавили себе лет, чтобы попасть на фронт, но уже сейчас, в эту войну. Наверное, такое желание послужить родине еще прежде, чем окружающие сочтут тебя готовым, вполне естественно.

Он покачал головой:

– Еще успеют набраться ума-разума.

– Интересно, станут ли они тоже поэтами.

– Надеюсь, что нет. В мире и так слишком много плохих поэтов.

– Но вы-то не такой.

– Мне говорили, что тематика моих стихов несколько банальна.

Маб вспомнила их последнюю встречу и с трудом удержалась, чтобы не покраснеть. Сцена вышла как в плохой комедии – книгу критикуют при авторе, не зная, кто он такой. Ну нет, она не собиралась менять теперь свою позицию и курить ему фимиам; если уж он пригласил ее на свидание после того, как она камня на камне не оставила от его пятистопных ямбов, значит, он не ищет фальшивых похвал.

– С точки зрения темы ваши стихи действительно не самые оригинальные, которые мне приходилось читать, – сказала она, заставляя себя смотреть на него якобы с восхищением, – но языком вы владеете великолепно. И это не просто лесть.

– Поверю вам на слово, – сказал поэт. – Уже много лет их не читал.

Официант принес первое. Суп маллигатони, что бы это ни значило, – нечто ярко-желтое, почти фосфоресцирующее. Маб опасливо взялась за ложку.

– Я слыхала, вы были приглашены на встречу с королем по случаю десятилетнего юбилея победы.

– Да.

– И какой он?

Снова улыбка.

– Королевственный.

Маб подавила всплеск раздражения. Ну почему он не хочет с ней говорить? Обычно мужчины на свиданиях болтали без умолку; стоило задать им пару наводящих вопросов, и только держись.

– Для вас, ветерана одной войны, – сделала она новую попытку, – наверное, было неожиданно снова по уши завязнуть в другой. – Суп оказался горячим и острым. Страшно подумать, как будет пахнуть у нее изо рта, если он попробует поцеловать ее на прощанье.

Он горько усмехнулся:

– Войны – явление циклическое. Не стоит удивляться, что они возвращаются.

– А в чем отличие этой?

– Я стал старше.

Ну ладно, не хочет обсуждать ни эту войну, ни предыдущую – можно понять.

– Расскажите о вашей работе в Лондоне – насколько о ней вообще можно рассказывать, – предложила Маб.

– Она скучная. Очень.

«О господи! – с досадой подумала Маб. Нечестно заставлять собеседницу тащить все свидание на себе. – А почему бы вам не спросить меня о чем-нибудь, мистер Грей?»

Но у него явно не было этого намерения, так что оставалось попробовать другую тему.

– А где вы живете, когда не в Лондоне?

– В Ковентри.

– Значит, когда уезжаете домой, можно сказать, что вас сослали в Ковентри[46], – пошутила она.

Он улыбнулся.

– Вы, наверное, уже сто раз слышали все шутки насчет ссылки в Ковентри, – не сдавалась Маб.

Еще одна улыбка и ни слова.

Остатки супа унесли, и его место заняло нечто под названием «цыпленок по-мадрасски». Маб уставилась в тарелку. То, что на ней лежало, было ярко-оранжевого цвета. «Я ем оранжевую пищу в компании немого», – подумала она.

Матапан. Уж о недавном сражении при Матапане он может поговорить. Кто угодно способен выжать из себя пару слов на тему величайшей морской победы Британии со времени Трафальгарской битвы.

– Правда, отличные новости о Матапане?

– Я не в курсе. А они отличные?

– Потоплено три тяжелых крейсера и два эсминца противника, а у нас ни одного. – Маб цитировала прямо из газеты, которую жадно прочла у киоска в перерыве, одновременно поглощая отпущенную по карточкам шоколадку. – Убита пара тысяч ребят Муссолини, а из наших – никого. По-моему, отлично.

Он пожал плечами:

– Если только ты не один из тех тысяч моряков Муссолини.

Та-а-ак. Еще одна тема для разговора потонула с грохотом, совсем как итальянские крейсеры. Начиная терять задор, Маб съела кусочек курицы. Рот обожгло огнем. Она положила вилку и задышала, пытаясь не поперхнуться.

– Чересчур остро? – спросил он.

– Вовсе нет, – удалось ей пробормотать. Лучше умереть, чем потянуться за стаканом с водой.

Он отправил в рот кусочек курицы и прожевал его, не выказывая ни малейшего дискомфорта.

«Ну ладно!» – подумала Маб.

Она откинулась на спинку стула, положила ногу на ногу и сложила горящие губы в улыбку. Он улыбнулся в ответ, продолжая есть. Где-то бренчали на ситаре. Официант унес тарелку Маб со взрывоопасным цыпленком. На столе появился десерт – нечто под названием «халва», совсем не похожее на привычные для Маб пудинги на сладкое, но, по крайней мере, оно не воспламенилось у нее во рту, как бензин. Доев, она положила вилку и снова улыбнулась.

– Вы ведь не выглядите особенно застенчивым, – произнесла наконец Маб. – Так в чем же тогда дело?

Его вилка застыла в воздухе.

– Простите?

– Большинство молчаливых мужчин молчат по причине застенчивости. Но не думаю, что это ваш случай, мистер Грей. Так что объясните мне – есть ли какая-нибудь иная причина, по которой вы участвуете в нашей беседе более чем односложно?

– Я не особо люблю разговаривать о себе, мисс Чурт.

– Хорошо. Это я могу понять, особенно когда работа из тех, которые запрещено обсуждать. Но, знаете, вы могли бы спросить меня обо мне самой или сказать пару слов о погоде или о еде. Потому что, если честно, не слишком-то вежливо, когда вы сидите себе и ждете, чтобы я тащила весь разговор на своих плечах. С какой это стати я должна развлекать вас вечер напролет, а вы как будто не чувствуете себя обязанным сделать малейшее усилие?

– Я ведь не просил вас меня развлекать, – мягко заметил он.

– Обычно это предполагается по умолчанию, мистер Грей. Джентльмен приглашает леди на ужин, она принимает приглашение, и они стараются развлечь друг друга. Уверяю вас, если меня хоть чуть-чуть подбодрить, я могу быть очень занимательной. Например, умею изображать Черчилля лучше, чем он сам, знаю множество разнообразных анекдотов, от затейливых до неприличных, прочла с первого по восемьдесят третий номера из списка «Ста классических литературных произведений для начитанной леди» и могу высказать свое мнение о каждом из них. – Маб отодвинула стул и встала. – Если позволите, я схожу в дамскую комнату. А когда вернусь, не откажусь от настоящего разговора. Можете выбрать любую тему – обещаю ее поддержать, со своей стороны.

Она почти ожидала, что он снова пожмет плечами, но он вдруг ухмыльнулся.

– Вам надо носить шестидюймовые каблуки, – сказал Фрэнсис Грей. – Тогда вы еще ближе подберетесь к росту в семь футов, и эта ваша речь прозвучит еще более похожей на речь королевы, читающей манифест.

– Низенькие мужчины не любят такие каблуки, – парировала она.

– Лично мне нравятся амазонки. – Он провел рукой по своим русым волосам и помедлил. – Я терпеть не могу распространяться о себе, мисс Чурт, и потому решил, что другим тоже неприятно о себе разговаривать. Сам я люблю тишину и поэтому забываю, что у других она вызывает неловкость. Прошу меня простить. Когда вы вернетесь из дамской комнаты, обещаю не быть таким соляным столбом.

Она улыбнулась, сходила подкрасить губы, затем скользнула на свое место, отчасти восстановив уверенность в себе, которой так и сияла в начале вечера.

– А почему вы не любите разговаривать о себе?

Он сделал кислую мину.

– Потому что стоит людям услышать слово «поэт», как им приходят в голову всякие глупости.

– То есть как? А вы разве не поэт?

– В шестнадцать я был идиотом, который сбежал на войну, решив, что там его ожидают захватывающие приключения. Когда я понял, что это не так, я сочинил парочку невыразительных ребяческих стихотворений об окопах – альтернативой было пустить себе пулю в рот. С тех пор я даже лимерика не написал. – Он вынул портсигар. – Никакой я, черт побери, не поэт, извините за выражение. Просто парень на канцелярской работе, который любит тишину.

Она подперла рукой подбородок.

– Ну тогда ладно.

Они поговорили о его родном доме в Ковентри – милом городке, который теперь наполовину снесли немецкие бомбы. Маб рассказала пару забавных историй о своих соседках по квартире.

– Девушка-мышка, которая двух слов не может связать, но работает в самом высоколобом отделе, и канадская дебютантка, способная на простецкие проказы – перестелить простыни соседки «мешком» и вывесить ее трусы за окно на мороз…

Поговорили о том, присоединится ли Америка к войне и наголову ли разбиты итальянцы в Средиземном море. Правда, Маб по-прежнему болтала больше, чем он, но, по крайней мере, он сдержал обещание, задавая вопросы и выслушивая ответы. Когда снова повисла пауза, Маб спокойно позволила ей длиться, глядя на сигаретный дым, кольцами завивавшийся вокруг его квадратных ногтей.

– Вы не обидитесь, если я спрошу, почему вы пригласили меня на ужин, мистер Грей? Я отлично провела время, но… Вы явно за мной не ухаживаете, а если бы вы искали кое-чего другого, то положили бы мне руку на колено еще до того, как заказали суп.

– Я ничего от вас не ожидаю, если вы этого опасаетесь, – ответил он с полуулыбкой. – Вы слишком юная и энергичная для такой развалины, как я.

– Вы вовсе не старый, если вы об этом. Мои сверстники обычно незрелые и скучные. – Мужчинам постарше нравилось, когда им такое говорили, к тому же зачастую это было правдой. Конечно, многие мужчины постарше тоже бывают незрелыми и скучными – и вот это им не так уж и нравилось слышать. – Зачем же вы меня сюда пригласили, если не ожидали ни развлечения, ни амуров? – Ей действительно было любопытно.

– Это напоминание о цивилизации… – Он не договорил. – Мисс Чурт, я видел две войны. Если я могу сидеть в хорошем ресторане, есть хорошо приготовленный карри, смотреть на очаровательную женщину, я воспринимаю это как передышку. Милую маленькую иллюзию.

– Цивилизация вовсе не иллюзия.

– Иллюзия, иллюзия. Вот ужасы – они настоящие. А все это, – он помахал рукой, – так, мимолетность, вуаль.

Маб опешила.

– Какая кошмарная мысль!

– Почему же? На иллюзию приятно глядеть, пока она не растаяла. – Он предложил ей сигарету. – Давайте закажем кофе и вы мне расскажете еще о своей повседневной жизни?

Он сбивал ее с курса, но Маб решила согласиться.

– Моя квартирная хозяйка ведет себя, как персонаж Диккенса, если не Брэма Стокера, потому что ее дочь-мышка взяла в дом уличного пса. Слышали бы вы рыдания мамаши. Не могу сказать, что собака особо милая, – блохастая, да еще и кусается. Но я на стороне псины хотя бы ради того, чтобы увидеть, как эта старая корова вопит от ужаса каждый раз, когда собака входит в комнату, угрожая оставить клочья шерсти на ее кошмарной методистской мебели. – Маб потерла виски дрожащими руками, очень похоже изображая миссис Финч.

Смешливые морщинки вокруг его глаз стали глубже.

– И я ведь вам говорила, что умею изображать Черчилля? – Маб сделала пальцами знак V и пробасила: «Поэтому именно сейчас каждый мужчина и каждая женщина должны быть готовы исполнить свой гражданский долг…»

– Поразительное сходство, – сказал Фрэнсис Грей.

– А вот как моя сестренка Люси упрашивает купить ей пони…

Глава 20

Мистеру Дж. П. Э. Ч. Корнуэллу.

Простите – не знаю, как к Вам обращаться, – но Вы вымыли мне голову шампанским, когда бомба попала в «Кафе де Пари», а до этого стукнули по башке человека, который пытался меня ограбить, и еще потом одолжили мне свою шинель. Тогда у меня все так перемешалось в голове, что я не догадалась спросить Ваше имя. Я обнаружила на Вашей шинели метку «Дж. П. Э. Ч. Корнуэлл», и мне удалось отыскать адрес некоего Дж. Корнуэлла в Лондоне, но отправленная туда бандероль вернулась обратно вместе с пояснительной запиской. Насколько я поняла, Вас отправили за границу вскоре после нашей короткой встречи. Если это письмо Вас найдет (я посылаю его Вашей предполагаемой квартирной хозяйке), позвольте от всей души пожелать Вам удачи в предстоящих сражениях. А если Вам вдруг захочется навестить Озлу Кендалл, когда снова окажетесь в Англии…

Озла помедлила, размышляя, как лучше закончить письмо. Ей вовсе не хотелось, чтобы этот добрый самаритянин решил, будто она выпрашивает у него свидание. Она его почти не помнила, только военную форму и спокойный голос, но ей действительно хотелось однажды пожать ему руку и сказать спасибо за услугу, которую он ей оказал.

…я буду счастлива вернуть Вам шинель при личной встрече – вместе с моей глубокой благодарностью.

– Мисс Синьярд, я бы хотела перевестись в другой отдел. – Озла смотрела начальнице прямо в глаза. – Мои языковые навыки пропадают попусту, пока я подшиваю бумаги и раскладываю карточки по коробкам.

Мисс Синьярд неодобрительно поцокала языком:

– Наша работа может показаться неблагодарной, но это дело большой важности.

– Я отлично владею разговорным и техническим немецким. Уверена, в нашем корпусе найдется должность, где я смогу это применить. – Озла выдала свою самую обворожительную улыбку. Работа показалась ей скучной практически с первого дня, но лишь пережив бомбардировку, она почувствовала, что ей до чертиков надоело это терпеть. Едва не погибнув в «Кафе де Пари», не станет же она тащиться обратно в БП лишь для того, чтобы растрачивать свои добытые непосильным трудом навыки, делая работу, с которой справилась бы любая школьница, способная раскладывать папки по алфавиту. Она, Озла, пока еще жива и намерена употребить данную ей жизнь для большего – например, для того, чтобы активнее противостоять тем чудовищам, которые сбрасывают бомбы. – Вы знаете, что некоторые ребята называют наш отдел «приютом дебютанток»? – спросила она у мисс Синьярд. – Позвольте же мне доказать, что я не просто глупенькая светская барышня, мисс С!

– Мне будет очень жаль с тобой расстаться, Озла, – вздохнула мисс Синьярд. – Но если уж ты владеешь техническим немецким, то, наверное, можно перевести тебя в отдел переводов с немецкого. Я поговорю с мистером Бирчем.

– Благодарю вас, мэм. И Салли Нортон тоже стоит посадить за переводы, ее немецкий не хуже моего.

Салли завербовали в Блетчли-Парк не так давно, этой весной, и, к восторгу Озлы, тоже направили к мисс Синьярд.

– Будут еще какие-то предложения по перераспределению кадров? – усмехнулась начальница.

– Нет, мэм.

Озла и глазом не успела моргнуть, как ее направили в другой отдел все в том же Четвертом корпусе. Там толпа мужчин затрапезного вида, изучавших немецкий в университете, и стайка женщин в монохромных джемперах и кардиганах, «завершивших образование» в Мюнхене и Вене, сидели за длинным столом и переводили расшифрованные сообщения. Они весело помахали Озле и сдвинулись, освобождая место. Тут же перед ней оказалась стопка бумаг.

– С пылу с жару, дешифрованы «Тайпексами», просто перепиши это по-английски.

Озла поплотнее запахнула розовый шерстяной жакет – в корпусе было зябко, бледное весеннее солнце не прогревало обшитые зелеными досками стены – и взялась за первое сообщение. Судя по заголовкам, речь шла о местоположении стаи германских подлодок, охотившихся на английские суда. Донесение поступило со станции радиоперехвата Y в Скарборо.

– А что делать, если чего-то не хватает?

Куски лежащего перед ней текста то и дело обрывались, как будто их не успели дописать.

– Впиши недостающее исходя из контекста. Ничего не поделаешь – не все удается расшифровать.

«А если отсутствует как раз самая важная часть? – подумала Озла, уставившись на пропуск в тексте. – Что, если именно это могло бы спасти чью-то жизнь?»

Что ж, ей хотелось задач посложнее и поважнее – и она их получила. Озла взяла карандаш и раскрыла немецкий словарь. Die Klappenschrank – что это такое?

– Надо было переводиться сюда в конце марта, – сказала ей сидевшая напротив девушка, когда она покончила с первой депешей. – Очень увлекательное чтение, поверь. Вся переписка после Матапана шла прямо к нам!

Озле хотелось сказать ей: «Мой парень был там, при Матапане. Потому что его перевели на “Вэлиент”. Я поняла, что “Вэлиент” участвовал в сражении, только когда мне в руки попала информация об этом в отделе мисс Синьярд. И после Матапана я не получала от него никаких вестей…»

Она оборвала страшную мысль, не давая ей разрастись. Филипп не писал ей, потому что был занят, разве непонятно? А может, он просто ее забыл, дал ей отставку. Ну и ладно. Все, чего ей хотелось сейчас, – это знать, что он в безопасности. А потом уже можно будет волноваться, гадая, бросил он ее или нет.

Ну конечно же, с ним все было хорошо. Ведь что сказал диктор в киножурнале, который она смотрела в тесном зале «Одеона» в Блетчли? В тот раз Озла слушала, оцепенев, как поверх дребезжания триумфальной музыки диктор объявляет: «А вот некоторые из наших кораблей, которые потопили по меньшей мере три итальянских крейсера и три эсминца, а также вывели из строя и, возможно, потопили броненосец, – и все это избежав потерь и урона со своей стороны!» «Избежав потерь…» Однако Озла знала, как по-дурацки оптимистичны бывают такие выпуски новостей. Люди гибли даже на той стороне, которая одерживала сокрушительную победу. У победы своя цена. Каждый день Озла раскладывала цену победы по коробкам из-под обуви, которые заменяли шкафы картотеки в ее отделе.

«Вот пятнадцатидюймовые снаряды, с одного залпа разбившие вдребезги новенький крейсер…» – продолжал восторгаться диктор. Озла вообразила, что может сделать такой снаряд с подтянутым сильным телом и золотистой кожей некоего молодого человека, с умным мозгом внутри его хрупкого черепа, и едва сдержала приступ тошноты. Жизнь – не сказка, принцы умирают так же легко, как все люди.

Но ведь если он погиб, в газетах бы непременно сообщили. Павший в бою принц – новость, и еще какая. А что, если об этом просто еще не узнали?..

Постоянно грызущий ее страх за Филиппа и стал последней каплей, из-за которой Озла взмолилась о более ответственной работе, чем переписывание, подшивание и раскладывание бумаг. Если уж ей суждено так страдать, так бояться, тогда пусть уж, черт возьми, она при этом занимается чем-то поважнее.

– Правда, ужасное зрелище – итальянские военнопленные из выпуска новостей? – спросила она вслух неожиданно для самой себя. – Те, которых наши корабли выудили из моря. Я все думаю – а сколько их еще утонуло?..

Остальные удивленно подняли на нее глаза.

– Это же макаронники, – сказала девушка с прической под Веронику Лейк[47]. – Не хотели, чтобы их топили британские эсминцы, – не надо было поддерживать Муссолини.

– Возможно. И все же… – Раздосадованная, Озла не договорила.

У нее было такое чувство, будто взрывом в «Кафе де Пари» сорвало покрытие с ее отполированного фасада, открыв ее не только для страха, но и для сострадания. Вид несчастных итальянцев в киножурнале чуть не довел ее до слез: она ведь понимала, что на каждого спасенного приходилось двое-трое сгоревших заживо или утонувших. Столько людей умирают каждый день во всем мире… Озле не удавалось отогнать навязчивые мысли о них – об англичанах, французах, ее соотечественниках-канадцах, австралийцах, поляках… И да, даже о немцах и итальянцах. Пусть они и враги, но из их ран тоже течет кровь. Они тоже умирают. Да когда же, черт возьми, все это закончится?

Об этом она, вероятнее всего, узнает прежде, чем покажут в киножурналах, – узнает, когда новость окажется перед ней на столе в ожидании перевода. Невеликое утешение, но все же… Теперь она выцарапала себе место позначительнее в иерархии Блетчли-Парка, и, возможно, именно здесь, опередив остальных, пусть и всего на несколько минут, она первой прочтет, что война завершилась.

– Входите. – На стук Озлы дверь открыла женщина в зеленой кофте. Она выглядела озабоченной. – Я Шейла Зарб. Приятно познакомиться…

Жена Гарри снова куда-то поспешила, прежде чем они успели поблагодарить ее за то, что согласилась принять в своем доме Безумных Шляпников. Дом был тесный и обветшалый, пахло перестоявшим чаем. В соседней комнате орал ребенок.

– Радости семейной жизни… – мечтательно протянул Джайлз, наклоняя голову под притолокой. – Зачем ждать смерти, когда есть вот это?

– Не будь таким злобным, – оборвала его Озла, стыдясь, что не смогла не заметить: выговор жены Гарри выдавал куда менее основательное образование, чем у ее мужа.

«Да и ты сама не будь такой противной», – отругала она себя, пока они с Джайлзом пробирались через узкий коридорчик. И тут Озла действительно почувствовала себя какой-то мерзкой змеей, потому что Шейла Зарб вышла из комнаты, неся на руках ревущего сына. Его ножки, тонкие как палочки, бессильно висели, заключенные в металлические шины, напоминавшие пыточные устройства. Видимо, полиомиелит. Озла училась в школе с девочкой, носившей такие же железки.

– Приветствую вас в сумасшедшем доме! – Гарри вышел в коридор следом за женой и взял на руки ребенка. – Проходите, гостиная вон там. Кристофер, старина, я понимаю, что ты их ненавидишь, но без шин нельзя.

Сынишка Гарри обиженно сморщился, продолжая орать.

– Какой милашка, – прокричала Озла, пытаясь заглушить его вопли. – Сколько ему?

– В январе исполнилось три.

Мальчик выглядел слишком маленьким для своего возраста, худосочный, хилый, более слабый и вялый, чем сверстники. От отца он унаследовал угольно-черные глаза и волосы, но кожа у него была нездорового желтоватого оттенка.

– Я знаю, что нужно этому малому. – Маб вышла из гостиной позади Гарри, держа в одной руке рюмку хереса, а в другой шляпу, символ их кружка. – Хочешь надеть цилиндр Безумного Шляпника? Он ведь волшебный, – дружески предложила она Кристоферу.

Малыш Кристофер прекратил орать и задумался. Маб нахлобучила шляпу ему на голову, Гарри посмотрел на нее с благодарностью, и все они протиснулись в гостиную, где другие Безумные Шляпники передавали друг другу тарелку с гренками и обсуждали томик «Увязшие: военные стихи» Фрэнсиса Грея.

– Я предпочитаю Зигфрида Сассуна, – заявил кто-то.

– Мое любимое у Грея – сонет «Алтарь», просто до костей пробирает…

– Да кому дело до его стихов? Я жажду интимных подробностей о самом поэте. – Джайлз повернулся к Маб с ангельской улыбкой: – Выкладывай, королева фей. Ты с ним уже ужинала, а «Блеянье Блетчли» утверждает, что на той неделе у вас снова свидание…

– Мы просто идем на концерт. И убери свой любопытный нос!

– Простите! – В комнату с опозданием проскользнула раскрасневшаяся Бетт. – Пришлось выгуливать пса. Матушка клянется, что избавится от него, если он нагадит в доме.

– Бетт! – Несмотря на свои габариты, Гарри ловко пробрался к ближайшему стулу и сел, ловко удерживая на коленях Кристофера вместе с его шинами. – Не видел тебя с… ну ты поняла. – Он ухмыльнулся. Бетт вспыхнула и уставилась на чашку, в которую Гарри наливал ей чай.

– Ну и ну, – с озорным блеском в глазах прошептал Джайлз на ухо Озле, – неужто наша тихоня втюрилась?

– Не болтай ерунды, – отрезала Озла, подумавшая ровно о том же.

– А может, и он… – Джайлз заговорил еще тише, чтобы только Озла могла расслышать его на фоне общей болтовни. – Как-никак наша Бетт – девочка неглупая, а я подозреваю, что супружница Гарри не из тех, с кем можно пообщаться на интеллектуальные темы.

– Ты просто невозможный сноб!

Снова появилась Шейла с зажатым под мышкой передником.

– Прости, что оставляю на тебя купание и укладывание, – сказала она мужу, понизив голос, пока остальные передавали друг другу чайник. – Начальник столовой вызывает меня на замену…

– Иди, иди. – Гарри погладил сына по черным волосам. – Я за ним присмотрю.

Наклонившись, Шейла нежно поцеловала Кристофера в щечку, и Озла едва удержалась от слез. Мальчик доверчиво свернулся калачиком на руках у отца. Она бы отдала обе свои ноги взамен такого родного дома в детстве, где можно забираться на чьи-то теплые колени и где целуют в щеку на ночь, – да что там, за какой бы то ни было родной дом, но сейчас. Вот еще одна вещь, которую она поняла после того взрыва в «Кафе де Пари», – до какой степени у нее нет родного дома.

«Ну и что с того? – сердито отчитала себя Озла. – Зато у тебя много всего другого. Даже наконец-то появилась работа, которая по-настоящему имеет значение». А в мире, охваченном войной, поистине только самые ненасытные станут претендовать и на важную работу, и на дом, где тебя ждут после нее.

Изобразив улыбку и не участвуя в обсуждении книги, Озла достала клочок бумаги и начала набрасывать мысли для следующего выпуска «Блеянья Блетчли», который она печатала по средам. «Обсуждение военных стихов Фрэнсиса Грея прошло оживленно – хотя редакция ББ задается вопросом, помогает ли военная поэзия поддерживать боевой дух? После того как ты всю смену переводила, скажем, список погибших с немецких подводных лодок, что тебе больше хочется обсуждать – пятистопные ямбы о растоптанных идеалах “потерянного поколения”, утонувшего в болотах Фландрии? Или все-таки “Дживза и Вустера”?»

К пятнице экземпляры ББ неизменно попадали во все корпуса Блетчли-Парка, где расходились по рукам под взрывы хохота. Пусть нынешней Озле и не удавалось рассмешить саму себя, но, по крайней мере, у нее отлично получалось заполнять еженедельную газету сплетнями, от которых бежали искры по всему Парку.

Глава 21

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАЙ 1941 ГОДА

На днях из отдела Нокса доносилось пение – пьяное, заметим, пение, если редакция ББ не ошибается…

– Вам, барышни, медведь на ухо наступил, – заметил Дилли. – Слава богу, хоть шифры умеете взламывать. – Он вновь взмахнул трубкой, как дирижерской палочкой, и все хором грянули очередную строфу его сочинения, написанного специально к этому случаю:

При Матапане Каннингем

Весь вражий флот разбил.

Помогла ему в этом МАРГАРЕТ,

Потрудившись что было сил:

Она указала пилотам,

Какие суда бомбить.

Пегги Рок с улыбкой покачала головой, когда Бетт и остальные выкрикнули ее имя. Каждой работнице Коттеджа был посвящен отдельный куплет.

При Матапане Каннингем

Весь вражий флот разбил.

Помогла ему в этом наша БЕТТ,

Потрудившись что было сил:

Не найди она самолетов,

Адмирал бы попал в переплет.

– Я не самолеты нашла, – возразила Бетт, – а только координаты…

– Попробуй подбери рифму на «координаты»! – заметила Пегги.

– Пенаты, – немедленно отозвалась Бетт. – Электораты. Директораты…

Пегги запустила в нее винной пробкой. Наконец-то им представился случай по-настоящему отпраздновать свой триумф. В первые дни после головокружительной победы на них свалилась уйма работы, и только сегодня Дилли послал Бетт и Пегги в паб «Восемь колоколов», наказав им купить столько вина, сколько они смогут унести, – сам адмирал сэр Эндрю Каннингем, герой Матапана, намеревался приехать в Блетчли-Парк, чтобы лично поблагодарить Дилли и его команду.

Допев последний куплет, они подняли бокалы в честь своего шефа.

– За Дилли Нокса, – провозгласила Пегги. – Благодаря которому все мы работаем здесь.

Дилли снял очки и часто заморгал.

– Ну-ну… – пробормотал он. – Ну-ну…

Все бросились к нему. Бетт преодолела свою нелюбовь к прикосновениям и обняла всех, до кого смогла дотянуться. От переполнявших ее чувств так сдавило горло, что она едва могла дышать.

– Ой, мамочки, – внезапно воскликнул кто-то в панике, – это не адмирал прибыл? Клянусь, я слышала, как подъезжает авто…

К тому времени, как адмирал Каннингем в своей обшитой золотым позументом форме подошел к ним в сопровождении улыбающегося капитана Деннистона, они успели выстроиться у Коттеджа, очень серьезные, тщательно причесанные и немного осоловевшие от третьесортного шабли. Высокопоставленный гость принялся по очереди пожимать руку каждой. Бетт с трудом заставила себя поднять на него глаза.

– Мы одержали крупную победу в Средиземном море, – сказал адмирал, поднимая стакан с дрянным винцом. – И это полностью заслуга Дилли Нокса и его девушек.

Торжественность минуты была смазана, когда адмирал повернулся к ним спиной: его безукоризненно отутюженный темный китель весь был в меловых пятнах.

– Коттедж только что побелили, – хихикнул кто-то из молоденьких девушек. – Мы его потеснили так, чтобы он потерся об стену.

– Нельзя так обращаться с адмиралом! – пожурила ее Бетт, но почувствовала, что смех всплывает и в ней, как золотые пузырьки: ощущение триумфа и непривычная выпивка ударили в голову.

Наконец герой Средиземноморья понял, в чем дело, и с шутливым огорчением покачал головой. Команда Дилли расхохоталась.

Даже когда Бетт вернулась домой, она все еще улыбалась.

– А вот мне что-то не до смеха, – укоризненно вздохнула мать. – На ужин придется готовить рубец с печенью, если в лавке не найдется хоть одной луковки[48]. Да еще и целая корзина нештопаных носков!

– Давай я займусь носками. – Бетт чмокнула мать в щеку.

«Матушка, сегодня я познакомилась с адмиралом. Он сказал, что его победа – полностью наша заслуга, моя и людей, с которыми я работаю». Ей так хотелось это сказать – и чтобы мать ею гордилась. Но это было невозможно. Оставалось только предложить помочь со штопкой.

– И выведи на улицу эту собаку, – грозно велела миссис Финч, взяв корзину для покупок. – Клянусь, она только и ждет, пока я отвернусь, чтобы насвинячить…

Бетт до сих пор не верилось, что она добилась своего, приютив пса. А все благодаря тому странному, восторженному чувству опустошенности, охватившему ее после взлома итальянского плана сражения… На следующий день мать даже не стала цитировать Вторую книгу Царств. Похоже, там не нашлось подходящей цитаты о дочерях, которые работают по три ночные смены подряд. Видимо, появление собаки показалось ей просто еще одним проявлением необычного поведения Бетт.

– Вы ведь знаете, что взломщики никогда не полезут туда, где есть собака. – Говоря это, Маб сделала мрачное лицо, будто шайки домушников уже положили глаз на дом миссис Финч, а Озла стала рассказывать, что «у принцессы Маргарет есть шикарная собачка, совсем как эта, разве вы не читали в “Татлере”…»

Так что псу позволили остаться, и теперь Бетт вывела его на улицу, а сама устроилась на крыльце с корзинкой носков и принялась штопать, греясь на солнце.

– Странная собачка, – заметила соседка, наблюдая, как шнауцер сердито нарезает круги вокруг безупречно прополотого миссис Финч «огорода победы»[49]. – Как ее звать?

– Его зовут Бутс.

Имя пес получил по чистой случайности. Маб спросила у Бетт: «Как ты его назовешь?» Еще не отошедшая от кодов Бетт ожидала услышать: «Где ты его нашла?» – и пробормотала «Бутс», так как подобрала собаку у аптеки[50].

В калитку бодрым шагом вошли Озла в нежно-розовом пальто и Маб – в серо-голубом. Миссис Финч вышла со двора и направилась в бакалейную лавку.

– Правда, чудесное солнце? – Маб опустилась на крыльцо рядом с Бетт. – А ты в курсе, что в Бедфорде будут танцы? Играет американский оркестр, они знают все последние мелодии Гленна Миллера.

– Кого? – спросила Бетт, роясь в корзинке в поисках подходящих ниток.

– Я же говорила, она понятия не имеет, кто это, – ухмыльнулась Озла, тоже садясь. – У таких, как она, мозги слишком заняты придумыванием всяких гениальных штук, чтобы интересоваться новой музыкой!

– Для того, чем я занимаюсь, не нужна гениальность. Всего лишь нелинейное мышление. Смотрите. – Бетт помедлила и огляделась. Подслушивать было некому. Отодвинув корзинку с носками, она достала из кармана клочок бумаги и быстро что-то на нем нацарапала. – Это шифр Виженера. Дилли велел мне разминаться на нем в свободное время, просто как упражнение по историческому криптоанализу. По работе мы занимаемся совсем другим, так что никаких тайн я не разглашаю. Я вас научу взламывать этот шифр за двадцать минут. – Все еще вдохновленная праздником в Коттедже, вином и адмиральским рукопожатием, Бетт чувствовала непривычное желание поделиться тем, что умела делать. – Сейчас покажу, как его взламывают при помощи ключа. Но можно и без… – И Бетт продемонстрировала девушкам, как это делается.

Маб и Озла ради развлечения попробовали свои силы – и не смогли оторваться. У них ушло на это больше двадцати минут, но в итоге обе взломали шифр.

– Видите? Не так уж и трудно, – заключила Бетт.

– Хотелось бы мне показать это тем парням, которые прохаживаются насчет «приюта дебютанток». – Озла посмотрела на свой шифр Виженера. – Представляете истерику Гитлера, узнай он, что куча девушек скрипит карандашами в Блетчли, выворачивая наизнанку его войну?

– «Думал ты, что вечна слава, но пробил твой смертный час, – процитировала Бетт ироническое стихотворение Дилли, – когда девушки из Блетчли разгадали твой приказ»[51].

– А теперь эти девушки собираются на танцы в Бедфорде, – объявила Маб. – Мы заслужили право развеяться – и ты тоже, Бетт.

– Сама ведь знаешь, она не пойдет, – улыбнулась Озла. – Смешно даже надеяться, дорогуша!

К своему удивлению, Бетт открыла рот и произнесла:

– Нет, пойду.

Не прошло и часа, как она пожалела о своем решении.

– Ты представить себе не можешь, как давно мне хотелось ими заняться, – призналась Озла, атакуя пинцетом брови Бетт.

– Ой!

– Потерпи. Красота требует жертв.

Согнав Бутса с кровати, Маб разложила на ней скудный гардероб Бетт. Осмотрев все, она выбрала темно-синее креповое платье.

– Вот. Здесь только оно не коричневого, бежевого или цвета блохи в обмороке. Никогда не носи этих оттенков, Бетт, ты в них смотришься как тахта. Много бы я дала, чтобы нарядить тебя во что-нибудь яркое…

– Могу одолжить ей сиреневое атласное, – предложила Озла, безжалостно выдергивая волоски.

– Тесновато…

– А твое малиновое креповое?

– Великовато. – Маб профессиональным жестом встряхнула синее платье, расправляя его. – Дам ей мой красный шарфик, получится яркое пятно…

Бетт взвизгнула, расставаясь еще с одним волоском. Всю жизнь она ненавидела, когда на нее глядели, ежилась от любого прикосновения, а теперь ее изучали и ощупывали, словно дойную корову в стойле. Тем не менее манипуляции подруг странно завораживали. Она с сомнением бросила взгляд на себя в зеркало через плечо Озлы. Неужели подругам, как бы искусны они ни были, удастся изменить то, что она сама видела в своем отражении?

– Кожа у тебя отличная, но надо бы добавить цвета, – постановила Озла. – Тональная база «Макс Фактор» плюс капелька моей «Красной победной» помады от Элизабет Арден…

– Матушка говорит, что женщины, которые красят губы, – кокотки.

– И она совершенно права. Из тебя получится отличная кокотка!

– Так, теперь волосы. – Маб расплела длинную косу Бетт и теперь пропускала между пальцами волнистые светло-русые пряди. – Если отхватить дюймов шесть… Да не смотри ты на меня так, я свою сестренку уже не раз стригла.

– Матушка меня убьет!

– Бетт, – строго сказала Озла, – если ты еще раз скажешь «матушка», я тебе так дам, что своих не узнаешь. Расправь плечи! Выше голову! Накрась губы!

– Я передумала. – Бетт попыталась встать. – Не хочу я никуда идти.

Но было слишком поздно. Глаза подруг горели воодушевлением, протест Бетт тут же был подавлен, и она наблюдала словно зачарованная, как ее раздевают, вертят, красят губы. Щелкнули ножницы, и шести дюймов волос как не бывало. Озла подкрутила вялые локоны Бетт и заколола их «невидимками», а Маб начала подрубать темно-синее платье.

– Слишком коротко! – ужаснулась Бетт.

– Глупости, – оборвала ее Маб, не выпуская из рук иглу. – У тебя же есть ноги, Бетт! Спереди ты, надо признать, плосковата, бедра тоже не очень, но ноги у тебя имеются, причем весьма недурные, так что сегодня их должны увидеть.

– Нет!

– Да! – безжалостно возразили подруги.

Через какое-то временя, когда с нарядом закончили, темно-синее платье было не узнать: полученный от Маб красный шарфик красиво задрапировал вырез, подол едва прикрывал коленки Бетт и казался пышнее благодаря алой нижней юбке Озлы («пусть шелестит и мелькает на ходу вокруг твоих стройных ножек!»). Бетт недоверчиво уставилась на свое отражение в зеркале. В прекрасного лебедя ее, конечно, не превратили – никакое выщипывание, шитье и шелковые оборки не могли наделить ее фигурой Маб и лоском Озлы, – и все же выглядела она далеко не так ужасно, как опасалась.

– Сделаем тебе прическу под Веронику Лейк, – постановила Маб, вынимая заколки. – Ты всегда опускаешь голову при встрече с незнакомцами, а если у тебя появится прядь на один глаз, за которой можно спрятаться, станешь казаться не застенчивой, а загадочной. – Она расчесывала, делала пробор, взбивала… – Ну как тебе?

«Матушка это просто возненавидит», – подумала Бетт. Но вообще-то, если честно, выглядело не то чтобы совсем плохо…

Подруги поспешно занялись собственными нарядами. Маб надела нечто ярко-фиолетовое с синими переливами. Платье обхватило ее высокую фигуру, будто вспышка молнии.

– Это старая подкладка от штор, – пояснила она. – Я ее откопала в мешке с тряпками у Ма, когда ездила в Лондон в последний раз. Думаю, три стирки вполне переживет.

– Милочка, только ты и Скарлетт О’Хара способны облачиться в занавеску и при этом шикарно выглядеть. – оценила Озла, пристегивая чулки к поясу. – А мне все равно, что надеть. Передай мне вон то ситцевое в розочках. Итак, Бетт, слушай: мы с Маб отвлечем твою мать, а ты выбегай через черный ход. Скажем, что у тебя разболелась голова и ты пораньше легла спать.

«Теперь я точно попаду в ад», – подумала Бетт, кружась, как и остальные, в облачке духов «Суар де Пари» из запасов Озлы. Но эта мысль не помешала ей поцеловать Бутса на прощанье, перед тем как схватить пальто.

– Отлично, поехали! – сказал Джайлз, когда они забрались в его автомобиль на непроглядно темной улице. – Это кто, неужели наша Бетт? Отложи для меня танец, красавица!

– Я не умею танцевать, – пробормотала Бетт. – А даже если бы и умела, наверняка ненавидела бы это занятие.

Танцы оказались шумными, как она и опасалась. Собралась тьма народу – просторный зал ломился от мужчин в военной форме и местных девушек. Бетт едва различала сцену, где оркестр исполнял «Перекресток Смокинг»[52]. Джайлз и Маб поспешили на танцпол. Заметив, как Озла нетерпеливо выстукивает ритм своими крохотными лодочками со стразами, Бетт и ее убедила пойти танцевать. Перспектива сидеть в одиночестве пугала, но еще неудобнее было заставлять подруг стеречь ее ночь напролет.

Едва только Озлу пригласили, Бетт отыскала для себя стул у стенки. Какой-то белобрысый парень склонился над ней, обдав парами джина:

– Покружимся, Вероника Лейк?

– Благодарю вас, нет.

Не то чтобы Бетт нравилось находиться в толпе, но через какое-то время она поняла, что ничего не имеет против того, чтобы спокойно сидеть – алые шелковые оборки приятно шелестели у ее колен – и следить за танцорами. Пары вихрем кружились под музыку, юбки женщин раскручивались колоколом, будто венчики цветов, на форме мужчин сияли начищенные пуговицы, мелькали нашивки… Она почти уже различала в этой круговерти определенные узоры, напоминающие то ли спирали из лепестков розы, то ли рисунок кирпичной кладки…

– Привет! – Гарри шлепнулся на стул рядом с ней, большой, веселый, с растрепанными черными волосами. Казалось, он не просто не удивился переменам в ее внешности, а вовсе их не заметил. Бетт улыбнулась и поняла, что ее это ничуть не огорчило. Когда Джайлз сделал большие глаза, а потом изобразил, что очарован ее преображением, это показалось ей немного обидным – неужели прежде она выглядела таким уж чучелом? Видимо, да. Но если и так, выходит, на ее прежний облик Гарри тоже не обращал внимания, и это радовало.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – продолжал он, закидывая руку за спинку стула.

– Почему? Разве я такая зануда?

– Нет, но ты ведь не выносишь толпу.

– Меня вытащили Озла и Маб. – Бетт взглянула на Гарри сквозь падавшую на один глаз волну волос, сгорая от желания спросить, чем итальянская флотская «Энигма» отличается от флотской немецкой, взломом которой занимались в его корпусе. Но посреди толпы, где полно чужих, нельзя было разговаривать о шифрах и взломе, и Бетт попыталась завязать разговор на обычную тему: – А твоя жена тоже тут?

– Шейла дома с Кристофером. Вчера вечером она ходила на концерт с приятелем, так что сегодня вытолкала меня за дверь и велела развлекаться.

Хотя, судя по его голосу, он вовсе не жаловался на такое положение вещей, Бетт поняла, что сочувствует ему, но не знала, как это выразить словами. Когда ребенок такой слабенький, одному из родителей приходится постоянно быть рядом…

– Э-э… А как ты думаешь, Америка вступит в войну? – Бетт попыталась переключиться на менее личную тему.

– Хорошо бы. – Лицо Гарри помрачнело. – Немецкие подлодки из нас просто фарш делают.

Беседа снова заглохла. Обсуждать щелчки и «омаров» Бетт могла хоть день напролет, а вот обычный разговор давался ей трудно. «Но это все-таки лучше, чем раньше, когда при любом разговоре мне казалось, что я плыву против течения».

Оркестр заиграл «В настроении»[53], и по залу прокатился басовый рифф.

– Хорошо играют, – заметила Бетт, не зная, что еще сказать.

– Да, неплохо, но лично я предпочитаю несколько более упорядоченную музыку. Когда там ровные узоры. – Гарри ухмыльнулся в ответ на ее ошарашенный взгляд. – Ты тоже? Я так и думал. Не знаю, в чем тут дело – либо наш мозг изначально так устроен, либо мы просто к этому привыкли, учитывая, чем мы занимаемся круглый день. Вот Бах – это мое. В «Хорошо темперированном клавире» уйма узоров.

– Я его никогда не слышала.

– В Кембридже я подрабатывал в музыкальной лавке и, когда не было покупателей, слушал музыку в наушниках. Очень, знаешь ли, раздражало, если кому-то приспичит копаться в пластинках, ровно когда ты в самой середине симфонии.

– А я никогда не была в Кембридже. («Я никогда нигде не была».)

Мелодия закончилось, пары распались. Одни танцоры отошли в сторонку, другие нашли новых партнеров для начавшей журчать «Лунной серенады»[54]. Гарри прислушался.

– Может, покружимся?

– Не хочу танцевать, хочу на работу, – призналась Бетт.

– Я тоже. Люди вроде нас с тобой… Мы еще более зависимы, чем опиоманы. – Они обменялись улыбками, но не без горечи. Бетт понимала, что обоим не терпелось поговорить о таких вещах, которые нельзя было упоминать. – Пошли, – сказал Гарри с внезапной решимостью.

Выведя Бетт на танцпол, Гарри крепко обхватил ее за талию одной рукой, другой сжал ее ладонь и повел Бетт под медленную, убаюкивающую мелодию.

– Если разговаривать вот так, никто нас не услышит. – Он склонился к ней и зашептал в самое ухо. – Я обнаружил пару новых трюков для работы с крибами, они годятся не только для флотских шифров. Рассказать? – В его дружелюбном голосе слышались озорные нотки.

Бетт помедлила, но все прочие пары покачивались на танцполе с закрытыми глазами, а Гарри шептал ей прямо в ухо. Даже если очень стараться, посторонние из-за громкой музыки не смогли бы различить ни слова.

– Да, расскажи, пожалуйста, – прошептала она в ответ, тоже улыбаясь и расслабленно опираясь на его руку.

– Так вот, я работал над четырехроторной машиной…

Сверкающий латунный узор, который выводили музыканты, ложился на узор, который плели слова Гарри. Когда Бетт прикрывала глаза, ей казалось, что она почти различает оба эти узора.

– Дилли засадил меня за квадраты Виженера.

– С таким я уже имел дело. Ты умеешь их взламывать без ключа?

– Проще некуда.

– Ну ты молодец! А как насчет…

– А вы всё шепчетесь и шепчетесь. – Возле них появился Джайлз. – Можно теперь мне?

– Нет, спасибо, – решительно отказалась Бетт. Она оперлась на плечо Гарри, горя от желания обсуждать квадраты Виженера и четырехроторные «Энигмы», и едва заметила, как Джайлз, со смехом воскликнув: «Ладно уж, держите свои тайны при себе», исчез среди танцующих.

До королевской свадьбы одиннадцать дней. 9 ноября 1947 года

Глава 22

Внутри часов

У одного из санитаров волосы были рыжие, как у Джайлза. Бетт наблюдала за ним, когда он во время вечернего обхода, раскладывая по шкафам чистое белье и собирая грязное, смеялся вместе с приятелем. Бетт вспомнился голос Джайлза: «Держите свои тайны при себе…»

«А может, это у тебя были тайны?» – подумала она уже, наверное, в тысячный раз. Неизменно приветливый Джайлз, всегда готовый посплетничать. Джайлз, которого потом перевели из Шестого корпуса в отдел Нокса. Джайлз, самый забавный из Безумных Шляпников.

Ей не хотелось, чтобы это оказался он. Но ей вообще не хотелось, чтобы это оказался кто-то из ее друзей.

Рыжий санитар вышел из общего зала, и Бетт выскользнула за ним.

– Что тебе нужно, Лидделл? – спросил он, понизив голос. – Сигареты? Духи? За такое придется заплатить.

Вот еще одна вещь, которой Бетт научилась за проведенные здесь годы: вычислять, кто из санитаров и медсестер готов к тайным сделкам с пациентами. Припрятанные лекарства можно было обменять на выпивку, косметику… или на сведения.

– Мне нужна информация. – Бетт сглотнула и вытерла о халат внезапно вспотевшие ладони. – Что такое «лоботомия»?

– А зачем тебе? – удивленно поднял он брови.

«Затем, что меня поставили в очередь на это, а я не знаю, что оно значит». Беспокойство не оставляло ее весь вечер с того момента, когда она подслушала шепот медсестры. Из пациенток ее отделения никто ничего не знал наверняка, все лишь предполагали то одно, то другое.

– Просто скажи.

– Это важная информация. – Он наклонился к Бетт, обдав ее запахом пота и «Лайзола»[55]. – Что дашь взамен?

Она снова сглотнула – к горлу подкатила желчь – и потянула его в ближайшую каморку с постельным бельем:

– Пошли, покажу.

И этому она тоже научилась здесь – определять, кто из санитаров станет лапать тебя под халатом, когда никто не видит, как этого избегать и увертываться от жадных рук, как кусаться и лягаться, если подлецу удалось зажать тебя в угол… И кто из санитаров не станет лезть насильно, однако не откажется, если предложить. Чтобы получить желаемое, иногда приходилось предлагать самой. Не впервые Бетт опускалась на колени в бельевом чуланчике, но, как и в первый раз, ее желудок скрутило от бессильной ярости и омерзения.

– Что такое лоботомия? – спросила она, прежде чем начать. Ее голос проскрежетал, как ржавый нож.

– Операция такая, на голове, – ответил санитар, закрывая глаза и запуская пальцы в ее волосы. – Говорят, просто маленький разрез, чик – и всё. В Америке их постоянно проводят… Да… Вот так…

Бетт остановилась и откинулась назад:

– А для чего делают эту операцию?

– Давай сначала закончим…

– Нет. Сначала скажи, зачем нужна эта операция.

– А зачем нужно все остальное, что тут проделывают? После нее ты лучше себя почувствуешь. Починят тебя, словом. Не стоит волноваться, Лидделл, – добавил он, похоже, вполне искренне. – Говорят, это не слишком серьезное вмешательство. Лечение электричеством куда хуже, например.

Бетт попыталась выудить какие-то подробности, задавала еще вопросы, но он явно больше ничего не знал. Она закрыла глаза и завершила начатое, вспоминая, как ее партнерша по игре в го провела ногтем по черепу, будто скальпелем.

– Умничка. – Он застегнул брюки и потрепал ее по волосам. – А теперь давай-ка бегом обратно в палату.

Бетт села на корточки. Санитар выскользнул из чуланчика – рыжие волосы будто подмигнули ей в просвете двери. Чтобы сдержать тошноту, она глубоко вдохнула запах хлорного отбеливателя, которым разило от сложенного в стопки белья. Ей показалось, что даже ее легкие до отказа наполнены внезапным страхом. Против нее играет предатель, ее ждет операция, а она понятия не имеет, кто это и что это – и поможет ли ей кто-нибудь с тем и с другим.

«Озла, Маб, где же вы?»

Йорк

«Чайная “У Бетти”, – сказала по телефону Озла. – Завтра в два. Тогда и поговорим».

«Катись к черту!» – ответила ей тогда Маб, бросила трубку и пошла взглянуть, как там дети.

Она подняла из кроватки Эдди, мягкого, теплого, и прижала к груди. Сынишка закапризничал, еще толком не проснувшись, но быстро успокоился у нее на руках. Маб вдохнула его сладкий запах младенца и детской присыпки. Эдди показался ей даже тяжелее, чем прошлым вечером, и неудивительно: малыш рос, как говорится, не по дням, а по часам и в свои полтора года уже обогнал большинство знакомых двухлеток. Наверняка со временем вымахает до шести футов. С сыном на руках Маб на цыпочках вышла из детской, мимоходом погладив по темным волосам Люси, которая спала беспокойно, что-то бормотала и пыталась сбросить одеяло.

Маб покормила Эдди внизу, уворачиваясь от горошка, когда малыш норовил выплюнуть еду на ее кремовую льняную блузку. Потом усадила его играть с поездом, который смастерил ему отец, но не могла найти себе места. Стояла, крутя в пальцах незажженную сигарету, – Маб пыталась бросить курить – и чувствовала, как ледяная рука буквально сжимает ее горло, стоило вспомнить о зашифрованном послании Бетт.

Ну не могло быть в Блетчли-Парке шпиона. Кандидатов начинали проверять на благонадежность еще прежде, чем пригласить на собеседование. В особняке, куда она перевелась после работы с «бомбами», Маб доводилось слышать о нескончаемых коробках с личными делами, заведенными МИ-5 на каждого. Коробки громоздились где-то в Девятом корпусе. И даже если шпион существовал, на кого он мог работать? До самого конца войны БП оставался закрытым, засекреченным и успешным – выходит, немцы о нем так и не узнали.

Нет. Обвинение из шифровки было либо параноидальной фантазией сумасшедшей, либо ложью отчаявшейся женщины, готовой на все, только бы выйти на свободу. «Так или иначе – что будет со мной, если я ей помогу?» – подумала Маб. Бетт заключили в клинику на основании правительственного приказа. А что, если общение с ней сочтут нарушением присяги, которую Маб некогда дала? «Получение и участие в передаче незащищенных сообщений, касающихся закрытой информации» или как-нибудь еще – но, как ни крути, за такое и в тюрьму недолго загреметь.

Маб оглядела свою тихую гостиную. Этот дом, эта семья, эта жизнь было всем, о чем когда-то мечтала юная Мейбл Чурт из Шордича. Ее трехэтажный дом из старого йоркширского камня, окруженный садом с кустами шиповника. Ее ванная с мраморным полом, со множеством бутылочек с духами и косметикой – а не общий на весь этаж туалет в коридоре. Ее собственный счет в банке, настолько основательный, что она уже давно перестала нервно проверять, точно ли там достаточно денег, чтобы рассчитаться за электричество, купить Эдди новые ботинки, оплатить в будущем образование Люси. И ее муж. Рискнуть всем этим, рискнуть семьей, рискнуть оказаться в тюремной камере – ради Бетт, которая в войну ее предала?

«А чем рискнула она, чтобы попросить тебя о помощи? – промелькнула мысль. – Чем она рискует сейчас?»

Шесть лет назад. Май 1941 года

Глава 23

– Выкладывай, Бетт, – приказала Маб.

Бетт моргнула и замерла, держа в руках алую нижнюю юбку, – она на цыпочках вошла в комнату подруг, чтобы ее вернуть. Полировавшая ногти у огрызка свечи Озла тоже встрепенулась. Все трое только что пробрались в дом после танцев, едва держась на ногах от усталости; миссис Финч давным-давно вырубила электричество. Озла в мыслях уже набрасывала следующий выпуск «Блеянья Блетчли»: «Которая из наших скромных див развлекалась вовсю на танцах в Бедфорде в прошедшие выходные? Даже гениям время от времени требуется немного Гленна Миллера, чтобы взбодрить клетки серого вещества, и спецы БП точно не обошли вниманием ее появление…»

– Ты пять раз танцевала с Гарри, Бетт. – Маб, расчесывавшая щеткой волосы, отвернулась от зеркала и строго посмотрела на девушку. – Причем сплошь под медленные романтические мелодии.

Бетт закрыла дверь гостевой спальни, впустив прибежавшего вслед за ней Бутса.

– Так мы же говорили о работе, – пожала она плечами. – Ну, ты понимаешь…

«О дешифровке». Озла догадалась, что Бетт имела в виду, но не произнесла, даже в их узком кругу.

– Щека к щеке?

Бетт недоуменно нахмурилась.

– Ну да. Чтобы никто не подслушал.

В застегнутой до подбородка ночной сорочке, с распущенными волосами, она вновь выглядела бледной тихоней, никогда в жизни не ходившей на свидание.

Озла вздохнула:

– Только не говори, что ты втюрилась в Гарри Зарба.

Недоумение на лице Бетт сменилось ужасом.

– Мы просто работали вместе, вот и все. У него хорошо получается… то, чем он занимается… У меня тоже, нам легко разговаривать…

Озла и Маб обменялись взглядами.

– Это и называется втюриться. – Маб бросила щетку для волос. – Бетт, тебе, конечно, пора искать себе парня, но не женатого мужчину, который тебя охмурил.

– И вовсе он меня не охмурял, – возразила Бетт и потянулась за кончиком косы, чтобы привычно начать его теребить, – но косы больше не было. – Он не… он ничего не попытался сделать. Он пригласил меня танцевать, просто чтобы можно было спокойно поговорить. Чтоб никто не подслушал.

– Такое возможно только в БП. – Маб, в одной лишь комбинации, села на кровать. – Не «Позволь мне шептать милые глупости тебе на ушко», а «Позволь мне шептать шифры тебе на ушко». Но он все равно тебя охмурял, Бетт.

А вот Озла не была так уж уверена в этом. Неужели Гарри из тех, кто ходит налево, когда милая усталая Шейла заботится дома об их закованном в шины больном сыне? Озлу беспокоило не столько то, что он попытается соблазнить Бетт, а скорее, что Бетт влюбится в первого же мужчину, который флиртовал с ней под «Лунную серенаду», не имея в виду ничего серьезного.

– Никогда не угадаешь, какой мужчина способен изменить жене, – сказала Маб, будто прочитав мысли Озлы. – Именно поэтому надо остерегаться всех женатых. Начинается оно как безобидная дружба, потом он тебе говорит, что жена его не понимает и он ее скоро бросит, и вот вы уже встречаетесь у нее за спиной, пока он «со всем не разберется», – а не разберется он никогда. Так что чепуха это все. Лично я никогда не вляпывалась в такие ситуации, – поспешила она добавить, увидев, как подруги на нее таращатся. – Но знаю девушек, которым повезло меньше, и все их истории закончились одинаково – не у алтаря. Потому что те мужчины искали только одного – сами понимаете чего.

– Чего? – спросила Бетт, примостившаяся на краешке кровати Озлы.

– Ну, ты же поняла, – выразительно посмотрела на нее Маб. – Или не поняла?

– Нет…

Озла уставилась на свои руки.

– Вообще-то, – произнесла она неожиданно для себя самой, – я тоже ничего не знаю. Об… этом. – Она с трудом заставила себя выдавить слова, но лгать подругам тоже не могла. Не здесь, не в этой занавешенной тяжелыми светомаскировочными шторами спальне, рядом с двумя девушками, с которыми она и работала, и плакала, и делилась невысказанными страхами весь прошлый год.

– Да ну! – фыркнула Маб. – Я еще могу поверить, что миссис Финч так и не собралась объяснить Бетт, откуда берутся дети… Постой, а разве сестры ничего тебе не рассказали после того, как вышли замуж? – спросила она, осененная внезапной идеей.

Бетт растерянно заморгала.

– Они сказали, чтобы я никогда не позволяла парню меня целовать до помолвки, так что я решила, что от поцелуев можно забеременеть.

– Ох уж эти методисты! – пробормотала Маб и повернулась к Озле: – Ладно, я верю Бетт, но ума не приложу, как ты, светская дурочка, могла оказаться в том же положении, учитывая, сколько приключений было у твоей матери.

– Не называй меня так! – взъярилась Озла. Она понимала, что реагирует слишком бурно, но ей было все равно. Она устала, устала карабкаться по нескончаемой лестнице. Не раз казалось, что она наконец-то достигла ступеньки, где ее больше никогда не назовут «безмозглой дебютанткой» или «светской дурочкой», – и тут эти слова снова начинали звенеть в ушах, ей снова намекали на тупость, бестолковость, неосведомленность. Правда, об этом она действительно ничего не знала. Можно день-деньской переводить личные телеграммы Гитлера и при этом понятия не иметь ни о чем в иных сферах. – Думаешь, моя скандальная мамаша мне хоть раз что-нибудь объяснила, Маб? Меня вырастили наемные работники. Няни научили меня мыть за ушами, пансион научил немецкой грамматике, а курсы для дебютанток – как делать реверанс, когда буду представлена при дворе. Мать была слишком увлечена замужествами, разводами и новыми замужествами и не обращала на меня внимания – какие уж там рассказы о том, откуда берутся дети. Так что я не знаю ничего, как и все девушки, с которыми училась, потому что у них матери были чересчур приличными, чтобы затрагивать эту щекотливую тему.

Маб продолжала глядеть на нее с недоверием.

– Но когда мы с тобой только познакомились, ты вогнала в краску того извращенца в поезде, помнишь? Спросила, не нужно ли ему прикрыть холм в штанах…

– Думаешь, я имела хоть какое-то понятие, о чем там шла речь? Я умею притворяться страшно многоопытной, дорогуша, но это лишь для вида. – Озла снова уставилась на свои руки. – В прошлом году в «Савое» я сказала подруге, мол, хотелось бы мне, чтобы мой парень не носил в переднем кармане брюк ручной фонарик, а то танцевать неудобно, и тут какая-то престарелая вдовица за соседним столиком делает стойку и как зашипит: «Дурочка, ты разве не знаешь, что такое эрекция?» Я рассмеялась, как будто прекрасно поняла, о чем она, но на самом деле ни сном ни духом. А теперь мне двадцать, и я влюблена, но по-прежнему понятия не имею, как это происходит. – Она наконец выдохлась и подняла глаза. – Не хочу больше быть такой… такой светской дурочкой. Можешь просто ответить на вопрос, чтобы я наконец просветилась?

– А с чего ты решила, что я в этом разбираюсь? – Казалось, Маб застыла в бледном свете огарка. – Потому что в Шордиче все девушки гулящие?

– Нет, потому что ты не росла обернутой в вату, как фарфоровая кукла. – Озла понимала, что увела далеко в сторону разговор о Бетт, Гарри и сложностях с женатыми мужчинами, но кто знает, когда снова представится подобный случай… – И как же именно это происходит?

Повисшее неловкое молчание прервал возмущенный лай Бутса – до ушей покрасневшая Бетт не заметила, как закрутила пальцами его ошейник. Маб перевела взгляд на нее и покачала головой:

– Тут без выпивки не разберешься.

– Где ты это взяла? – ахнула Бетт, когда Маб, порывшись в сумочке, извлекла серебряную фляжку.

– Свистнула у Джайлза, он и не заметит.

Маб отпила; Озла отпила. Бетт помедлила, но едва Маб произнесла: «Итак, когда мужчина снял штаны…» – тоже припала к фляжке и пила, пока не поперхнулась. Озла похлопала ее по спине, и они вместе стали слушать, поеживаясь от неловкости. Лекция Маб была краткой и начисто лишенной околичностей.

– Вам будут рассказывать всякое, – закончила она. – Скажут, что нельзя залететь, если это в первый раз, – неправда. Скажут, что нельзя залететь, если мужчина выйдет в конце, – тоже неправда. Не залететь можно, только если мужчина наденет французский подарочек, – она кратко объяснила, что это такое; Озла и Бетт скорчили гримасы, – или если доктор подберет вам такую резиновую штучку, которую заталкиваешь внутрь. – Она жестами показала. – Но никакой врач не даст вам эту штучку, если вы не замужем или, по крайней мере, не помолвлены, потому что все врачи – мужчины. А когда мужчина обещает жениться, если вы это с ним проделаете, знайте: этому вранью сто лет в обед.

Судя по рассказу Маб, получалась жуть какая-то.

– Ну, – наконец проговорила Озла, – не могу сказать, что мне особо хочется этим заниматься.

– А это… приятно? – От смущения голос Бетт понизился почти до беззвучного.

– Мне показалось, что да, – ровным тоном сдержанно сказала Маб. – Очень приятно. Но мне было всего семнадцать, что я вообще тогда понимала?

– А кто это был? – спросила Озла.

– Парень, которому не стоило верить. – Маб сделала еще глоток джина, свистнутого у Джайлза. – Так это твой Филипп пробудил в тебе тягу к знаниям? Или кто-то новенький к тебе пристает?

– Да нет, мои знакомые мужчины никогда не пристают. Поцелуй после свидания, не более, иначе попадут в список НБТ.

– НБТ? – переспросила Бетт.

– «Небезопасен в такси».

– Но для чего-то ты ведь захотела все это узнать, – не сдавалась Маб. – Ну же, Оз. Ты нам рассказала, что твой Филипп плавает на «Вэлиенте», и какие у него серо-голубые глаза, и как они бросают тебя в жар, а теперь выкладывай подробности!

Каким-то образом ее реплика сняла напряжение – Озла рассмеялась, Маб усмехнулась, и даже Бетт позволила себе почти незаметную улыбку.

– Я обожаю Филиппа, – призналась Озла, – но со времен Матапана ничего от него не получала, так что… Ты что, Бетт?

При слове «Матапан» Бетт вздрогнула и застыла.

– Ничего. – Она снова отпила из фляжки, сохраняя на лице нейтральное выражение.

– А когда он вернется с Матапана, как ты думаешь, предложит ли он тебе стать миссис… – Маб осеклась. – А знаешь, по-моему, ты нам так и не сказала его фамилии.

– Просто у него фамилии нет. – Озла прочистила горло. – Он, как бы это сказать… он принц Филипп Греческий.

Брови Маб взметнулись до самых волос. Бетт так и замерла с флягой в руке.

– Принц! Черт побери, настоящий принц! – ахнула Маб, поворачиваясь к Бетт. – Ну конечно. Да еще и иностранный!

– Не совсем. Он датчанин и немец, но в школе учился в Шотландии, а его дядя – лорд Маунтбеттен… словом, все сложно. Его семья покинула Грецию, когда он был еще младенцем. И трон он не унаследует.

– Ну слава богу, – протянула Маб, – а то было бы совсем забавно, окажись, что я только что объясняла будущей королеве Озле, откуда берутся дети.

– Заткнись! – Озла запустила в нее подушкой. – Именно поэтому я ничего не говорила, знала, что ты начнешь болтать глупости, а он не такой. Он просто мой Филипп.

Маб забрала у Бетт фляжку и перевернула вверх дном.

– Для такого разговора надо было захватить больше джина, – констатировала она.

Они еще никогда не слышали, чтобы Бетт так хохотала. Ее пылавшие поначалу от стыда щеки стали нежно-розовыми; сейчас она положительно выглядела хорошенькой. Интересно, подумал ли о том же Гарри, пришло на ум Озле.

– Слушай, Бетт, насчет Гарри, – сказала она. – Он мне нравится, так что хотелось бы надеяться, что он тебя не охмурял. Но все-таки будь осторожна.

Бетт наморщила нос:

– С женатым? Я бы в жизни не смогла. – Она взглянула на огарок свечи, воска оставалось с полдюйма. – Пойду-ка я спать, пожалуй.

Взяв Бутса под мышку, Бетт пошла к себе. Маб уставилась на Озлу, выжидая, пока закроется дверь второй спальни.

– Волнуюсь я за Бетт, – сказала она без обиняков. – Застенчивые девушки вроде нее обычно падают в объятия не того мужчины, и все заканчивается плохо.

– По-моему, притягательность мужчины вроде Гарри состоит как раз в его недосягаемости, – предположила Озла, залезая в постель. – Отличный объект для влюбленности, когда девушке не хочется выходить из тени. Мне кажется, и в девяносто лет Бетт останется девственницей, будет взламывать шифры и жить вдвоем с собакой, счастливая донельзя. А любовник или муж это только испортил бы.

– Окончание войны все это испортит. Кто тогда предложит Бетт Финч взламывать коды? Она снова превратится в старую деву при родителях. – Маб задула свечу. – Помоги ей бог.

– После войны все будет иначе. – Озла уставилась в темноту над своей кроватью. – Должно быть иначе. Иначе зачем это все?

– Некоторые вещи не меняются никогда, – донесся до нее из темноты внезапно серьезный голос Маб. – Слушай, Оз… Теперь ты, может, и знаешь чуть больше о биологии, но это не значит, что ты знаешь другие вещи.

Озла напряглась.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не знаешь, как мужчины порой используют женщин. – Маб вздохнула. – Как они используют, а потом бросают женщин, на которых никогда и не собирались жениться. Случается, так поступают и приличные парни, и джентльмены. И даже принцы.

Глава 24

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАЙ 1941 ГОДА

Кто бы мог подумать, что начальник отдела ВМФ некогда подвизался в качестве актера в лондонских пантомимах? По слухам, он пользовался бешеным успехом в роли вдовы Туонки. Мужчины такие скрытные! Никогда не удается узнать о них все до конца…

– Мисс Чурт! – Сквозь треск из трубки донесся теплый учтивый голос Фрэнсиса Грея. – Мне подумалось, что вам может понравиться ужин в «Савое» в ваш следующий свободный вечер.

Маб улыбнулась в трубку и сделала Озле знак не ждать ее – они как раз собирались на вечернюю смену.

– А еда будет ярко-желтая?

– Гарантирую наличие морского языка. Приличная белая еда, никаких приправ. Очень по-английски.

– У меня свободен следующий вторник. Я поеду в Шеффилд повидаться с сестрой, но потом сяду на поезд до Лондона.

– Буду ждать, мисс Чурт. Наденьте туфли с каблуком высотой с небоскреб.

Он положил трубку. Маб перестала улыбаться и задумчиво наморщила лоб. Это будет уже третье ее свидание с поэтом – после индийского ужина в «Вирасвами» он пригласил ее на дневной концерт в Национальной галерее, где они слушали какую-то чрезвычайно непонятную музыку. Тем не менее она по-прежнему гадала, что он такое. Поэт почти ничего не говорил, но внимательно слушал; много улыбался, но никогда не смеялся. Он не настаивал на переходе на «ты» – он вообще ни на чем не настаивал, если на то пошло. До какой-то степени Фрэнсис Грей оставался для Маб загадкой.

– Он уже вошел в твой короткий список? – спросил Джайлз после заседания, на котором Безумные Шляпники обсудили тревожные военные стихи Фрэнсиса.

– Да нет, вряд ли. – Маб умела распознать, когда мужчина был в ней по-настоящему заинтересован, а Фрэнсис Грей совершенно не напоминал влюбленного. Он воспринимал все – сирену воздушной тревоги, тарелку маллигатони, Маб в ее платье цвета спелых ягод – приветливо-отстраненно, как будто сидел, огражденный от них незримым занавесом, дружелюбный, но далекий. Она даже неожиданно для себя перечитала «Увязших» от корки до корки в поисках ключа к ходу его мыслей, однако узнала лишь, что когда-то он был перепуганным мальчишкой, который попытался избавиться от окопных кошмаров, написав о них стихи. Но Фрэнсис Грей уже перестал быть тем мальчиком – кто же он тогда?

– Советую накинуть ему баллов, – сказал ей в тот раз Джайлз. – Весьма завидная партия. Родители уже умерли, так что никакая свекровь не станет совать нос в твои дела. Собственный дом в Ковентри, причем немаленький. Не миллионер – на стихах еще никто не разбогател, – но его отец когда-то запатентовал микстуру от кашля и недурно заработал. С лихвой хватит и тебе на шелковые чулки, и твоей сестренке на пони.

– Это я уже знаю, – отмахнулась Маб. Она всегда собирала подробные сведения о мужчинах, с которыми встречалась. – Но мне нужны не только шелковые чулки и пони, Джайлз.

– А что?

– Мне нужен человек, с которым я не буду тревожиться. – Она не мечтала о большой любви, но все же хотела тихих житейских радостей в браке. И не была уверена, что человек настолько безразличный к жизни, как Фрэнсис Грей, в принципе способен испытывать радость. О да, он был загадкой, ее личной головоломкой в поместье, где все над чем-то ломали голову.

– Я совершенно не одобряю звонки от мужчин. – Миссис Финч материализовалась в коридоре, как только Маб положила трубку. – Разве что от родственников.

– Это мой кузен.

– У вас, похоже, очень много кузенов.

– Да, семья у нас большая. Если позволите, меня ждет длинная вечерняя смена…

– И чем вы там будете заниматься? Я ведь заметила, что в последнее время у вас манжеты забрызганы машинным маслом… – Миссис Финч улыбалась, но в ее глазах блеснуло что-то нехорошее. – Да еще и вот это то и дело попадается. Что это такое?

Маб изучила заполненный цифрами квадрат. Она вписала их собственной рукой.

– Понятия не имею! – помотала она головой.

С тех пор как Бетт научила ее и Озлу взламывать квадраты Виженера, все трое стали пользоваться этим шифром, оставляя друг дружке записки. На первый взгляд слишком сложно, но трудно было удержаться от соблазна: наконец-то они нашли способ скрыть содержимое своих посланий от рыскавшей по дому квартирной хозяйки, да еще и сводя ее при этом с ума. Ключом всегда служило слово «девушки».

– Но это ведь ваш почерк! – Миссис Финч помахала бумажкой перед ее носом.

– Мне пора, миссис Ф!

Начинался чудесный душистый вечер, а к тому времени, как смена Маб закончится, настанет непроглядная ночь, в небе лишь четвертинка луны. Пока им везло, в сельской местности бомбы почти не падали, а вот Лондон на прошлой неделе пережил самый страшный авианалет с начала войны. Даже вечно бодрым газетчикам не удалось усмотреть положительную сторону в том, что Палата общин была разрушена.

Миновав ворота БП, Маб дошла до своего корпуса и ненадолго задержалась у двери, собираясь с духом перед встречей с загадочными фыркающими машинами. «Почему я не попросила, чтобы меня перевели отсюда?» В Блетчли прибыло пополнение из ЖКМК; Маб по-прежнему оставалась единственной гражданской служащей при «бомбах». Вероятно, о ней просто забыли. Если напомнить, то она уже на следующей неделе окажется за «Тайпексом».

Но было бы неправильно отказываться от нужной, важной работы, пусть она ее и ненавидела, – а «бомбы» она действительно ненавидела всей душой. Дневные смены еще ничего: выскочишь в перерыве на улицу, поймаешь немного солнца, вдохнешь полной грудью свежий воздух и почувствуешь, что душа вернулась на место. Но в вечерние смены корпус казался душной капсулой, плавающей в темном океане, который, как пиявка, высасывал кислород из атмосферы и радость из людей.

– Ты ходила на танцы в Бедфорде? – спросила кадет Стивенс, когда они с Маб получили свое первое меню и начали подключать «Агги».

– Да. – Маб потянулась за высоко висевшим штекером. Стивенс сидела у проверочной машинки, просматривая настройки «Агги», а Маб предстояло провести всю ночную смену на ногах. Страшно подумать, как они будут болеть к утру.

– Я пошла с парнем из Седьмого корпуса, – продолжала Стивенс. – Фу-у, он начал меня лапать, едва мы вышли на танцпол.

«Мои знакомые мужчины никогда не пристают». В ушах у Маб снова зазвучал голос Озлы. Миленькая, наивная Озла, уверенная, что в компании джентльмена ей ничего не угрожает.

«К девушкам вроде Озлы джентльмены и не пристают, – подумала Маб, с оглушительным грохотом запуская “Агги”. – А вот с девушками вроде меня они не ведут себя настолько по-джентльменски. Нашей сестре с ними не так безопасно».

«Агги» лязгнула, и Маб вспомнился лязг кассового аппарата в «Селфридже», когда она пробивала ту покупку… Его звали Джеффри Ирвинг, он изучал французскую литературу в Крайстс-колледже, а в универмаг пришел в поисках подарка для матери. И стоявшая в черном платье за прилавком семнадцатилетняя Маб продала ему шелковый шарфик. А он взамен нагородил ей кучу вздора о том, какая она хорошенькая. «Да не была я тогда хорошенькой, – подумала она, вспоминая ту нескладную девчонку, которая лишь недавно доросла до своих пяти футов одиннадцати дюймов, но еще не избавилась от шордичского выговора. – Я была доступна, да еще и в восторге от возможности пойти на свидание со студентом».

Он сводил ее в кино. Киножурнал еще не закончился, а они уже целовались; не прошло и десяти минут, как он начал шарить у нее под блузкой. С Озлой он бы на такое не осмелился – какой кембриджский студент захочет получить клеймо «НБТ» у лондонских дебютанток? А с Маб не колебался, и она его не останавливала. Через три недели он уже стянул с нее трусы на кожаном заднем сиденье своего «бентли» с откидным верхом. И все прошло просто чудесно – вот тебе и страшные истории про боль и кровь в первый раз.

– Ты восхитительна, – проговорил он потом, переводя дух. – Ты просто восхитительна, Мейбл… – И они продолжили почти без перерыва, а Маб была на седьмом небе, уверенная, что влюблена. Блаженно уверенная, что это начало чего-то особенного, чего-то постоянного. Особенно когда он сказал, что приглашает ее на вечеринку с его друзьями.

«Остановись, не вспоминай, – подумала она, машинально открывая барабан и бережно разнимая пинцетом два куска проволоки. – Просто… остановись».

Но посреди душной ночной смены остановиться было трудно. Именно в ночную смену выползали все демоны, терзавшие Маб.

Она еще помнила платье, которое купила на встречу с университетскими приятелями Джеффри. Ярко-желтое платье из вискозы, украшенное приколотой к плечу большой красной шелковой розой. Маб истратила на него половину своих сбережений, уверенная, что это самая шикарная вещь, которая у нее когда-либо была.

– Очень мило, – похвалил ее наряд Джеффри, когда она выбежала навстречу его «бентли». Двое его друзей согласно закивали. У них был одинаковый протяжный кембриджский выговор. – Может, прошвырнемся по городу перед вечеринкой? – предложил он.

Маб запрыгнула на сиденье и заметила, что они уже успели пустить по кругу фляжку.

«Дурочка, – подумала Маб, меняя порядок роторов на барабанах. – Не было никакой вечеринки. Вечеринка планировалась на тебе».

Семнадцатилетняя Маб заподозрила бы, к чему все идет, имей она дело с парнями из Шордича – некоторые провожали ее свистом еще с тех пор, как ей минуло двенадцать. Но семнадцатилетняя Маб, по уши влюбленная в Джеффри, полагала, что молодые люди, изучающие литературу в Кембридже, – джентльмены.

Вот дурочка.

Они с Джеффри целовались на заднем сиденье – она чувствовала вкус бренди у него на губах, – когда «бентли» припарковали в наклон и один из его друзей полез к ней под юбку. Она отодвинулась и шлепнула его с возмущенным «Эй!..». А Джеффри заржал.

– Дождись своей очереди, – лениво осадил он приятеля, спуская рукав Маб и целуя плечо. – Я ее привез, я первый.

«Может, и дурочка, – думала теперь Маб, машинально разделяя пинцетом проводки в другом барабане, – но хотя бы не тупая». На миг она застыла в ледяном оцепенении, недоуменно уставившись на парня, которого любила, – но лишь на миг. В следующую секунду она оттолкнула его что было силы. Ее спину и грудь немедленно обвили чьи-то руки, послышался смех:

– Ты не говорил, что она у тебя такая страстная!

Может, они думали, что все пройдет легко – каждый по очереди, на заднем сиденье, пока двое других курят у бампера. Но парни уже напились, а Маб была выше любого из них и пылала страхом и яростью. Джеффри заработал по три длинные царапины на каждой щеке, а его приятель согнулся с беззвучным стоном, схватившись за яйца. Третий попробовал им помочь, потянувшись с переднего сиденья, но Маб так дернула его за челку, что в кулаке у нее осталась прядь коротких волос. Все это время она визжала, ругалась и рычала, объятая ужасом и бешенством. Втроем им удалось вытолкать ее из автомобиля – она продолжала царапаться и драться; когда ее швырнули на дорогу, напоследок она успела еще раз пробороздить ногтями шею Джеффри. В следующее мгновение она вскочила на ноги, не обращая внимания на горящие огнем исцарапанные коленки, трясущейся рукой стянула туфлю и выставила перед собой острый каблук.

– Только дотронься до меня, – прохрипела она, дрожа так, что едва держалась на ногах, – и я забью это прямо в твой гребаный глаз!

– Ну и тащи теперь свою люмпенскую задницу и люмпенские тряпки пешком в Шордич! Дура! Шлюха дешевая! – отчеканил Джеффри с тем самым аристократическим выговором, от которого у нее всегда сильнее билось сердце.

– Катись ко всем чертям, жалкое трехдюймовое отродье! – крикнула ему Маб и успела заметить, как исказилось от ярости бледное лицо Джеффри, прежде чем «бентли» унесся, освещая себе путь слепящими фарами. А она осталась стоять одна на ночной дороге где-то на окраине Лондона, без денег, без сумочки, зажав в руке одну туфлю и где-то потеряв вторую, в разодранном до пояса желтом платье, сотрясаясь от всепоглощающих, униженных рыданий.

До дома она добиралась четыре часа, ковыляя босиком по ночным улицам. Каждый шаг отдавался в ушах тремя словами. «Дура! Шлюха дешевая. Дура! Шлюха дешевая».

Она прохромала на кухню, осторожно ступая окровавленными ступнями, давно выплакав последние слезы, грязными потеками засохшие на щеках, и возблагодарила небо, что Ма уже спит. Стянула с ног лохмотья, в которые превратились чулки, сняла разорванную комбинацию, платье, которое совсем недавно считала таким прекрасным, и выбросила все в мусор. Потом выпрямилась посреди кухни, высокая, обнаженная, с неподвижным как камень лицом, зажгла сигарету и выкурила ее до конца.

Вот тогда она и решила, что хватит ей быть Мейбл. Мейбл была юной, слабой и глупенькой. Такую легко обвести вокруг пальца. Теперь она станет Маб. Хладнокровной, надменной, неприступной королевой Маб.

Глава 25

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ИЮНЬ 1941 ГОДА

Редакция ББ снова застукала Дилли Нокса в пижаме на рабочем месте. Конечно, дамы из его отдела слишком гениальны, чтобы заниматься гардеробом шефа, но остается еще множество простаивающих без дела модельеров. Если мистер Хартнелл и мистер Молинё способны придумывать наряды для королевской семьи и Женского королевского морского корпуса, нельзя ли их попросить заодно одеть Дилли Нокса? Как-никак война на дворе!

– Барышни, вас перевели на новую задачу.

Работавшая над очередным сообщением Бетт так глубоко погрузилась в нору Белого Кролика, что не подняла глаз на Дилли, пока Пегги не дотянулась до нее и не отняла карандаш.

– Переписку итальянских ВМФ передали другому отделу, – продолжал Дилли, крутя в руках пояс от купального халата, которым были подвязаны его брюки. – Ведь теперь ее осталось так мало…

– Да уж! Какие донесения по флоту, когда никакого флота-то и нет, – ухмыльнулась Пегги.

Бетт ухмыльнулась в ответ, хотя теперь, зная, что высокородный избранник Озлы участвовал в этом сражении, она испытывала смешанные чувства, вспоминая, как они отмечали победу при Матапане. Обычно Бетт забывала, что головоломки, которые она так любила разгадывать, означали для военных нечто большее, чем просто загадку, они означали жизнь либо смерть на кораблях далеко-далеко в ослепительно голубом море. Как хорошо, что она не имеет права сказать Озле: «Это из-за моей работы корабль твоего парня оказался в самом пекле величайшей морской битвы со времен Трафальгарской. Получается, и я отчасти виновата в том, что ты сейчас не знаешь, жив он или мертв».

– А взамен нам прислали новую головоломку, – продолжал Дилли, раздавая депеши и родды. – Чистая бармаглотщина, предупреждаю.

Бетт перелистала стопку бумаг, хмуря брови. Что-то в них было не так…

– «Энигма» абвера. – Заметив, как удивленно переглянулись девушки вроде Бетт, которые работали с немецкими крибами, не понимая языка, Дилли пояснил: – Это «Энигма», которой пользуется военная разведка Германии. Называйте ее просто шпионской «Энигмой». Дело вот в чем: ребята из контрразведки то и дело обнаруживают на нашей территории немецких агентов и дают им заведомо фальшивые сведения, но мы понятия не имеем, верят ли этим сведениям офицеры абвера, которые всем заправляют из Берлина.

– А чем их «Энигма» отличается от других? – поинтересовалась Пегги.

– В ней четыре ротора, а не три. Значит, и определять придется на одну настройку больше. И эти четыре ротора поворачиваются чаще. Не машина, а настоящее чудище, – заключил Дилли, проводя рукой по волосам, уже заметно поредевшим со времени его знакомства с Бетт. – Велчман считает, что если ребятам из его корпуса этот орешек не по зубам, значит, и никто с ним не справится. Покажем ему, что он не прав!

Бетт прокорпела над новым кодом шесть часов, но единственным результатом была головная боль. Снова, как в первые недели в Коттедже, вернулось ощущение, будто она на ощупь продвигалась в темноте. На лицах остальных девушек она видела такое же разочарование. Один Дилли не унывал.

– Завтра возвращайтесь – и на свежую голову попробуем снова. У нас получится! А где, черт побери, моя трубка?

Бетт обнаружила трубку под немецким словарем, отдала ее Дилли и понуро побрела домой. Все еще мысленно плутая среди четырехзначных индикаторов, она пристегнула поводок Бутса и отправилась выполнять поручения матери: на почту, в аптеку. Мамина помощница… Однако мамина помощница уже не довольствовалась этой ролью. Мамина помощница считала часы до следующей смены.

Бетт вздохнула и потянула Бутса к аптеке, где им пришлось обойти пару ног в гигантских ботинках.

– Гарри? – растерянно заморгала она.

Он поднял голову – видимо, задремал на скамейке у двери, прислонившись к стене.

– Извини, я тебя не заметил. Жду, пока аптекарь приготовит лекарство. Всю неделю работал в ночную смену, и вот сморило. – Под глазами у него залегли черные, как вакса, круги, а воротничок рубашки будто корова жевала.

Бетт знала, что Восьмой корпус круглосуточно трудится над сообщениями с немецких подлодок. Ни для кого не было секретом, что с марта стаи подводных лодок топили чуть ли не по сотне судов союзников в месяц. А теперь стоял июнь.

Гарри поморгал, помотал головой и, щурясь, уставился на Бетт:

– Я ведь с танцев тебя не видел, да?

«Мы тогда танцевали и обсуждали способы взлома кодов, но все, похоже, подумали, что мы…» Бетт почувствовала, что заливается краской. Когда Озла и Маб решили, будто у них с Гарри намечается роман, она пришла в ужас. Потом смутилась, размышляя, не понял ли ее Гарри неправильно. И устыдилась, только теперь осознав: ну да, возможно, ей действительно нравится ее любимый коллега по БП, но это ведь никому не мешает.

Так или иначе, она решила впредь избегать Гарри.

– Мне надо купить папе зубную щетку, – пробормотала она, протискиваясь мимо него, но Бутс задержался, обнюхивая протянутую к нему руку.

– А мне нужна настойка для Кристофера. – Гарри почесал пса за ухом. – Не знаю, много ли от нее толку, но доктор очень хвалил.

Бетт помедлила.

– С каких пор… Когда он заболел полиомиелитом?

– В полтора года, – бесстрастно проговорил Гарри. – Носился по лужайке и вдруг начал кричать от боли. К утру уже не мог стоять, а к вечеру лежал в больнице, заключенный в «железное легкое». – Гарри поднял глаза. – Видела когда-нибудь эти пыточные аппараты? Представь гигантский металлический цилиндр, а с одного конца торчит его бедная головка… Потом его перевели в палату, он лежал в своей стерильной колыбельке и плакал, плакал, а мы стояли у двери, по ту сторону сетки, и не могли к нему подойти из-за карантина. Только через пять месяцев нам его отдали. – Большая ладонь Гарри еще оставалась на голове Бутса. – Нам повезло, что хотя бы руки уцелели. Да что там, нам вообще повезло. Я все твержу это себе. Но он то и дело снова попадает в больницу. И однажды ему придется артродезировать голеностопный сустав, чтобы стабилизировать ступню. А он такой подвижный мальчонка… Каждый раз, когда накладывают гипс, орет от ярости.

В дверь просунулась голова аптекаря:

– Ваша настойка готова, мистер Зарб.

Гарри в последний раз почесал загривок Бутса и поднялся. Бетт вошла в аптеку следом за ним, взяла с полки зубную щетку и оказалась у прилавка, когда Гарри отсчитывал монеты. Жена аптекаря глядела на него с отвращением, оценивая его рост, мощь и обтрепанный твидовый пиджак без одной пуговицы.

– Даже не знаю, обслуживать ли вас, – процедила она, подвинув кончиком пальца сдачу. – Постыдились бы. Эдакий здоровяк, а не в форме. А ведь идет война!

Гарри застыл и уставился на нее.

– Знаю, – сказал он ровным голосом. – Знаю. – Потом нагнулся к ней, едва не касаясь своим носом ее лица. Глаза аптекарши округлились, она отшатнулась. – ЗНАЮ.

Он смахнул монеты с прилавка так, что они разлетелись во все стороны, одни попали в аптекаршу, другие покатились по полу. Схватив бутылочку с настойкой, он выскочил из аптеки. Дверь ударилась о стену, прежде чем с треском захлопнуться. Бетт всучила ошарашенной аптекарше деньги за зубную щетку и тоже поспешно вышла.

– Гарри! – позвала она и замолчала, не зная, что говорят, когда человек в бешенстве. Гарри возился у пристегнутого к уличному фонарю старенького велосипеда. От гнева у него тряслись руки, никак не удавалось распутать цепь. Он не поднял головы, когда она его позвала. – Гарри, мне бы не помешала помощь с одной задачей, – сказала Бетт наконец.

Невеликое утешение, но хоть какое-то. Ну или не утешение, а лекарство. Во всяком случае, ей казалось именно так. Лекарство, которое помогает забыть обо всем, пусть и ненадолго, забыть, как это ужасно – видеть страдающего от боли ребенка.

– С какой задачей? – Он обернулся, моргая, словно что-то попало в глаза, и Бетт поняла, что не станет обходить Гарри стороной. Что бы там ни говорила циничная Маб о женатых мужчинах, ищущих приключений, не пытался он охмурить ее на танцах и не попытается – да Бетт и не хотелось этого, даже если она в него и правда втюрилась. Гарри был и оставался прежде всего ее другом.

– Хочу понять, с чего начать работу с четырехзначными индикаторами, – сказала Бетт, предварительно убедившись, что их никто не подслушивает. – Ты что-нибудь об этом знаешь?

В одно мгновение его взгляд превратился из гневного в вопросительный.

– Четыре ротора?

Она кивнула. Он отстегнул наконец велосипед и повел его, держа за руль, рядом с собой. Бетт пошла с другой стороны.

– «Энигма-К» работает с четырьмя роторами, – сказал Гарри, когда, выйдя из поселка, они оказались на безлюдной проселочной дороге. Над их головами шелестели ветви вязов и заливались малиновки. – Я ей немного занимался. Четырехзначный индикатор означает, что там есть настраиваемый Umkehrwalze…

– Это сложно. – Бетт почувствовала, что они сейчас едины, как пара гончих, которые несутся по одному следу. – Текстовых крибов у нас кот наплакал.

– С этим я, возможно, смогу помочь. У тебя найдется бумага?

Глава 26

Привет, принцесса! Я снова в Англии. Мое письмо после Матапана, наверное, потерялось? Такая путаница везде. Я приехал, чтобы пройти курсы подполковников и выдержать экзамен; пока живу у Маунтбеттенов. Ты ведь сможешь выбраться в Лондон в следующую субботу? – Филипп

– Озла, ты пропустишь следующее Безумное Чаепитие. – Чистившая Бутса щеткой Бетт подняла на нее глаза. – Мы будем обсуждать «Так держать, Дживз».

– К черту Дживза. Главное, Филипп не погиб! – Теперь, когда у Озлы имелось письменное подтверждение этого факта, начертанное его собственной рукой, она позволила себе посмеяться над своими страхами. Но, как ребенок, который боится чудовища в шкафу, смеяться над собственным страхом она могла лишь при включенном свете. – Это? – Озла достала из гардероба платье. – Последний крик моды – как я в нем выгляжу?

– Как на иголках, – проворчала Маб с кровати. – Словно какой-нибудь Борджиа, который вдруг вспомнил, что забыл подсыпать цианистый калий в консоме, а гонг к обеду вот-вот прозвучит. – Озла возмущенно на нее воззрилась, а Маб подняла «Так держать, Дживз»: – В отличие от тебя, я ее прочла.

– Ой, иди ты к черту, королева Маб. Постой, уложи мне волосы, а? У тебя божественно получается завивка…

Этим субботним вечером Юстонский вокзал был набит битком. Женщины торопились по своим делам, военные распихивали толпу локтями, но Озла их даже не замечала. Она спешила в главный зал.

В детстве, возвращаясь в Лондон из очередного пансиона, Озла много раз пробегала под кессонированным потолком этого зала, обгоняя носильщика с багажом, чтобы поскорее очутиться на улице, под солнцем – там, где начинались летние каникулы. Но сегодня она остановилась как вкопанная среди толпы – ей было все равно, увидит ли она когда-нибудь снова солнечный свет. Потому что вот он – стоит у подножия широкой двойной лестницы, мужчина в форме флотского офицера. На белокурых волосах фуражка, плечи широкие, ноги крепко упираются в пол, лицо склонилось над письмом. Сердце Озлы на мгновение перестало биться.

Как будто почувствовав ее взгляд, Филипп поднял глаза. Он еще больше, чем обычно, напоминал викинга: весь золотистый, подтянутый, дочерна загоревший под средиземноморским солнцем. Он неуверенно посмотрел на нее, словно пытаясь соединить образ дерзкой Озлы в спецовке, с которой когда-то познакомился в «Кларидже», с этой Озлой – серьезное лицо, нежно-розовое креповое платье и сдвинутая на один глаз шляпка цвета фуксии. С Озлой, которая втайне от него целыми днями переводила секретную переписку германского флота.

– Оз… – начал он и осекся.

– Филипп. – Она тоже внезапно растерялась. – Завтра мне на утреннюю смену. У меня только этот вечер, а потом придется ехать обратно. – Лихорадочно ища тему для разговора, она обвела рукой зал. – Юстон не самое красивое место, правда? В детстве я больше любила приезжать на Паддингтонский вокзал, потому что там памятник Неизвестному Солдату, знаешь его? Он стоит в своей бронзовой шинели и читает письмо из дома. Мне всегда хотелось спросить у него, от кого он получил то письмо. Была ли она красива, вернулся ли он к ней, любила ли она его…

– И что, он тебе когда-нибудь ответил? – Взгляд Филиппа шарил по ее лицу, словно он не вполне ее помнил. «Мы не виделись больше года», – подумала Озла. Она тоже не совсем верно его запомнила – глаза у него оказались не серо-голубые, а просто голубые. Очень голубые.

И до этого голубоглазого героя всего три шага.

– Нет, не ответил. Он ведь был бронзовый.

– Пожалуй, я могу ответить за него. – Филипп поднял в руке письмо, и она узнала свой почерк. – Девушка, написавшая это письмо, бесспорно, красавица. И он совершенно точно выжил и вернулся к ней…

Филипп остановился, не дойдя до третьего вопроса. «Любила ли она его?»

Да и нужен ли был ему ответ?

Озла могла без труда направить этот поезд по накатанному маршруту. В конце концов, не так уж много времени они успели провести вместе, и с тех пор прошло больше года. Можно было сыграть флиртующую попрыгунью, пролепетать: «Дорогой Филипп, мы сто лет не виделись!» – а потом они повеселятся в «Савое» и легко расстанутся, как случайная парочка, которая отлично провела время. Наверное, это было бы самым мудрым решением, подумала Озла, вспоминая слова Маб о принцах и девушках, на которых им и в голову не приходит жениться.

Но оставался третий вопрос.

«Любила ли она его?»

Озла шагнула к нему, обвила руками шею Филиппа и прижалась губами к его губам. Он так резко притянул ее к себе, что ей пришлось встать на цыпочки. И, растворившись в его поцелуях, она не заметила, как на Юстонском вокзале погас свет.

– Похоже, мы тут застряли, принцесса.

– Какая трагедия, господин моряк.

Где-то вдалеке все еще завывала сирена воздушной тревоги, но гула самолетов Озла не слышала – если бомбы и падали, то на другом конце Лондона. На вокзале снова зажглись огни, но не все, их сторона оставалась в тени. Филипп сидел спиной к стене, Озла свернулась калачиком у него на коленях. Он набросил ей на плечи шинель, и никто не видел, что под этим прикрытием он крепко ее обнимает. Фуражку он положил на пол, на фуражке примостились шляпка и сумочка Озлы. Ни один пассажир не обращал внимания на мичмана и его подружку-дешифровщицу, скрытых в тени зала, прижавшихся друг к другу так крепко, словно они срослись.

На улице что-то лязгнуло, и Филипп поднял голову. Озла почувствовала, как напряглись его мускулы.

– Это просто орудия ПВО, – пробормотала она и притянула его ближе к себе. – Это наши. Со временем привыкаешь к таким звукам. – Она была пьяна им, все ее тело будто звенело. Они и раньше целовались, но осмотрительно, стоя на крыльце, где соблазн не мог завести их слишком далеко. Не так, как сейчас, распахнутыми губами, сгорая от желания, просунув руки под манжеты и воротники. Ей казалось, что все ее тело покалывает от нетерпения.

– Ты так спокойна во время налетов, – пробормотал Филипп в ее губы. – Лондонцы стали совсем безразличны к «блицу».

Застрявшие на станции путешественники явно настроились переждать бомбардировку на вокзале – тут и там люди разворачивали сэндвичи и переговаривались с соседями.

– В прошлом году Юстону досталось, но он держится.

– Слава богу, ты в бакингемширской глуши, там куда менее опасно. – Он поцеловал ее в подбородок, кончики пальцев скользнули вниз, за вырез платья, и Озла почувствовала, как он улыбнулся, обнаружив свой морской значок, приколотый у нее на лифчике. – Так он все еще у тебя?

– Однажды его у меня чуть не украли. – Озла уткнулась лицом в изгиб его шеи и замерла так, чувствуя на губах его соленую кожу. – У меня выдался свободный вечер, и я пошла в «Кафе де Пари». Парень, с которым я танцевала, его… – Она зажмурилась и снова увидела, как легкие бедняги Чарли вырываются из груди. – В клуб попали бомбы, и один мародер попытался содрать с меня украшения. Какой-то незнакомец пришел мне на помощь, а потом позаботился обо мне. – «Дж. П. Э. Ч. Корнуэлл, кем бы он ни был». Озла так и не получила ответа на свое письмо. – Я все называла его Филиппом.

«Я не Филипп, моя хорошая. Как тебя зовут?»

Настоящий Филипп был сейчас рядом и крепко ее обнимал. Одна рука лежала на ее голом плече, с которого сполз рукав, другая гладила ее ногу в шелковом чулке. Озла не могла вспомнить, когда еще чувствовала, что сможет выдержать тяжесть всего мира просто потому, что кто-то ее обнимает. От этого сочетания уюта и острого желания голова шла кругом.

– Мне очень жаль, что меня там не было, – тихо сказал Филипп.

– Ты как раз направлялся в бой у мыса Матапан. («И я подозреваю, что одна моя соседка по квартире кое-что знает о приказах, которые послали тебя туда».)

– Это было вовсе не опасно, Оз. В ту ночь мы на них набросились, как лисы на курятник. – Его губы касались ее волос, но тело внезапно застыло. – Я стоял на прожекторах «Вэлиента». Надо было переключать средний прожектор и наводить на крейсер противника, пока наши орудия в него не попадут. Командир орудий кричал: «Наводи влево!» или «Наводи вправо!» – и как только я освещал следующее судно, его изрешечивали от носа до кормы. Два итальянских крейсера с пушками калибром в восемь дюймов ушли под воду за пять минут. Пожалуй, даже для военного времени это слишком уж было похоже на хладнокровное убийство. Те крейсера, они просто… Разлетались гигантские языки пламени – и все. – Он выдохнул в ее волосы. – Они мне еще снятся.

– А мне снится «Кафе де Пари». Я просыпаюсь, чувствуя запах гари, и на мгновение кажется, что я сошла с ума.

– Не говори так, Оз. – Он и прежде был напряжен, а теперь словно окаменел. – Никогда не говори.

Она откинулась назад, пытаясь разглядеть в тени его лицо.

– Для меня это в некотором смысле больной вопрос. – Он заставил себя пожать плечами. – Моя… моя мать сошла с ума.

Алиса Баттенбергская, из аристократического немецкого рода.

– Ты о ней почти не упоминаешь.

– У нее случился нервный срыв, когда мне было лет восемь-девять. Врачи никак не могли решить, что с ней – невроз, параноидальная шизофрения или… – Филипп надолго замолчал. – Когда ее увезли, меня не было дома. Нас с сестрами отослали на день. Позже мне рассказали, что она пыталась убежать. Ее связали, сделали укол, потом затолкали в автомобиль и увезли в клинику Белльвю в Швейцарии.

Озла слышала его прерывистое дыхание.

– Ты был совсем ребенком, – сказала она.

– С тех пор наша семья больше никогда не жила вместе. Мать через несколько лет выпустили, но к тому времени мой отец переехал во Францию, сестры повыходили замуж, а я был в Англии…

Озла крепче обняла его шею.

– Так уж вышло, – резко сказал он. – Она сошла с ума. Семья распалась. Пришлось принять это как данность и жить дальше. Другого выхода не было. А потом ей стало лучше, она вернулась в Афины… Она и теперь там. Живет тихо и скромно.

«И с тех пор, как ее увезли, у тебя не было настоящего дома», – подумала Озла.

– А как ей это удалось? Поправиться после такого?

– Возможно, благодаря железной воле? Не знаю. – Филипп притянул ее к своей груди. – Так что даже в шутку не говори, что можешь сойти с ума, Оз.

– Не буду. – Она поняла, что эта тайна – дар, болезненный, драгоценный, и приняла его. – И, прежде чем попросишь, обещаю: я никому об этом не расскажу. Никогда.

– Я знаю. Я мало кому доверяю, но разбираюсь, кому доверять можно. – Он зарылся носом в ее волосы, вдохнул. – От тебя так приятно пахнет. Я живу в консервной банке с сотней парней, ты представить себе не можешь, каково это. А ты пахнешь… пионами, бергамотовым чаем и медом…

Они целовались, разговаривали и снова целовались, отгородившись от мира шинелью Филиппа. Уже давно прозвучал отбой воздушной тревоги, но в их части вокзала свет так и не зажегся, даже когда пошли поезда и пассажиры начали опять сновать по залу. Озла дремала в руках Филиппа, когда он прижался губами к ее виску.

– Через пятнадцать минут посадка на поезд, принцесса. Мы с тобой так и не выбрались с вокзала, а тебе уже пора домой.

– А ты скоро снова уйдешь в море? – Она постаралась, чтобы голос прозвучал беззаботно, но внутри вся сжалась от страха. «Ты ведь только-только вернулся ко мне».

– Через несколько месяцев, не раньше, – успокоил ее Филипп. – Мне надо готовиться к экзаменам на звание лейтенанта.

Под прикрытием шинели он помог ей застегнуть пуговицы на платье. Озла, улыбаясь, привела в порядок воротник его кителя, который раньше сам собой расстегнулся, чтобы позволить ее пальцам прикоснуться к его груди. Чего только нельзя сделать под шинелью в тусклом свете ламп во время воздушного налета! Не будь они в таком людном месте, кто знает, чем бы все закончилось…

Филипп поставил ее на ноги и надел фуражку. Теперь он не выглядел расхристанным и раскрасневшимся, как пару минут назад. Наверное, этот дар передается с королевской кровью – способность мгновенно привести себя в порядок, когда ты на людях. «Но он не просто какой-то там принц, – подумала Озла. – Он мой Филипп». И она ухмыльнулась, заметив, как он поспешно застегивает шинель. После рассказа Маб она теперь понимала, в каком состоянии могут быть определенные части тела мужчины, который провел последние несколько часов, обнимаясь у стенки.

– Добро пожаловать на берег, господин моряк, – негромко сказала она.

– Я вернулся не просто на берег. – Он снова привлек ее к себе, подбородок на ее макушке. – Я вернулся домой.

«Домой», – подумала Озла. Дом был второй из двух путеводных звезд, по которым она старалась направить свою судьбу, – настоящее дело и дом, куда можно вернуться. Неужели наконец-то, наконец-то она обрела и то и другое?

И весь остаток июня сияющая, радостная Озла перелетала от одной звезды к другой, убегая в Лондон сразу после утомительных часов, проведенных за переводами в Четвертом корпусе, чтобы броситься в объятия Филиппа. Она ездила из Блетчли на Юстонский вокзал и обратно, а перед глазами у нее стояли звезды.

Глава 27

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». СЕНТЯБРЬ 1941 ГОДА

В здешних краях нас уже ничем не удивить. Вы знаете, что группа девушек из Морского корпуса мирно распевала мадригалы у озера, когда на них напали самые злющие в Бакингемшире лебеди? Старо. А как парни из отдела ВМФ принимали солнечные ванны в чем мать родила на боковой лужайке, пугая своей бледной кожей проходящих мимо женщин? Тоже мне новость. А вы слыхали, что в три часа ночи в нашей столовой был замечен генерал Монтгомери, тыкавший вилкой в порцию тушенки с черносливом? Кстати, генерал, передайте соль, будьте так добры.

Но вот последний гость Блетчли поверг редакцию ББ в полную прострацию…

Настал перерыв, и работавшая на «бомбах» Маб вышла из корпуса. На лужайке играли в английскую лапту. Участники горячо спорили:

– Кантвелл не выбыл, он пробежал мимо вон того хвойного дерева…

– Нет, мимо лиственного!

Джайлз помахал Маб:

– Присоединяйся, моя королева. В нашей команде все едва ходят, твои длинные ноги нам пригодятся.

Предложение размяться показалось ей отличным. Повесив новую шляпку на ближайшую ветку, Маб подтянула юбку повыше и взяла палку, заменявшую биту. Не прошло и десяти минут, как она с силой ударила по мячу и рванула к дереву.

– Первое «убежище»! Второе «убежище»! – громко отсчитывала ее команда.

Но внезапно Маб замерла с отвисшей челюстью, заметив, как группа мужчин в темных костюмах направляется, как небольшая флотилия, от особняка к лужайке. В роли флагманского корабля выступал капитан Деннистон. Он что-то объяснял невысокому человеку с бульдожьей фигурой… и Маб узнала эту фигуру.

Уинстон Черчилль протопал мимо них так близко, что при желании до него можно было дотянуться. Он кивнул игрокам на ходу.

Джайлз разинул рот.

– Это же… это ведь?.. – с трудом выдавил он.

Премьер-министр оказался совсем не таким, каким представляла его себе Маб. Ниже ростом, сильно хромающий, волосы жидкие. Он был одет в черный костюм в полоску – ни знаменитой шляпы, ни привычной сигары. Маб думала, что он постоянно хорохорится, шумный, лихой, но премьер шел молча, оценивающе разглядывая территорию Блетчли-Парка.

– Он что, все тут будет осматривать? – прошептала она. – Ой, мамочки…

Она поспешила вернуться на свое рабочее место, проскользнув мимо визитеров, когда те сворачивали к Седьмому корпусу. К тому моменту, когда дверь ее собственного отдела открылась и Черчилля пригласили войти, Маб уже стояла рядом с «Агги», оправив юбку и причесавшись. Девушки-кадеты вытянулись по стойке смирно и отдали честь. Маб тоже отдала честь. Она была в штатском, но как-никак сам премьер-министр стоял сейчас на заляпанном машинным маслом полу и разглядывал агрегаты, которые она так горячо ненавидела.

– Кадет Стивенс, – позвал капитан Деннистон. – Будьте добры, продемонстрируйте работу аппарата.

Стивенс застыла, не в силах пошевелиться.

– Эта машина называется «Агнец Божий», господин премьер-министр, – заговорила Маб, когда стало ясно, что ее напарнице так и не удастся выдавить ни слова.

Стараясь не торопиться, она показала, как согласно раскладке втыкают штекеры в заднюю панель, как подвешивают барабаны и разделяют пинцетом тонкие проводки. Черчилль забросал ее вопросами, желая во всем разобраться. Маб отвечала как можно яснее. Вскоре Стивенс пришла в себя и тоже начала отвечать на вопросы. Когда «Агги» и прочие машины с оглушительным грохотом запустились, премьер-министр даже присвистнул. Поскольку до завершения задачи могло пройти несколько часов, Маб выключила «Агги» и объяснила, что означает остановка «бомбы».

Пока Черчилль благодарил их за объяснения, Маб ощутила непреодолимое желание окружить его заботой. Он выглядел таким усталым – под глазами круги, плечи опущены… Неужели никто не присматривает за его здоровьем, пока он присматривает за целой страной? Ей хотелось приготовить премьер-министру свежее яйцо всмятку и стоять у него над душой, пока он не доест все до последней ложечки; попросить его как следует выспаться и не забивать голову тонкостями функционирования «бомб»; заверить его, что не стоит беспокоиться, они выполнят свою работу, так что пусть он скорее отправляется домой и отдыхает, не то свалится от изнеможения. Ей пришлось сжать руки, чтобы не застегнуть на нем пальто, когда он собрался уходить.

Возможно, он прочел в ее глазах эту заботу, потому что Уинстон Черчилль – человек, в чьих руках сосредоточилась власть всего Запада, главный противник Адольфа Гитлера, – подмигнул ей одним тяжелым веком. Ошарашенная Маб прикрыла рот ладонью, но это не помогло ей сдержать смех. Шокированная Стивенс бросила на нее возмущенный взгляд, однако премьер-министр кивнул и бодро сказал:

– Мне пора дальше – надо поздравить ребят, придумавших эти великолепные машины…

Они переглянулись, забывая выдыхать. Дверь за ним захлопнулась.

– А ведь машины все равно стоят, – сказала одна. – Никто не станет работать, пока он здесь…

И они кинулись на улицу, ненавязчиво следуя за гостями Блетчли-Парка. Черчилль и его сопровождающие исчезли в Восьмом корпусе, и Маб с удивлением обнаружила, что одним из оставшихся снаружи мужчин был Фрэнсис Грей.

– А вы что тут делаете? – спросила она, понизив голос, когда он подошел к ней у теннисного корта. – Не знала, что вы работаете на Даунинг-стрит.

– Нет, я работаю в министерстве иностранных дел, – улыбнулся он. Ветер трепал полы его пальто. – Просто утром позвонили с Даунинг-стрит – им не хватало одного водителя, требовался человек, уже бывавший в БП. Нельзя ведь брать обычных шоферов, у которых нет допуска к государственной тайне такого уровня. На службе никто во мне не нуждался, и вот я здесь.

– Мы с вами не видались с того ужина в «Савое», – сказала Маб. – Когда это было – в мае, кажется?

– Да. Вскоре после этого Россия присоединилась к союзникам, и я оказался несколько занят.

– Надеюсь, янки тоже поднимут свои задницы и возьмут пример с Дядюшки Джо[56]. – Маб нарочно сказала «задницы» в надежде его рассмешить. Она еще никогда не видела, чтобы Фрэнсис Грей смеялся. И на этот раз он снова лишь улыбнулся, как обычно, – тепло, но отстраненно.

Премьер-министр обошел два корпуса, Восьмой и Шестой. Когда он вышел из последнего, снаружи собралась уже довольно большая толпа. Маб увидела по ту сторону дорожки Озлу, не без удовлетворения отметив, что даже у ее искушенной в светской жизни подруги глаза чуть не выскочили из орбит при виде Черчилля. Маб ожидала, что теперь премьер-министр вернется к своему автомобилю, но он помедлил, огляделся и забрался на кучу строительного мусора. Маб почувствовала, как у нее сжимает горло. Она подошла поближе, как и все остальные.

Премьер постоял с минуту, засунув руку в карман жилета.

– Глядя на вас, и не скажешь, что вы храните столько тайн, – сказал он как бы между прочим. – Но я-то знаю, как все обстоит на самом деле, и очень вами горжусь. Вы трудитесь день за днем, изо всех сил… Позвольте поблагодарить вас за это. – Он замолчал и уставился себе под ноги. Маб много раз слушала его речи по радио и всегда ощущала его уверенность в себе и силу воли, но сейчас… сейчас к ним обращался просто мужчина невысокого роста, стоящий на куче щебня, который явно боролся с комком в горле. Она почувствовала, как на глаза набегают слезы. – Я хочу, чтобы вы знали, как важны ваши умения для приближения победы, – продолжил он. – Нет ничего важнее, хотя мало кто в Британии об этом осведомлен. – Его лицо внезапно оживила заразительная улыбка, и по телу Маб побежали мурашки, до самых кончиков пальцев. – Вы – мои золотые гусыни! Гусыни, которые несут золотые яйца, но не гогочут!

Толпа взорвалась хохотом, и Маб поняла, что тоже смеется и хлопает в ладоши. Покажись в этот миг над Блетчли-Парком эскадрилья немецких бомбардировщиков, все присутствующие как один кинулись бы к премьер-министру, чтобы прикрыть его своими телами. И Маб бежала бы к нему среди первых. Он помахал им еще раз и тяжело зашагал в сторону особняка, окруженный своей свитой. Все еще постояли на улице, возбужденно обсуждая визит, а потом начальники корпусов стали делать знаки подопечным, призывая их вернуться к работе.

Маб вспомнила, что повесила шляпку на дерево, когда пошла играть в лапту. Побежав за ней, она обнаружила перед особняком Фрэнсиса. Он курил «Вудбайн».

– Ждете премьера? – крикнула она ему, забирая шляпку.

– Знаете, что он сказал Деннистону, когда заходил в эти двери? – отозвался с улыбкой Фрэнсис. – «Я помню, что велел вам ни перед чем не останавливаться, нанимая здешних служащих, но не думал, что вы воспримете мои слова настолько буквально!»

Маб расхохоталась.

– Спору нет, мы тут птицы странные, – признала она. – Ой…

Фрэнсис вопросительно приподнял брови.

– Смотрите, помялась. – Маб показала ему погнутые поля своей новой шляпки – угольно-черной, широкополой, скошенной в подражание мужской федоре, с шелковой лентой гранатового цвета вокруг тульи. Маб знала, что выглядит в ней не то Белоснежкой, не то ее злой мачехой. Еще она понимала, что, вероятно, пройдет немало месяцев, прежде чем ей снова удастся приобрести что-нибудь столь же красивое. – Вы понятия не имеете, какое значение имеют шляпки для женщин.

– Так просветите меня.

– Шляпки продают без ограничений – пока что, по крайней мере. Основную часть своих талонов на одежду за год я послала тетке в Шеффилд, она присматривает за моей сестренкой и совсем от этого не в восторге, так что я время от времени подмасливаю ее парой-другой талонов. Пусть купит себе новое пальто, мое потерпит до следующего года. Но вот новую шляпку я все еще могу себе позволить. – Маб подбежала к ближайшему окну на первом этаже и, глядя на свое отражение в стекле, стала пристраивать шляпку на голове так и эдак. Она понимала, что несет чепуху. Почему этот мужчина всегда заставлял ее чувствовать, будто именно она должна заполнять паузы в разговоре? – Мы, женщины, экономим как можем на других вещах, – продолжала она. – Штопаем чулки, подводим глаза ваксой и тому подобное, но у нас всегда должна оставаться возможность надеть к поношенному костюму совершенно умопомрачительную шляпку. А в военное время это очень полезно для поддержания боевого духа.

– Неужели? – спросил он каким-то странным голосом.

– Еще как. – Маб изучила свое расплывчатое отражение в стекле. Полы шляпы наискось перечеркивали ее лоб. – С долгими часами работы, с переводом в другую смену и с тем, что в корпусах душно, ничего не поделаешь, но можно выглядеть элегантно, отправляясь каждый день на свою войну. Кстати, драматический кружок Блетчли-Парка готовит песню на эту тему для рождественского концерта, я уже слышала, как ее репетируют. – Она развернулась, подперла бока руками и пропела:

Элегантнее всего черный цвет,

А изящной шляпке кто же скажет «нет»?

Она закончила на высокой ноте, хотя знала, что не умеет петь. Он молчал. Сигарета дотлевала в его пальцах. Улыбка сползла с лица Маб.

«Знаете, мистер Грей, заявляю официально: я больше не буду пытаться вас понять. А разговоры со мной для вас явно мучительны». Маб посмотрела на часы:

– Ну что ж, мне пора возвращаться…

– Выходите за меня замуж.

Она моргнула.

– Что?

Повторять он не стал. Просто стоял на холодном ветру, который играл его русыми волосами, и смотрел на нее, больше не прикрываясь отстраненно-насмешливым выражением. Маб показалось, что завеса, за которой он прятал глаза, упала, и теперь они горели как фонари.

Она попыталась улыбнуться.

– Да вы никак шутите? – В конце концов, вероятность того, что Фрэнсис Грей пошутил, была куда выше, чем предложение руки и сердца от мужчины, которого она едва знала.

– Нет, – ответил он, бросив сигарету. В голосе слышалась странная нота, как будто это предложение застало его врасплох не меньше, чем ее. – Выходите за меня замуж. – Голос, может, и был удивленным, но взгляд оставался твердым.

– Я…

Как она мечтала о минуте, когда джентльмен, которому Джефф Ирвинг и его мерзкие дружки недостойны лизать сапоги, сделает ей предложение! Она думала, что сама станет управлять ходом событий, что проведет ухажера по нужному пути, отмечая вехами ключевые стадии, пока тот не окажется на краю обрыва, поверив, что сам туда пришел. Фрэнсис Грей не добрался даже до первого ключевого этапа. У них было всего три свидания, и каждый раз Маб тащила на себе девяносто процентов беседы.

– Мистер Грей… Вы застали меня врасплох.

– Я понимаю, это звучит смешно, – сказал он. – Уверен, вы уже получили предложения от куда более молодых и приятных мужчин. И все же я решил пойти ва-банк.

– Но… почему? – спросила Маб неожиданно для себя самой. – Вы ведь меня совсем не знаете.

«Нет, знает», – тут же подумала она. Пока она разговаривала, он слушал. А вот она его не знала, как ни старалась узнать.

Он молчал почти минуту, глядя на нее так, будто видел ее насквозь. Потом начал было говорить, но снова замолк, вместо этого протянул руку, дотронулся до ее изогнутой, как крыло, брови, до скулы, до губ.

– Я тебя знаю. – Он намотал на палец прядь ее волос и притянул ее к себе. Маб могла бы отшатнуться, но отчего-то позволила себе наклониться к нему. Вроде всего лишь легкий поцелуй, а пригвоздил ее к месту. – Выходи за меня, – сказал он, все еще касаясь ее губ своими.

– Да, – прошептала она в его губы.

Маб всегда ожидала, что в такую минуту ее сердце будет трепетать, а оно стучало медленно и тяжело, будто замирая от удивления. Фрэнсис Грей, военный поэт и служащий министерства иностранных дел, предложил ей руку и сердце. И она сказала «да».

Надо выровнять дыхание, собраться с мыслями. Кто знает, что смахнуло с его глаз завесу вежливой отстраненности и заставило сделать предложение, но какая разница? По всей Британии люди успевали познакомиться, влюбиться и пожениться за три дня, на то оно и военное время. Отказать ему было бы полнейшим идиотизмом; он обладал всем, о чем она только осмеливалась мечтать, представляя себе будущего мужа, и даже более того. Доброта, вежливость, образование, карьера… Ну да, может, он и был немного старше, чем в ее мечтах, но это значило, что он надежный человек со сложившимся характером, а не какой-то мальчишка. Она не очень хорошо его знает, но впереди целая жизнь, успеет разобраться.

Намного, намного больше, чем она смела надеяться.

Он выпутал пальцы из ее волос и взял ее за руку. Перевернул кисть, разглядывая, как ее длинные пальцы лежат на его широкой ладони.

– Я выбрал не самое удачное время, – сказал он наконец с коротким смешком. – На следующей неделе меня посылают в Америку.

– В Америку? – опешила Маб.

– В Вашингтон. Боюсь, больше ничего сказать не могу, но, возможно, я там пробуду несколько месяцев.

Он помедлил, и Маб поняла, что могла бы с легкостью его убедить пожениться до отъезда. Достаточно сказать: «Давай сбежим в Лондон и распишемся!» Военнослужащие и их подружки делали это сплошь и рядом, втискивая свадьбу в двухдневное увольнение. Маб уже собиралась было это предложить, но прикусила язык. Нет уж, нельзя торопиться к алтарю, не проверив кое-каких вещей. Слишком много она знавала девушек в Шордиче, которые поспешили замуж и потом очень об этом жалели.

– Поженимся, когда ты вернешься, – сказала она, сжимая его руку. – Только пообещай, что познакомишься с моей мамой и сестренкой, прежде чем уедешь.

Если она надеется поселить Люси у себя, когда выйдет замуж, надо посмотреть, как Фрэнсис отреагирует на эту мысль и как поладит с Люси. Откажется – ну что поделать. Но она сомневалась, что он откажется. Ему понравится Люси, и тогда малышка получит все на свете преимущества: и белоснежные носочки, и жакетик с гербом хорошей школы, и даже пони…

– Черт. – Фрэнсис бросил взгляд через плечо. Высокопоставленные гости уже выходили из особняка. – Еще бы хоть десять минут… – Он поднял на нее глаза. – Тебе придется запастись терпением. Знаешь, как оно с заокеанской почтой – не уверен, часто ли получится переписываться.

– Главное, дай знать, что добрался живым и невредимым, – мягко сказала Маб. Беспокойство о нем уже сжимало ее желудок ледяной рукой. Но ведь дипломаты то и дело плавают туда-обратно через Атлантический океан, это не то что военные караваны, на которые охотятся хищные немецкие подлодки. «С ним все будет отлично», – сказала она себе. А как только вернется, они поженятся. Этот мужчина будет ее мужем. А уж она-то станет ему лучшей женой во всей Британии, черт подери.

– Значит, на следующей неделе, перед моим отъездом, пьем чай с твоей семьей. – Фрэнсис провел большим пальцем по ее костяшкам. – Кольцо хочешь?

– Да! – рассмеялась она. – Кольцо – хочу.

– Где-нибудь в Лондоне наверняка найдется рубин под цвет твоих губ.

Он отпустил ее руку и отошел к довольно короткой веренице автомобилей. Премьер-министр уже забрался в свой, его шофер заводил мотор, а советники маячили у следующей машины в ожидании своего водителя. Фрэнсис смотрел на Маб еще одну – долгую – секунду. Привычная завеса еще не опустилась на его глаза, и Маб его взгляд показался открытым и доверчивым. Никто никогда так не смотрел на Маб за всю ее жизнь.

Ее жених сел в автомобиль. Машина тронулась, а Маб, все еще в тумане, пошла обратно в свой корпус. «Маб Грей, – думала она. – Миссис Грей».

В окне первого автомобиля, катившего по аллее к воротам, Маб заметила лицо Уинстона Черчилля. Она подняла руку и сделала знак V двумя пальцами – его знаменитый знак. «V» значит victory, победа. Потому что сегодня, черт подери, она победила. Она победила.

Премьер-министр высунул в окно руку и сделал ответный знак V.

Глава 28

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ОКТЯБРЬ 1941 ГОДА

«Задумчивый, – ая» (прил.): погруженный в думы. Служащие БП возвели это понятие в абсолют. Иные, бывает, так задумаются, что даже не замечают, что надели трусы задом наперед, что премьер-министр заходил на чашку чая или что всё вокруг, за исключением карандаша в их руке, полыхает огнем.

В ту осень Бетт пропустила все. Как в тумане, промелькнули мимо и визит Черчилля, и помолвка Маб.

– Слушай, куда вы все в Коттедже пропадаете с концами? – возмущенно спросила у нее однажды Озла. – Такое впечатление, что ты живешь на луне, ей-богу.

Бетт лишь молча уставилась на нее. В последнее время в голове с вечера до утра крутились пятизначные блоки букв и четверки роторов, она металась во сне и редко по-настоящему спала больше пары часов. Преисполнившись отвращения к ее беспокойному сну, Бутс перестал ночевать у нее в ногах и перебрался в корзину, стоявшую на полу.

– В МИ-5 работают с немецкими шпионами, которых они взяли под контроль, – сказал в самом начале Дилли, по привычке наплевав на одержимость прочего начальства из Блетчли-Парка секретностью происходящего. – МИ-5 заставляет их посылать немцам заведомо ложную информацию под диктовку наших офицеров контрразведки. Шпионы используют собственные рации и ручные шифры, полученные от своего начальства. Сигнал обычно принимается подстанциями в Лиссабоне, Мадриде или Париже. Там связные анализируют информацию и передают ее в Берлин. У нас с вами одна задача – взломать тот шифр, который применяется для передачи донесений с подстанций в Берлин, чтобы понять, верит ли немецкая разведка нашему вранью.

Но выполнить «одну задачу» пока не удавалось, хотя весь отдел Дилли уже три месяца бился над ней. Это было совсем не похоже на трехдневный забег перед Матапаном, когда они до изнеможения расшифровывали боевые приказы, – тогда все хотя бы понимали, что это ненадолго. А теперь они то и дело утыкались в стену. Стоило двинуться по дорожке, которая казалась правильной, и ты оказывался в тупике… И не было времени, чтобы прийти в себя и восстановиться.

– Если я проанализирую зашифрованные вручную донесения шпионов на подстанции, у нас должны появиться хорошие крибы, – пробормотал однажды Дилли. Но время шло, а анализ не давал осязаемых результатов. Когда они работали с итальянской морской «Энигмой», крибы были, а значит, было над чем работать с роддами. А теперь ни крибов, ни роддинга. И все из-за проклятых четырех роторов в абверовской «Энигме»: они поворачивались куда чаще и в непредсказуемом порядке.

«Надо взломать, надо взломать». Бетт была натянута как струна и так глубоко закопалась в это зазеркалье, в кроличью нору, что ей хотелось орать во всю глотку. Но, наверное, даже тогда она орала бы пятизначными блоками.

«Надо взломать».

Бетт никуда, кроме Коттеджа, не ходила, каждый раз задерживалась после смены, а спохватившись, бежала домой и едва успевала погулять с Бутсом, прежде чем мать тащила ее на кухню. И потом стояла у плиты, помешивая рисовую кашу, а перед глазами раскручивались витки кода, пока мать не начинала трясти ее за локоть:

– Бетан, там же все подгорело!

Но пять минут спустя Бетт замечала, что снова мысленно отъехала куда-то в сторону и не слышит ни слова из материнской нотации. Иногда она виновато выдавливала:

– Простите, матушка, – что вы сказали?

И миссис Финч уходила, сотрясаясь от ярости, и гневно бросала:

– Похоже, ты уже сходишь с ума, точно тебе говорю!

«И мне так кажется», – порой думала Бетт.

В одну из бесконечных ночных смен Дилли ворвался в Коттедж, размахивая очками:

– Омары!

Бетт переглянулась с сидевшей за соседним столом Филлидой.

– Какие омары? – хором переспросили они.

Когда Дилли входил в раж и начинал искрить идеями, разумнее всего было терпеливо задавать наводящие вопросы, пока не начнешь что-нибудь понимать. У Пегги это получалось лучше, чем у Бетт, – та сознавала, что в последнее время ее саму тоже нелегко понять. Только вчера она внезапно заметила, что на пальце Маб сверкает крупный рубин, и спросила:

– А давно у тебя это кольцо?

Маб странно на нее посмотрела и ответила:

– Уже месяц, Бетт. Фрэнсис подарил мне его перед тем, как уехал. Сразу после того, как я познакомила его с Ма и Люси.

– После той бури в стакане воды, которую начальство устроило из-за новой книги Агаты Кристи, помнишь? – попыталась помочь ей Озла, видя, что Бетт непонимающе глядит на Маб. – Только не говори, что ты и это забыла!

Судя по всему, так оно и было. А теперь ей предлагают подумать об омарах.

– Вот смотрите. Все четыре ротора машинки повернулись между первыми двумя буквами индикатора ключа, а потом снова, в его повторном положении, – назовем это крабом. – Дилли четырьмя пальцами изобразил бегущие крабьи ноги.

– Но это не поможет нам проникнуть в шифр, – сказала Бетт. Она налила в кружку холодного кофе и сунула ее Дилли.

– Но если в исходном и повторном положении индикатора ключа в процессе настройки поворачиваются все четыре ротора, значит, с одной стороны ключевого блока могли быть и другие повороты. Представьте себе это как омара.

Дилли снова изобразил пальцами клешни омара, расплескивая кофе и захлебываясь словами. Бетт слушала. Сказанное вроде бы не имело смысла, но она уже привыкла к тому, что логика Дилли словно позаимствована у Льюиса Кэрролла. Ее мысли тоже сделали поворот и заработали в заданном направлении.

– Если нам удастся отыскать твоего омара, – медленно проговорила она, – а за ним окажется длинный блок текста, тогда, возможно, у нас будет больше шансов взломать отображенные в индикаторе ключи при тех же настройках… – Она еще не знала, куда это заведет, но «лучший способ узнать – это попробовать», как часто повторял Дилли. Бетт вытянула из волос огрызок карандаша, которым заколола пучок. – Пора ловить омаров.

Прошло четыре дня, прежде чем Бетт обнаружила сообщение с нужными параметрами, и стоило ей его найти, как строчки цифр начали с безумной скоростью кружиться у нее перед глазами, складываясь в цепочки.

– Да! – взвизгнула она в середине дневной смены. – Дайте мне пару из буквы и зашифрованного знака в первой позиции, и я смогу рассчитать положение прочих пар… – Слова слетали с ее языка с бешеной скоростью. – Понимаете? – выпалила она, чувствуя, как кровь в венах бурлит от восторга.

– В каком-то смысле… – неуверенно потерла переносицу Филлида.

Пегги наклонилась поближе к бумаге:

– Покажи-ка.

– А где Дилли? – оглянулась Бетт. – Он ушел домой?

– Да. – Лицо Пегги совсем осунулось. – Не будем его беспокоить. Показывай.

К тому времени, как Бетт взломала настройку одного ротора, октябрь уже вовсю полыхал желтой и оранжевой листвой вокруг озера. Ноябрьские заморозки прочно утвердились на земле, прежде чем девушки из Коттеджа начали обсуждать, насколько часто ежедневно выбиравшие четырехбуквенные настройки для роторов немецкие техники пользовались теми же словами: NEIN, WEIN, NEUN…

– Или четырехбуквенными именами, – предположила Пегги.

А потом Бетт взломала настройки одного ротора, работая с сообщением из Балканского региона. Это вышло так: сначала она взломала S и A с двух правых роторов, а уже на рассвете, когда буквы расплывались перед глазами, предположила – вдруг у балканского оператора есть подружка по имени ROSA? Когда в настройки добавили R и O, все встало на свои места; теперь из текста и шифра можно было быстро вывести параллельный алфавит. Вскоре на всех стенах Коттеджа появились списки четырехбуквенных немецких имен и других слов.

– Подбираемся к разгадке, – подбодрил их Дилли, просыпая табак на бумаги Бетт. – Скоро все получится, барышни.

И в начале декабря это случилось. Все собрались вокруг стола Бетт и едва дышали, наблюдая, как она вытягивает из хаоса блоки немецких слов. Наконец-то первое расшифрованное сообщение – владевшие немецким девушки подтвердили, что его можно прочесть. Бетт не стала спрашивать, о чем оно, – ей было все равно. Она сунула в рот кулак и отчаянно укусила себя за костяшки пальцев. Где-то на периферии зрения еще пульсировали умирающие обрывки кода. Внезапно она почувствовала голод и поняла, что не помнит, когда ела в последний раз, когда заходила домой, какой нынче день недели… Она не знала ничего, кроме одного – у нее получилось. У них получилось. Они взломали шпионскую «Энигму».

Стоявшая за плечом Бетт Пегги покачнулась и закрыла лицо руками. Тишина взорвалась звуками. Филлида бросилась обнимать ошарашенную официантку, которая только что вкатила в Коттедж тележку со свежим цикориевым кофе; одни девушки хохотали, как пьяные, другие плакали, и все находились на той опасной грани между восторгом и изнеможением, когда не можешь толком произнести ни единого осмысленного слова.

Наконец Пегги отняла руки от лица – казалось, она пыталась вынырнуть из глубинных вод.

– Я позвоню Дилли, а потом доложу капитану Деннистону, – сказала Пегги, беря со стола Бетт расшифрованное сообщение и крепко пожимая ее плечо.

Кто-то читал расписание, называя имена тех, кому предстояло остаться до полуночи.

– Бетт, а у тебя завтра выходной. Иди домой, пока еще держишься на ногах.

Бетт натянула пальто, с трудом попадая в рукава, и вышла из корпуса. В лицо ей ударила волна морозного воздуха. Уже совсем стемнело, но она понятия не имела, который час – шесть вечера? полночь? Выбравшись с конюшенного двора, она не сразу поняла, что странный шум, который она слышит, доносится из особняка. Из дверей полился поток мужчин и женщин, они смеялись и переговаривались:

– Ты слышал?

– Ага!

– Давно пора, черт возьми!

– Что? – крикнула Бетт. – Что случилось? – Глаза выхватили из толпы знакомую шляпку набекрень с красной лентой, и она вцепилась в локоть Маб: – О чем речь?

Маб кинулась на шею Бетт, мигом утратив свою полную достоинства и спокойствия осанку.

– Они подключились, Бетт! Американцы присоединились к войне! Японцы атаковали одну их базу…

– Неужели?

– Ты что, и это пропустила? Ну Перл-Харбор же? – Маб шумно перевела дух. – Об этом вот-вот должны были объявить, потому все собрались у радиоприемника в главном корпусе. И вот меньше часа назад выступил президент Рузвельт. Янки теперь тоже воюют!

Америка присоединилась к войне, а шпионскую «Энигму» взломали – столько месяцев надежд и ожидания того и другого, и наконец оба события произошли одновременно. Бетт неуверенно вздохнула и вдруг разрыдалась. Она стояла, заливаясь слезами, совершенно обессилевшая и абсолютно счастливая.

Маб крепко обняла ее за плечи. Луч света из окна особняка зажег красное пламя в ее рубиновом кольце.

– Плачь сколько хочешь, я никому не скажу. У тебя завтра тоже выходной? Нам всем надо хорошенько выспаться…

Наконец Бетт выплакалась и лишь тихонько икала у Маб на плече, обмякнув как тряпочка. Такими и обнаружила их Озла.

– Милые вы мои, не правда ли, великолепно!

Поддерживая Бетт с двух сторон и весело щебеча, они повели ее домой. Только на входе в дом Финчей мир начал принимать привычные очертания в глазах Бетт. Расстегивая пальто, она спросила отца:

– Ты слышал, Па? Вы включили радио?

– Слышали, слышали! – В коридор вышел улыбающийся мистер Финч. – Отличные новости, отличные. Уж теперь-то война быстро закончится. Мейбл, звонил ваш жених. Он вернулся из Америки раньше, чем ожидалось.

Маб побледнела.

– Господи, неужели он плыл как раз во время…

– Нет-нет, он вернулся позавчера. Сказал, что новости о Перл-Харборе удивили его не меньше нашего. Если хотите ему позвонить, то он в своей лондонской квартире. – Отец Бетт благожелательно улыбнулся, когда Маб кинулась к телефону, но к Бетт обратился уже без улыбки: – Твоя мать на кухне. У нее выдался очень тяжелый день…

Бетт чмокнула отца в щеку, вбежала в кухню и обняла мать за талию – та стояла у плиты.

– Правда, чудесные новости? – воскликнула она. – Давайте я помогу, я знаю, меня так долго не было, просто страшный завал работы, вы себе не представляете… – Усталость и огорчения последних месяцев таяли, как страшный сон. Они взломали первое сообщение; значит, взломают и другие. «Я могу взломать что угодно, – с улыбкой подумала Бетт. – Дайте мне карандаш и криб, и я взломаю весь мир».

Она потянулась за фартуком и огляделась. А где Бутс? Его уже давно следовало вывести гулять.

– Накрывай на стол. – Мать продолжала что-то помешивать на плите. – Да, новости прекрасные. Хотя стоит мне подумать о тех несчастных на Перл-Харбор…

– Позвольте я сначала выведу Бутса, а потом накрою на стол.

Бетт свистнула, но не услышала в ответ сердитого топота мохнатых серых лап.

– Я ведь предупреждала тебя, Бетан. – Мать смотрела на нее с безмятежной улыбкой, не переставая помешивать в кастрюле. – Я говорила, что выкину собаку вон, если она насвинячит в доме. А ты обещала, что всегда будешь ее выводить. Я ведь говорила…

Бетт шагнула к ней, чувствуя, что леденеет.

– Что вы наделали?

– Бутс!

Бетт зацепилась каблуком о булыжник на дорожке и чуть не полетела кубарем. После захода солнца в поселке становилось темно, как в угольной шахте. На улицу не проникал даже малейший намек на свет. У нее был карманный фонарик, но наклеенная на него согласно правилам военного времени бумага пропускала лишь едва различимый луч. Блетчли, поселок, по которому она ходила всю жизнь, внезапно превратился в совершенно чужую территорию.

– Бутс!

Пес сделал лужу в гостиной, поскольку Бетт задержалась на работе. И тогда ее мать схватила пса за ошейник, выставила на темную улицу и захлопнула дверь.

– Послушай, Бетт, – примирительно сказал отец. – Посмотри на это с точки зрения матери…

Но Бетт, схватив фонарик, выскочила на улицу, забыв обо всем, кроме того, что ее собака бродит где-то одна холодной и темной зимней ночью.

Она снова споткнулась. Из груди вырвалось рыдание.

– Бутс!

Улицу прорезала полоска света – кто-то открыл дверь. Послышался голос Озлы:

– Простите, пожалуйста, вы не видели…

Второй фонарик взяла Маб – она пошла в противоположном направлении. Подруги последовали за Бетт, не колеблясь ни минуты, а ее мать стояла в дверях, скрестив руки на груди, и с подчеркнутым огорчением качала головой:

– Я ведь говорила, что это случится, Бетан. Ты не можешь меня винить.

«А вот и могу», – подумала Бетт. Но сейчас ей трудно было сосредоточиться на ярости, которая разгоралась в груди; эту ярость глушило отчаяние. Как отыскать в ночи маленькую собачку? Он пропал навсегда, пес, о котором она так долго мечтала и которого отстояла самым твердым волевым решением за всю свою жизнь.

Он пропал, и она никогда его не найдет. Или найдет трупик, наполовину обглоданный лисами или раздавленный несущимся в Лондон автомобилем…

Она изо всех сил закричала в темноту, срывая бумагу с фонарика:

– Буууутс!

– Бетт! – позвала ее Маб. Бетт развернулась и побежала на свет прыгавшего в руках подруги фонаря. Сердце билось о грудную клетку, как пушечное ядро. Она разглядела в темноте высокий силуэт Маб. Та сжимала какой-то жалкий дрожащий комочек. – Я его нашла под кустом у четвертого по счету дома, – объяснила Маб. – Далеко не ушел… да не кусайся ты, дурашка! Я же на твоей стороне.

Бетт схватила собаку и во второй раз за этот день разрыдалась на плече у Маб. От мокрого шнауцера несло псиной, он дрожал от холода и фыркал, как сердитый старичок, когда она слишком сильно прижимала его к груди. Бетт казалось, что она уже никогда не сможет выпустить его из рук.

– Вы чего так галдите, девушки? Надеюсь, у вас серьезная причина, – заворчал кто-то у них за спиной. Ну конечно, гражданская служба ПВО, этим до всего есть дело. – Да еще и неприкрытые фонари во время светомаскировки…

Маб поспешно выключила фонарик, а подбежавшая Озла принялась сладкоречиво умасливать пэвэошника. Избавившись от него, девушки повернули домой, поддерживая ошалевшую Бетт с двух сторон. Теперь, когда Бутс был в безопасности, Бетт казалось, что у нее в горле застрял раскаленный осколок, и с каждым шагом, приближавшим ее к дому, он становился все больше.

– А твоя мать позволит… – начала было Озла и осеклась.

Бетт вошла в дом, стянула с вешалки материнский свитер и досуха вытерла им Бутса там же, в передней.

Она видела ноги миссис Финч на плетеном коврике перед собой, но упрямо не поднимала глаз. Озла и Маб вошли за ней, весело обсуждая мороз на улице, но их щебет разбился о ледяную глыбу тишины. Бетт ни разу не посмотрела вверх, пока не вытерла Бутса досуха и он не перестал дрожать. Только тогда она выпрямилась, глядя в лицо матери без всякого выражения.

Миссис Финч демонстративно вздохнула, всем своим видом показывая, как велико ее долготерпение.

– Можешь оставить собаку еще на одну ночь, Бетан. А завтра ты найдешь ей другой…

Бетт не собиралась это делать и даже не поняла, что происходит, пока не увидела, как ее рука поднимается и бьет мать по лицу.

Ни разу в жизни она никого не ударила. Вероятно, своей руке она причинила больше боли, чем матери, но миссис Финч в ошеломлении сделала шаг назад и схватилась за щеку. Ужасаясь тому, что сотворила, Бетт тоже отступила к двери. У нее чуть было не вырвалось: «Я не хотела!» – но ведь хотела. Она едва не сказала: «Простите меня!» – но вовсе не искала прощения.

Тот осколок ярости в ее горле становился все горячее. Она не знала, что сказать, и потому воскликнула:

– Да как вы смеете!

Миссис Финч с пылающим лицом потянулась к своей Библии.

– «Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно…» – начала она.

Но Бетт не стала дожидаться окончания цитаты из 15-го стиха 21-й главы Книги Исхода. Не стала она ждать и момента, когда мать протянет ей книгу и велит держать, пока руки не задеревенеют.

– Нет.

– Что ты сказала?!

По старой привычке Бетт едва не опустила взгляд и не стала теребить кончик косы. Но когда пальцы потянулись за тонким хвостиком, за который она всю жизнь цеплялась, как за спасительный канат, вместо того чтобы глядеть людям в глаза, никакого хвостика на привычном месте не оказалось. Теперь у нее была модная стрижка и завивка до плеч, и еще у нее была собака, и друзья, и работа, на которой она взламывала немецкие шифры.

И потому Бетт лишь тихонько произнесла:

– Я не стану полчаса держать Библию, пока вы меня поучаете. И мою собаку я тоже не позволю выкинуть вон.

– Обсудим это завтра. – Непривычно громкий голос отца Бетт заставил всех присутствующих подпрыгнуть от неожиданности. – Мы все так переволновались… Эти новости об американцах…

Но миссис Финч не дала мужу договорить.

– Почему ты ведешь себя так, Бетан? Почему?! Ты переменилась с тех пор, как поступила на ту работу! – возопила она со слезами на глазах.

– При чем тут моя работа? – Бетт пришлось повысить голос, чтобы перекричать мать. – Вы выкинули на улицу мою собаку! Каким надо быть человеком, чтобы…

– Тебе вовсе ни к чему было идти служить. Никому ты там не нужна!

– Нет, нужна. – Бетт гордо откинула голову. – Никто там не делает то, что умею я.

– Ну и что же ты там делаешь? – Миссис Финч уже почти визжала. – Если это так важно, скажи мне. Скажи немедленно!

Но Бетт не позволила матери свернуть на привычную колею.

– Я не собираюсь ничего объяснять и не собираюсь извиняться за то, что поступила на работу в БП!

С тех пор как начала служить, она только и делала дома, что извинялась за это. Хватит.

– Твоя работа – здесь! Ведь ты моя помощница. Как мне справиться с домом без еще одной пары рук?

– Я помогаю вам каждую минуту, которую провожу дома. Я рада вам помогать. И тем не менее вы выкинули на улицу мою собаку, черт побери!

– Для тебя какая-то псина и работа дороже родной матери. – Миссис Финч прижала пальцы к виску. – Дороже родной матери, а ведь мать нездорова…

– А вот и головная боль, – донесся из-за спины Бетт ироничный голос Маб.

– Ровно по расписанию, – согласилась Озла.

– Не смейте мне дерзить, кокотки! – огрызнулась миссис Финч. – Это вы учите мою Бетан вести себя, как уличная…

– Как уличная кто? – Бетт вдруг прорвало. – Я тружусь для победы. Я встречаюсь с друзьями, чтобы поговорить о книгах. Иногда выпиваю рюмку хереса. Каким образом это делает меня уличной девкой?

Миссис Финч сунула дочери под нос Библию.

– «Не оскверняй дочери твоей, допуская ее до блуда…»[57] – начала декламировать она.

Бетт выбила книгу из ее рук, и та упала на пол.

– Я не делаю ничего дурного, и вы, черт возьми, отлично это знаете. Так почему же это вам так мешает?

– Я тебе не позволю…

– Мне двадцать пять лет!

– Это мой дом, и ты будешь жить по моим правилам!

– БП платит мне сто пятьдесят фунтов в год, и я отдаю вам все до последнего пенса! Я заслужила право…

Миссис Финч схватила Бетт за руку. Впервые в жизни Бетт положила ладони на плечи матери и оттолкнула ее. Кожу на внутренней стороне локтя жгло, и она поняла, что сильные пальцы матери неизменно находили место, где плоть нежнее всего. Она вообще не помнила себя без синяков.

– Пожалуйста! – Отец Бетт умоляюще заломил руки. – Давайте выпьем по чашечке чаю и…

– А где был ты, когда она выкинула за дверь моего пса? – набросилась на него Бетт. Искра ярости выросла в целое облако, оно поднималось у нее в горле и душило. – Почему ты ее не остановил? И вообще – почему ты не поднялся с кресла и не вывел его на улицу сам, если видел, что я задерживаюсь на работе, чтобы он не напрудил в комнате?

– Ну… – мистер Финч неловко переминался с ноги на ногу. – Она велела не…

– Это ведь и твой дом! – воскликнула Бетт. – Но ты никогда ей не перечишь, никогда не говоришь «нет». Сделай это сейчас, Па. Скажи ей, что мне можно оставить у себя собаку. Скажи ей, чтобы она перестала меня донимать. Скажи ей, чтобы она перестала.

Миссис Финч крепко скрестила руки на груди. На ее щеках алели пятна.

– Я хочу, чтобы этой собаки не было в доме, и это мое последнее слово.

Молчание. Бутс заскулил у ног Бетт. Она чувствовала, как за ее спиной, будто стражи, стоят Озла и Маб. Мистер Финч прочистил горло, открыл было рот. И закрыл.

Миссис Финч вздернула подбородок, сверля дочь глазами.

– И что ты на это скажешь, мамзель?

– Если уйдет собака, уйду и я, – сказала Бетт с глубоким вдохом. – И когда у тебя в следующий раз разболится голова, можешь сама смочить себе полотенце, злобная ты святоша.

Теперь уже руку подняла миссис Финч. Бетт отступила назад, и удар пришелся по воздуху. Мистер Финч схватил жену за запястье, прежде чем она снова замахнулась.

– Мюриэль… Бетт… давайте присядем… – лепетал он.

– Нет. – Бетт сняла с крючка и трясущимися руками натянула пальто. Ей казалось, что она заледенела. – Я ухожу.

– И мы тоже. – Маб протиснулась мимо миссис Финч, следом за ней шагнула Озла.

Секунду спустя Бетт услышала, как скрипит под их ногами лестница, как открывается дверь гостевой спальни, как из-под кроватей вытаскивают чемоданы. Вся в красных пятнах, миссис Финч стояла, крепко сжав губы. Бетт посмотрела на нее еще раз – казалось, эта мучительная секунда тянется целую вечность, – и отвернулась, чтобы взять свою сумочку и поводок Бутса. Она понимала, что надо бы пойти наверх и собрать кое-какие вещи, но не могла заставить себя сделать и шаг. Это больше не ее дом. Невыносимое молчание росло и ширилось.

Вскоре половицы на лестнице снова заскрипели под ногами Маб и Озлы. Они тащили не только свои чемоданы, но и чемодан Бетт, из которого торчали края поспешно затолканных туда блузок и белья.

– Дорога, на которую ты ступила, ведет в ад, – произнесла побелевшая от ярости миссис Финч.

– По крайней мере, там не будет тебя, – бросила Бетт.

Втроем девушки вышли из дома, в котором Бетт провела всю свою жизнь, и закрыли за собой дверь. Бутс весело бежал рядом.

Глава 29

Насколько Маб знала, принцы женятся на принцессах, а не на нетитулованных девицах из Канады, и потому Филиппу Греческому не следовало позволять Озле без памяти увлечься им. Так что Маб не питала к нему особо теплых чувств. И все же ей пришлось втайне признать, что он чрезвычайно хорош собой, когда, с взъерошенной белокурой шевелюрой, он встретил их троих на Юстонском вокзале на своем щегольском маленьком «воксхолле».

– Привет, принцесса, – широко улыбнулся он Озле, и тут даже рассудительная Маб почувствовала, что ее сердце забилось немного быстрее. – Насколько я понимаю, ты и твои прекрасные дамы нуждаетесь в рыцаре, который спасет вас от беды.

– Какие уж тут шутки! Мы еле ноги унесли. – Озла перегнулась через дверцу автомобиля, чтобы его поцеловать, и пусть это был всего лишь быстрый поцелуй, Маб он показался очень страстным, и ей подумалось, что она вовремя объяснила подругам, откуда берутся дети. – Филипп, познакомься, – продолжала Озла, – это Маб Чурт и Бетт Финч. Мы в одночасье лишились крыши над головой и при этом чудовищно устали на работе.

Филипп выскочил из «воксхолла» и пожал им руки. Маб постаралась сделать вид, что каждый день знакомится с тем или иным принцем, а Бетт открыла рот впервые с тех пор, как они сбежали из Блетчли на поезде, на который успели в последнюю минуту.

– У вас не найдется чего-нибудь выпить? – спросила она.

– Шипучка будет в момент. – Глаза Филиппа лукаво сверкнули. Он закинул их чемоданы в багажник. – Так с чего ты вдруг послала сигнал SOS посреди ночи? Похоже, тут целая история.

Озла пожала плечами:

– Мать Бетт окончательно слетела с катушек…

– Стерва, – не удержалась Маб. – Прости, Бетт, но ведь так и есть.

– Все верно, – согласилась Бетт.

С Бутсом на руках она пристроилась на заднем сиденье рядом с Маб, и та внимательно на нее посмотрела. Бетт была бледной и измотанной, но вместе с тем словно что-то отпустило ее внутри, и теперь, еще нетвердо стоя на ногах, она никому не собиралась уступать. «Молодец, Бетт!» – подумала Маб. «Воксхолл» устремился в ночь. Куда бы ни поселил их теперь квартирмейстер БП, хуже, чем у миссис Финч, просто быть не может. Покончено с въедливыми расспросами и с жестким пирогом лорда Вултона…

– Отвези нас в «Кларидж», милый, – велела тем временем Озла Филиппу. – Мать гостит в замке Келбурн, так что ее апартаменты свободны.

Швейцар «Клариджа» приветствовал Озлу так тепло, будто она была его давно потерянной племянницей, а с Маб и Бетт поздоровался, как с особами королевской крови.

– Мисс Чурт, вас ожидает джентльмен, – сообщил он. – Некий мистер Грей…

Маб влетела в открытые двери. В гостиничном вестибюле – убранство в стиле ар-деко, сияющая люстра с подвесками, пол вымощен черной и белой плиткой – множество женщин в атласе и мужчин в военной форме; то и дело хлопают пробки от шампанского: празднуется присоединение американцев к войне. А Маб казалось, что это произошло уже давно – год назад, не меньше. Она повертела головой и увидела Фрэнсиса – тот стоял, засунув руки в карманы, и разглядывал счастливых гостей отеля с хорошо ей знакомым отрешенным весельем в глазах. Не такой загорелый, как прежде, – видимо, за последние два месяца в Америке редко бывал на солнце, – но улыбка оставалась все той же.

– Фрэнсис!

На мгновение оба неловко замерли, не зная, обняться или пожать друг другу руку. Они еще не успели решить, как вести себя при встрече, – да что там, они еще ничего не успели решить, хотя и были помолвлены с сентября. Наконец Маб сделала шаг и чмокнула жениха в щеку. От него пахло сандаловым деревом, а волосы казались такими мягкими, что Маб хотелось запустить в них пальцы. Но она не осмелилась.

– Я не знала, сможешь ли ты встретиться со мной так быстро. – Маб позвонила ему со станции Блетчли, и все же это был несколько странный способ встретиться через три месяца разлуки.

– Ты хорошо выглядишь. – Фрэнсис внимательно оглядел ее – под этим взглядом Маб всегда чувствовала себя обнаженной. – А как твоя семья? С ними все в порядке?

– Да. Люси вернулась в Лондон к Ма, ведь теперь бомбят куда меньше.

Фрэнсис познакомился с матерью Маб и с Люси за пару дней до отплытия в Америку. Мать совсем растерялась в шикарной чайной, а Люси насторожилась, опасаясь, что этот чужак увезет Маб еще дальше, чем прежде. Но Фрэнсис вел себя дружелюбно и оставался невозмутимым, а когда после чаепития Маб предложила, чтобы Люси в будущем поселилась с ними, бровью не повел. И тогда Маб совершенно успокоилась. Все будет хорошо.

Снова повисла пауза.

– Жаль, не удалось чаще переписываться. – Маб постаралась, чтобы это не прозвучало как упрек. Почту через океан то доставляли, то нет, а телефонные звонки стоили целое состояние. Прибыв в Вашингтон, Фрэнсис прислал ей телеграмму, но после этого ей пришлось довольствоваться открытками. Маб гнала от себя дурные мысли и все же нет-нет и задумывалась, не сожалеет ли он о своем предложении. А вдруг вернется, сам не понимая, о чем думал, когда положил ей на ладонь тот крупный рубин… – Поверить не могу, что прошло почти три месяца! – бодро воскликнула она.

– Два месяца, одна неделя и четыре дня, – уточнил он, и Маб почувствовала, как уходит тревожность, тугим узлом стянувшая ее внутренности. Если мужчина считал дни до их встречи, то уж наверняка не потому, что ему не терпелось забрать свое кольцо обратно.

– Как Вашингтон?

– Боюсь, не так уж много могу рассказать. Я был занят. Было холодно. Слишком много американцев. А как твоя работа?

– Боюсь, не так уж много могу рассказать. Я была занята. Было жарко. Слишком много машин.

Они снова обменялись улыбками, но оба не знали, как быть дальше. Взяться за руки? Еще раз поцеловаться? Или что? «Уж когда поженимся, наверняка научимся разговаривать друг с другом», – подумала Маб. А не разговаривать можно будет в постели. Эх, перейти бы немедленно к той стороне дела… Галстук Фрэнсиса был немного смят, и Маб почувствовала, что ей хочется сорвать с него этот галстук и…

«Не отдавай ничего просто так, – произнес металлический голос у нее в голове. Тот самый голос, который помог ей удержаться на ногах, когда Джеффри Ирвинг и его дружки бросили ее на обочине. – Не отдавай ничего просто так. Даже в последний миг».

К этому времени остальные наконец присоединились к ним, протиснувшись сквозь ликующую толпу. Всех представили друг другу, Озла в красках изложила сагу об их бегстве – «Бетт держалась молодцом!», – а Филипп отправился заказать «Болленжэ» и вернулся с букетом пенящихся бокалов. Бетт удивительно быстро осушила свой.

– Но-но, помедленнее, – рассмеялся принц, когда она опустошила второй бокал еще до того, как он успел его снова наполнить.

– Я только что назвала свою мать злобной святошей, – пояснила Бетт.

– Ох, тогда допивайте! – Он долил шампанское в ее бокал и повернулся к Фрэнсису: – Мистер Грей, вам очень повезло с невестой. А когда же состоится счастливое событие?

Фрэнсис бросил на Маб один из тех своих тихих взглядов, за которыми что-то пылало.

– Послезавтра я снова уезжаю из Лондона, – сказал он. – До моего возвращения не получится организовать приличную свадьбу и медовый месяц. Так что еще три недели…

– Или бюро записей актов, – неожиданно для самой себя произнесла Маб. – Как насчет завтрашнего дня?

– Мистер Гиббс, – ослепительно улыбаясь, сказала швейцару Озла, – моя подруга завтра выходит замуж, и нам нужно быстренько организовать свадьбу. Не могли бы вы мне помочь?

– Да, мисс Кендалл, – невозмутимо отозвался швейцар.

– Отлично. Итак, много «Болленжэ» – столько, чтобы напоить весь Лондон, – и лучший свадебный завтрак, который можно устроить по нынешним временам. Сколько яиц вы сможете добыть? А фуа-гра? И как насчет белужьей икры? Запишите на счет моей матери. Еще мне нужно узнать, в каких номерах живут гости с дочерями в возрасте… – Озла обернулась к Маб: – Сколько лет Люси?

– Почти шесть, – ответила Маб, давясь от смеха.

– В возрасте от пяти до семи лет, – закончила Озла, обращаясь к Гиббсу. – Будьте добры, напишите их родителям, что умоляете их одолжить нам на завтра лучший наряд этой самой дочери. Ровно в девять утра я приду изучить, что они принесли.

– Я не уверен, что я…

– Не подведите меня, мистер Гиббс. – Озла всучила ему стопку банкнот и развернулась с видом генерала, оценивающего свою армию перед боем. – Фрэнсис, вас я отсылаю домой, чтобы ваша невеста хорошенько выспалась и наутро была свежа и прекрасна. Приходите завтра в одиннадцать в своем лучшем костюме, с кольцами и всеми бумагами, которые требуются для разрешения на брак. Филипп, ты бы мог съездить в девять утра за матерью и сестрой Маб и доставить их в «Сайклакс», тут недалеко, за углом? Там нам сделают макияж. Маб, давай адрес матери.

Все еще хихикавшая Маб продиктовала адрес. Ма шлепнется в обморок, когда увидит, что на свадьбу ее везет настоящий принц!

– Договорились, – ухмыльнулся Филипп, всем свои видом показывая, что не мог придумать лучшего применения своим драгоценным талонам на бензин, чем нестись через весь Лондон в Шордич за матерью завтрашней невесты. Маб почувствовала, что ее недоверие к нему тает. – Пойдемте, старина! – Принц хлопнул Фрэнсиса по плечу. – Отвезу вас домой. Кажется, я знаю кое-кого, кто сможет замолвить за вас словечко в бюро записи актов…

– Отлично. Встречаемся здесь завтра в одиннадцать утра, и смотрите, лежебоки, не опаздывайте! Маб, прощайся с женихом, нам с тобой надо хорошенько порыться в гардеробе. – Прихватив еще не допитую бутылку шампанского и три бокала, Озла направилась к лестнице.

Бетт последовала за ней вместе с Бутсом. Поспешно поцеловавшись с Фрэнсисом, за ними величаво проплыла смеющаяся Маб.

– Это апартаменты моей матери, – пояснила Озла, вводя подруг в роскошно обставленные покои: массивная кровать, в умывальной комнате огромная ванна, повсюду сияние зеркал. – Вы с Фрэнсисом можете одолжить их для своей свадьбы. Мистер Гиббс найдет нам с Бетт другое пристанище.

– Идет, – немедля согласилась Маб. В мыслях она уже была готова к брачной ночи в холостяцком жилище Фрэнсиса, но, боже мой, кто же откажется провести ночь в такой роскоши? Не только потому, что она никогда не жила в фешенебельной гостинице. Уж конечно, легче будет поближе узнать новоиспеченного и практически постоянно молчащего мужа в окружении атласных простыней и шампанского в ведерках со льдом… Маб отхлебнула из бокала, ощутив, что ее начинает охватывать предсвадебный мандраж.

Она невеста. Завтра она выходит замуж. За мужчину, с которым виделась всего шесть раз…

– Бетт, подливай шипучку. – Озла распахнула материнский гардероб и начала раскидывать наряды. – Так, теперь нужно найти изумительное платье, которое сойдет за свадебное…

– Твоя мать наверняка заметит, если я свистну у нее вещь от Хартнелла! – жалобно пискнула Маб.

– Да у нее их столько, что всех не упомнит. И я не позволю, чтобы ты выходила замуж в своей синей подкладке для штор, Скарлетт О’Хара! – Озла подняла повыше кремовое атласное платье: рукава длинные, талия в обтяжку, от пояса разбегается умопомрачительная плиссировка. – Вот это.

Маб мгновенно поняла, что это платье ей нужно больше, чем воздух.

– Я не могу…

К счастью, Озла проигнорировала ее возражения.

– На тебе оно будет на две ладони ниже колена, мамуля ведь не твоего роста. В самый раз для дневной свадьбы. Так, теперь Бетт… Мы, естественно, будем подружками невесты. Вот это серо-голубое шифоновое великолепно ляжет, если подобрать к нему подходящий кушак…

– Какая странная ночь. – Бетт сидела на кровати, пила шампанское прямо из бутылки и выглядела осоловелой и уставшей, но в уголках ее рта блуждала улыбка. – Очень странная ночь, – повторила она, глядя на сопевшего на пуховой подушке Бутса.

Озла подняла бокал. На ее алебастровых щеках горел розовый румянец.

– За миссис Грей!

– И за тебя, Оз. – Маб тоже подняла бокал. – И за Бетт… – Она хотела объяснить, как много для нее значили эти девушки, что никогда в жизни у нее не было таких подруг. Но не нашла слов, чтобы выразить переполнявшие ее чувства, и потому просто подняла бокал с шампанским и сдавленным от волнения голосом сказала: – За Блетчли-Парк.

До королевской свадьбы десять дней. 10 ноября 1947 года

Глава 30

Йорк

Озла кожей чувствовала, как за ее спиной маячит официант, которого явно раздражало, что женщина в алом пальто из коллекции «Нового стиля» и эффектном черном токе ничего не заказывает. Сквозь высокие, от пола до потолка, окна Озла следила, не появится ли на площади знакомая фигура Маб, но нет-нет и посматривала на вывеску Bettys. Ее бесило отсутствие апострофа[58]. Неужели так трудно научиться писать без ошибок, черт побери?

И тут в дверях выросла Маб, наряженная по последнему писку моды: пальто цвета ночного неба с широченными полами, озорная сапфирово-синяя шляпка, сдвинутая на один глаз, в ушах и на шее черный жемчуг. Ее взгляд резко, как выстрел, нашел Озлу среди посетителей чайной. «Если опять выпустит когти, сохраняй достоинство, – приказала себе Озла и без улыбки встретила глаза Маб. – Держись темы».

– Чаю? – подлетел к ним официант.

Маб прошелестела между элегантными посетительницами чайной и уселась напротив Озлы за столик в закутке у окна. Там никто не сможет их подслушать, если шептаться.

– Чайник «Эрл Грея», – сказала Маб.

– Сконы, будьте добры, – одновременно с ней произнесла Озла.

Официант унесся, и Маб удивленно подняла свои брови-ятаганы.

– Сконы? А я думала, перед королевской свадьбой ты не захочешь портить фигуру.

«Вот тебе и сохраняй достоинство, вот тебе и держись темы».

– Ох, даже не напоминай, такая скукотища, – прощебетала Озла. – Придется откопать мамулины бриллианты и тащиться в эту каменную громаду, чтобы все венчание пялиться на какую-нибудь колонну.

Маб стянула темно-синие перчатки.

– Даже здесь, далеко на севере, твоя фамилия не сходит со страниц газет. Во всяком случае, скандальных. Все обсуждают, явится ли «некая сногсшибательная канадская брюнетка» на мальчишник принца Филиппа.

– Ну, сама знаешь, скандальная пресса чего только не выдумает. – Озла тоже сняла перчатки, чтобы продемонстрировать Маб свое изумрудное кольцо. – К счастью, моего жениха не интересуют выдумки щелкоперов о светской жизни.

Маб оценила кольцо.

– Жаль, что зеленое тебе не идет… А твой жених в курсе, зачем ты затеяла эту поездку?

– Конечно, нет, милочка. И бьюсь об заклад, что твой муж тоже ничего не знает. Точно так же, как не знает, что ты его выбрала не столько за улыбку, сколько за активы.

– Ты ведь помнишь, Оз, я женщина практичная. Это ты пишешь розовую муру в свой «Татлер». Сказочки для дурочек… Но разве в них девушки обычно не выходят в итоге за принцев?

Вернулся с чаем и сконами официант. Негромкое звяканье украшенных цветочным узором чашек и блюдечек от фирмы «Минтон» заполнило неловкую паузу. Они пили свой чай, буравя друг дружку недружелюбными взглядами.

– Послушай, хватит нам молоть чепуху, – сказала наконец Озла. – Мне, конечно, приятно сидеть тут и обмениваться с тобой колкостями, но надо принять решение.

Обеим показалось, что у стола возникла почти различимая фигура Бетт. Маб сменила ироничное выражение лица на осмотрительное и перешла на шепот, который могла расслышать лишь Озла.

– Лично мне трудно поверить в этот бред насчет предателя. Если бы кто-то продавал немцам информацию, люфтваффе разбомбило бы нас в лепешку. Тот факт, что мы провели войну без налетов, доказывает: они, черт побери, так и не узнали, что мы читаем их почту.

Озле это тоже приходило в голову.

– Но вдруг это был кто-то из немецкой контрразведки, который передавал нашим ложные сведения, чтобы направить нас не туда? – предположила она.

– В таком случае они бы не проиграли войну.

– Ну а если предатель работал не на фрицев?

– Но война же закончилась. Почему это все еще так важно?

– А ты подумай. У предательства нет срока давности. А она пишет, что предатель остается угрозой…

– Мне кажется, это паранойя, бред сумасшедшей, – заявила Маб.

– Может, и паранойя, а может, нормальное отношение человека, который работал в БП. Ты на нас посмотри. – Озла обвела жестом чайную с ее сверкающим хрусталем, столовым серебром и парчовыми шторами. – Мы выбрали самый дальний столик, но все равно шепчемся и замолкаем, когда кто-то проходит мимо. В прошлом году мне лечили зуб, и я так боялась, что пробормочу что-то запрещенное, когда нанюхаюсь хлороформа, что велела дантисту работать без анестезии. Боль была адская.

Длинная пауза.

– А я, когда рожала, отказалась от обезболивающих. – Маб рассеянно помешивала чай и всем своим видом показывала, до какой степени невыносимо ей признавать, что Озла права. – По той же причине.

– Вот видишь? У нас у всех паранойя. Это уже часть нас. Бетт осторожна, и это необязательно значит, что она лжет.

– Могла и сама поверить в собственную выдумку. С сумасшедшими такое случается.

Озла наконец взяла с тарелки первый скон.

– Если она и правда сошла с ума, тогда да.

– А ты не помнишь, как она билась в истерике тогда, в конце? Мы ведь обе думали…

– Думали, – согласилась Озла. – Но теперь, когда я вспоминаю то время… А действительно ли она свихнулась или ее просто довели до ручки? Ведь у всех нас тогда были натянуты до предела нервы. Я уже еле держалась, ты напивалась каждый вечер…

– Вовсе нет.

– Маб, ты тогда совершенно расклеилась, и все это знали.

Маб ответила ей возмущенным взглядом и закинула ногу на ногу под просторными складками темно-синей юбки.

– Значит, ты считаешь, что Бетт в своем уме? – спросила она.

Озла опустила глаза на тарелку. Сама не заметив, она раскрошила свой скон в труху.

– До того самого дня, когда ее увезли, – сказала она, – я готова была биться об заклад, что Бетт Финч – последний человек в БП, способный сбрендить. Она была безупречно налаженной машиной и работала без перебоев. Но даже если представить, что она тогда действительно сбрендила, может, с тех пор ей стало лучше. Такое случается.

Озла вспомнила рассказ Филиппа о том, как его мать оправилась после нервного срыва и как в итоге ее выписали из клиники Белльвю. Он тогда предположил, что это произошло благодаря ее железной воле. А у кого была воля железнее, чем у Бетт?

Маб посмотрела на нее. Они одновременно отпили по глотку «Эрл Грея», и, как показалось Озле, обе предпочли бы, чтобы в чашках плескался не чай, а джин. Может, следовало назначить встречу в пабе, а не в чайной.

– Даже если она и не сумасшедшая, – сказала наконец Маб, – невозможно поверить, что кто-то из ее друзей в отделе Нокса был крысой. Ведь считалось, что там работают лучшие из лучших. Кто же это мог быть?

– Об этом нам надо спросить Бетт. – Озла смотрела ей прямо в глаза. – Поэтому мы с тобой и едем в Клокуэлл.

Внутри часов

Медсестры в клинике только и говорили, что о королевской свадьбе.

– Восемь подружек невесты, все в платьях от Хартнелла. Одна из них, разумеется, принцесса Маргарет…

«Да заткнитесь вы со своей свадьбой! – хотелось прокричать Бетт через дверь камеры. – Лучше поговорите об операции, которую так любит новый доктор, об этой лоботомии».

– Принцесса Александра Кентская, леди Кэролайн Монтегю-Дуглас-Скотт…

Бетт перевернулась на койке, стараясь не упустить ни слова и подавляя мокрый кашель, который так и не прошел после весенней пневмонии. Она пыталась вздремнуть после обеда. Прошлая бессонная ночь показалась ей бесконечной, ее мучили и проникавший до мозга костей холод, и навязчивые воспоминания о минутах, проведенных на коленях перед рыжим санитаром.

– А ты знала, что принцессе пришлось потратить для свадебного платья личные талоны на одежду, совсем как прочим невестам? Помню, когда моя сестра выходила замуж во время войны, она соорудила фату из вязаных салфеточек, которые у нас в гостиной лежали…

Бетт вспомнилась свадьба Маб в Лондоне. Как они спешили в бюро записи актов, как Маб облачилась в плиссированный атлас цвета слоновой кости, как потом в «Кларидже» состоялся свадебный завтрак – салат с ветчиной, шампанское и торт, испеченный без единого яйца… Малышка Люси восторженно кружилась в нежно-розовом ажурном платьице с чужого плеча, а друзья чуть ли не на руках отнесли Маб и Фрэнсиса в брачный покой…

«До чего же прекрасный выдался тогда день», – подумала Бетт, снова не позволяя себе раскашляться. С ним не сравнится никакая церемония в Вестминстерском аббатстве, пусть и самая пышная. Хотя все-таки забавно, что кавалером Озлы на свадьбе Маб был как раз жених с предстоящей королевской свадьбы.

– Ты видела фото принца Филиппа? – Медсестра громко вздохнула. – Тааакой красавчик!

– Да, но он ведь немец. Неужели нельзя было подыскать для нашей принцессы кого-то получше фрица?

– Да? А я думала, он грек…

– Но все-таки воевал-то он на нашей стороне. К тому же немцы нам больше не враги. Я бы гораздо больше волновалась, выйди она за русского…

Ах да, ведь теперь у них есть новый враг – Россия. Когда Бетт не перебирала в памяти улики, способные указать на предателя из Блетчли-Парка, она размышляла, на кого этот человек мог работать. Почти наверняка не на Германию, так как расшифрованные ею бумаги оказались не немецкого, а советского происхождения. Кроме того, будь у нацистов доступ к информации, проходившей через отдел Дилли, они бы наверняка стали бомбить Блетчли.

Голоса за дверью смолкли. Видимо, медсестры ушли. Бетт позволила себе наконец раскашляться, прислушиваясь к мокрым, жутким звукам из легких. «Зимой пневмония вернется, – подумала она, кашляя в подушку. – И тогда она может меня убить». Если раньше ее не убьет лоботомия, чем бы она ни была… но эту мысль Бетт предпочла отогнать. Выкашляв, как ей показалось, добрую половину легкого, она повернулась на другой бок, и мысли тут же снова пустились по накатанному, избитому пути, по бесконечному кругу.

Озла и Маб, криптограммы и предатели, Германия и Россия… Нет, предатель точно работал на Советский Союз. В то время СССР и Великобритания еще оставались союзниками, но это не значило, что Черчилль доверял Советам. Бетт вполне могла допустить, что Дядюшка Джо пытался добыть больше сведений, чем готовы были предоставить британские коллеги. А в БП всегда хватало сторонников марксизма, ребят из Кембриджа и Оксфорда, которые были рады поспорить о политике, цитируя Ленина и сочувствуя пролетариату.

«Кто из моих друзей симпатизировал России?» – спрашивала она себя сейчас. И уже в тысячный раз пожалела, что слишком глубоко закапывалась в витки кода, не прислушиваясь к разговорам в отделе Нокса.

Потому что война с Германией, может, и закончилась, но борьба с Советским Союзом только начиналась. И Бетт, которую скрючило от нового приступа кашля, не могла удержаться от мысли: а что, если предатель, который посадил ее сюда, все еще посылает сведения в СССР?

Пять лет назад. Февраль 1942 года

Глава 31

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ФЕВРАЛЬ 1942 ГОДА

У нашего дурдома новый надзиратель! Деннистона сменил капитан Тревис – по крайней мере, по военной части. Что ж, пожелаем ему удачи в попытках обуздать пациентов…

– Опять вы? – мрачно констатировал капитан Тревис.

– Ах, сэр, разве так приветствуют свою любимую переводчицу из отдела ВМФ? – ухмыльнулась Озла.

Прочие присутствовавшие в кабинете Тревиса мужчины – все до одного в костюмах; вероятно, из лондонского управления разведки – нахмурились, но Тревис лишь вздохнул.

– Ну и что у вас на этот раз? Снова спрятали электроплитку в шкафу с сигналами, чтобы готовить гренки в ночную смену?

– Так это когда еще было! На прошлой неделе, – отмахнулась Озла.

– Пробрались в новый корпус, едва там успели возвести стены, и проехали в корзине для белья по коридору прямо в мужскую уборную?

– Две недели назад.

Тревис снова вздохнул и уставился за окно, где свободные от смены дешифровщики катались на коньках по замерзшему озеру.

– Так просветите же меня, в чем дело, – предложил он.

– На этот раз никаких каверз, сэр.

Хотя, надо сказать, Озла не понимала, что с того, если люди немного повеселятся. Служащим БП было просто необходимо время от времени смеяться, чтобы поддерживать боевой дух: после декабрьского ликования по случаю присоединения американцев к войне новый 1942 год начинался без особо хороших новостей. Янки подключились к борьбе, но до Британии они пока не добрались, а падение Сингапура на прошлой неделе, когда более шестидесяти тысяч британских, индийских и австралийских солдат попали в японские лагеря для военнопленных, погрузило Парк в глубокое уныние. При этом в Восьмом корпусе, который занимался немецкими морскими кодами, что-то явно шло не так. Озла понятия не имела, в чем там дело, но Гарри и парни из его отдела бродили по Блетчли с совершенно убитым видом.

– Я пришла, чтобы кое-что вам продемонстрировать, капитан Тревис, – сказала Озла, возвращаясь к цели своего визита.

С удивлением, которое быстро сменилось неловкостью, а затем и ужасом, Тревис и оказавшиеся здесь же мужчины в костюмах наблюдали, как Озла стала копаться в собственной одежде и извлекла один сложенный квадратик бумаги из-под пояса юбки, другой – из-за резинки чулка, а третий – из туфли. Она выложила бумажки на стол Тревиса.

– Никто не видел, как я их вынесла из Четвертого корпуса, сэр.

Из утомленного голос Тревиса стал ледяным.

– Как вы смеете выносить расшифрованные сообщения с рабочего места?

– Это просто чистые листки. – Озла развернула каждый квадратик по очереди. Ей хватило ума не пытаться подкрепить свою демонстрацию настоящими криптограммами. – Однако это наглядно доказывает, что при желании чертовски легко вынести бумаги из корпусов. С тех пор как я начала работать переводчицей, я заметила, как просто было бы таскать сообщения из БП. Вот я и подумала, что если обратить ваше внимание…

– Никому в БП и в голову бы не пришло похищать секретные материалы, мисс Кендалл. Все наши люди подверглись тщательной проверке на благонадежность.

– Я не утверждаю, будто в БП действует шпион, сэр. Но если бы кого-то из здешних, человека с не самой крепкой выдержкой, шантажировали или еще как-то запугивали, заставляя добывать сведения с рабочего места, это ему удалось бы без особых усилий, хотя кое-что зависит и от корпуса. Проще простого незаметно сунуть бумажку в бюстгальтер, пока все зевают в ночную смену. – На слове «бюстгальтер» мужчины дернулись, и Озла едва не закатила глаза. Когда им показываешь, как может утечь информация, они лишь пожимают плечами, но стоит упомянуть предмет женского белья, все прямо места себе не находят. – Я, конечно, могу говорить только об отделе ВМФ, но мне кажется, как раз в таких направлениях работы, как мое, стоит пересмотреть правила безопасности. Там, где информация проходит через переводчиков и доступна уже в расшифрованном виде по-английски…

– Нам не требуются советы по безопасности от какой-то светской дурочки, – резко оборвал ее один из мужчин в штатском за спиной Тревиса.

– От кого бы там ни было, но они вам явно требуются, – парировала Озла.

– Мисс Кендалл, не сомневаюсь, что вами двигали самые благородные намерения, но уверяю вас, этот вопрос уже рассматривался. Занимайтесь своим делом, – строго сказал Тревис, – и своей чепуховой скандальной газетенкой.

Усилием воли Озла удержалась от вопроса, как он узнал, что это она выпускает «Блеянье Блетчли». Все-таки именно разведка и была профилем БП.

– Тот факт, что я выпускаю чепуховую скандальную газетенку («Господи, и чем она вам мешает? Людям полезно посмеяться в военное время»), вовсе не означает, что в голове у меня тоже одна чепуха.

– Ваши опасения по вопросам безопасности приняты к сведению. Однако было крайне неразумно с вашей стороны тайно выносить что-либо из корпуса, пусть и чистую бумагу. Ступайте в свой отдел, и чтобы это больше не повторялось.

Клокоча от ярости, Озла выбежала из кабинета.

– Что, снова влетело? – приветствовал ее Джайлз, который стоял у дверей особняка, прислонясь к каменному грифону.

– Да, и на сей раз незаслуженно.

Ну что, что ей еще надо сделать, чтобы ее начали принимать всерьез? Озла знала, что в своем отделе она лучшая переводчица; она вкалывала как машина и еще находила время выпускать еженедельный листок, над которым покатывался со смеху весь Парк; она обоснованно обратила внимание начальства на вероятную брешь в безопасности – и все равно ее продолжали воспринимать всего лишь как безмозглую бабочку.

– А тебе-то почему никогда не попадает, Джайлз? – спросила она. – Ты так часто бегаешь на перекур – странно, что успеваешь еще и работать.

– Сейчас у меня не перекур. – Джайлз выпустил изо рта душистый дым. Он отказывался курить что-либо кроме «Житан» – кто знает, сколько он за них выкладывал на черном рынке… – Начальник корпуса приказал выйти развеяться, пока он меня не прибил.

– За что? – удивленно моргнула Озла.

– Да понимаешь, стою я, значит, в очереди за чаем у киоска и слушаю, как Гарри в сравнительно мягких выражениях говорит, что русским удалось бы чуть лучше сопротивляться плану «Барбаросса», если бы мы делились с ними информацией. Как-никак Дядюшка Джо – наш союзник.

– А откуда вы с Гарри знаете, что мы не делимся?

– Уверяю тебя, попадись русским на глаза хотя бы половина того, что проходит через мой корпус, им бы не доставалось так крепко на Восточном фронте. – Джайлз предложил Озле «Житан». – Ну а в процессе беседы Гарри несколько вышел из себя.

– Может, русские просто не используют по назначению сведения, которые мы им передаем?

– Нет, подозреваю, наш премьер не хочет раскрывать карты. Он не доверяет Дядюшке Джо.

– Уж с этим мы ничего не можем поделать.

– Я так и сказал Гарри, но он уже закусил удила, и тогда мой начальник корпуса заявил, что мы болтаем, как два коммуняки. А Гарри говорит, мол, не нужно быть коммунякой, чтобы хотеть пособить союзнику, и тут я тоже вставил, что вообще-то он прав, и тогда начальник корпуса велел мне отойти продышаться, не то он мне как даст. – Джайлз закатил глаза. – А ведь это Гарри завелся на тему русских, а не я!

– Ну да, но Гарри же великан. Как такому скажешь, что вот-вот ему врежешь? («Эх, будь я мужчиной, да еще и габаритов Гарри, в особняке меня бы приняли всерьез…»)

Озла затянулась сигаретой, все еще обиженная на пренебрежительное «светская дурочка», брошенное человеком из разведки.

– Терпеть не могу этих типов из МИ-5, – произнесла она вслух. («Ну ничего, в следующем номере ББ я им задам»).

– Уверяю тебя, это взаимно, – махнул рукой Джайлз. – Ребята из госбезопасности зубами скрежещут от ярости. Шутка ли – ключевую информацию им добывают девчонки и типчики из тех, кого в школе лично они обычно травили. Задохлики, которые лучше успевали по математике, чем в спорте, и гомики.

– А кто здесь гомик? – спросила заинтригованная Озла.

– Например, Энгус Уилсон. И об Алане Тьюринге тоже поговаривают.

– Ничего себе, кто бы мог подумать?

– Я, ибо я думаю обо всем и все знаю.

– Ты не все знаешь, ты просто всех достаешь, – сообщила ему Озла.

– Пусть так, но ты ведь все равно меня любишь.

– Да ну?

– Ага. Потому что я не пускаю над тобой слюни. А девушки вроде тебя настолько привыкли, что над ними пускают слюни, что готовы обожать любого парня, который хочет просто дружить.

– Ишь ты, какой догадливый, – ухмыльнулась Озла.

– Достаточно догадливый, чтобы понимать: с твоим прекрасным принцем не может конкурировать никто. Мой тебе совет – окрути его поскорее. Я вот слишком долго думал и потерял девушку моей мечты.

– Ой, Джайлз, я понятия не имела… А кто это? Может, еще не поздно к ней подступиться?

– Поздно. На брачном свидетельстве моей королевы Маб еще и чернила не высохли. – Джайлз мелодраматично схватился за сердце. – Я ради нее в лепешку готов расшибиться. При одном взгляде на нее теряю разум. Но к тому времени, как я наконец надумал взяться за дело, на горизонте нарисовался треклятый мистер Чувствительный Военный Поэт.

– Что-то не кажешься ты мне таким уж удрученным. Насколько я тебя знаю, ты быстро найдешь утешение у барышень из Морского корпуса.

Джайлз фыркнул, Озла растоптала свой окурок, и они разошлись по своим делам.

– Я же говорила, что Тревис тебя осадит! – крикнула ей Салли Нортон, когда Озла вернулась в Четвертый корпус.

– Я уже скучаю по Деннистону, – проворчала Озла, втискиваясь за стол переводчиц.

Впрочем, теснота их не грела. Все сидели, дрожа, над своими стопками донесений, по уши обмотавшись шарфами и натянув перчатки, – стужа в корпусе стояла поистине полярная. Озла закуталась в просторную шинель, принадлежавшую ее доброму самаритянину из «Кафе де Пари», мистеру Дж. П. Э. Ч. Корнуэллу, – это выглядело так, будто она надела на себя палатку; зато было тепло. И еще шинель по-прежнему хранила его запах – дым и вереск… Она не знала его имени, но что касается одеколона – вкус у ее спасителя отличный, а плечи широкие, как Альпы.

Она подышала на руки, собираясь с духом. Пора было возвращаться к начатому донесению: целая страница болтовни немецких радистов, которым следовало бы помнить о дисциплине в эфире. Однако на станциях Y прилежно записывали не только официальные переговоры, но и треп операторов. А эти двое обсуждали, правда ли, что на Восточном фронте по мере продвижения германских частей казнят евреев – выстраивают вдоль рвов и расстреливают.

«Эти сведения ничем не подтверждаются, – уговаривала себя Озла. – Просто два мерзких балбеса чешут языком от скуки». Даже во фрагментарной записи с пропусками слов чувствовалась легкомысленность их разговора. Радисты находили такие слухи ужасно забавными и считали, что даже если это и неправда, мысль вообще-то неплохая.

«Господи, почему я не Маб или Бетт», – думала иногда Озла. Она вовсе не отказывалась от работы, которая досталась ей с таким трудом, – дело было, конечно, важное. Просто ни Маб, ни Бетт не знали немецкого, и потому на них не давил груз проходившей через их руки информации.

А Озле то, что она переводила, снилось по ночам. К этим снам неизменно прибавлялся взрыв в «Кафе де Пари». Иногда ей удавалось заставить себя проснуться, прежде чем снова увидит, как слетает с плеч голова «Змеистого» Джонсона, но чаще не получалось вырваться из страшного сна до самого конца. Вернее сказать, конца там не было, она лишь дрожала и рыдала среди окровавленных обломков, но никто не укутывал ее шинелью, от которой пахло дымом и вереском, и не называл Озмой из страны Оз…

«Садись-ка, Озма, я проверю, нет ли повреждений».

– Кто такая Озма из страны Оз? – спросила она, встретившись с Маб и Бетт в конце смены.

– Что? – удивилась Маб, застегивая пальто.

– Неважно. А что это выглядывает из вашего кармана, миссис Грей? Неужели очередное письмо от Фрэнсиса? – Они сели в служебный автобус. Единственным минусом их новой квартиры было расположение, целых восемь миль от Блетчли-Парка, – а ведь раньше они доходили домой пешком за какие-то пять минут. Впрочем, поездки на автобусе не казались непомерной платой за возможность жить вдали от кошмарной миссис Финч. – У вас наконец-то будет нормальный медовый месяц?

– Фрэнсис хочет свозить меня в Озерный край.

– Давно пора! Вот скажи – за два месяца, с тех пор как вы поженились, вам удалось провести вместе хотя бы одну ночь?

– Нет, у нас вечно не совпадают расписания. Пару раз перекусили вдвоем в кафе или выпили чаю на станции между сменами – вот и все.

Хотя лицо Маб не слишком смягчилось при мысли о муже – королеве Маб не была свойственна сентиментальность, – все же она удовлетворенно повертела на пальце обручальное кольцо. Озле пришлось признаться себе, что в тот момент она ощутила укол зависти.

Едва вернувшись домой, она позвонила в Лондон.

– Привет, господин моряк.

– Привет, принцесса, – донесся из трубки теплый голос Филиппа.

Он жил у лорда Маунтбеттена, готовясь к экзаменам на лейтенантское звание. Озла услышала шорох бумаги.

– Занимаешься так поздно?

– Вообще-то пишу письмо.

– Любовные записочки какой-нибудь вертихвостке? – поддразнила его Озла. – Я ведь знаю, стоит твоему кораблю причалить, как ты немедленно падаешь в объятия красотки, а то и двух.

– Милая, джентльмены о таких вещах не распространяются.

То есть так оно и было. Ну да, это от женщин требовалась добродетель, но не от мужчин, плавающих в неведомые дали. Несправедливо, конечно, но что тут поделать.

– Покуда эти красотки остаются по ту сторону земного шара, бог с ними, – решила Озла. – А кому адресовано твое письмо?

– Кузине Лилибет. Только она еще занимается с гувернанткой, так что не вздумай воскрешать зеленоглазого монстра ревности.

– Какой кузине? Принцессе Елизавете?

Она почти услышала, как он пожал плечами.

– Она мне пишет с тринадцати лет. Ну и я время от времени отвечаю ей строчкой-другой. Очень милая девочка.

Случалось, до Озлы в очередной раз доходило, что Филипп вообще-то принц. Она знала, что он потомок королевы Виктории; знала, что он изредка гостит в Виндзорском замке. И вот, оказывается, он также переписывается с будущей королевой Англии, и ему позволено называть ее Лилибет. И все же порой трудно было поверить, что насмешливый растрепанный морской офицер, который слишком быстро гонял на своем авто и целовал ее так, что она обо всем забывала, носит титул принца.

– О чем ты задумалась, Оз?

Ох, о многом. Как обидно, что ее выгнали из бюро Тревиса, толком не выслушав. И о том, как страшно, что кто-то действительно может выносить из БП расшифрованные донесения. И еще кошмары о «Кафе де Пари»… И о том, как жутко было узнать, что в Восточной Европе массово убивают евреев… Жаль, что ничего из этого нельзя произнести вслух. Филипп стольким с ней поделился: рассказал и о своей матери, и о том, как ему снова и снова снится сражение при Матапане, и как грустно ему потерять связь с сестрами в Германии. А что может открыть ему она? Абсолютно ничего.

Как можно построить что-то общее с мужчиной, когда столько из того, что приходится ему говорить, ложь?

– Ни о чем, – бодро ответила она. – Тут такая скукотища…

– Лучше уж поскучать, чем подвергаться опасности. Ты себе не представляешь, как я рад, что тебе ничего не грозит в унылом Бакингемшире. – Пауза. – Я ведь тебя люблю.

У Озлы перехватило дыхание. Он еще никогда этого не говорил – во всяком случае, вслух.

И она тоже.

– А я люблю тебя, – прошептала она в ответ.

«Так давай же оформим все официально, Филипп. – Слова едва не сорвались с языка. – Сбежим в бюро записи актов, как Маб и Фрэнсис, станем жить в гостиничных номерах, когда ты в отпуске. Почему бы и нет?» Маб сказала бы на это: «Потому что принцы не женятся на девицах без титула». Иногда Озле казалось, что подруга права, – ну какое у них с Филиппом может быть будущее, даже если они встречаются уже больше двух лет. Но порой ей хотелось выдвинуть подбородок вперед и принять вызов. В конце концов, никакой королевский трон Филиппа не ждет; он поселился в Англии, как и Озла, сражается на стороне Англии, как и Озла. Не было никаких причин запретить ему поступать как пожелает и жениться на той, кого он выбрал сам. Да и мисс Озла Кендалл далеко не девица из кордебалета, она не отплясывает на барных стойках, демонстрируя подвязки. Ее представили к королевскому двору. Покойный отец завещал ей деньги, которые она получит, когда ей исполнится тридцать либо когда выйдет замуж – смотря что произойдет раньше. Она занята важной работой, помогает спасать жизни и делает это чертовски качественно. «Я достаточно хороша для Филиппа Греческого, – с вызовом подумала Озла. – Я достаточно хороша для какого угодно мужчины».

– Уверена, что тебя ничего не гнетет, принцесса?

– Да просто чепуха, милый. Ты же меня знаешь. – Если мир умудрится не рухнуть до конца этой войны, у них с Филиппом еще будет время выяснить, чего им можно ожидать от того мира. А сегодня было только «сейчас», и она не намеревалась портить это «сейчас», мучительно размышляя о будущем. – Не хочешь сводить на танцы одну глупенькую дебютантку?

– Ты куда больше чем глупенькая дебютантка.

– Я рада, что хоть кто-то так думает.

Глава 32

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ФЕВРАЛЬ 1942 ГОДА

Знаете тех мужчин, которые приползают к нам из Лондона? Они еще разгуливают в костюмах в полосочку и любят намекать, что посвящены в уйму секретов. Так вот, редакция ББ интересуется – почему они все до одного такие жуткие зануды? Взять хотя бы классический пример: Иэн Флеминг из Адмиралтейства (известный как «Флегма» среди тех многочисленных работниц БП, которых ему удалось зажать в углу). У него есть всё: и потные ладони, и джинный перегар, да еще и крадется везде, как герой дешевой шпионской книжонки. Любопытно, его визави из Берлина такие же?

Когда по утрам звонил будильник, Маб ворчала, Озла со стоном накрывала голову подушкой и только Бетт каждый раз весело вскакивала с кровати, чувствуя, как бежит по венам кровь.

– Надеюсь, вы не против того, чтобы делить одну комнату на троих. Она на самом верху, – сказала новая квартирная хозяйка в деревне Аспли-Гиз, приглашая их в свой кирпичный дом эпохи королевы Анны. – Я понимаю, девушки обычно предпочитают отдельные спальни, но у меня всего две комнаты для гостей, и в одну уже подселили профессора философии.

– Не беспокойтесь! В тесноте, да не в обиде, – заверила ее Озла.

Бетт встала посреди их общего жилища и почувствовала, как ее так и распирает от счастья. Комната была просторная и светлая, с двумя кроватями и широким диваном. К ней примыкала отдельная ванная и туалет – ура, больше не придется бегать в уборную во дворе! А за домом располагалась не слишком ухоженная лужайка, куда квартирная хозяйка пообещала выводить Бутса каждый день, если Бетт задержится на работе. Оказалось, хозяйка любит собак! Они не смели надеяться, что им так повезет – приличная квартира, где можно будет жить втроем. Бетт бросало в холодный пот при мысли, что ее могли поселить с чужими девушками, которые сочтут ее странной, станут смеяться над ее рассеянностью и крутить пальцем у виска, когда она скажет что-то непонятное, потому что все ее мысли заняты абверовской «Энигмой».

Это Джайлз включил свои связи, чтобы устроить их на одну квартиру.

– Дивная деревушка, – так отозвался он о прелестной гостеприимной Аспли-Гиз. – Кстати, не откажусь от осязаемых проявлений вашей благодарности!

Маб и Озла немедленно чмокнули его в щеку, и даже Бетт осмелилась его обнять.

Дело было не только в доме. «Мне больше не нужно каждый день встречаться с матушкой. Мне не нужно ее видеть, слышать и чувствовать, как ее ногти вонзаются мне в руку». И еще у Бетт была работа – работа, с которой она справлялась все лучше и лучше. В начале месяца обнаружилась какая-то заковыристая новая радиосеть. Дилли назвал ее GGG по позывному альхесирасского бюро отделения абвера, которое постоянно его использовало.

– Пусть Бетт этим займется, – сказал он, слишком быстро поднимаясь на ноги и хватаясь за стол, чтобы не упасть. – Она вывернет их код наизнанку, если дать ей рычаг, долото и достаточно кофе. Тут все их сообщения по Гибралтарскому проливу. Не можем же мы позволить, чтобы туда полезли немецкие шпионы…

Бетт не особо интересовало, чем занимается «Энигма» GGG и какого рода сведения передает. Для нее это была просто новая головоломка.

– А они каждую неделю выходят на связь? – спросила она, одной рукой забирая протянутую Дилли стопку бумаг, а другой снимая с него очки, которые он водрузил на нос вверх ногами.

– Из бюро абвера в Тетуане, Сеуте и Альхесирасе сообщения уходят в мадридское бюро почти каждый день. Скорее всего, речь о передвижении морских судов и самолетов, замеченных на подходе к Средиземному морю. В Берлин депеши идут уже под стандартным шифром абвера, а вот этот местный – какая-то сложносочиненная тварь.

Но глаз Бетт уже был наметан в охоте за такими тварями. «Ты просто очередной уродливый четырехроторный орешек, который только и ждет, чтобы его раскололи», – подумала она, вынимая из волос карандаш, который удерживал пучок. Она чувствовала, иначе и не скажешь, как функционируют эти четыре ротора. Да, работа предстояла трудная и кропотливая, спору нет, но она знала, что именно способно подвести ее к разгадке, какого рода сообщение поможет расколоть скорлупу. Ну конечно! Нужно найти донесение, переданное по GGG, и соответствующее ему сообщение, ушедшее в Берлин под общим шифром…

– Мне нужна такая депеша с GGG, где время и место перехвата указывают на повторное сообщение с минимальными текстовыми дополнениями. – И восторженно взвизгнула, когда требуемая бумага легла на ее стол: – Иди сюда!

Бетт потребовалось две недели. Жаль, что нельзя было работать над этим вместе с Гарри – вдвоем легче переживать досаду, – но когда в путанице букв проступила нужная настройка ротора, она торжествующе вскричала.

– Есть! – Она обвела взглядом комнату. – Там зафиксирован крайний справа ротор. А остальное можно взломать, как обычно, с роддами и схемами. – Бетт потерла шею, только теперь заметив, что она так онемела, будто ее долго зажимали в тисках. – А где Дилли? – Ей не терпелось с ним поделиться.

Филлида и Джин как-то странно на нее посмотрели.

– Ты ведь хочешь сказать – Питер?

– Какой еще Питер?

– Питер Твинн, из Восьмого корпуса. Теперь он руководит нашим отделом.

– Что?

– Ну знаешь, Бетт! Пусть он и работает в другую смену, но ведь уже несколько недель назад всем нам представился. Когда Дилли передавал ему дела.

– Ах да, но это ведь только на время? – К концу фразы Бетт уже не была настолько в этом уверена. Она смутно помнила, как кто-то пришел и сказал: «Привет, теперь я тут буду руководить», но к тому моменту она отработала уже почти две смены подряд, гоняясь за цепочками букв вниз по спирали, и едва слушала. – Я думала, Питер просто замещает Дилли, пока тот не поправится… – Не мог же Дилли совсем уйти! Весь их отдел теперь сокращенно называли ПОН – «Потайные Операции Нокса». А какой может быть ПОН без самого Дилли Нокса?

– Дилли уже никогда не поправится. Ты когда-нибудь думаешь еще о чем-то, кроме роддов и омаров? – Филлида вздохнула. – Он умирает.

– Добрый день, моя милая. – Казалось, открывшая дверь усадьбы Коурнс-Вуд миссис Нокс вовсе не удивилась, обнаружив на пороге бледную, осунувшуюся Бетт. – Вас подвезли на служебном транспорте?

– Я принесла кое-какие бумаги для Дилли. – Обычно документы доставляли курьеры, но сегодня Бетт сама вызвалась. – К нему можно?

– Конечно, моя милая. Он будет очень рад вас видеть, он так часто о вас говорит. Пегги Рок заходит, когда получается…

Бетт скорчилась от стыда, следуя по коридору за миссис Нокс. Пегги заходила к Дилли. Пегги знала, что Дилли еще с осени не так часто бывал в БП, – и знала почему. А Бетт даже не заметила, что он все реже появляется на работе, и уж тем более понятия не имела о причинах. Она уже несколько месяцев не интересовалась ничем, кроме ожидавших дешифровки криптограмм.

Дверь библиотеки открылась, и Дилли поднял глаза. На этот раз он водрузил очки себе на макушку. Он сидел в кожаном кресле лицом к расстилавшемуся за террасой виду, держа на коленях стопку донесений и россыпь роддов.

– А, здравствуй, Бетт, – рассеянно поздоровался он. – Ты не видела мои очки?

На мгновение Бетт потеряла дар речи. Ей хотелось плакать, потому что она наконец-то рассмотрела его и осознала, как он похудел и как побелели его некогда темные волосы.

Она пересекла комнату и трясущимися руками сняла очки с его головы.

– Вот они, Дилли.

Он надел очки на нос и поглядел на нее сквозь стекла.

– Вижу, тебе наговорили всякого, – констатировал он. – Пожалуй, нам лучше выпить.

Отложив бумаги, он с трудом поднялся и прошел к столику с графином. Как и в тот день, когда Бетт впервые взломала шифр «Энигмы», он смешал для нее джин с тоником.

– Пей до дна. Ты ведь всю ночь работала, верно?

– Да, – выдавила Бетт. – Я взломала «Энигму» GGG.

– Молодец! – Дилли широко улыбнулся. – Ты лучшая из моих Див. И еще Пегги, хотя ты, пожалуй, будешь покрепче.

– А разве с ней что-то не так? – Теперь, когда Бетт начала вспоминать последние несколько месяцев, она поняла, что Пегги тоже давно не появлялась на работе. – Я думала, она просто перешла в другую смену…

«Нет, – мысленно оборвала себя Бетт. – Ничего подобного ты не думала». Она даже не заметила, что ее любимая коллега, женщина, которую она считала своей подругой, куда-то делась.

– Пегги немного переутомилась. – Дилли снова опустился в кресло, его лицо на мгновение исказила гримаса боли. – У нее плеврит, но дело там не только в болезни. Нервы истощены. Ее отправили домой и назначили постельный режим.

Нервное истощение. Упадок сил. В БП это можно было выразить сотней эвфемизмов, но все понимали, о чем речь. Это значило, что ты сломался, сорвался, не выдержал. Пегги Рок, выносливая, как и ее фамилия, «скала», все же сломалась. Бетт сидела, сжимая в руках стакан. Какие еще новости принесет ей сегодняшний день?

– Она вернется, – уверенно сказал Дилли. – Такое случается. Слишком сильное напряжение может затронуть даже лучшие мозги в нашем деле. А порой как раз лучшие мозги и страдают в первую очередь.

Они посидели в молчании, потягивая джин с тоником.

– А как там справляется Питер Твинн? – спросил наконец Дилли. – Он славный малый… для математика. Обещал, что позволит моим девочкам работать так, как они привыкли.

– А ты действительно больше с нами не работаешь? Непохоже… – Бетт указала на сообщения и родды возле кресла.

– О, я еще не вышел из игры. Твинн руководит моим отделом на месте, но я все еще участвую в делах, просто работаю из дома, чтобы Олив было легче за мной присматривать. Не собираюсь выпускать из рук родды и крибы, пока меня не вынесут отсюда вперед ногами.

Нокс рассмеялся, но Бетт дернулась, как от удара.

– Не говори так. Неужели это настолько серьезно, что…

– Рак лимфатической системы, моя дорогая. Первую операцию я перенес в тридцать девятом, аккурат перед тем, как отправиться на встречу с польскими криптоаналитиками. Мы тогда решили собрать воедино все, что знаем об «Энигме». – Он улыбнулся. – Ну, не грусти! Вот отдохну, съезжу в круиз и стану как новенький, увидишь.

Бетт в этом сомневалась. Он выглядел таким больным… Ужасно, что посреди охватившей мир войны, когда столько людей гибнет под бомбами и на полях сражений, еще существуют обычные болезни. Возможно, не менее ужасно было то, что она так сокрушается о смертности одного-единственного человека, когда каждый день множество других лишаются жизни, – но она ничего не могла с собой поделать. У нее вырвалось приглушенное рыдание.

Дилли дал ей носовой платок и отошел к стене библиотеки со своей стопкой бумаг и роддов, позволяя ей прийти в себя. Он нажал на дубовую панель, и та открылась. В стене обнаружился небольшой сейф.

– Я соблюдаю меры предосторожности, и Тревис позволяет мне брать домой все, что потребуется. В основном донесения из той или иной необычной радиосети, у вас на них нет времени. – Он убрал в сейф стопку бумаг, начал было закрывать дверцу, но снова заглянул внутрь и достал курительную трубку, радостно пробормотав: «Вот где ты прячешься!» Затем он запер сейф ключиком, который носил на часовой цепочке, и вернул на место дубовую панель. – Нельзя ведь, чтобы разведданные валялись по всему дому, пусть и в такой глуши, как Бакингемшир! А теперь рассказывай – как ты взломала GGG?

Глава 33

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ФЕВРАЛЬ 1942 ГОДА

Какая новобрачная амазонка из БП мчится прямо сейчас в северном направлении, чтобы провести романтический уик-энд в Озерном крае в обществе своего мужа, военного поэта?

Редакция ББ позволит себе посоветовать героине заметки захватить на всякий случай томик Вордсворта… (Кстати, вам не кажется, что всей этой теплой компании из Озерной школы следовало поступить на приличную службу, а не городить чепуху о нарциссах?)

Маб Грей. Новое имя наводило ее на мысли о героинях сестер Бронте – из тех, что бесстрашно штурмуют холмы. «Что ж, – подумала Маб, – однажды и я буду разгуливать по холмам». Фрэнсис говорил, что его дом стоит на окраине Ковентри, почти в сельской местности. Маб вообразила, как они идут по залитой солнцем лужайке, в руках корзина для пикника, а Люси бежит впереди, запутываясь в золотистых зарослях дрока. «А как, собственно, выглядит дрок?» – задумалась прожившая почти всю свою жизнь в Лондоне Маб. Кто его знает, но звучит, во всяком случае, красочно.

Стылое купе было битком набито солдатами, зазывавшими ее пропустить стаканчик в их компании. Серый ледяной дождь хлестал по окнам вагона. «Интересно, – подумала Маб, – в Озерном крае всегда так мокро?» Поначалу она предложила Фрэнсису встретиться в Ковентри, однако свежеиспеченный муж вежливо, но твердо отклонил эту идею. «Не хочу приводить тебя в наш дом, пока мы не сможем поселиться там вместе, – сказал он по телефону на прошлой неделе, когда выяснилось, что в конце месяца они смогут провести вместе целых тридцать шесть часов кряду. И добавил: – А как насчет Кезика? Это крохотный городок в Озерном крае».

Маб покрутила на пальце золотое кольцо, все еще жалея, что едет не в Ковентри. Пройтись бы по дому, который однажды станет их семейным гнездом, – быть может, тогда она почувствовала бы себя более… замужней.

Они жили в каком-то странном подвешенном состоянии, ни здесь ни там. Безумная свадьба в Лондоне, поспешное прощание на Юстонском вокзале, откуда Маб вернулась в Блетчли вместе с Озлой и Бетт, а Фрэнсис отправился в очередную командировку от министерства иностранных дел. Они решили, что ей нет смысла селиться в его комнате в лондонском пансионе для приезжих, – он ведь все равно почти постоянно либо пропадал на службе, либо уезжал по делам, а Маб тоже ждала важная работа.

– Да и лучше тебе оставаться в Бакингемшире, где безопасно, а не в Лондоне, – сказал тогда Фрэнсис. – Правда, бомбят теперь меньше, но никто не может гарантировать, что люфтваффе не взбредет в голову снова сюда сунуться.

Брачная ночь в «Кларидже» пока оставалась единственной, которую им удалось провести вместе. Иногда они встречались в лондонских пригородах, а то и в станционном буфете, чтобы выпить чаю либо не то пополдничать, не то поужинать вместе, но и только. Уж чего Маб не ожидала, это того, что после бракосочетания их жизнь пойдет, в сущности, как прежде.

«Мы далеко не единственные, кто оказался в подобном положении», – напомнила она себе. По всей Британии мужья и жены столкнулись с тем же: мужчины воюют, женщины по уши погрузились в работу на нужды фронта. Редкие уик-энды вдвоем выпадали, только если удавалось одновременно получить увольнение. По крайней мере, Фрэнсис находился не на фронте, куда его наверняка послали бы, будь он моложе. Он проводил день за днем в офисе, и Маб не нужно было волноваться, как Озле, когда ее принц выходил в море, где за ним охотились немецкие подводные лодки.

«Придется переждать войну, а тогда уж начнется настоящая семейная жизнь». Тогда они поселятся под одной крышей, Маб станет намазывать гренки маслом для мужа по утрам, наводить уют в доме и из кожи вон лезть, чтобы дать ему повод гордиться женой. Но как строить семейную жизнь на расстоянии?

«В письмах», – решила Маб. Надо писать письма, веселые, не слишком длинные – мужчины не любят, когда им надоедают, они всего лишь хотят почувствовать, что по ним скучали. Да она и действительно скучала по Фрэнсису. И вот Маб составила первое письмо – тщательно, продуманно, как выкройку для платья. Письмо получилось любящее и заботливое. На пространный ответ она не рассчитывала: всем известно, что мужчины терпеть не могут писать письма, а уж от такого молчуна, как Фрэнсис, и подавно не стоило ожидать многого. Поэтому очень удивилась, когда из Лондона в ответ на ее послания начали прибывать набитые листками конверты.

Милая моя девочка, пишу пару слов, пока не закончился перерыв на чай. Здешний чай совершенно омерзителен: какие-то вязкие студенистые помои мышиного цвета, в которые одинокая чаинка ненадолго окунулась в лучшем случае однажды за последние лет двадцать. Ты бы надменно подняла свои брови истинной королевы, и сия непотребная жидкость сама выплеснулась бы из чашки и не посмела туда возвращаться. А мне не хватает твоей храбрости, чтобы указать этой пакости на ее место, я послушно ее пью и лишь тихо ворчу. Как же я соскучился по твоим бровям!..

Или другое:

Моя милая Королева Фей, ну и денек. Ты не могла бы сделать так, чтобы он мне хотя бы не снился? Уверен, что могла бы. Ведь, если верить Шекспиру (а кому еще верить в этом мире, как не ему?), королева Маб – властительница снов. Проскачи же через мои сны в своем экипаже, сооруженном белками, и навей мне сны о любви. Правда, Шекспир называет свою Маб ведьмой, что кажется мне не слишком галантным обращением мужа к жене. А может быть, ты – не фея Маб, а «Маб Дароган» из уэльских легенд, «Сын Предреченный», которому суждено изгнать англичан с острова. Во всяком случае, легко могу тебя представить во главе войска с высоко поднятым мечом и разукрашенным синими полосами свирепым лицом…

Маб не знала, как понимать такие послания. При встрече с их автором можно было подумать, что слова ему отпускают по карточкам, как мясо, – а на бумаге он оказывался невероятно разговорчивым. И не просто разговорчивым – он еще проявлял отличное чувство юмора, был ироничен, меланхоличен, нежен… Тем не менее она не была уверена, что теперь понимает его лучше. Он никогда не писал ничего важного о себе, но почти каждые пару дней к ней прилетал конверт из Лондона. Ну и что на такое ответишь? «Новое жилье чудесное, новая квартирная хозяйка чудесная, погода чудесная»? О работе ничего рассказывать нельзя, а перечислением мелочей повседневной жизни она, в отличие от мужа, не умела исписывать целые листы. Похоже, любая беседа с Фрэнсисом обречена быть односторонней, но если при встречах молчал он, то на бумаге немела уже она.

«Потом все будет иначе, – убеждала себя Маб. – Потом, после войны». Тогда им больше не придется строить семейные отношения почти исключительно по почте.

Когда Маб сошла с поезда, он ждал ее на перроне – без шляпы, под зонтом, с краев которого лилась вода.

– Не на такую погоду я рассчитывал, – сказал он, целуя ее обтянутые перчатками руки. – Ни тебе прогулок вокруг озера, ни пикников на берегу… Ума не приложу, чем еще мы можем заняться. – Он улыбнулся, внимательно и неспешно ее разглядывая.

Маб рассмеялась, поправляя волосы.

– Я, наверное, выгляжу как пугало?

– Нет. – Он взял ее чемоданчик. – Просто я каждый раз немного забываю тебя, и при встрече ты снова меня потрясаешь.

– Мне… Я тоже очень рада тебя видеть, – скованно сказала она, сознавая, что с его непринужденностью ей не тягаться. – Я… э-э-э… получила твои письма.

– Знаю, я слишком много болтаю. Дурная привычка.

– Да нет, они мне нравятся. А вот мои совсем скучные.

Гостиница оказалась узким эдвардианским зданием фасадом на исхлестанные дождем просторы Дервентуотера. Будь их номер залит солнечным светом, он выглядел бы приветливо, но теперь казался серым. На стенах дрожали зыбкие тени, как в подводном царстве.

– Если ты проголодалась, можем выпить чаю внизу, – начал Фрэнсис, закрывая дверь, но не договорил. Чемоданчик Маб со стуком упал на пол, и они сжали друг друга в объятиях, будто притянутые магнитами.

В ту их первую брачную ночь, проведенную в чужих апартаментах в «Кларидже», когда Маб вышла из ванной в неглиже, ее новоиспеченный муж собирался открыть маленькую бутылку шампанского – да так и застыл, словно восковое изваяние. Что-то промелькнуло в его чертах, какое-то неуловимое выражение, от которого его широкое, спокойное, ничем не примечательное лицо стало почти красивым.

– Иди сюда… – прошептал он. Забытая бутылка покатилась по столу. Маб утонула в нем всем своим существом, охотно даря ему тепло под измятыми простынями. «Позволь мне сделать тебя счастливым».

– Ты, наверное, догадался… что со мной раньше это уже было? – осмелилась она спросить потом. Немало бессонных ночей Маб размышляла, как намекнуть ему, что далеко не невинна. Она не рассказала ему об этом до свадьбы, боясь все испортить, и ее терзала совесть. Да и теперь… как знать… Но если он отшатнется от нее и обзовет порченой, она просто сожмется в комок и умрет на месте. – Я не потаскуха, Фрэнсис. Это случилось только один…

– Ну что ты, милая моя девочка. Не имеет значения, – сонно проговорил он, и Маб уснула, почти обессилев от облегчения. Вот теперь взят последний барьер… Но позже, проснувшись, Маб увидела, что Фрэнсис сидит у открытого окна в наполовину застегнутой рубашке, уставившись в ледяную зимнюю ночь. В неподвижных пальцах дымилась сигарета.

Он глядел на ночные улицы Лондона и был настолько погружен в себя, что Маб села на кровати, еще наполовину сонная и уже наполовину испуганная.

– Фрэнсис, – позвала она.

С обычной полуулыбкой, вежливой и непроницаемой, он медленно повернулся к ней.

– Спи, прекрасная Маб, – проговорил он.

Вновь погружаясь в дрему, она сонно прислушалась, не раздастся ли за окном вой сирен.

– Что-то не так?

– Разве что с миром. – Ей показалось, что он ответил именно это.

«Ты правда так сказал? – думала сейчас Маб, обвивая руками его шею. – Да знаю ли я тебя вообще?»

Что ж, вот и случай познакомиться поближе. Она потянула его к кровати, как тогда, в «Кларидже», но на этот раз Фрэнсис остановил жену, взял ее ладони и перевернул их, как будто никогда в жизни не видал ничего столь прекрасного. Опустил голову, целуя каждую ладонь, а потом взял в руки ее лицо и посмотрел на нее одним из тех долгих взглядов, которые всегда пронизывали ее до самых костей. Маб не могла выдержать этого взгляда, она спряталась от него, прижавшись губами к его рту, чтобы заставить его закрыть глаза. Он поцеловал ее, а его руки скользили по ее волосам, плечам, пальцы едва дотрагивались до позвонков, неспешно поглаживая; он целовал ее самозабвенно, это не был просто поцелуй, чтобы занять время, пока они оба избавляются от одежды. И его вовсе не смущало, что ей приходилось наклоняться, чтобы его поцеловать.

– У тебя просто идеальный рост, – пробормотал он, уткнувшись носом в ее груди, и висевший в комнате мутный, словно под водой, свет обволок его крепкие плечи, когда он сбросил рубашку на ее платье, уже лежавшее на полу; следом полетели ее комбинация и чулки, его подтяжки и брюки.

– Если можно, я на минутку… – встрепенулась Маб, делая шаг назад и хватая сумочку. – Мне надо кое-что сделать.

Чувствуя, что краснеет, она показала ему мешочек с резиновой штучкой для предотвращения беременности. В их первую брачную ночь она позаботилась об этом, переодеваясь в ванной из подвенечного платья в неглиже, а когда – потом – он стал рыться в бумажнике в поисках «французского подарочка», она просто пробормотала: «Не нужно, я сходила к врачу, и мне подобрали… в общем, ты понял…» Он ухмыльнулся, отложил бумажник, и на этом вопрос был закрыт. Но теперь ей пришлось высвободиться из его объятий, неловко сбежать в ванную, захватив сумочку, и копаться там, пока в номере за дверью тикали часы. До чего же неудобно получилось! Она вышла из ванной, обнаженная, смущенная и снова краснея.

– Прелестная Маб. – Муж ее, похоже, вовсе не смущался. Он не спеша ее обнял, крепкий, загорелый, кряжистый. Мужчину с таким телосложением представляешь на ферме, а не в министерстве иностранных дел. Фрэнсис улыбнулся, гладя Маб по длинной светлокожей ноге. – И как только тяжеловозу вроде меня досталась такая длинноногая красавица чистых кровей? – улыбнулся он, по очереди целуя ее плечи.

Маб думала, что все мужья делают это как положено – в темноте, накрывшись; она помнила ритмичное ночное кряхтенье за хлипкой стенкой, когда отец еще жил дома. В брачную ночь в «Кларидже» в спальне плясали тени и горели свечи, а Фрэнсис не возражал, когда Маб скользнула под одеяло, лишь присоединился к ней и молча прижал ее к себе. Но теперь он потянулся к выключателю и зажег свет. Не успела Маб забраться под одеяло, как он его отвернул.

– Позволь мне посмотреть на тебя, – тихо проговорил он.

«Нет!» – чуть было не воскликнула она. Трудно сказать, почему ей было так неловко, когда ее разглядывали, но ей хотелось сжаться в комок и спрятаться; хотелось притянуть его к себе и просто поскорее приступить к делу. Ей не очень-то нравилось быть обнаженной и не нравилось, когда на нее смотрят. Неизвестно, прочел ли он все это в ее глазах, но, вместо того чтобы склониться над ней, он повернулся на бок и крепко прижал ее спину к своей груди.

– Вот так вот?.. – выпалила застигнутая врасплох Маб. До нее вдруг дошло, что для женщины, которая недавно просвещала подруг о том, откуда берутся дети, она была не так уж хорошо осведомлена.

Фрэнсис поцеловал ее между лопаток.

– Вот так. – Он погладил ее по спине, вверх-вниз, вероятно почувствовав напряжение, которое росло в Маб. Она не могла ничего с этим поделать. Ей было неуютно от мысли, что кто-то у нее за спиной и она его не видит. – Доверься мне, – сказал он, уткнувшись в ее спину.

«Вообще-то я никому не доверяю», – невольно подумала Маб. Надо же такой холодной, мерзкой мысли родиться в голове, когда она лежит в постели с собственным мужем, который ни разу не дал ей повода его опасаться! И все же она не сумела от нее удержаться, только почувствовала, как деревенеет в его объятиях, однако он не отодвинулся, лишь замедлил движения. Его губы коснулись ямки за ее ухом. Одной мускулистой рукой он нежно прижимал ее к своей груди, другой неспешно гладил ее тело сверху донизу. Он гладил ее до тех пор, пока ее настороженно напрягшиеся мускулы не обмякли, после чего стал гладить еще медленнее, так, что они начали напрягаться уже по совсем другой причине. Тогда он провел рукой по ее животу, и Маб прикусила губу.

– Доверься мне, – снова прошептал он ей в ухо, и Маб увидела, как снаружи по оконному стеклу сползают темные потоки дождя, отбрасывая на его руку волнистые тени. Его пальцы мучительно медленно спускались все ниже. И ниже. – Расслабься…

Он ласкал ее медленно, и с каждым прикосновением она раскрывалась ему навстречу. Ее спина напряженно изогнулась, прижимаясь к нему. Она зажмурилась, а он еще крепче притиснул ее к своей груди, удерживая на кровати, удерживая на белом свете.

– Я тебя держу, – прошептал он, когда ее начали сотрясать волны дрожи, и она ощутила его губы на своем затылке.

Маб открыла глаза, обессилевшая, одурманенная, и попыталась повернуться и притянуть его на себя, но он лишь крепче обвил ее руками, его колени за ее коленями, его плечи за ее плечами, каждый дюйм ее тела был тесно прижат к его телу – и тогда он вошел в нее. Будто сквозь сон Маб слышала, как барабанит по стеклам дождь, а они раскачивались в едином ритме, прижавшись друг к другу, как пара ложек. Она схватилась за обнимавшие ее руки, держалась за них изо всех сил, чувствуя, как он в ответ пожимает ей пальцы, – и они провалились друг в друга.

А потом Фрэнсис не отодвинулся от нее, лишь высвободил одну руку, чтобы накрыть их обоих одеялом, подтянул теплый край к ее плечам. Маб открыла рот, чтобы что-то сказать, сама не зная что. «Как думаешь, мы уже пропустили чай? Ну и ливень!» Но, к своему ужасу, вместо этого разрыдалась. Сама не зная почему.

Фрэнсис провел рукой по ее волосам, пристроил ее голову на своем плече. По очереди поцеловал ее мокрые веки.

– Мне ты можешь доверять, Маб, – произнес он очень тихо.

Лежа в молчании, обмякшая, будто лишившаяся всех костей, с текущими по щекам слезами, она подумала: «Возможно, и правда могу».

Но когда она проснулась в глухой темени в три часа ночи, его половина кровати оказалась пуста, и она увидела, что он снова сидит у открытого окна в полурасстегнутой рубашке, уставившись во мглу.

Проснувшись утром, она нашла на подушке записку.

Милая Маб, – писал Фрэнсис, – я вышел прогуляться на рассвете. Да, прямо под дождем – так и вижу, как взлетают твои брови. (Так оно и было.) Мне всегда необходимо пройтись на исходе ночи, какая бы ни была погода, а ты спала так крепко, что я не решился тебя будить. Между прочим, ты храпишь. Это совершенно очаровательно. Можешь не спеша принять ванну, а я принесу тебе гренки.

Ф.

P. S. Не спрашиваю его имени, если тебе не хочется говорить, но предполагаю, что он тебя каким-то образом обидел.

Маб помедлила, подавляя мгновенную реакцию, желание закрыть тему навсегда. Она никогда ни с кем не говорила ни о Джеффе Ирвинге, ни о его мерзких дружках, ни о той чудовищной ночи. Неужели по ней настолько заметно, что кто-то…

Да, наверное, так и есть. Если присмотреться.

Но произнести эти слова вслух, вытолкнуть их изо рта… нет, она не сможет. «Да пожалуй, и не нужно», – подумалось ей вдруг. Взгляд упал на стопку гостиничной писчей бумаги.

Милый Фрэнсис. – Маб не могла себя заставить называть его “дорогой”, это звучало неестественно. После долгих раздумий она наконец написала:

Да, обидел.

И вовсе я не храплю.

М.

Она намыливала голову, сидя в ванне, когда за дверью послышались его шаги. Он зашелестел бумагой, а она так и застыла, обхватив руками колени, и вода стекала с волос на ее голую спину. Минуту спустя под дверью, на щербатом черно-белом кафельном полу ванной, появился сложенный листок. Она дотянулась до него и подняла.

Так я и думал. Не стану больше об этом упоминать, если тебе не хочется. Нет, ты действительно храпишь, но очень изящно. Я думаю, Джейн Эйр храпела бы так же.

Ф.

Улыбаясь, Маб выбралась из ванны и завернулась в полотенце. Вытерев руки, порылась в косметичке и отыскала огрызок карандаша для бровей. Косметика по военным временам доставалась слишком тяжело, чтобы изводить ее попусту, но она не смогла удержаться, нацарапала ответ и протолкнула его под дверь, чувствуя, как почему-то бешено колотится сердце.

Пытаешься произвести впечатление, ссылаясь на книжки, которых даже не читал? В жизни не встречала мужчины, который прочел хоть один роман сестер Бронте. Слышал бы ты, как ныли ребята из Безумных Шляпников по поводу «Джейн Эйр».

М.

По ту сторону двери раздалось фырканье. Она неспешно промокнула волосы полотенцем, вставила на место противозачаточную штучку. Когда из-под двери снова выползла бумага, ее сердце подпрыгнуло.

Я очень даже читал «Джейн Эйр»! Хочешь, заведем однажды собаку по кличке Пилот, как у мистера Рочестера?

Ф.

Да.

М.

Маб вышла из ванной, завернувшись в полотенце, и увидела Фрэнсиса за письменным столом; он что-то писал, рядом остывала подставка с гренками. Воротник его рубашки был расстегнут, в волосах сверкали капли дождя. Он поднял голову, улыбнулся, уронил ручку в тот же миг, когда Маб уронила полотенце, и они снова бросились друг к другу. Не отрывая своих губ от ее, он посадил Маб на край стола. Она издала протестующий звук – все это происходило слишком далеко от кровати, да еще и на такой высоте от пола. Ей было неуютно. Пришлось крепко к нему прижаться, чтобы не свалиться; руками она обвила его шею, ногами – талию.

– Я тебя держу, – прошептал он ей прямо в ухо. – Можешь биться сколько хочешь, я не дам тебе упасть.

Ее руки и ноги переплелись с его ногами и руками, как лоза, просунутые под ее бедра ладони мужа не давали ей соскользнуть со стола, а в конце она так дрожала, что едва могла держаться прямо. Фрэнсис смущенно потрогал красное пятно у нее на груди и затем потер свою отросшую за день щетину.

– Забыл побриться сегодня утром, – извинился он. – Холостяцкая привычка, пора отвыкать.

Он намыливал щеки над раковиной в ванной, босой, в одних брюках и подтяжках, когда Маб закрыла дверь лишь ради того, чтобы просунуть под нее записку.

Пообедаем?

Впервые с тех пор, как она познакомилась в Фрэнсисом Греем, она услышала его смех.

На другой день Маб села на поезд. Дождь шел весь уик-энд напролет, и за все это время она и шагу не сделала за порог комнаты. Она ела то, что Фрэнсис приносил от хозяйки гостиницы, которую Маб так и не увидела; добралась до половины «По ком звонит колокол» (выбор Безумных Шляпников на следующую неделю, поскольку, похоже, все мужчины, за исключением ее мужа, отказывались читать «Джейн Эйр»), пока Фрэнсис совершал свои утренние прогулки; занималась с ним любовью, когда он возвращался; получала от него записки и отправляла свои, соперничая с мужем в том, кто произнесет меньше и напишет больше, а потом они снова любили друг друга. На перроне он молчал, лишь взял ее руки в свои, перевернул и поцеловал каждую ладонь.

– А ты не возвращаешься в Лондон? – спросила Маб наконец.

– Сначала придется съездить в Лидс по делам, – ответил он с полуулыбкой. – Увидимся, когда звезды снова встанут как надо и нам выпадут еще одни выходные, моя красавица.

Кто знает, когда это будет. Маб страстно его поцеловала – с облегчением или с огорчением? Она сама не знала толком. Никогда еще она не испытывала чувства, что ее настолько вывернули наизнанку и перевернули с ног на голову. Она даже с некоторой радостью думала о безумном ритме работы в БП и о полуночных кружках «Овалтина»: по крайней мере, в этом не было ничего неожиданного, выбивающего ее из колеи. И все же Маб хотелось остаться со своим молчаливым мужем, чтобы увидеть, куда он поведет ее дальше.

Лишь устроившись в купе, Маб нашла в кармане пальто незаметно подсунутое Фрэнсисом письмо.

Моя милая девочка, пока я пишу эти строки, ты еще спишь. Тебе хотелось бы знать, почему по ночам я курю и гляжу в окно, не так ли? Дело в том, что с тех пор, как я вернулся домой из окопов в девятнадцатом году, я еще ни разу не спал дольше четырех часов кряду. Раньше я метался, кричал, у меня были странные видения и сны, но со временем обнаружил, что сигарета и открытое окно помогают мне лучше всего – и еще прогулка на рассвете, чтобы сбросить морок. Не могу сказать, что это меня полностью успокаивает, слишком уж старая и латаная я посудина, но, по крайней мере, после этого посудина весь день не протекает.

Ну вот, теперь ты все знаешь. Тебя ведь это правда беспокоило, не так ли?

Ф.

Маб откинулась на подголовник и часто заморгала. Ей подумалось, что она не знает никакого другого мужчину, который бы просто взял и признался в подобном, да еще и на бумаге. По ее опыту, мужчины либо наотрез отрицали вещи такого рода, либо, прижатые к стенке, признавались в них, пожимая плечами и отпуская грубые шутки.

Она посмотрела на потоки дождя, лившиеся на рельсы, изгибающиеся впереди на повороте. Ее все еще не оставляло ощущение, что она раздета донага, хотя ее, как панцирь, закрывали пальто и перчатки, а Фрэнсиса больше не было рядом. Прежде чем это чувство растаяло и панцирь снова замкнулся на ее теле, она достала из сумочки авторучку.

Его имя не имеет значения, – написала она на клочке бумаги, чувствуя, как пересохло во рту, – но я думала, что люблю его.

Она изложила всю свою историю с Джеффри Ирвингом и его приятелями, все уродливые факты до единого, засунула лист в конверт, написала на нем адрес лондонского пансиона для приезжих, в котором квартировал Фрэнсис, и запечатала, не давая себе времени передумать.

Мне ты можешь доверять, Маб.

Надеюсь.

Она опустила письмо в первый попавшийся почтовый ящик, пересаживаясь на другой поезд.

Не спрашивай о других моих тайнах, Фрэнсис. Последнюю я не могу тебе открыть.

Глава 34

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАРТ 1942 ГОДА

Не каждый день нам случается видеть в БП целого вице-адмирала, но вот внезапно к нам явился на обход сам начальник управления совместными морскими операциями. Позвольте, но разве весь смысл учреждений вроде нашего не в том, что начальству нельзя заглядывать к нам невзначай, когда ему только вздумается? У капитана Тревиса сделалось такое лицо, как будто он ненароком проглотил моль…

– Дядя Дикки, а ты-то что тут делаешь? – ахнула Озла, выскакивая из-за стола переводчиков. Следом за дядей Дикки в комнату набилась целая свита флотских в сопровождении нескольких перепуганных служащих БП.

– Я знал, что найду здесь моих любимых крестниц. – Вице-адмирал широко улыбнулся Озле и Салли Нортон; обе застыли от изумления, но это не помешало им поспешно перевернуть лежавшие перед ними на столе листки текстом вниз. – Вот я и подумал, почему бы не заскочить, не посмотреть, как у вас дела? Покажи-ка мне эту вашу знаменитую картотеку с перекрестными ссылками…

Озла заметила, с какой сдержанной яростью переглянулось стоявшее за спиной ее крестного начальство БП. Прекрасно, лучше просто некуда: теперь капитан Тревис полностью выйдет из себя. Она попыталась отступить на пару шагов, пока Салли вела лорда Маунтбеттена в отдел мисс Синьярд, но крестный взял Озлу под руку и пошел с ней по Четвертому корпусу. Сопровождающие тащились следом.

– Смотри там, приглядывай за моим сорванцом-племянником! Когда тебя нет рядом, Филипп вечно попадает в передряги. В прошлые выходные он разбил в лепешку мой «воксхолл» – ездил наперегонки с Дэвидом Милфорд-Хейвеном. Это ведь надо умудриться, парень избороздил все Средиземное море под обстрелом, и ничего, а в Лондоне во время затемнения получил-таки первое ранение…

Озла вежливо посмеялась. Осмотрев корпус, гости из Адмиралтейства гуськом вышли за дверь. Утренний дождь прошел, солнце сияло, и множество любопытных дешифровщиков толпились во дворе, чтобы поглядеть на важного визитера в кителе с золотым позументом с ног до головы.

– С другой стороны, мы же видели самого Черчилля, что нам какой-то адмирал? – расслышала Озла голос подошедшего из Шестого корпуса Джайлза.

– Мы пропали, – пробормотала оказавшаяся рядом с ней Салли. – Тревис нам головы оторвет, а потом повесит и расстреляет.

– Не болтай вздора. Мы же не виноваты, что дядя Дикки свалился как снег на голову.

– Подожди, сама увидишь. На вице-адмирала они орать не смеют, так что наорут на нас.

– Не буду я ничего ждать, мне работать надо. – Озла проводила крестного до особняка, затем вернулась в Четвертый корпус.

В последнее время народу в Парке прибавилось, каждую неделю прибывали новые нанятые: оксфордские студенты, секретарши-машинистки, продавщицы, комиссованные после ранения солдаты… Однако Четвертый корпус оказался почти пуст – сотрудники еще не вернулись после визита флотского начальства. Войдя в полумрак прямо с солнечной улицы, Озла приставила ладонь козырьком к глазам и вдруг уловила какое-то движение. Не то пола пиджака, не то юбка промелькнула перед ней и юркнула в дверь.

– Кто здесь? – удивленно окликнула она. По корпусу постоянно сновали люди, но, как правило, все они что-то бормотали, звякали кружками, а вовсе не прятались. Не пытались ускользнуть так, будто не хотели, чтобы их заметили.

Озла пошла следом и оказалась в комнате, которую в шутку именовали «Приютом дебютанток». Со временем полки, на которых мисс Синьярд аккуратно расставляла коробки с бумагами, превратились в настоящую картотеку – коробки от пола до потолка, все материалы подшиты в папки и снабжены перекрестными ссылками. Но сейчас крышки двух коробок, в которых хранились зарегистрированные донесения, лежали криво, словно кто-то второпях рылся в содержимом и бросил все как придется. «Наверное, кто-то запрашивал информацию», – решила Озла. Но все же прошлась по остальным помещениям и осмотрелась. В их отделе все оставалось на своих местах, дверь мистера Бирча была заперта. И вдруг ей показалось, что она расслышала чей-то шаг – тихий скрип кожаной подошвы по линолеуму. Она развернулась и направилась к выходу из корпуса.

Дверь еще качалась на петлях. Озла выбежала на улицу. На тропинке между Четвертым корпусом и особняком народу было по-прежнему видимо-невидимо – не только дешифровщики, но и адъютанты из свиты дяди Дикки. Тот, кто только что выскочил из корпуса за секунду до Озлы, мог стоять где угодно в этой толпе. Да она и понятия не имела, кого искать, – промелькнувшая перед ее глазами одежда могла быть и юбкой, и мужским пиджаком. Ну, убеждала себя Озла, мысленно тряхнув головой, вряд ли произошло что-то подозрительное. Просто какая-то девушка из картотечного отдела спешила поглазеть на высокое начальство и забыла закрыть пару коробок, вот и все. Озла медленно вернулась в корпус и просмотрела документы в тех двух коробках. Сотни карточек – поди разбери, украли ли оттуда что-нибудь. Да нет же, наверняка все в порядке.

Но тут она словно услышала свой собственный голос, всего пару недель назад убеждавший Тревиса: «Как просто было бы выносить сообщения из БП… проще некуда незаметно сунуть бумажку в бюстгальтер, пока все зевают в ночную смену».

Или пока все отвлеклись на целое адмиралтейство важных гостей.

Кто-то там побывал. Озла сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, и почувствовала, как волоски у нее на руках встают дыбом. Она ощутила знакомый запах… только бы вспомнить, чего именно. Одеколон, духи? Она снова потянула носом, но в воздухе висел чад от коксовых печурок, помноженный на влажность утреннего дождя и душок дезодоранта, который кто-то из женщин нанес на подмышки тем утром. Каким бы ни был этот запах, от которого у Озлы мурашки пробежали по коже, он уже улетучился.

«Просто померещилось», – сказала она себе. Но все же отправилась к капитану Тревису, едва служебный автомобиль дяди Дикки укатил со двора, – и обнаружила в кабинете начальника рыдающую Салли, которая сквозь слезы клялась и божилась, что в жизни ни словечка не выдала крестному об отделе ВМФ в Блетчли-Парке. Прежде чем Озла успела заговорить о перерытой картотеке, шеф и на нее набросился:

– Хотя лорд Маунтбеттен и имеет доступ к определенным сведениям о Блетчли-Парке, если вы или мисс Нортон сообщили ему какие-то подробности о том, чем заняты…

– Да не сообщали мы ему ничего!

Повисла пауза, и Озла почувствовала, что ее работа висит на волоске. – работа, которую ей стоило такого труда получить. Салли продолжала всхлипывать, Озла тоже с трудом удерживалась от слез.

– Ну хорошо. – Тревис был рассержен, но все же протянул Салли носовой платок. – Я вам верю, юные леди. Утрите носы.

– Сэр, если позволите, я еще хотела доложить… – начала Озла и остановилась. А что она, собственно, скажет? Что вроде бы где-то промелькнула не то юбка, не то пиджак, какая-то коробка осталась открытой, в воздухе повеяло знакомым запахом? А Тревис и так уже не в лучшем настроении. «Хочешь выставить себя на посмешище, как старая леди, которой что-то привиделось?» – сердито спросила она себя.

– Да, мисс Кендалл?

– Не имеет значения, сэр. Ничего важного.

Глава 35

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». АПРЕЛЬ 1942 ГОДА

Эй, Восьмой корпус, что это с вами? Вы все до одного выглядите так, как будто не спали с тех пор, как янки еще считались «чертовыми колонистами», а не союзниками. Естественно, редакция ББ понятия не имеет, что у вас там происходит, но искренне советует поскорее выйти на солнышко и пропустить стаканчик джина, пока не сыграли в ящик.

Бетт уже почти два года являлась на ежемесячные заседания Безумных Шляпников, но не могла припомнить, чтобы дело доходило до кулаков.

– «Унесенные ветром» – дрянная книжонка, – отрезал Гарри.

– Да что ты понимаешь, – расхохоталась Озла, – это же просто шикарная книга.

– Слишком длинная, – пожаловался Джайлз. Он растянулся на траве, накрыв лицо цилиндром. – Целых восемьсот страниц…

Стояли нежные и свежие апрельские дни, и собрание кружка проходило на лужайке у особняка. Женщины уселись на свои пальто, мужчины улеглись на траве, опершись на локти. Бетт опоздала – она навещала Дилли – и уже начинала жалеть, что вообще пришла: Гарри пребывал в сварливом настроении, и его раздражительность начала заражать других.

– Никуда не годится. – Гарри бросил «Унесенных ветром» перед собой. – Взять хотя бы эту чушь о том, как счастливы и благодарны были рабы, – неужели кто-то в это верит?

– Скарлетт в это верит, потому что так ее воспитали, – заметила Маб. – Мы ведь видим события в основном ее глазами, а чего не видит она, мы тоже не видим.

Гарри схватил с тарелки ломоть хлеба. «А он похудел, – подумала Бетт. – И руки слегка дрожат». В последнее время она старалась внимательнее присматриваться к своим друзьям – с тех пор, как поняла, насколько слепа была к признакам катастрофического ухудшения состояния Дилли.

– Скарлетт недостойна быть героиней, – продолжал Гарри. – Она просто эгоистичная стерва.

– Согласен, – зевнул Джайлз. – Кремень девка.

Маб закатила глаза:

– Ой, не дай бог, чтобы женщина в книге оказалась жестче пуховки для пудры…

– Не дай бог, чтобы женщина в жизни оказалась жестче пуховки для пудры! – воскликнула Озла. Ветерок играл ее темными кудрями. – Жизнь в военной зоне – это не только страсти и кипеж. Все мы теперь жестче, чем были пару лет назад, а ведь немцы не подпалили наши дома, как янки Тару. Почему бы это Скарлетт не быть жесткой?

– Считается, что она обожает Мамушку, но при этом ни разу не называет ее по имени. Вряд ли вообще знала, как ее звать, – снова завелся Гарри.

– Что-то ты слишком лично все это воспринимаешь, – лениво протянул Джайлз.

– Если бы твой тесть прямо спросил, есть ли в тебе негритянская кровь, ты, возможно, тоже воспринял бы это на свой счет, – отрезал Гарри.

– Книга не идеальная. – Бетт попыталась вернуть в беседу равновесие. – Но мне нравится Скарлетт. Не помню, когда мне в последний раз попадалась героиня, которая хорошо справлялась с математикой или просто умела разбираться с цифрами…

Однако Гарри и Джайлз уже сцепились и проигнорировали ее слова.

– Какой-то ты нежный, – говорил Джайлз. – Научись смеяться, Гарри. Хватит того, что ты темнокожий, – нет нужды становиться еще и тонкокожим.

Никто и глазом не успел моргнуть, как Гарри схватил Джайлза за воротник и приподнял в воздух. Бетт застыла в ужасе, видя, как его пальцы сжимаются в кулак, но Маб схватила Гарри за локоть, прежде чем он успел нанести удар:

– Ну не здесь же! Капитан Тревис увидит. Он и так рвет и мечет, с тех пор как куда-то делись те депеши из Третьего корпуса. Уволил двух девушек из отдела дешифровки просто за то, что они болтали о БП на станции. А вы собрались драться у него под окнами!

Лицо Гарри было искажено яростью. Но руку он опустил.

Джайлз изобразил раскаяние:

– Извини, старина. Я ничего такого не имел в виду. – Он протянул Гарри свою пачку «Житан»: – Мир?

– Иди на хрен, – отчетливо произнес Гарри, вскочил на ноги и побрел вдоль берега.

– Похоже, на следующий месяц стоит выбрать менее спорную книгу, – сказала Озла, пытаясь развеять тяжелую атмосферу. – Как вам, например, «Маленькая принцесса»?[59]

Маб повернулась к Джайлзу и задала ему головомойку. Несколько человек присоединились к ней – кто-то защищал Джайлза, кто-то с ним спорил. Бетт встала и пошла за Гарри.

Тот сидел у самой кромки воды, опершись локтями на согнутые колени и глядя на озеро. Когда Бетт села рядом, он бросил на нее быстрый взгляд и тут же отвел глаза.

– Жаль, я ему не врезал, – сказал Гарри.

– Дело ведь не только в том, что он сказал? – спросила Бетт. Она совсем не умела утешать, но понимала Гарри немного лучше, чем прочие, и потому решила хотя бы попытаться. Нет более надежного способа узнать человека поближе, чем провести двое суток бок о бок за одним столом, расшифровывая планы морских сражений. – В чем дело, Гарри? В работе? Или дома что-то не так?

– Шестьдесят четыре дня, – произнес Гарри.

– Что?

– Шестьдесят четыре гребаных дня, как мы не можем взломать переписку немецких подводников. – Гарри повернулся к ней, и Бетт увидела, как запали у него глазницы. – Стоило адмиралу Дёницу[60] настроить код для подлодок по другому ключу, чем для прочих судов, и вот, – он прищелкнул пальцами, – мы вне игры.

Бетт невольно вздрогнула.

– Тебе нельзя мне о таком рассказывать, – напомнила она.

– Ты ведь не знаешь ни названия ключа, ни прочих подробностей. Да и пол-БП, скорее всего, и так уже обо всем догадывается. Достаточно заглянуть в наши проклятые газеты, и количество потопленных британских кораблей за последние шестьдесят четыре дня бросится в глаза. – Гарри яростно рвал траву вокруг себя. – Мы выбыли из игры. И я понятия не имею, как в нее вернуться.

– У тебя получится. – Бетт вспомнила, сколько билась со взломом шпионской «Энигмы». – У меня на последний взлом ушло шесть месяцев.

– Но у нас нет ни одного криба. Ключ сменили – и все, ничего нет. Мы сидим день за днем, ночь за ночью, пытаемся просунуть хотя бы мизинец в запертую дверь, но ничего не выходит. Шестьдесят четыре дня беспрерывных неудач! Меня это сводит с ума, Бетт. Я уже просто теряю разум. Вижу перед собой новые и новые сообщения, бесконечные проклятые пятибуквенные блоки, днем и ночью, ночью и днем. И они появляются и появляются, без остановки. Даже когда сплю, крутятся перед глазами…

Его голос дрогнул. «Нервный срыв», – с упавшим сердцем подумала Бетт. Она проморгала, когда это случилось с Пегги, но теперь не сомневалась, что с Гарри происходит то же самое. Он был на грани, а Бетт понятия не имела, что с этим поделать. Ей хотелось сказать: «Давай я помогу». Быть может, в ПОН согласятся одолжить ее Восьмому корпусу, как Восьмой корпус одалживал им Гарри в горячую пору перед Матапаном? Но нет, сейчас в ПОН без нее не обойтись: Дилли нет, Пегги еще не поправилась после плеврита. А кроме них, никто не взламывал абверовские сообщения так же быстро, как Бетт.

– Не сбавляй темпа, – напутствовал ее Дилли не далее как сегодня. – Мне сказали, что информация из наших расшифровок шпионской «Энигмы» создает настолько хорошую картину операций абвера, что в итоге МИ-5 теперь контролирует всех немецких агентов в Британии.

Но если отдел Дилли перестанет молниеносно расшифровывать переписку абверовцев, то МИ-5 не сможет продолжать так же успешно.

– Жаль, что я не могу помочь, – сказала Бетт наконец. – Очень жаль.

– Я бы печенку свою отдал, чтобы ты сидела за моим рабочим столом, но это ничего не изменит. Нам нужны не мозги, а сведения, которые помогут пробиться внутрь. Эх, заглянуть бы в синоптический журнал[61] для подлодок, чтобы понять, как они изменили методы… – Он шумно втянул воздух, и Бетт увидела, что его гигантские плечи сотрясаются. – Черт возьми, Бетт, надежда только на чудо. Ведь из Америки скоро пойдут караваны судов с помощью, которой мы так радовались, когда они в декабре присоединились к нашей борьбе. А в нынешнем положении все эти корабли просто неприкрытые мишени. Тысячи и тысячи мишеней…

Его плечи снова затряслись. Он резко отвернулся и упал навзничь на траву, закрыв локтем глаза. Его грудь вздымалась и падала, как кузнечный мех. Бетт сидела как на иголках, отчаянно придумывая, о чем бы заговорить.

– А я тебе не рассказывала, – начала она наконец, – о самом забавном взломе «Энигмы», который мне удался?

– Нет, – хрипло проговорил он. – Расскажи, пожалуйста.

– Речь об итальянской флотской «Энигме», и дело было давно, так что ничего секретного в этом уже нет. – Бетт тоже легла на траву, коснувшись плечом плеча Гарри, и уставилась в бескрайнее небо, а на него не глядела вовсе. – Как только я взяла в руки донесение, сразу поняла: что-то в нем не так. А через секунду стало ясно, что именно – на всей странице не было ни единой L. Все прочие двадцать пять букв алфавита, только не L. А ведь машина не может зашифровать букву ею же самой, так что…

Она подождала. Гарри убрал локоть с глаз и уронил руку на траву.

– Ну да, – кивнула она, будто в ответ ему. – Значит, оператору велели отослать пробное сообщение, как обычно, когда меняют подключение проводов, – просто любой набор букв. А он не стал ничего придумывать, просто целую страницу печатал букву L, вот машина и выдала все буквы, кроме L. Так что я получила самый длинный и подробный криб, о каком только можно было мечтать. Целая страница, заполненная буквой L.

– Да уж! – Голос Гарри звучал хрипло, но его плечи перестали вздрагивать. – Ну и осёл. Наверное, решил покурить посреди ночи и сказал себе: «А, к черту правила!»

– Да-да, все жал и жал на L, думая о своей девушке, – согласилась Бетт. – Иногда получается вычислить настройки роторов по именам подружек операторов. Один с Балкан постоянно настраивал четырехроторную машинку по слову R-O-S-A. А другой в том же районе тоже использовал R-O-S-A. Мы все обсуждали, не с одной ли Розой гуляют оба.

– Какая нехорошая девушка, крутит сразу с обоими.

– Ну, если девушке больше не с кем ходить на свидания, кроме как с фашистскими радистами, я думаю, у нее найдутся проблемы и похлеще этой.

– Действительно. – Гарри повернул голову и посмотрел на Бетт.

Бетт тоже посмотрела на него.

– Ты получишь свою L, – сказала она. – Рано или поздно.

– Если нет, мы пропали, – едва слышно произнес он. – В тех сообщениях – всё. Дело не только в том, что без них мы не сможем обеспечить безопасность американцев. Без них мы не получим транспортные караваны. Без них нам нечего будет есть. Без них нам не победить. А я не могу их взломать. Не могу взломать…

– У тебя получится.

Он приподнялся на локте, приблизил голову к Бетт и быстро, страстно ее поцеловал. У его губ был вкус крепкого чая и полного отчаяния. И отстранился, прежде чем она успела отреагировать, встал и начал стряхивать траву с рукавов. Бетт чувствовала, как пылает ее лицо. Ее рот горел.

– Не беспокойся. – Его гигантский силуэт вырисовывался на фоне солнечного света, недвижимый, с растрепанными волосами, руки засунуты в карманы так глубоко, как будто он с трудом удерживал их от того, чтобы потянуться к ней. – Я больше не буду. Это просто… один раз, и все.

Бетт села и поспешно огляделась. На берегу озера не было никого. И все же она не осмелилась говорить громко и прошептала:

– Ты ведь женат.

– Да нет. То есть мы с Шейлой женаты не в том смысле, как ты думаешь. – Он помотал головой, прерывая свое объяснение. – Неважно. Оправдываться не стану. Суть в том, что я хочу тебя, но не могу получить и вот на секунду забылся. Прости.

– Решил просто слегка развлечься? – возмутилась Бетт.

Может, он догадался, что она в него немного влюблена, заметил, как она невольно улыбается при встрече с ним. «Бетт, милочка! – Эти слова прозвучали в ее ушах с аристократическим выговором Озлы, да только Озла никогда не бывала настолько жестокой. – Какая же ты невообразимо жалкая!» Больше всего Бетт хотелось заползти в озеро и спрятаться там с головой.

– Нет, я… Господи, да что ты! – Гарри смотрел ей прямо в глаза. – Ты чертовски умная, у меня просто дух захватывает. С тех самых пор, как я увидел, как ты взламываешь итальянскую «Энигму», я едва смею дышать рядом с тобой.

Бетт не знала, что тут можно сказать. Ей было двадцать шесть лет, и до сегодняшнего дня никто даже не пытался ее поцеловать. Никому это и в голову не приходило – ни в БП, ни в ее родном поселке. «Пришло бы, – сказала Маб, когда в последний раз подстригала Бетт, чтобы сохранить прическу под Веронику Лейк, – если бы ты не пыталась постоянно слиться с фоном».

«А мне нравится сливаться с фоном», – ответила ей тогда Бетт. Перспектива сходить с кем-то в кино или пару раз поцеловаться не казалась ей достаточно соблазнительной, чтобы перевесить все те мучения, которые, она знала, ей предстоят при попытке пообщаться на свидании с каким-то незнакомцем. У нее уже было все, чего ей хотелось: дом подальше от матери, работа, которую она любила больше жизни, Дилли Нокс, чудесные друзья и пес, который по ночам сворачивался калачиком у нее в ногах. Бетт никогда и не мечтала о большем. И уж точно даже помыслить не могла, что кто-то может ее желать. Губы по-прежнему горели. Поцелуй Гарри оказался просто потрясающим, и именно поэтому она почувствовала, как ее наполняет гнев. До сих пор тихая влюбленность в Гарри грела ее, словно тайный огонек, которому безопасно радуешься в одиночестве. А теперь все испорчено.

– Некрасиво с твоей стороны так меня дразнить, – сдержанно произнесла она, все еще ощущая его губы на своих губах и потому сгорая от стыда. – Это ужасно, когда человека дразнят тем, чего он не может получить.

– Я тебя не дразню. Если хочешь, я твой. – Голос Гарри был страшно усталым. – Просто не понимаю, на что я тебе. От меня так мало осталось, Бетт. Но все, что еще есть, – все это твое. – Он устремил взгляд на противоположный берег озера, потом на корпуса, и она догадалась, что пятизначные блоки снова начинают спиралью ввинчиваться в него, давить на плечи, что скоро эти плечи станут похожи на каменные стены. – И все это скорее умрет, чем причинит тебе боль.

И он отправился на свое рабочее место с таким видом, как будто шел на виселицу.

Глава 36

Моя милая девочка, – поспешно нацарапал Фрэнсис на бумаге со штемпелем министерства иностранных дел, – до вечера я не смогу уйти с работы. Загляни к своим, а потом возвращайся на мою квартиру и чувствуй себя как дома. Приду, как только освобожусь, – надеюсь, не настолько поздно, чтобы не успеть повалить тебя на мою чрезвычайно узкую кровать и проделать с тобой некоторые неприличные штуки, о которых я, вынужден признаться, мечтал прямо на рабочем месте.

Ф.

С губ Маб чуть не слетело грязное ругательство – сдержала лишь мысль, как это шокирует старенькую квартирную хозяйку мужа. Передав письмо, та стояла рядом с ней в несколько обшарпанном, но тем не менее с претензией на изящество коридоре, всем своим лицом выражая сочувствие.

– Видите ли, моя милая, он с час назад прислал эту записку. Велел дать его прелестной супруге ключ от комнаты, если она пожелает его дождаться.

«Да не хочу я ждать, – чуть не закричала Маб. – Хочу, чтобы он был здесь! Сейчас!»

Май уже прошел, а они с мужем почти не виделись с того уик-энда в Озерном крае. Всегда что-то не совпадало в расписании. Сначала Фрэнсиса почти на пять недель услали в Шотландию, даже дозвониться до него было нельзя. Потом спланировали провести уик-энд вдвоем – чтобы накопить двое суток увольнения, Маб пришлось проработать двенадцать дней подряд без выходных, – и все полетело к чертям из-за Стивенс из Морского корпуса, которая, рыдая, умолила Маб поменяться с ней сменами: «Джимми отправляют на Цейлон, это наш последний шанс увидеться!» Что тут скажешь? Конечно, будь Маб такой жестокосердной, как считали некоторые, можно было отказать, но она не сумела. Все-таки Фрэнсиса не посылали в опасные места, и когда война закончится, у них будет сколько угодно времени для себя, а кто знает, вернется ли живым с фронта жених заплаканной бедняжки Стивенс?

Так что за последние несколько месяцев Маб и Фрэнсис смогли встретиться лишь однажды, в вокзальном буфете между Лондоном и Блетчли, в окружении раздраженных официанток и орущих детей. Гам стоял такой, что они едва друг друга слышали. Пару раз они пытались завязать разговор – и бросали. Оставалось лишь держаться за руки поверх хромого столика и горько улыбаться. И не могла же Маб спросить мужа в этом шумном буфете: «Что ты думаешь о моем письме?»

После Кезика муж ответил на ее откровения короткой запиской:

Маб, я считаю, что ты отважная и прекрасная. И больше никогда не стану упоминать этого мужчину – впрочем, он даже не заслуживает, чтобы его так называли, – если ты сама не захочешь вернуться к этому вопросу.

Когда Маб прочла эти строки, у нее коленки подкосились от облегчения. Однако она не переставала гадать, не станет ли теперь Фрэнсис глядеть на нее иначе. Вроде нет, но разве за двадцать пять минут в битком набитом буфете разберешь?

А сейчас им предстояло провести вместе целых полдня и еще ночь и утро, прежде чем Маб вернется в Блетчли, – и как раз сегодня Фрэнсис застрял на работе. Маб мысленно выпалила самые цветистые ист-эндские ругательства, какие только помнила.

Квартирная хозяйка все не умолкала:

– …нарадоваться не могла, когда узнала, что мистер Фрэнсис женился! Такой славный джентльмен, один из моих лучших постояльцев. Будете дожидаться его наверху, моя милая?

– Сначала схожу проведать родных.

Люси приветствовала прибытие Маб в Шордич громким воплем:

– Я нарисовала картинку! Хошь покажу? Ма готовит чай, ей некогда…

– Очень красиво, – сказала Маб под звяканье посуды на кухне. Люси нарисовала на оборотной стороне старого конверта лошадь с зеленой гривой и желтыми копытами: ей по-прежнему больше всего на свете хотелось собственного пони. – Пони я тебе не могу купить, Люс, но зато держи целую стопку бумаги. Хватит на несколько месяцев.

Люси чмокнула ее в щеку и радостно вцепилась в листки, которыми Маб запаслась в Блетчли-Парке. Люси уже исполнилось шесть лет, она была подвижная, как мартышка, на голове копна непослушных темных кудрей. Маб нахмурилась и крикнула в сторону кухни:

– Ма, ну почему Люси бегает в одном белье?

Несмотря на дождливый майский день, в квартире было душно. И все же Маб хотелось видеть Люси одетой во что-то получше грязной майки и трусов.

– Ты бегала в таком виде до восьми лет, – напомнила мать, входя в комнату с чайными кружками, в углу рта сигарета. – А теперь гляди, какая вся из себя, фу-ты ну-ты!

Нынче, обращаясь к Маб, миссис Чурт не могла удержаться от несколько раздраженного восхищения. Сначала греческий принц отвез ее и Люси в роскошный отель, потом ее нарядили в одолженное на день шелковое платье, и на ее глазах дочь, облаченная в кремовый атлас от Хартнелла, произнесла брачные обеты вместе с джентльменом в костюме с Сэвил-роу – все это повергло миссис Чурт в полную прострацию. Маб однажды услышала, как мать жалуется соседке: «Ну почему остальные мои девочки не стали как Мейбл? Повыходили за простых докеров и фабричных рабочих, а ей стоило поманить пальцем – и заграбастала настоящего джентльмена!».

– А пары фунтов у тебя не найдется? – спросила она теперь, получив от Маб все лишние талоны на одежду, которые та отложила для Люси.

– Это ведь почти что получка за неделю, Ма…

– А разве этот твой муж ничего не дает на булавки?

Вообще-то Фрэнсис предложил делиться с ней деньгами, но Маб решила не жадничать – ведь государство уже оплачивало ее квартиру и питание. Не хотелось, чтобы он подумал, будто она из тех женщин, которые вечно клянчат у мужа.

– Я ведь еще не веду хозяйство, так что пока в этом нет нужды.

Маб положила на стол пару однофунтовых купюр, одела Люси потеплее и повела ее в парк.

– Хочешь жить в Ковентри после войны, Люс? Это в самой середине Англии, там есть дом, который будет моим, а ты сможешь учиться ездить верхом.

– Я не хочу учиться ездить потом, я хочу сейчас.

– Могу тебя понять. – Маб взяла сестренку за руку, пересекая Роттен-роу[62]. – Я и сама много чего хочу прямо сейчас. Но ведь идет война.

– Почему все только и говорят, что об этом? – возмутилась Люси.

Ну да, она, наверное, и не помнила времени, когда не было никакой войны…

На закате Маб, полная надежд, вернулась на квартиру Фрэнсиса. Но квартирная хозяйка лишь покачала головой:

– Он пока не вернулся, моя милая. Подождете в комнате? Обычно я прошу показать свидетельство о браке, прежде чем позволить даме подняться к одному из моих постояльцев, но мистер Фрэнсис такой респектабельный джентльмен…

«Да не настолько уж респектабельный», – ухмыльнулась про себя Маб, поднимаясь по застланной ковровой дорожкой лестнице. Временами тихоня Фрэнсис сочинял совершенно непристойные письма. Вот еще одна вещь, которую она о нем узнала после того уик-энда в Озерном крае.

Я сижу за письменным столом в одной рубашке под кошмарной газовой горелкой, весь перепачканный чернилами, и мечтаю о том, как длинная карта твоего тела медленно разворачивается на моей неприбранной кровати. Эту карту я еще далеко не доисследовал, хотя пара достопримечательностей знакомы мне уже достаточно хорошо, чтобы о них мечтать. Твои горы и долы, твои долины и холмы, твои лукавые глаза. Ты – бесконечная винтовая лестница в рай, и хотелось бы мне накрутить на руку твои волосы и взобраться на тебя, как на ту высоченную гору в Непале, покоряя которую бесчисленные альпинисты погибли в состоянии экстаза. Прости, я переборщил с метафорами, но так бывает, когда очень соскучился, а ты уже знаешь, что поэт я никудышный. Я бы процитировал того, кто куда лучше меня, и выдал его труды за свои, но ты ведь слишком начитанна, чтобы мне это сошло с рук. «Моим рукам-скитальцам дай патент обследовать весь этот континент…»[63] О Маб, моя новооткрытая земля! Входит ли Джон Донн в твой список классической литературы? Впрочем, его, наверное, считают неприличным для дамских взоров. Да и мужчин, честно говоря, он погружает далеко не в благочестивые размышления, особенно если мечтать о тебе, моя прелестная карта, моя непройденная лестница…

Комната Фрэнсиса находилась на самом верхнем этаже. Маб отперла дверь, и тут ей пришло в голову, что она понятия не имеет о том, как он здесь живет, – ни в одном из своих многочисленных писем он ни разу не описал это место. Она огляделась в аккуратной, безликой спаленке, не находя никаких признаков присутствия Фрэнсиса; повсюду вязаные крючком салфеточки и искусственные цветы из шелка, явно собственность квартирной хозяйки, истинной викторианки. Им здесь даже не пахло – ни его лосьоном для бритья, ни его рубашками, ни его мылом.

«Чувствуй себя как дома», – написал он. Ей не хотелось быть бесцеремонной, и в то же время она сгорала от любопытства. Его постель была застелена с предельной аккуратностью, покрывало натянуто туго, без единой морщинки, – видимо, он сохранил некоторые приобретенные на предыдущей войне армейские привычки. На письменном столе лишь авторучка, бювар и писчая бумага. И фотография в захватанной рамке, лицом вниз. Маб ее перевернула и увидела четырех юношей в военной форме. Ее как штыком пронзило, когда она узнала в самом низкорослом из четверых Фрэнсиса. Форма на нем болталась, слишком длинные брюки складками лежали на ботинках, он сжимал винтовку, улыбаясь до ушей, как будто впереди ждало величайшее на свете приключение. А вот трое других выглядели мрачнее, их улыбки казались циничнее – или ей померещилось? Да и много ли разглядишь в расплывчатом снимке? В углу была нацарапана дата: «апрель 1918».

– Ах ты бедняга, – тихо проговорила она, дотрагиваясь пальцем до юного лица мужа. Она никогда еще не видела, чтобы Фрэнсис так широко улыбался, и теперь задумалась, а случалось ли ему снова так сиять после апреля 1918-го. На обороте карточки не было имен его товарищей. «Они не выжили, – подумала Маб, возвращая фотографию на место лицом вниз. – Бьюсь об заклад на что угодно».

Других фотографий она не нашла – ни его родителей, ни своей собственной. У нее не оказалось фотокарточки, которую она могла бы ему послать, – надо будет как-то решить этот вопрос, – а на свадьбе им не удалось сняться, поскольку Озла не успела одолжить у кого-нибудь фотоаппарат. Маб подошла к книжным полкам. Никаких поэтов. В основном древняя история – китайские династии, римские императоры.

Похоже, он предпочитал, чтобы книги уносили его как можно дальше от двадцатого века. В самой глубине полки она обнаружила тесно задвинутый между другими обложками, почти спрятанный томик со знакомым названием «Увязшие: военные стихи». На форзаце стоял год издания: 1919. Видимо, первый тираж. Корешок скрипнул так, как будто книжку не открывали уже много лет, но каждая страница была полна сердито нацарапанных строчек. Досталось почти каждому стихотворению. Вот, например, «Алтарь», самый известный его текст:

Маб отложила книгу с ощущением, что с нее содрали кожу. Он написал ей столько писем, но ни слова об этом. Да и к чему? Пережившие войну никогда о ней не говорили. Маб внезапно поняла, что если однажды наступит день, когда Гитлер будет побежден и Блетчли-Парк закроют, то ни ей, ни остальным не будет нужды указывать на положения Закона о государственной тайне, чтобы выжечь из памяти воспоминания о работе в Блетчли-Парке. Они сами это сделают. Так поступили и Фрэнсис, и его уцелевшие товарищи, и, вероятно, древнеримские и китайские солдаты, вернувшись со своих войн много веков назад.

В верхнем ящике стола она обнаружила пачку своих писем. Она пролистала их – было видно, что их часто перечитывают, – до самой первой записки, которую послала ему, когда они стали женихом и невестой. Всего пара строк: она предлагала дату, когда он мог бы познакомиться с ее семьей. Под ее подписью он нацарапал карандашом: «Девушка в шляпке!»

В дверь постучали, и Маб чуть не подпрыгнула до потолка от неожиданности. Не выпуская из рук пачки писем, она подошла и открыла дверь.

– Телефонировал мистер Грей, моя милая, – сообщила квартирная хозяйка. – Сегодня ему никак не удастся освободиться, но, быть может, получится к завтрашнему утру. Он чрезвычайно сожалеет. Говорит, идет срочное расследование, в котором ему необходимо участвовать.

Сердце Маб упало.

– Не желаете ли отужинать? Правда, я не могу вам предложить ничего, кроме фальшивой утки и салата из зелени турнепса, но даже во время войны никто не встает голодным из-за моего стола.

Маб вежливо отказалась, закрыла дверь и снова оглядела комнатушку. Пусть спальня и не напоминала о Фрэнсисе и не пахла им, пусть в затененных углах не вырисовывался его силуэт, но в этот миг она могла поклясться, что почти чувствовала его дыхание у себя за плечом. Прежде чем это ощущение ушло, она села за его письменный стол, выбрала лист бумаги и взяла авторучку.

Милый Фрэнсис, я сижу в твоей комнате, где нет тебя, и теперь у меня множество вопросов. Я знаю, как ты сдвигаешь набекрень шляпу, когда одной рукой нахлобучиваешь ее на голову. Я знаю, что ты пьешь чай без сахара, даже когда сахар отпускают не по карточкам. Я знаю, где у тебя на животе щекотное место, и знаю, какую песню ты мычишь, когда бреешься («Я всегда бегу за радугой»[64]). Но иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю… а ведь ты, похоже, знаешь меня очень хорошо.

Жаль, что я не знала того мальчика, которого увидела на фотографии у тебя на столе, – того, что улыбается до ушей. Жаль, что я не знаю, кто его товарищи. Жаль, что я не знаю, почему ты назвал меня девушкой в шляпке.

Жаль, что тебя нет сейчас рядом со мной.

М.

Милая Маб,

Проклятье, мы разминулись этим утром всего на восемь минут! Я бежал домой, безжалостно спихивая детишек в канавы, а престарелых дам – под колеса автомобилей. Когда я распахнул дверь, в комнате еще витали твои духи. Тогда я произнес много слов, которые очень не понравились моей квартирной хозяйке. К черту мою работу, к черту министерство иностранных дел, к черту войну.

Не стоит жалеть, что ты не знала того мальчишку с фотографии. Он был идиотом. В твоем присутствии он бы двух слов не связал, и ты бы весь вечер болтала с его тремя друзьями – вот их ты бы сочла очаровательными. Все они были куда более достойными людьми, чем рядовой Ф.Ч. Грей. (Ч. – это Чарльз. Ты не знала? Вполне вероятно, что я так тебе и не сказал.)

Что до девушки в шляпке, то это ты. Точнее, она стала тобой. Мне было шестнадцать, я уже четыре месяца провел в окопах – вполне достаточно, чтобы лишиться всех прежних идеалов до единого. Ты читала мои несчастные стихи, так что не стану повторять избитых фраз о колючей проволоке и летящих пулях. Меня ждали двое суток увольнения вместе с моим другом Китом – на фото он светловолосый парень с краю. Двое других уже погибли: Артур – от перитонита, за две недели до того, а Джордж – за три: царапина загноилась, пошло заражение крови. Остались только Кит да я, и вот в следующее увольнение он собирался свозить меня в Париж, да только за шесть часов до отпуска был убит – получил пулю в живот в какой-то дурацкой стычке. Я целый час слушал его крики, пока снайпер из наших его не прикончил. Так что в Париж я поехал один.

Эйфелева башня, Сакре-Кёр… Я бродил по Парижу как в тумане и глядел на все те достопримечательности, которые мы с Китом собирались посмотреть, – но ничего из них не помню. Весь мир будто накрыло полупрозрачной пеленой, и я шел за ней следом, вглядываясь в дымку. Мир стал совершенно серым.

На Рю-де-ла-Пэ был шляпный магазин, и почему-то я перед ним остановился. Я не разглядывал шляпы в витрине, я вообще ни на что не глядел. И ни о чем не думал. Но постепенно до меня дошло, что в магазине есть покупательница – незнакомая девушка, примерявшая шляпы.

Я почти не помню, как она выглядела. Запомнился лишь высокий рост и голубое платье. По правде говоря, для Рю-де-ла-Пэ ее наряд казался слишком уж скромным. Наверняка она долго копила деньги на шляпку из этого очень дорогого магазина и, черт возьми, не собиралась позволять тамошним продавщицам со сложными прическами задирать перед ней нос. Она изучала шляпки с таким видом, с каким Наполеон осматривал свои пушки. Скорее всего, от покупки каким-то образом зависела вся ее судьба, и она твердо вознамерилась сделать правильный выбор. Я молча стоял и глядел через окно, как она примеряла шляпки, одну за другой, пока не нашла Ту Самую. Помнится, шляпка была из светлой соломки, с васильковой лентой вокруг тульи и легкой такой вуалькой.

Она стояла перед зеркалом, улыбаясь, и вдруг я понял, что вижу ее будто в ярком свете, – казалось, она выступила из-за пелены, что стерла все краски мира. Хорошенькая девушка в хорошенькой шляпке посреди уродливой войны. Я чуть не прослезился, застыв как завороженный, и был готов смотреть на нее хоть целую вечность. Она купила ту соломенную шляпку с голубой лентой и вышла на улицу, весело размахивая шляпной коробкой. Я не пошел за ней следом, не попытался узнать, как ее зовут и где она живет. И влюбляться в нее я тоже не собирался, кем бы она ни была. Просто мне довелось пережить яркий, прекрасный, счастливый миг посреди чудовищного мира, и когда я вернулся в окопы, я вспоминал этот миг и засыпал с ним каждую ночь, пока не закончилась война, – девушка в шляпке в минуту счастья.

Та пелена почти полностью снова меня заволокла, Маб, – да она и не пропала никуда по-настоящему. Я не видел мира в цвете с тех пор, как мне было шестнадцать и я бултыхался во фронтовой грязи. Я вернулся из того страшного места, сохранив все члены и по большей части – разум, но не могу сказать, что полностью снова влился в ряды человечества. Мне так никогда и не удалось избавиться от ощущения, что я стою за кулисами, на сцене идет пьеса, и меня отделяет от нее занавес. Лишь иногда, время от времени, занавес отодвигается и я вижу мир в цвете – меня тянут на сцену, я стою там, моргая от яркого света, и тогда начинаю что-то чувствовать.

Во время визита премьер-министра в Блетчли-Парк был момент, когда ты надела свою обновку, щебеча о том, как важна для женщины элегантная шляпка. И в тот миг ты стала Девушкой в Шляпке. До того мне просто нравилось проводить с тобой время – ты была очаровательна, с тобой было интересно. Приятная компания в свободный вечер для мужчины, который регулярно пытается напомнить себе, что в мире существуют всякие цивилизованные вещи, а не одни только ужасы. Но тогда, на лужайке, ты меня ослепила. Ты так страстно желаешь получить то, чего тебе хочется, – твердо намерена вырвать из когтей мира свою судьбу, какой бы кошмар ни происходил вокруг, и тебя, похоже, не устрашают никакие напасти. Ты просто наденешь элегантную шляпку и отправишься покорять мир. И в то мгновение я полюбил тебя.

Не стану утверждать, что пелена упала с моих глаз просто потому, что в моей жизни появилась ты. Большей частью она там осталась, и поэтому мне так трудно до тебя дотянуться. Понимаешь, я уже несколько десятилетий даже не пытался ни к кому тянуться. Но теперь пелена все чаще отодвигается. Когда ты скептически приподнимаешь бровь. Когда я утопаю в тебе и чувствую, как ты изгибаешься дугой. Когда я гляжу, как ты поправляешь шляпку.

Милая Маб, ты есть и всегда будешь Девушкой в Шляпке. Девушкой, ради которой стоит жить.

Ф.

Маб взяла с собой это письмо, отправляясь на вечернюю смену, и прочла его у проверочной машинки, дожидаясь остановки «Агги», потом трижды перечла и дрожащей рукой отложила в сторону. Фрэнсису даже не нужно было находиться с ней в одной кровати, в одной комнате, в одном городе, чтобы заставить ее почувствовать себя освобожденной от скорлупы, беззащитной, как едва вылупившийся цыпленок. Ей хотелось плакать и улыбаться, танцевать и краснеть.

В ее четко расписанные планы на жизнь всегда входило замужество, но не было ни словечка о том, чтобы быть любимой. Потому что любовь встречается только в романах, а не в настоящей жизни. И все же…

Она улыбнулась и принялась заново читать письмо.

Глава 37

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАЙ 1942 ГОДА

Мы привыкли думать, что все ученые – застенчивые невинные души, но поверьте, даже просоленный морской волк покраснел бы, узнай он, какие шашни крутят в высших кругах БП. Некоторые меняют партнеров как перчатки, а уж супружеских измен наберется на дюжину пьес Оскара Уайльда. После смены эти оранжерейные ученые такое творят!.. Жаль, что редакции ББ нельзя назвать пару имен…

– Простите… вы случайно не Бетт? Бетт, которая работает в Блетчли-Парке?

Бетт, усаживавшая Бутса в корзинку над передним колесом своего велосипеда, обернулась. К ней обращалась женщина в зеленой кофте, с корзиной для покупок в руках. Усталое лицо, выглядит немного старше Бетт.

– А вы работаете в БП? – настороженно спросила Бетт, покосившись на плакат, висевший на стене за спиной женщины: «Болтать – врагу помогать».

Бетт едва держалась на ногах от усталости после долгой поездки на велосипеде из Коурнс-Вуд: решила порадовать Дилли новостью о том, что Пегги скоро вернется в их отдел. Уже почти стемнело, и она остановилась лишь для того, чтобы Бутс, сидевший всю дорогу в корзинке и уже слегка подвывавший, справил нужду у столба. Ей совсем не хотелось тратить время на болтовню с какой-то любопытной незнакомкой.

– Я не из БП, – продолжала женщина, разглядывая всю Бетт – от падавшей на один глаз волны волос до ситцевого платья с красным узором, которое та могла теперь себе позволить носить, не боясь, что мать фыркнет: «Только кокотки одеваются в красное!» – Но там работает мой муж.

– Боюсь, мне нельзя говорить о моей работе. – Бетт уже научилась произносить эту фразу, не краснея и не отводя глаза, даже при разговоре с незнакомыми. Хотя эту женщину она, похоже, уже где-то встречала…

– Мам! – Из лавки вышел, ковыляя, мальчик и потянул женщину за юбку. – Пойдем домой.

Ковылял он потому, что его ножки были заключены в громоздкие шины. И тут Бетт поняла, кто такая его мать.

– Шейла Зарб, – представилась та. – Я жена Гарри. Вы однажды были у нас дома, когда собирался ваш литературный кружок. Но тогда народу пришло столько, что я не запомнила, кого именно звали Бетт.

Волна горячей краски залила шею и лицо Бетт. Она стояла перед Шейлой, ощущая себя каким-то гигантским помидором с ушами, и вспоминала, что чувствовала, когда ее целовал муж этой женщины.

– Ага, теперь вижу, что Бетт – это точно вы, – кивнула Шейла. – Выпить не хотите? Тогда станет проще.

В баре «Баранья лопатка» было уютно и светло. Шейла Зарб предложила найти уголок, где можно поговорить наедине. Бетт катила велосипед рядом с собой, а Шейла несла мальчика на руках. Она спросила у барменши, можно ли занять отдельную гостиную, потом прошла за барную стойку и ловко нацедила две кружки пива.

– Я тут иногда подрабатываю, – пояснила она. Бетт стояла молча, сжимая в руке собачий поводок.

Она понятия не имела, будут ли на нее кричать и станут ли хлестать по щекам; не знала, что именно Гарри сказал своей жене; горло будто сдавила невидимая рука. «Да я же ничего такого не сделала, – напомнил ей внутренний голос. – Я же не просила его меня целовать».

«Но тебе ведь понравилось», – возразил второй внутренний голос.

Жена Гарри взяла бокалы и пошла в отдельную гостиную, сделав Бетт знак следовать за ней. Когда та вошла, Шейла закрыла дверь ногой.

– Да перестаньте вы краснеть, я вас не съем. Можно Кристоферу поиграть с собакой?

Бетт спустила Бутса с поводка, и пес, к восторгу малыша, пошел к нему. Сжимая в руке бокал, Бетт опустилась на стул напротив жены Гарри, которая уставилась на нее ясными любопытными глазами. Бетт тоже принялась ее разглядывать. Жена Гарри была высокой, худощавой, волосы песочного цвета. Лицо скорее приятное, чем красивое.

– Миссис Зарб… – начала Бетт.

– Если это по вам потерял голову мой муж, можете звать меня Шейлой.

Бетт снова почувствовала, что краснеет. Она бросила взгляд на мальчика, но тот беззаботно играл с Бутсом в другом конце длинной комнаты. В баре кто-то бренчал на пианино, и эти звуки заглушали их голоса.

– Что… что он вам сказал? – неожиданно для себя спросила Бетт.

– Да почитай что ничего. Гарри – это же прямо-таки книга за семью печатями. Но пару дней назад он напился под вечер – вообще это на него не похоже – и бормотал что-то насчет того, как он поцеловал Бетт на последнем Безумном Чаепитии. Все сокрушался, что вы небось теперь считаете его подлецом.

Бетт никому не рассказывала о том, что произошло. Озла пришла бы в ужас и стала ее увещевать, а Маб расхохоталась бы: «Ну конечно, брак у него не настоящий, а как же. Они всегда так говорят!» Так что Бетт твердо решила просто больше не думать о том поцелуе и сосредоточиться на работе. И во время смен все было хорошо. Но вот потом, когда она с зудящими глазами лежала без сил, уставившись в потолок, и постепенно выбиралась из бесконечных завитков кода, приходили мысли, а что случилось бы, позволь она Гарри целовать ее еще и еще. Что последовало бы за поцелуями и что бы она почувствовала? Тот единственный поцелуй взбудоражил ее любопытство – и теперь она желала знать.

– Он вам нравится? – без обиняков спросила Шейла.

Бетт опустила глаза, невольно вспомнив, какую радость испытывала, работая бок о бок с Гарри, – как они передавали друг другу родды, кружки с кофе и итальянские словари, как оба сгорали от нетерпения, ожидая курьеров с новыми донесениями, как обменивались быстрыми улыбками, заслышав въезжавшие во двор служебные автомобили…

«С тех пор как я увидел, как ты взламываешь итальянскую “Энигму”, я едва смею дышать рядом с тобой».

– Насколько я понимаю, ответ «да», – заключила Шейла.

– Это не имеет значения, – заставила себя сказать Бетт, поднимая глаза. – Я не стала бы ничего… делать. Потому что он ваш муж.

– Так это все, что вам мешает? – Шейла отхлебнула пива. – Послушайте. У меня есть кое-кто другой. Гарри в курсе, и его это совершенно не волнует. В браке мы остаемся лишь ради вон того мальца. – Она кивнула в сторону сына, лежавшего на полу нос к носу с Бутсом, и ее лицо смягчилось. – Он просто чудо, и я за него жизнь отдам, если понадобится. Гарри тоже. Но наш сын – это единственное, что общего у нас – у Генри Омара Дариуса Зарба с его высшим образованием и важным семейством, где сплошь дипломаты да лондонские банкиры, и Шейлы Джин Макги, бывшей барменши в пабе «Орел» в Кембридже, куда он ходил заниматься и пропустить бокал пива. Даже великой любви между нами не было. Я ему нравилась, потому что не обзывала его черномазым или макаронником, а он нравился мне, потому что выглядел как шейх из кино. Когда я узнала, что намечается Кристофер, он поступил как порядочный мужчина. Отец он отличный, но бесит меня порой как не знаю что своими уравнениями и неспособностью наконец-то научиться убирать свои треклятые грязные носки. – Раздражение в ее голосе смешивалось с нежностью; она говорила скорее как старшая сестра, а не жена. – Нам неплохо живется вместе, но если ему хочется интрижки с кем-то вроде вас – и если вам это тоже нужно, – то пожалуйста, я не возражаю.

Глядя на нее во все глаза, Бетт машинально подняла свой бокал и отпила чуть ли не до половины.

– Но это же безнравственно, – не удержалась она, будто слыша голос своей матери.

– С чего бы, ежели никому не вредит? – пожала плечами Шейла. – Мы об этом не распространяемся, чтобы ничего не дошло до Кристофера, а в остальном позволяем друг другу жить как нравится. Мне бы хотелось увидеть Гарри счастливым. Он мой лучший друг, и еще он не мешает мне быть счастливой с моим парнем. Немногие мужчины способны на такое. Вы из мозговитых, вроде Гарри. Не знаю, чем вы там занимаетесь в БП, но явно чем-то важным. А ему бы понравилось быть с женщиной, с которой можно обсудить уравнения или о чем еще там у вас, образованных, принято болтать в постели.

– Я не училась в университете.

– И все равно вы такая же, как он. Недавно я увидала вас около бакалеи, вы застыли и смотрели куда-то вдаль. С Гарри это тоже бывает. – Шейла покачала головой. – Не знаю, заняты ли вы в БП тем же, чем он, но в последнее время он как струна, которая вот-вот лопнет…

«Ну да, они уже больше восьмидесяти дней не могут взломать код с подлодок», – подумала Бетт. Достаточно было посмотреть на Гарри, сидевшего за ужином в новой столовой с опущенными плечами и вытянувшимся лицом над своим подносом, чтобы понять: шифр по-прежнему остается невзломанным.

– Я вас увидала сегодня и подумала, а не та ли вы, которая ему нравится. И решила, может, не помешает растолковать вам, как у нас обстоят дела.

– Я не подхожу для интрижек, – выпалила Бетт. – Если ему это нужно, то пусть себе подбирает потаскушек в кинотеатре.

– Скорее всего, время от времени он так и поступает, откуда мне знать.

Бетт не понимала, как Шейла может говорить это с таким спокойствием. От мысли, что Гарри может быть с другой женщиной, Бетт захотелось сплюнуть.

– Мужчинам это дело нравится, – продолжала Шейла, – а мы с Гарри перестали с тех пор, как я повстречала моего Джека. Так что, может, у него и была интрижка-другая, чтобы выпустить пар, а может, и нет, одно могу сказать: вы единственная, в кого он вот так влюбился по уши. И ваше имя он бормочет, когда наклюкается, ничье больше.

Бетт почувствовала, что ничего не может сказать.

– Слушайте. – Шейла допила пиво и отодвинула бокал. – Не подумайте, что я сводничаю. Если вы решили держаться подальше от женатых, дело ваше. Да и, пожалуй, так поразумнее будет, потому как Гарри нас с Кристофером никогда не бросит. Из-за нас он порвал со своей благородной семейкой – его папаша хотел дать мне денег, чтобы я дальше сама выпутывалась, но Гарри и слышать об этом не желал, и тогда отец выгнал его из дома без гроша. Вот потому парень по имени Генри Омар Дариус Зарб, окончивший Кембридж с дипломом первого разряда, ютится в съемной халупе и разгуливает в дырявом пиджаке. Одно время мы подумывали разъехаться и мирно развестись, когда поняли, что любви между нами так и не случится, но тут наш малыш захворал, и больше мы об этом не говорили. Кристоферу нужны мы оба, и так будет всегда, а значит, нам с Гарри нельзя расставаться. Я никогда не смогу остаться наедине с моим Джеком, кроме как в те вечера, когда он получает увольнение из своего летного полка, а Гарри не поставит ни вас, ни какую другую женщину выше Кристофера… – Шейла помолчала. – Но если, учитывая все сказанное, он может найти свое счастье, то пусть. Он этого заслуживает. И если вам хочется стать той женщиной и вы согласны не трезвонить о вашей связи на всю округу, тогда считайте, что получили мое благословение.

Она встала и протянула руки к Кристоферу:

– Поди сюда и обними меня, малыш. Хочешь, купим жареной рыбы с картошкой к ужину? Вот папка-то твой обрадуется.

Шейла помогла мальчику подняться, подхватила свою корзинку и удалилась. Все еще ошарашенная Бетт едва успела попрощаться с ней.

Она сидела за столиком, глядя на свой полупустой бокал. «Чего ты хочешь?» – прошептал внутренний голос. Ответа не было. Она вздохнула, взяла поводок и вышла с Бутсом из паба. Но не успела сделать и пары шагов, не глядя, куда ступает, как врезалась в какую-то фигуристую женщину в цветастом домашнем платье. Женщина еще не успела возмущенно вскрикнуть, как Бетт поняла, кто это.

– Здравствуйте, матушка.

– Бетан! – Глаза миссис Финч быстро оглядели платье Бетт с красным узором, завитые волосы до плеч, одолженные у Озлы красные туфли с перепонкой. – Что ты делала в пабе?

– Пиво пила. («И в подробностях обсуждала прелюбодеяние», – ухмыльнулась про себя Бетт.)

– Бетан! – Миссис Финч быстро приходила в себя. Она крепко ухватилась за ручку сумочки. – Тебе следует немедленно отказаться от столь бесстыжего и разгульного образа жизни. Да что там, не далее чем вчера… (Бетт позволила матери излить душу и наклонилась почесать Бутса за ухом. Пес холодно зыркал на миссис Финч из-под мохнатых бровей.) —…Слышала бы, что о тебе говорят в молельне! – наконец завершила свою тираду мать Бетт.

– Вероятно, не так уж много там обо мне говорят, – ответила Бетт. – Все улыбаются мне, как прежде. И теперь мне нравится ходить в молельню куда больше, потому что я знаю – потом мне не придется четверть часа держать Библию над головой за то, что отвлеклась во время проповеди.

В последнее время, сидя в молельне, Бетт едва прислушивалась к гимнам, размышляя об абверовской «Энигме», и Богу это, похоже, вовсе не мешало. Вряд ли Он так строг, думала она, как описывает ее мать.

Миссис Финч демонстративно вздохнула.

– Если вернешься домой, я все прощу. Обещаю принять блудную дочь с раскрытыми объятиями. Можешь даже оставить у себя собаку. Ты ведь этого хотела?

– Вообще-то я хочу куда больше, – сказала Бетт. Она улыбнулась, невольно притронувшись к своим губам. – До свиданья, матушка.

Глава 38

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ИЮНЬ 1942 ГОДА

Редакция ББ и прежде возмущалась, что к нам все лезут и лезут по секретным делам типы из Лондона в полосатых костюмах, с глазами дохлых рыбин. Да только не рыбы они, а самые настоящие гадюки. Ревут, как ослы, копаются в грязи, как свиньи, топорщат перья, как павлины! Губошлепые кретины в модных шляпах, вот кто они такие, и редакция ББ не потерпит возражений против этого диагноза.

– О господи, – Озла заговорила первой, прежде чем капитан Тревис успел раскрыть рот, – не знаю, что у нас не так на этот раз, но я тут ни при чем.

Стоило в БП возникнуть проблеме, как Озлу вызывали к начальству. Ну сколько можно?

– В прошлый вторник вас видели в Третьем корпусе. – Голос Тревиса звучал холодно. Такое же ледяное выражение застыло на красном мясистом лице стоявшего за его спиной мужчины в полосатом костюме. – Почему?

Озле пришлось задуматься, чтобы вспомнить.

– Мистер Бирч послал меня туда с запиской и велел подождать ответа, – объяснила она.

– И вы по собственному почину вошли в корпус, пока дожидались?

– Всего лишь в коридор. На улице лило как из ведра.

– Не положено даже на дюйм переступать порог корпусов, в которых не работаете. Мы не зря строго разграничиваем сферы деятельности.

– Я…

– И вы вовсе не ждали в коридоре. Вас видели в одном из кабинетов.

– Просто мне помахала девушка, с которой я познакомилась в столовой. Вот я и просунула голову в дверь, чтобы тоже помахать, но войти я туда не вошла. – Озла недоуменно переводила взгляд с одного лица на другое. – А в чем дело-то?

– Вы что-либо вынесли из Третьего корпуса, мисс Кендалл? Например, документы?

– Конечно, нет. А разве что-то пропало?

Они не ответили, но в этом и не было необходимости. Озла вспомнила коробку с карточками, в которой, как ей тогда показалось, кто-то рылся в тот самый день, когда ее крестный посетил БП. Но Тревис вроде говорил о Третьем корпусе, а не о Четвертом.

– Я ничего оттуда не брала, – повторила она, собираясь с мыслями.

Совсем недавно ей почти удалось наконец убедить себя, что ей померещилось, будто в корпусе промелькнула чья-то одежда, когда приезжал дядя Дикки, а теперь сомнения вернулись с прежней силой. Она уже хотела все выложить, когда Тревис снова заговорил, причем еще холоднее:

– Вы ведь и прежде выносили материалы из своего отдела.

– Ну, знаете! Я ведь просто вынесла пару чистых листков, чтобы показать вам, насколько это просто.

– А на этот раз вы снова пытались нам что-нибудь продемонстрировать?

– Нет. И я не имею ни малейшего понятия, что произошло в Третьем корпусе.

Хотя, честно говоря, ее бы совсем не удивило, если бы кто-то точно так же обнаружил, насколько просто выкрасть оттуда документы. Еще никогда в жизни ей так не хотелось воскликнуть: «А я ведь предупреждала!»

Краснолицый мужчина в полосатом костюме – должно быть, МИ-5 или МИ-6, как с внезапным отвращением поняла Озла, – прочистил горло и раскрыл папку, которую до сих пор держал под мышкой.

– Насколько я понимаю, вы состоите в, гм, связи с неким принцем Филиппом Греческим, – проговорил он.

Озла моргнула.

– А это-то тут при чем?

– Просто ответьте на мой вопрос.

– Вопроса я не услышала, лишь утверждение. – «Не просто утверждение, а с гаденькой подоплекой в слове “связь”». Но дерзить этому человеку она не могла себе позволить. – Да, принц Филипп – мой парень.

– В прошлый четверг вы с ним ходили в кино.

– На «Леди Гамильтон». Не очень удачная картина.

Филипп не мог удержаться от смеха, видя, как кинематографисты представили Трафальгарскую битву.

– А вы не… дали чего-нибудь вашему парню в тот вечер?

– Что вы имеете в виду? – ледяным тоном вопросила Озла.

– Вы ведь в курсе, что несколько его зятьев – члены нацистской партии? – Мужчина говорил с некоторым превосходством, как будто считал Озлу слишком недогадливой, чтобы понять, что к чему. – Он и по крови, и по свойству состоит в родстве с целой сворой фашистов.

– Как и король Георг, – парировала она. – Но ему это что-то не мешает.

– Здесь не место легкомысленным шуткам!

– Филипп своих родственников не выбирал, и то, кто они такие, никак на него не влияет. – Она чувствовала, что начинает задыхаться от ярости. – Он презирает связи своей семьи с Третьим рейхом. И только что сдал экзамены на звание лейтенанта Королевского военно-морского флота. Если королевская семья настолько его одобряет, что ему позволено вести личную переписку с будущей королевой Англии, какую опасность он может представлять?

Мужчина в полосатом костюме злобно буравил ее глазами. Озла понимала, что он не может отказаться от своих слов, опасаясь потерять лицо, но и назвать короля простофилей не смеет.

Она скрестила руки на груди:

– Теперь вы не ответили на мой вопрос.

Однако он предпочел сменить курс.

– А совершенно ли вы уверены, что он не переписывается со своими сестрами, находящимися в тылу врага? Кто знает, какие сведения он им сообщает. Особенно если иметь в виду, что его подружка имеет доступ к такому количеству важнейших разведывательных данных.

– Не болтайте вздор, сэр. – Озла на мгновение ощутила растрепанные волосы Филиппа у себя под рукой. И жесткую рыжеватую бороду, которую он отрастил на суше. – Он не переписывается с родственниками из Германии. И даже если бы переписывался, он понятия не имеет, что у меня есть доступ к разведданным. Он думает, что я перекладываю бумажки в какой-то унылой конторе.

– Да ну, признайтесь же, мисс Кендалл. Неужто вы ни разу и словечком не обмолвились ему, уютно положив голову рядышком на подушку?

– Нет никакой подушки. – Казалось, голос Озлы полностью состоит из кристаллов льда.

– Обойдемся без непристойных намеков, – одновременно с ней произнес Тревис с отвращением на лице.

Полосатый пожал плечами без малейшей тени раскаяния:

– Но согласитесь, все это плохо смотрится. Правил она не соблюдает, как выкрасть документы, знает, крестному проболталась…

– Да нет же!

– …к тому же путается с чужаком, у которого вся семейка отпетые нацисты. Нам отдельно доложили, что она заходила в Третий корпус, где ей не следовало находиться…

«Неужели кто-то на меня донес? – с упавшим сердцем подумала Озла. – Но кто?»

– …и вдобавок еще и канадка!

– Как те канадцы, которые сейчас сражаются за Англию? – повысила голос Озла. – Вы этих канадцев имеете в виду?

– Говорите потише.

– Не буду. Я покинула Монреаль и вернулась в Британию, чтобы сражаться за эту страну. Я лгу всем, кого люблю, в том числе Филиппу, чтобы не нарушать Закон о государственной тайне. Я не позволю обзывать меня чужачкой и не потерплю, чтобы меня обвиняли в неблагонадежности. – Озла сжала кулаки вытянутых по швам рук. – Я никогда бы не позволила себе вынести папку с донесениями, поскольку это против всех правил и регламентов. Я не менее аккуратна и умна, чем любая другая служащая Блетчли-Парка.

Выражение их лиц оставалось скептическим. Для них она была одной из тех дурочек, у которых на уме лишь проказы и прекрасные принцы, – с какой стати верить хоть единому ее слову?

– Хотите доказать свою лояльность? – спросил наконец Полосатый. – В таком случае, я уверен, вы без возражений выдадите нам свою переписку с принцем Филиппом.

На мгновение Озла онемела от возмущения. Неужели это тоже предусмотрено присягой?

Судя по всему, да. Она резко кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок желчи. Полосатый выглядел удовлетворенным, однако Тревис предупреждающе поднял ладонь.

– Для БП будет лучше, если вы вообще порвете с этим парнем, – сказал он без обиняков. – Девушке с вашим доступом к важной информации непозволительны отношения с человеком, имеющим какие-либо связи с нацистами, пусть и очень опосредованные.

Озла ощутила тошноту. «Забирайте всё, – подумала она. – Ну же, не стесняйтесь, берите!» Две вещи делали ее счастливой после той разрушительной тьмы, в которую погрузило ее «Кафе де Пари»: Филипп, чьи объятия стали для нее чем-то вроде родного дома, и гордость за выполненную работу. Выходит, зря она надеялась, что после перехода на должность переводчицы ее наконец оценят и начнут воспринимать всерьез. Ее честное слово явно ничего здесь не значило. Невозможно поверить, что девушка вроде нее способна держать рот на замке в обществе своего парня, так что просто порви с ним, светская пустышка. Ей хотелось наброситься на Тревиса и Полосатого или хотя бы яростно колотить кулаками по столу.

– Понимаю, сэр, – выдавила она.

А что ей еще оставалось?

Из трубки раздался ликующий голос Филиппа:

– Я получил назначение, Оз! Младшим лейтенантом на «Уоллесе». Это всего лишь старенький миноносец типа «Шекспира», но когти показать сумеет, если что.

– Здорово! – заставила себя произнести Озла. Он не мог ей сказать, какие воды предстоит патрулировать его кораблю, но она уже догадывалась – недаром ведь перевела столько донесений о передвижениях вражеских судов. Вероятно, его направят в «Переулок вражеских подлодок», как нынче называли опасный проход между Ферт-оф-Фортом и Ширнессом…

– Отъезд через два дня. Может, у тебя получится заскочить в Лондон на прощальную вечеринку?

Озла зажмурилась. Пришлось дважды сглотнуть, прежде чем удалось ответить, но в трубке ее голос прозвучал весело и беззаботно.

– Я просто с ног валюсь от усталости, милый. Увидимся в следующий раз, ладно?

Она положила трубку и поднялась в комнату, чтобы собрать его письма. От мысли, что кто-то чужой будет лапать их переписку, накатывала тошнота, но чем скорее Полосатый убедится, что там нет ничего подозрительного, тем лучше. Она отдаст им письма, а потом придется постепенно отдалять от себя Филиппа, чтобы он перестал ей писать. Видимо, его близость к переводчице из Блетчли-Парка сильно беспокоила разведку, которая сомневалась в его преданности Британии. Глупо, конечно, но Озла хорошо знала, до какой степени подозрительными бывают служащие МИ-5. Она помнила, какой шум они подняли в прошлом году из-за, прости господи, нового романа Агаты Кристи, – и всего лишь потому, что там фигурировал некий полковник Блетчли…[65]

К тому времени, как Озла собрала в пачку и перевязала веревочкой письма Филиппа, ее глаза успели затуманиться, но она не позволила себе расплакаться. Любая героиня Агаты Кристи, которая хоть чего-то стоит, взяла бы себя в руки и сделала то, что должно. Пусть даже это разобьет ей сердце. А еще в положении Озлы героиня Агаты Кристи занялась бы кое-какими изысканиями – например, поискала бы те пропавшие документы. Ведь получалось, что уже во второй раз какие-то бумаги скрытно изучали либо похищали, и в таком случае выводы напрашивались сами собой. Чувствуя, как ее до костей пронзает беспокойство, Озла подумала, а не крадет ли кто-то расшифрованные сообщения из Блетчли.

До королевской свадьбы десять дней. 10 ноября 1947 года

Глава 39

Внутри часов

И снова на нее надели смирительную рубашку. Похоже, одна из медсестер донесла, что Бетт избавляется от утренних таблеток.

– Только пока вы не успокоитесь, – заверил врач, когда на ней затягивали ремни.

– Я от этих таблеток наполовину в коме! – прорычала Бетт, вырываясь. – Так до какой же степени тебе надо меня успокоить, шарлатан проклятый?

– Еще одну дозу, доктор? – послышался масленый голос медсестры, той самой, чью руку Бетт прижгла сигаретой. – В последнее время Лидделл плохо себя ведет. Один из санитаров доложил, что она сделала ему непристойное предложение в чулане для белья. Сами знаете, каковы эти нимфоманки…

В мстительных глазах плясали злобные огоньки. Бетт откинулась назад и плюнула на ее передник. И почувствовала, как в руку вонзается игла.

– Ну, погоди, мерзавка, – сказала медсестра, едва врач удалился. – Вот побываешь под скальпелем, и тогда…

– Когда? – прошипела Бетт, но медсестра уже ушла, а мир вокруг начал кружиться и плыть в тумане. Бетт казалось, что ее вены стали грязными, как будто в кровь подлили жира. В какой-то момент она поняла, что плачет, и заставила себя перестать. Слезы подтачивали ее разум, как вода камень, а у нее только и оставалось, что разум.

«Я взламываю шифры. Я глотаю тайны. Меня не поборола “Энигма” – куда уж этому месту».

Вдох, выдох. Не думать о том, как затекли обездвиженные руки. Думать о чем-то другом, не о скальпелях, не о злобных медсестрах, не о врачах, которые знать ничего не желают и назначают несправедливые наказания.

Несправедливые наказания… Одурманенная наркотиком память Бетт вытолкнула на поверхность сознания нечто давно забытое: тот раз, когда Озлу вызвали к капитану Тревису в БП и допрашивали о родственниках-нацистах принца Филиппа, а еще выясняли обстоятельства одного происшествия – Озла догадалась, что из Третьего корпуса пропали расшифрованные донесения. Когда же это случилось – кажется, в июне сорок второго? Если кто-то выкрал бумаги, проще всего было свалить это на яркую, заметную Озлу, которая заглянула в Третий корпус по незначительному поручению. В результате внимание Тревиса отвлекли от настоящего предателя.

«Но кто?» – думала Бетт. Снова и снова она перелистывала свои воспоминания в надежде заметить в них что-то новое… но ведь никто из ее товарищей по ПОН никогда не работал в Третьем корпусе. «Не думай – где, – приказала себе Бетт. – Думай – когда. Значит, июнь сорок второго…»

Тогда, восстановившись после нервного срыва, Пегги Рок вернулась в Блетчли-Парк. Пегги, самая умная женщина из всех, кого знала Бетт. А действительно ли это был нервный срыв? Или она побывала… в другом месте? Встречалась с кем-то, передавала сведения? Бетт и раньше не раз примеряла имя Пегги к своему списку подозреваемых и всегда в ужасе отшатывалась от самой этой мысли. Пегги – предательница? Светловолосая умница Пегги, которая научила ее роддингу? Но Пегги работала в ПОН. И на несколько месяцев куда-то исчезла. А потом вернулась на службу, оставаясь лучшей после Бетт дешифровщицей в команде Дилли. С ее мозгами она наверняка нашла бы способ проникнуть в Третий корпус и выйти из него с бумагами. А Дилли к тому времени уже не приглядывал за работой отдела ежедневно…

Пегги. Да, возможно, это она.

Или кто угодно еще из команды Дилли. Все они были любимыми друзьями Бетт, поскольку дружила она почти исключительно с коллегами по отделу. И еще с Озлой и Маб, которые теперь ее ненавидят.

Ирония судьбы – все ее друзья стали подозреваемыми, зато в своих врагах она могла быть совершенно уверена.

«Ну скорее же, – беззвучно умоляла беспомощная, стянутая холщовой рубахой Бетт в те бесконечные часы после обеда. – Приезжайте скорее».

Йорк

Маб чуть не выронила чайную ложечку.

– Куда мы должны отправиться?!

– В Клокуэлл, повидаться с Бетт. – Озла заметила, что другие посетители элегантной чайной уже оглядываются на них, и немудрено: две ухоженные дамы в пальто с широченными юбками, сшитых по лекалам «Нового стиля», уже полчаса сидят, злобно уставившись друг на дружку, и собачатся, потягивая чай. – Попробуй не выглядеть настолько взбешенной, ладно? На нас уже смотрят.

Маб оскалила все свои зубы в улыбке, не переставая яростно размешивать чай.

– В дурдом я не поеду, – процедила она.

– Ты готова бросить ее там просто потому, что тебе страшно? – Озла снова перешла на шепот, предварительно убедившись, что никто не проходит мимо их столика. – А если она в абсолютно здравом уме, а предатель, который предал Блетчли-Парк, – предал всех нас, работавших там, – разгуливает на свободе? Знаешь, дорогуша, это уже как-то слишком. – Озла смерила Маб испепеляющим взглядом. – Я знала, что ты бессердечная свинья, но не думала, что ты стала еще и трусихой.

– Да не в страхе дело, ты, легковесная графоманка из бульварного журнальчика! – Маб тоже зашептала. – Просто напоминаю, что самим фактом общения с ней мы, возможно, нарушим закон.

– Да, однако, позволив кому-то раскрыть тайну насчет нашей работы, мы тоже нарушим закон. – Озла подалась вперед: – Пусть я теперь и легковесная графоманка, но к своей присяге отношусь серьезно.

– Ты же не веришь, что кто-то в БП…

– Еще как верю. Помнишь, как меня вызвали к Тревису и обвинили, что я брала бумаги из Третьего корпуса? Я потом еще много жаловалась вам с Бетт.

(«И не надо забывать те открытые коробки из Четвертого корпуса…»)

Маб непроизвольно затеребила свое жемчужное ожерелье.

– Тогда надо доложить об этом кому-то повыше рангом. Кому-то, кто не связан с отделом Бетт.

– Никто нам не поверит, поскольку все считают, что Бетт свихнулась. Но мы-то годами жили рядом с ней и знаем ее лучше всех на свете. Увидимся с ней, – «Как это сделать – другой вопрос», – добавила про себя Озла, – тогда и поймем, сошла ли она с ума. И лжет она или нет.

– Допустим, мы решим, что она не лжет. И что дальше? – совсем тихо произнесла Маб.

Воцарилось долгое молчание.

– Что-нибудь придумаем. – Озла отодвинула чашку. – Возможно, мой крестный сумеет помочь, задействовать связи…

– Или можешь позвонить Филиппу, – предложила Маб. – Приятно, должно быть, когда у тебя в адресной книге сам будущий принц-консорт. Уж звякнуть-то ему стоит, хотя он и не удостоил тебя колечком с камушком…

– Если ты еще хоть раз помянешь Филиппа, – резко сказала Озла, – то я буду пихать эти жемчужины тебе в нос, пока не начнешь сморкаться перламутром, королева Маб!

– Знаешь, учитывая, что тебе хочется получить мою помощь, ты не очень-то стараешься расположить меня к себе.

– Я не хочу, чтобы ты помогла, стерва ты эдакая. Но я нуждаюсь в помощи. Нужна еще пара глаз, направленных на Бетт, чтобы понять, мелет она ерунду или говорит разумно. – Озла начала натягивать перчатки. – Завтра утром отсюда отходит поезд, который останавливается за две мили до Клокуэлла. Одиннадцать ноль пять. Я собираюсь на него сесть.

– Не рассчитывай, что я к тебе присоединюсь. – Маб наконец сдалась и взяла скон, затем потянулась к масленке.

– Никто и ни за что не стал бы рассчитывать на тебя, Маб. Может, хоть раз в жизни поведешь себя иначе? – Озла поднялась и добавила с медоточивой улыбкой: – Ну-ну, не намазывай столько масла, милочка. Береги талию! Ведь это все, что у тебя осталось.

Пять лет назад. Июнь 1942 года

Глава 40

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ИЮНЬ 1942 ГОДА

Послушайте, спецы и прочие джентльмены, прекратите подглядывать в тот корпус, где гудят машины. Слухи, будто тамошние работницы иногда во время смены раздеваются до трусов, не имеют никакой основы!

– Готово!

Маб подумалось, что миг, когда на одной из «бомб» регистрируется истинная остановка, всегда ощущается как особенный. Все перепроверено, и барабаны встали не из-за ошибки. Это успех. Кто знает, что выдаст им очередная машинная дешифровка? Быть может, сведения настолько важные, что они отправятся прямиком на стол Черчиллю. С тех самых пор, как премьер-министр посетил Блетчли, Маб испытывала к нему определенно собственнические чувства. Он был не просто премьером Великобритании, а ее премьером.

– Снимай всё, – вздохнула Стивенс, и они с Маб принялись выдергивать провод за проводом из задней панели машины. – Жаль, что нам нельзя тоже все с себя снять.

Их наконец-то перевели из тесного Одиннадцатого корпуса, где не было даже окон, в новый Одиннадцатый А. Здесь имелся даже настоящий кондиционер, но сегодня он сел на мель, как сказали бы моряки, и жара в помещении стояла просто невыносимая. Маб чувствовала, как по спине течет пот, а девушкам из Морского корпуса в их щегольской форме с латунными пуговицами приходилось совсем тяжко.

– А почему бы и нет? – ухмыльнулась она в ответ. – Кто нас увидит? – Остальные девушки неуверенно засмеялись, но сегодня Маб искрилась беззаботностью и счастьем. Завтра она увидится с Фрэнсисом, и они вместе проведут в Кезике целых три дня. – Давайте немного пошалим! – Стянув через голову пропотевшее платье и прилипшую к телу комбинацию, она повесила их на гвоздик и удовлетворенно раскинула руки, оставшись в одном бюстгальтере и трусах: – Вот так куда лучше!

– Ну тогда я с тобой. – Стивенс начала расстегивать пуговицы на форме, и вскоре все они разделись и вернулись к машинам в одном белье.

Маб бережно разделила пинцетом тоненькие проводки в барабане, подключила разъемы согласно новому меню и похлопала «Агги» по боку: «Ну, поехали, сварливая ты корова». Запустив машину, она впервые не чувствовала раздражения от начавшегося клацанья и гудения. Теперь это были уже далеко не единственные «бомбы» Парка: в БП получали столько шифровок, что прежние немногочисленные машины не справились бы. Да и опасно держать всю аппаратуру в одном месте, рискуя, что один-единственный авианалет выведет из строя всю дешифровальную службу Британии. Девушки из Морского корпуса говорили, что теперь оснащенные «бомбами» станции устроены и в поместье Адсток, и в Уэйвендоне, и в Гейхерсте. Интересно, работают ли их тамошние коллеги в одних трусах, подумала Маб.

Когда они уже начали одеваться, готовясь сдать смену, в дверь проскользнула с несчастным видом молоденькая девушка из Морского корпуса.

– Ты чего такая унылая? – спросила Маб.

– Кто-нибудь из вас знает кадета Бишоп? – выпалила девушка. – Она с летной базы в Чиксэндсе.

– Я помню ее с подготовительных курсов в Данбартоншире, – отозвалась одна.

– Ее отсылают домой. Все так ужасно… – Девушка понизила голос: – У нее родился ребенок. Она встречалась с американским офицером. Похоже, была уже на шестом месяце и пыталась это скрыть. До прошлой ночи. Прошлой ночью он… родился. Или что-то еще случилось. В общем, он оказался мертвым, и она попыталась с-спрятать его в ящике к-комода… И я слышала, как офицеры это обсуждали, абсолютно равнодушно, просто болтали всякое насчет распущенных н-нравов…

Она разрыдалась. Маб обхватила себя за плечи, внезапно почувствовав, как мороз бежит по коже, несмотря на удушающую жару.

– Чертовы мужики, – сплюнула одна из девушек. – Ей-то в Морской корпус уже не вернуться, а что будет с парнем, который сделал ей младенца?

– Не пройдет и недели, как начнет охмурять следующую, – мрачно усмехнулась Маб. – Знаете ведь присказку: «Тот же янки, та же песня».

Она не была знакома с Бишоп, но эта новость омрачила ее безоблачное настроение. На следующее утро, уже в поезде, Маб ни разу не смогла заставить себя улыбнуться, пока не спустилась с подножки в привычную для Озерного края морось и не увидела Фрэнсиса. Он прислонился к станционной стене, надвинув шляпу на один глаз, а когда поднял взгляд и увидел ее, то застыл как вкопанный. Маб стояла на перроне, позволяя ему хорошенько рассмотреть себя; пассажирам приходилось ее обходить. Она прочесала весь Лондон в поисках этой шляпки из светлой соломки, с васильковой лентой вокруг тульи и шелковой вуалеткой, как можно более похожей на шляпку, которую выбрала та давнишняя девушка в парижском магазине в 1918 году. В итоге потратила уйму денег и ни капельки о том не жалела. Маб подняла подбородок, поправила шляпку, будто стоя перед воображаемым зеркалом, и изогнула брови. К тому времени, как он закончил ее целовать, шляпка успела слететь с ее головы и унестись с порывом ветра на другой конец станции.

– С источником поэтического вдохновения так не обращаются! – упрекнула мужа Маб, возвращаясь со сбежавшей было шляпкой.

– И как тебе только удалось найти ту самую? – Он бережно водрузил шляпку на голову жены.

– Пришлось терпеть, пока одна за другой лондонские модистки закатывали глаза на словах «легкая такая вуалька». Ну что тебе стоило поточнее запомнить подробности, когда ты решил навечно запечатлеть в своей памяти эту сцену? – Маб взяла его под руку. – Вот если бы ты написал, скажем, о вуалетке в крапинку или о густой сеточке, мне пришлось бы куда легче.

– И не подумаю отрекаться от «легкой такой». А вообще я ничего не смыслю в дамских нарядах. Поехали скорее в гостиницу, там я освобожу тебя от твоего.

«Я этого не заслуживаю, – подумала Маб, когда они упали на кровать. – Не заслуживаю его». Она всегда собиралась быть хорошей женой и считала, что это означает чистый дом, вкусную еду, теплую постель, – но как отвечать на такое? Этот тихий, умопомрачительный прилив преданности? Как его заслужить?

– Маб? – удивился Фрэнсис, увидев, как на рассвете она заставляет себя подняться с постели. Сам он уже обувался, готовясь выйти из номера. – Тебе вовсе не нужно ходить со мной на утренние прогулки. Ты ведь терпеть не можешь рано вставать, и когда волосы промокают, и…

– Пора превращаться в деревенскую жительницу, – решительно заявила Маб. – Длинные лесные прогулки, крепкая обувь. Уверена, мне понравится!

В первый раз она мысленно выругалась, когда они еще даже не вышли из Кезика.

– Тут недалеко есть один холм, с которого открывается прекрасный вид, – сказал Фрэнсис в самом начале.

Как выяснилось впоследствии, под «тут недалеко» подразумевалось «пять миль». Он шел легкой походкой, засунув руки в карманы, освобождаясь от паутины военных воспоминаний, которая опутала его за ночь, так что Маб постаралась терпеть и не ныть. Намокнув под мелким дождиком, ее волосы сокрушенно повисли.

Когда они наконец добрались до вершины холма, она едва переводила дух и мало интересовалась видом. Да и лило уже как из ведра, потому разглядеть можно было только серые полосы дождя, бьющие по Дервентуотеру. Фрэнсис что-то насвистывал, стоя на каменистом обрыве и не обращая внимания на струи падающей с неба воды. Чтоб его черти взяли, он-то даже не запыхался!

– Честное слово, обычно вид отсюда действительно отличный, – невозмутимо заметил он.

– Да просто умопомрачительный, – проворчала Маб.

– Ну ладно, деревенская ты жительница, – ухмыльнулся он. – Признайся уж, что тебя все это бесит.

– Когда я гляжу на такой вот пейзаж, – Маб помахала рукой в сторону воды, деревьев, облаков, – мне страшно хочется увидеть что-нибудь заасфальтированное.

– Ах ты моя горожаночка. – Он обнял ее за талию одной рукой. – Может, завтра утром останемся оба в постели. Ну ее, эту прогулку.

– Не жарко, и на том спасибо, – слегка улыбнулась Маб. – Знал бы ты, какая духота стоит в моем корпусе.

Она рассказала ему, как они с девушками из Морского корпуса разделись и работали в одном нижнем белье, радуясь, что может говорить с ним о своей работе, пусть и далеко не обо всем, что там происходит. Было бы ужасно оказаться в том же положении, что Озла, которая не могла ни словечком обмолвиться об этом своему поклоннику голубых кровей. Фрэнсис рассмеялся, и Маб почувствовала, что вознаграждена. Смеялся он по-прежнему нечасто.

– Ты ведь понимаешь, что каждый парень в Блетчли-Парке начнет за вами подсматривать, едва только поползут слухи? А уж когда прибудут янки…

Улыбка Маб улетучилась, стоило ей вспомнить о том янки, который, по рассказам, заделал ребенка девушке по фамилии Бишоп.

– О чем ты теперь подумала? – Фрэнсис заметил, как на мгновение изменилось ее лицо.

– Об одной девушке из Морского корпуса. Я слышала о ней в БП.

Опершись спиной о ближайший валун, плечом прислонившись к плечу Фрэнсиса, Маб неожиданно для себя рассказала ему обо всем. Она никогда не думала, что станет обсуждать с мужем подобные вещи.

– Бедняжка. – Он покачал головой. – Как… скверно.

– Старая история, – сказала Маб. – Женщина оказывается в положении, и если мужчина отказывается жениться, выбор невелик. Либо надеяться на выкидыш («Или предпринять что-то, пусть это и может тебя убить»), либо уехать куда-нибудь, родить ребенка и отдать его на усыновление.

– Либо уехать вместе с матерью туда, где никто тебя не знает, и назваться в больнице ее именем вместо своего, – спокойно произнес Фрэнсис. – А потом вернуться домой и сказать друзьям и родным, что это ее младенец, а у тебя новорожденная сестренка.

Маб застыла. На мгновение ей показалось, что сердце перестало биться.

– Ох. – Он повернулся к ней лицом, держа руки в карманах. Вид у него был огорченный. – Я вовсе не хотел тебя так оглушить… Я думал, ты давно догадалась, что я знаю.

Маб по-прежнему не была уверена, бьется ли ее сердце.

– Как?.. – выдавила она и почувствовала спазм в горле.

– Когда я впервые увидел тебя с Люси. Ты так на нее смотрела… всего миг, когда ты погладила ее по волосам.

«Я выдала себя с головой». Надо же было столько лет соблюдать строжайшую осторожность, а потом всего один раз не так посмотреть на Люси, когда за тобой наблюдает некто неравнодушный.

– Меня это не шокировало, Маб. Я и раньше слыхал о подобном.

Прошло несколько недель после той кошмарной ночи, когда Маб бросили у дороги, прежде чем она поняла, что носит под сердцем Люси. К тому времени она скорее бы дала разодрать себя на кусочки раскаленными щипцами, чем попытаться снова связаться с Джеффри Ирвингом.

– И потому первое, что ты у меня попросила, – не соглашусь ли я взять Люси к нам в дом, – добавил Фрэнсис. – Я понимал, почему это так важно для тебя.

– Моя мать… Она не очень хорошая мать. – Маб чувствовала, что слова застревают на языке. – Она раздает подзатыльники, ей все равно, что дети бегают по двору в рваных трусах, и при первой возможности она заберет Люси из школы и отправит работать. Так она поступала со всеми своими детьми. Она не злая, просто у нее кончилось терпение и она устала. Но я не смею ее поучать, ведь она согласилась воспитывать мою… – Маб молчала почти целую минуту. Она еще ни разу не произносила эти слова вслух и даже в уме очень редко себе это позволяла. С того дня, когда она родила в безликой больнице для бедных и увидела, как младенца уносят, обернув в одеяльце, она беспрестанно твердила себе: «Это моя сестра. Это моя сестренка Люси». – …Согласилась воспитывать мою дочь, – прошептала Маб, чувствуя, как начинают капать слезы. – Ма могла этого не делать. Она могла просто выставить меня на улицу. Могла дать мне пару фунтов и приказать избавиться… Могла рассказать всем соседям, какая я шлюха. Наедине она не раз меня так называла и пощечин надавала от души, но все же сказала, что не допустит, чтобы ее младшая дочь окочурилась где-нибудь на заднем дворе с вешалкой[66] и бутылкой джина. А потом начала говорить соседям, что, похоже, я все-таки буду не самой младшей, и к концу недели все уже слыхали, как они с отцом провели вместе выходные, когда он в последний раз приезжал в город, прежде чем она насовсем выставила его из дома, а теперь подумывает съездить вместе со мной к нему на север, поглядеть, как оно сложится. И никто особо не удивился, когда шесть месяцев спустя она вернулась домой с младенцем на руках. Конечно, некоторые догадывались, как все обстояло на самом деле, но официальное объяснение есть, а это главное. – Маб смахнула с лица слезы и капли дождя.. – Так что я не имею права говорить, будто моя мать плохо растит Люси. Она вообще могла за это не браться.

– Но ты хочешь для Люси большего. – Фрэнсис слушал ее предельно сосредоточенно. Он тоже опирался о скалу, прислонившись плечом к плечу Маб.

– За всё, чего я добилась, мне пришлось бороться. Книги, одежда, секретарские курсы – за всё. Пока Ма и все остальные обзывали меня стервой и выскочкой. Я не хочу этого для Люси. Хочу, чтобы она ходила в школу, приличную школу, где она будет играть в хоккей на траве в чистом платьице для гимнастики и учиться математике. Хочу, чтобы она с детства разговаривала с тем произношением, которому я научилась, подслушивая студентов. Хочу, чтобы у нее были до блеска начищенные сапожки для верховой езды и пони.

Когда Фрэнсис обвил ее руками, Маб обвисла в его объятиях, чувствуя, будто с нее содрали кожу.

– Прошу тебя, – взмолилась она. Она, железная Мейбл из Шордича, которая никогда ни о чем никого не просила, внезапно нуждалась в его поддержке больше, чем в воздухе. – Прошу тебя… скажи, о чем ты теперь думаешь.

«Прошу, скажи, что я не потеряю тебя из-за этого».

– Я думаю, – он отстранился и убрал с ее щеки мокрую прядку волос, – что мое треклятое начальство посылает меня в Шотландию на несколько месяцев, но когда я вернусь, тебе надо привезти Люси в Ковентри, чтобы показать ей ее будущий дом. В том числе конюшню, где будет жить пони.

А потом он молча обнимал Маб, которая крепко прижималась к нему. Моргая и глядя через его плечо, она увидела, как дождевые тучи ушли от Дервентуотера. Озеро стало невероятно синим, а окружавшие его поля взорвались оттенками зеленого и золотистого бархата под неожиданно разлившимися солнечными лучами.

– Ты был прав, – сдавленно проговорила она. – Вид отсюда просто великолепный.

Глава 41

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ИЮНЬ 1942 ГОДА

Дивная летняя погода создает романтические настроения, судя по слухам о количестве помолвок в БП! Поистине, что корпуса и ночные смены сочетали, того человек да не разлучает…

Спустя две недели после разговора с Шейлой Зарб Бетт стала воровкой.

– Бетт Финч, – судя по голосу, Джайлзу было и смешно, и несколько обидно, – ты что, правда роешься в моем бумажнике?

– Нет! Да. – Бетт казалось, что украденные предметы вот-вот прожгут дыру в ее кармане. Она едва успела положить бумажник Джайлза обратно в висевший на спинке стула пиджак. В новой просторной, забитой народом столовой проделать это было нетрудно, не то что в старой, но Джайлз вернулся с подносом раньше, чем она рассчитывала. – Мне было кое-что нужно… Но я не крала! Я оставила там два шиллинга.

– Знаешь, если честно, я не в восторге от мысли, что кто-то чужой копается у меня в бумажнике. – Он с грохотом опустил поднос на стол. – А что это тебе так срочно понадобилось?

– Я… – Больше она не смогла произнести ни слова. Было четыре часа утра, и в столовой выстроилась длинная очередь усталых людей в ожидании тушенки с черносливом. Бетт опустила голову, пряча глаза. – Я… я не могу сказать.

Джайлз изучил содержимое бумажника. Его брови поползли на лоб.

– Вот как! Получается, у меня прибавилось два шиллинга, но убавилось два…

– Неговоринеговоринеговори, пожалуйста! – Бетт отчаянно зажмурилась, сгорая от стыда. – Пожалуйста, Джайлз.

Ухмыляясь, он откинулся на стуле:

– Ну что ты, и в мыслях не было.

Она сбежала, прежде чем он успел отпустить еще какую-нибудь шуточку.

– Бетт? – Пять часов спустя Гарри удивленно застыл на выходе из Восьмого корпуса. Бетт не знала, что будет делать, если он останется на двойную смену, но вот он появился, утомленный, растрепанный, на ходу натягивая пиджак.

– Твоя смена закончилась? – зачем-то спросила она. Ну да, конечно, закончилась. Девять утра, и толпа освободившихся служащих потекла к воротам, к выходу, но ведь, кажется, при обычных разговорах принято спрашивать очевидные вещи. И как люди это терпят? Только время терять. – А куда ты теперь?

Она ожидала, что он скажет «домой», – на это у нее был приготовлен ответ, – но он ее удивил.

– На поезд до Кембриджа, собираюсь провести там весь день. Шейла отправилась раньше, она навещает своих родителей вместе с Кристофером. Мне туда лучше не ходить, так что я пошатаюсь по городу, а после обеда вернусь с ними домой.

– А почему ты не можешь тоже зайти к ее родителям?

Кто-то нечаянно толкнул Гарри в спешке; он отошел в сторону, поближе к невысокой кирпичной стене, предназначенной для защиты корпуса от бомбежки.

– Стоит ее отцу пропустить бокал-другой пива, как он начинает меня подкалывать, а ее мать вечно причитает, что Кристофер вышел таким темнокожим, и еще возражает против того, чтобы я учил его арабскому. – На лице Гарри появилось натянутое выражение.

– Не верю, что Шейла терпит такое.

– Ругает их на чем свет стоит. Но Кристофер начинает плакать, и… – Гарри осекся. – Постой, а откуда ты знаешь, что потерпит или не потерпит Шейла?

– А мы с ней встретились пару недель назад. – Бетт уставилась на свою сумочку. – И поговорили.

– О чем?

Но Бетт не смогла заставить себя ответить.

– Так ты на станцию? – спросила она вместо этого.

– Ага.

Она вдохнула. Выдохнула.

– Я никогда еще не бывала в Кембридже, – сказала она.

Гарри устало посмотрел ей прямо в глаза.

– Тогда поедем со мной?

Ни на перроне, ни в вагоне они не разговаривали. Гарри так пристроил свое крупное тело в теснящей их толпе, чтобы Бетт досталось хоть немного места, а затем погрузился в молчание. Вид у него был отсутствующий. Бетт хорошо знала это выражение, так как не раз замечала его, мельком бросив взгляд в собственное зеркало. Она и сама еще не вполне освободилась от гипнотической власти кода, притом что в сегодняшнюю смену ей удалось поработать на славу, получив после долгих часов сосредоточенного труда расшифрованный текст. Ей не пришлось биться головой о невидимую стену. Бетт подняла руку, так чтобы не увидели окружающие, показала пять пальцев – блок зашифрованных «Энигмой» букв – и покрутила кистью, изображая водоворот. Гарри кивнул и устало улыбнулся. Когда она опустила руку, вагон качнуло, и их пальцы на мгновение встретились. Остаток пути Бетт простояла молча, сосредоточившись на этом случайном прикосновении.

Они сошли с поезда в Кембридже. Гарри непринужденно взял ее за руку и провел через заполнившую перрон толпу. Он не отпустил ее и потом, на улице, а она не стала вырываться. Глядя на шпили и здания из золотистого песчаника этого наполовину средневекового города, избежавшего бомбежек, Бетт только изумленно крутила головой.

– Кембридж очаровательный, куда там Оксфорду, – сказал Гарри. – Не позволяй тамошним ребятам переубедить тебя.

Бетт не верила, что на свете может существовать город прелестнее. Они неспешно гуляли, и Гарри показывал ей свои любимые места:

– Вот паб «Орел», он лучший, по вечерам я обычно сидел тут с бокалом пива над корректурой. А вон та башня – Киз-колледж. Мой кузен Морис как-то побился об заклад, что я не сумею забраться туда ночью и прыгнуть оттуда на крышу Сената[67] – пришлось доказывать, что сумею. Кстати, Мориса тоже завербовали в БП, о чем я понятия не имел, пока не столкнулся с ним у ворот…

Кембридж казался менее пугающим, чем Лондон, но все же был куда больше Блетчли. «И ни одна живая душа меня здесь не знает», – удовлетворенно подумала Бетт. Она-то с самого рождения жила как в аквариуме – дорогу не перейдешь, без того чтобы по меньшей мере пятеро встречных не обратились к тебе по имени.

Гарри купил сэндвичи с псевдомясным паштетом, и они съели их устроившись на траве у излучины реки. Он сидел ссутулившись, подтянув колени к подбородку, плечи время от времени странно вздрагивали, и Бетт снова почувствовала, как ее пронзает страх: «Неужели нервный срыв?» Как у бедняжки Пегги, которая вернулась на работу побледневшей после постельного режима и не любила обсуждать свое отсутствие.

– Гарри, ты не сходишь с ума, – без обиняков сказала ему Бетт.

– А мне кажется, что да. – Он посмотрел на нее и спросил с той же прямотой: – Что тебе сказала Шейла?

Бетт надеялась, что ей удастся выдержать эту сцену, не краснея, но это явно было не в ее власти.

– Она рассказала мне об одном человеке, с которым встречается… И что ты не возражаешь.

– Я его не знаю, – Гарри бросил в воду корку, – но надеюсь, что он по уши в нее влюблен.

– Ты… Тебе правда все равно?

– Пусть будет счастлива, пока может. – Гарри покачал головой. – Она ведь влюбилась в летчика… Будет настоящим чудом, если он переживет войну.

– Так что… – Бетт не смогла ни закончить фразу, ни доесть сэндвич.

Он посмотрел ей в глаза.

– Это все, что я могу тебе предложить: полдня вместе, время от времени. Потому что ни Шейлу, ни сына я никогда не оставлю. А разве ты не предпочла бы парня, который сможет познакомить тебя с родителями и однажды наденет тебе на палец кольцо?

– Нет, – покачала головой Бетт.

Похоже, Маб была в восторге от своего брака, и Озла тоже явно рассчитывала на замужество, но Бетт такой склонности не чувствовала. Она вырвалась из дома, который казался ей тюрьмой, и от одной мысли о мужчине, который однажды заключит ее в другом доме, ей хотелось царапаться и выть. Бетт желала сохранить ту жизнь, какая у нее уже есть, да только…

– Почему ты здесь? – спросил Гарри, понизив голос.

«Потому что я не знаю, кто ты для меня – единственный друг, который делает то, что делаю я, и любит то, что люблю я, или нечто большее, – подумала Бетт. – И хочу в этом разобраться. Потому что рядом с тобой у меня голова идет кругом».

Но выразить это словами она не сумела и потому спросила:

– А почему ты позвал меня с собой?

– Потому что у тебя великолепный, большой, прекрасный мозг, в котором вращаются омары, роторы и розы, – сказал Гарри, – и я готов блуждать в нем хоть всю ночь напролет.

«Ты выразил это лучше меня», – действительно чувствуя головокружение, подумала Бетт. И спросила, не давая себе времени на размышления, не ища предлог снова сбежать в тень:

– А мы можем куда-нибудь пойти?

Гарри улыбнулся. Он выглядел по-прежнему изможденным, но улыбка будто осветила лицо, и Бетт показалось, что теперь он плывет над травой, а не тонет в ней, как булыжник. Он протянул к ней руку и переплел свои и ее пальцы.

– Ты любишь музыку? – спросил он.

Надпись на вывеске гласила: «Музыкальный магазин Скопелли». Магазин был заперт, а окна закрыты ставнями. Бетт вспомнила, что сейчас утро воскресенья – все либо в храме, либо дома. Она и сама могла бы сидеть сейчас в церкви, не обращая внимания на укоризненные взгляды матери, а вместо этого стоит тут, держась за руки с женатым мужчиной, и думает о…

Ну, в общем, о совершенно неподходящих для воскресной службы вещах.

– Я здесь подрабатывал на последнем курсе в Кингз-колледже. – Гарри отпер дверь, вошел и принялся включать светильники. – Старый мистер Скопелли позволил мне оставить у себя ключ, чтобы приходить в свободное время и слушать музыку.

Большая часть магазина оставалась в тени, но Бетт смогла разглядеть в дальних отсеках стулья и наушники.

– А что ты обычно слушаешь? – Ей так мало довелось слушать музыку, разве что по радио, и то лишь в одобренных миссис Финч передачах. А в Аспли-Гиз у них и вовсе не было радиоприемника.

Гарри подошел к полкам с пластинками, провел пальцем по верхнему ряду.

– С тех пор как нас выкинуло из кода для подлодок, я слушаю Баха.

– Ты как-то говорил, что он весь восхитительно четырехугольный, – вспомнила Бетт. – Можно разбирать эти диаграммы целыми днями.

– Вероятно, потому я и ухожу в него с головой. Пытаюсь найти ключи к шифру в «Хорошо темперированном клавире» – по крайней мере, это что-то новое, чего мы в Блетчли пока не пробовали. – На мгновение его лицо помрачнело, но он резко мотнул головой, как будто пытаясь отбросить подальше Восьмой корпус и все связанное с ним. – Вот она. – Сняв с полки пластинку, Гарри кивком показал Бетт на отсек в углу.

Бетт села, а Гарри опустился на второй стул рядом с ней, закрепил пластинку и настроил разные рычажки. Сняв пиджак, закатал рукава рубашки.

– Так мы сможем слушать вместе, – пояснил он, беря две пары наушников и надевая одни на голову Бетт.

Ее поразило, насколько внезапно отключился окружающий мир, и она пожалела, что у нее нет таких наушников в ПОН, – вот тогда удалось бы сосредоточиться по-настоящему, никаких посторонних звуков. Ведь обычно то Филлида что-то скажет, то Джин мурлычет песенку, пусть и негромко…

Погруженная в эту искусственную тишину, она посмотрела на Гарри, потом взяла его за запястье и потянула. Его большая рука потянулась к ее затылку, а вторая поднялась к ее волосам. Он позволил ее волосам медленно струиться между его пальцев, начал целовать ее, и тишина наполнилась – не звуками, подумала Бетт, хватая его за расстегнутый воротник и приближая к себе, не звуками, а цветом. Желтый – цвет меда, цвет солнца – в полной тишине захлестнул ее с головой и заполнил до мозга костей.

Он немного отодвинулся, не снимая теплой руки с ее шеи, и вопросительно посмотрел на нее. Она ответила улыбкой.

Наклонив голову, он поцеловал ее между ключицами, затем откинулся назад и показал ей конверт пластинки: «Иоганн Себастьян Бах. Партита номер 2 в си-минор». Игла опустилась, и в наушниках зазвучал рояль.

Бетт буквально слышала, как узоры и диаграммы разворачиваются золотистыми горизонтальными линиями, а дальше добавляются новые мелодии, подчеркивающие первую. Диаграммы складываются вместе, по левую и по правую руку. Эти алгоритмы не нужно решать, можно просто ими любоваться. Гарри снова ее поцеловал. Бетт закрыла глаза, следуя за всплесками узора слева, следуя за пульсом на шее Гарри, который тоже всплесками бился о ее пальцы. Не переставая слушать, она проследовала губами по линии его горла до самого воротника – и почувствовала, как он сглатывает. Потом ощутила, что он собирает в кулак ее волосы, и эта боль показалась ей восхитительной. Она не любила, когда ее трогают, но теперь ей хотелось придвинуться к нему ближе, еще ближе. Сидя, Гарри обычно сутулился, будто пытаясь скрыть свои внушительные размеры, чтобы никого не напугать, но теперь ей казалось, что ее притягивает к непоколебимой гранитной горе. Своими гигантскими руками он мог бы сломать ее, как зубочистку, и это ее совершенно не пугало – более того, Бетт ощутила горячий прилив удовольствия, поняв, что он почти содрогается, сдерживаясь, чтобы не обрушиться на нее всей своей силой, и позволяет ей самой сделать первый шаг.

Мир покачнулся, когда он стянул с нее наушники.

– Пора остановиться… – проговорил он.

– Почему?

Все было слишком громко. Бетт свернулась у него на коленях, ее блузка и бюстгальтер валялись на полу, рубашка Гарри расстегнулась; оба с трудом переводили дыхание. Из брошенных наушников пищала музыка.

– Не хочу навлечь на тебя… последствия. – Пошарив в карманах, Гарри выругался под нос. – Я ничего не захватил… Не думал, что от сегодняшнего дня стоит ожидать чего-нибудь подобного.

– У меня есть. – Бетт потянулась к сумочке и показала ему то, что добыла в бумажнике у Джайлза.

– Только не говори, что ты пошла в магазин и попросила… – расхохотался Гарри.

– Да разве бы мне это продали! – Она почувствовала, что краснеет. – Я у Джайлза свистнула.

– Господи, Бетт. – Гарри прислонился лбом к ее лбу и смеялся, смеялся – его смех будто накатывал тяжелыми волнами. Похоже, он смеялся впервые за несколько месяцев.

– Это ведь не значит, что я?.. – Бетт помедлила. – Я просто подумала, что лучше быть готовой. На всякий случай.

– Ты просто гений! – Он взял из ее рук оба пакетика. – Мистер Скопелли переделал заднюю комнату в бомбоубежище, там есть раскладушка и одеяла… – Гарри остановился и окатил ее таким горящим взглядом, что она почти ощутила его жжение. – Да у тебя даже соски краснеют.

– Заткнись. – Бетт потянулась к наушникам. – Я хочу дослушать…

Он поднял ее со своих колен и прижал к себе, не позволяя коснуться пола и пожирая ее своими черными голодными глазами.

– К черту. Музыку.

Глава 42

Письмо Озлы к доброму самаритянину из «Кафе де Пари», отправленное на адрес его квартирной хозяйки в Лондоне:

Не знаю, зачем я Вам пишу, ведь на свое первое письмо после нашей встречи в «Кафе де Пари» я так и не получила ответа. Вы все еще за границей? Да живы ли Вы вообще? Надеюсь, что да. Вы утешили меня в одну из худших минут моей жизни и каким-то образом стали очень важным для меня человеком. И еще одно – наверное, глупо, но… Мне кажется, я пишу Вам, потому что мне больше нельзя писать моему парню (не стану вдаваться в подробности) и время от времени просто нужно выкричаться в лист бумаги. Такая кошмарная война. Я уже устала от попыток рассмешить окружающих…

– Всё на месте. – Мисс Синьярд опустила крышку на последнюю коробку с карточками. – Теперь-то ты успокоишься, Озла?

Озла задумчиво грызла ноготь. Она потратила несколько месяцев, перелопачивая картотеку, в которой, как она подозревала, кто-то порылся. Мисс Синьярд она объяснила, что беспокоится, не пропали ли кое-какие бумаги. Хотя начальница и усомнилась в этом, ее нельзя было обвинить в небрежности. В итоге она и другие девушки (включая Озлу), задерживаясь после каждой смены как минимум на час, прочесали каждую коробку, каждый шкаф, где хранились сигналы, рапорты и копии отчетов. Теперь, когда отдел немецкого ВМФ собрали воедино, набитые документами коробки и шкафы высились от пола до потолка.

– Черт побери! – присвистнул однажды посетивший Блетчли американский полковник. – В Пентагоне в таком отделе стояли бы рядами блестящие стальные шкафы для бумаг – совершенно пустые. А вы все рассовали по каким-то обувным коробкам, чтоб мне треснуть!

В итоге под наблюдением Озлы каждую из этих коробок просмотрели и проверили на соответствие. Теперь ей нечем было крыть: похоже, каждый клочок бумаги оставался на месте.

«Тот, кто в них рылся, мог просто переписать что нужно и смыться», – подумала она. Но как это узнать?

– Огромное спасибо, мэм, – обратилась она к мисс Синьярд. – Уверена, вы с облегчением убедились, что я зря вас потревожила.

О бумагах, пропавших из Третьего корпуса (тех самых, в исчезновении которых Тревис не признавался), она тоже попыталась разузнать побольше, но столкнулась с глухой стеной привычного «вам это знать ни к чему». В особняке не подняли шум, не было и расследования, никого не уволили за небрежность, а ведь такого рода новости всегда быстро распространялись по Парку. Так что, быть может, отсутствовавшие бумаги в итоге нашлись. Например, их просто не туда положили. Через БП проходили тысячи донесений – наверняка то одна, то другая стопка бумаг временами попадала не в тот ящик.

Вот о чем она размышляла по дороге в Аспли-Гиз. Рассудок советовал: «Брось это наконец», но что-то мешало Озле забыть обо всем. По крайней мере, эта загадка занимала ее ум, а то в последнее время ей выпадало так мало радостей. Со старым Четвертым корпусом было покончено – их перевели в безликое обширное новое здание, где стало меньше шуток и больше незнакомых лиц. Филиппа, который умел впрыснуть солнце в ее вены, тоже не было, он ушел в море. Озла не могла никуда спрятаться от ужаса, охватившего ее в июле, когда она переводила торжествующие донесения фашистов о том, как они выследили конвой PQ17 и потопили двадцать четыре из его тридцати судов…

А уж ночные кошмары по-прежнему никуда не девались, стоило ей закрыть глаза. Озла писала об этом своему доброму самаритянину – в основном потому, что не знала, кому еще об этом рассказать. Она водила пером по бумаге, завернувшись в его шинель и все еще ощущая легкий запах вереска и дыма. Иногда она так и засыпала. Шинель пахла мужчиной, пусть и не Филиппом, и можно было представить, что она положила голову на его плечо, а не просто лежит в темноте на своей узкой кровати, изнывая от одиночества.

– Пошли на крышу, – предложила Маб, едва Озла вернулась в Аспли-Гиз. – Такого теплого дня, как сегодняшний, не будет до самой весны, а ты совсем бледная.

– Все дело в новом здании. – Озла продолжала называть его новым, хотя их отдел переехал туда еще в августе. – В жизни бы не подумала, что стану скучать по нашему старому скрипучему корпусу, но уюта здесь столько же, сколько в туберкулезной лечебнице. Бегут конвейеры, жужжат пневматические трубы, курьеры носятся туда-сюда…

Озла встряхнулась, избавляясь от уныния, облачилась в раздельный купальник (белый с красными вишенками) и последовала за Маб по чердачной лестнице на крышу – плоскую, на приличном расстоянии от соседних зданий, а потому просто созданную для солнечных ванн.

Пока Озла расстилала полотенце, Маб скинула с себя все, кроме белья, – подсматривать за ними здесь было некому. День выдался по-летнему жаркий, больше похожий на июнь, чем на октябрь. Озла наблюдала, как над ними медленно проплывает «харрикейн» с ближайшей тренировочной базы, и сочиняла для «Блеянья Блетчли» юмористический прогноз погоды: «Тепло и туманно; вероятность “мессершмиттов” – тридцать процентов!»

В последнее время только работа над ББ и развлекала Озлу хоть немного.

– Я получила твое виженеровское сообщение, – прозвучал у них за спиной голос Бетт. Даже теперь, когда кошмарная миссис Финч больше за ними не шпионила, девушки не отказались от привычки оставлять друг дружке зашифрованные записки. «На крышу, и захвати купальник!» – зашифровала Озла, прежде чем понестись наверх следом за Маб. – Каждой из вас пришло по письму, – продолжала Бетт, выходя на крышу. Ветер трепал ее белокурые волосы.

Озла и прежде дивилась, насколько изменилась ее тихая соседка по квартире. Неуловимым образом Бетт стала другой, и дело было не просто в прическе или губной помаде. Теперь казалось, что она почти не присутствует рядом с ними по-настоящему, за исключением моментов, когда они вместе направлялись в БП, – туда она рвалась, как борзая, которая натягивает поводок, спеша взять след. Но когда Бетт не работала, создавалось впечатление, что ее вообще здесь нет. Она уже не тушевалась, как та молчаливая, забитая девушка, какой ее когда-то знала Озла, – девушка, которая всем своим видом умоляла: «Не смотрите на меня, пожалуйста», однако все, что происходило вне отдела Нокса, мало ее интересовало. А в каждый свой выходной она ездила в Кембридж слушать пластинки. «Этого прежняя Бетт никогда бы не делала – значит, тоже шаг вперед», – подумала Озла. И все же ее беспокоило нечто неуловимое, проскальзывавшее в последнее время в сосредоточенном взгляде подруги.

– Это тебе, а это тебе: его отправили прямо сюда, а не через лондонский абонентский ящик. – Раздав письма, Бетт уселась на покрывавшие крышу пластины сланца и уставилась в небо. – Глядите-ка, а ведь тот самолет заходит еще на одну петлю.

– «Харрикейн». Я их когда-то собирала.

– Правда? – рассеянно спросила Бетт.

– Да, – с невольным раздражением подтвердила Озла. – И ты уже несколько раз слышала эту историю. Неужели нельзя хотя бы притвориться, что тебя хоть немного интересуют не только треклятые коды и шифры?

На лице Бетт появилось озадаченное выражение. Озла вздохнула, вскрыла конверт и ощутила знакомый всплеск радости, узнав почерк Филиппа.

Милая Оз, я уже сто лет не получал от тебя письма. Я тебя как-то обидел? Только не говори, что у тебя появился кто-то другой, потому что если так, я ему начищу табло.

Радость сменилась болью. Она не могла объяснить Филиппу, почему перестала ему писать.

«Возможно, какое-те время тебе будет больно, – мысленно обратилась она к нему, – но этим я тебя защищаю». Ее начальник сказал без обиняков, что если она не отдалится от Филиппа, а в Блетчли случится новый взлом безопасности, к ответу призовут не одну только Озлу, но и Филиппа. А ему есть что терять. Новехонькие лейтенантские погоны, гордость своей службой во флоте, благосклонность королевской семьи, когда от собственной семьи у него мало что осталось… И всего этого он мог лишиться, если бы его заподозрили в предательстве.

От такого удара ему не оправиться никогда. Даже у настолько отважного молодого человека, каким был Филипп, имелась своя ахиллесова пята.

«Вот ее я и защищаю, – подумала Озла, складывая письмо. – Пусть ты и никогда об этом не узнаешь».

В ушах у нее внезапно зазвенело – это Маб издала торжествующий вопль:

– Он едет домой! Фрэнсис едет домой!

– Из Инвернесса? – уточнила Озла.

– Откуда? – одновременно с ней спросила Бетт.

– Я уже боялась, что его намерены держать там до тех пор, пока на нем вереск не прорастет. – Маб перелистала пачку бумаг, продолжая читать, – муж всегда присылал ей письма на несколько страниц, и все лето напролет она отвечала ему такими же.

Озла вырвала и растоптала невольно пробившийся в ее сердце росток зависти.

– А сколько времени он там пробыл? – поинтересовалась она.

– Четыре месяца. Куда дольше, чем ожидалось… – Маб села, обхватила колени. – Ему дадут три свободных дня, с восьмого по десятое ноября. Как дотерпеть еще целый месяц? Он хочет, чтобы я приехала поездом в Ковентри и захватила с собой Люси. – Маб мечтательно улыбнулась. – Там он покажет нам свой дом – дом, в котором мы все поселимся после войны.

Зависть снова подняла голову в душе Озлы, и девушка опять прибила этот росток.

– Здорово! – воскликнула она.

– Поехали со мной, – тут же предложила Маб. – Мне нужно, чтобы кто-то присмотрел за Люси.

– Чтобы по ночам никто не мешал тебе трахаться с мужем до потери пульса? – догадалась Бетт.

Озла и Маб, одинаково шокированные, уставились на нее.

– Где вы набрались таких слов, мисс Финч? – расхохоталась Маб. – Похоже, ты спуталась с дурной компанией.

– Бетт, ты что, бегаешь на свидания? – воскликнула Озла, изображая ужас. – Все эти воскресенья в Кембридже…

Она просто пошутила, но Бетт отвела взгляд.

– Тот «харрикейн» вернулся, – заметила она, меняя тему.

Озла насторожилась. А что, если отстраненность и рассеянность Бетт объяснялись не усталостью?..

– Ну не злись, Бетт, скажи, это правда?

– Так как насчет Ковентри? – напомнила Маб. – Сможет одна из вас поехать?

Озла заметила, как разрумянились щеки Маб, и забыла о своих подозрениях насчет Бетт. Маб просто сияла – и это была не холодная жесткая уверенность в себе, которую она излучала с их первой встречи, а чистое счастье. «Она влюблена, – подумала Озла. – Может, она и выходила за Фрэнсиса по своим соображениям, но теперь влюбилась в него по уши».

– Ладно, тогда мне действительно стоит поехать, чтобы не нарушать вашу идиллию, – весело согласилась Озла.

Три дня в компании мужа и жены, которые искрятся от взаимного обожания, – ох, придется давить и давить эти упрямые ростки. Но Озла не могла отказать Маб, которая сейчас сидела, прижимая к груди свое счастье, словно самую хрупкую в мире вазу.

– Если ты позовешь с собой Бетт, она начнет колебаться, потом ее затянет на час в сердцевинку розы, и очень скоро окажется, что Люси уже где-то в Тимбукту.

«Харрикейн» снова покружил над ними, на этот раз еще ниже. Маб ухмыльнулась. В глазах заплясали чертики.

– Так дадим же ему повод вытаращиться, дамы!

Она сняла лифчик и раскрутила его над головой, глядя на гудящий самолет. Озла тоже стянула верх купальника вслед за Маб.

– Благодарю, но нет, – сказала Бетт, не расстегнув ни пуговички на блузке, но все-таки помахала пилоту рукой. «Харрикейн» покачал в ответ крыльями, и Маб послала ему воздушный поцелуй.

– Слышь, летун! – заорала она вверх. – Мой муж едет домой!

Глава 43

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». НОЯБРЬ 1942 ГОДА

Ну и что теперь делать местной эскадрилье Королевских ВВС, когда стало слишком холодно, чтобы девушки из БП, расквартированные в Вобурн-Эбби и Аспли-Гиз, принимали солнечные ванны на крыше в одном белье?

Погудите моторами над берлинскими фройляйн, ребята. Заодно и пару-другую бомб сбросьте, чтоб два раза не вставать…

На каждую восьмичасовую смену полагался час перерыва. Иногда совершенно обессилевшие Бетт и Гарри просто поспешно глотали бутерброды, сидя бок о бок в столовой, и тут же возвращались в свои корпуса. Но чаще, обменявшись безмолвными взглядами, поодиночке отправлялись в заброшенное бомбоубежище Блетчли-Парка и там кидались друг к другу. Здесь, в недрах БП, они не занимались любовью, а лишь стремительно и второпях выпускали пар. Это в свободные дни в Кембридже можно было растянуться на койке у Скопелли, болтать, смеяться, а встречаясь вот так, посреди смены, оба мысленно оставались далеко на тропах «Энигмы» – слишком далеко, чтобы полностью вынырнуть на поверхность.

Мысли Бетт уже несколько недель блуждали в дебрях шпионской «Энигмы». Когда во время перерыва она падала в объятия Гарри, ей просто хотелось хотя бы на несколько минут перестать думать. Гарри уже девять месяцев не мог взломать коды подлодок; после четырех часов бесплодных усилий он спешил в подвал на свидание, едва удерживаясь на грани досады и ярости, окаменев от напряжения, и все, чего ему хотелось, это разрядиться. Бетт понимала его как никто другой.

Пару минут они молча вгрызались друг в друга, затем обменивались нежными, бессловесными поцелуями и возвращались к своим кодам. Код и Гарри – Бетт представить себе не могла, что бы она делала без того или другого. «Вот когда выиграем войну…» – с растущим оптимизмом начинали поговаривать вокруг, поскольку постепенно создавалось впечатление, что эту войну вполне еще можно выиграть. Из Америки через Атлантику прибывали войска и поставки, несмотря на то что в БП не могли читать переписку немецких подлодок. Продвижение Гитлера на восток застряло в безжалостных снегах Советского Союза, в африканской пустыне готовилась какая-то тайная операция против Роммеля. В итоге люди позволяли себе осмотрительно радоваться. Но самой Бетт при словах «Вот когда выиграем войну» каждый раз приходилось бороться с накрывавшей ее волной паники. Ведь без войны у нее уже не будет этой работы. Без войны не будет возможности видеться с Гарри. Неужели без войны она превратится в безработную старую деву с собачкой, которой придется снова поселиться с родителями, поскольку она лишится казенной квартиры и жалованья?

«Я чувствую, как начинаю трескаться по краям», – иногда тихо говорил Гарри, уткнувшись в ее волосы, когда они были наедине. Что до Бетт, то единственное, что заставляло ее разум спотыкаться, была боязнь этого лишиться. Ее не пугали длинные смены, строгая секретность, постоянная спешка – ее пугало лишь, что однажды все это исчезнет.

– Где наш Джамбо? – спросил кто-то, когда она вернулась в свой отдел после перерыва, – из Коттеджа они переехали в кирпичную школу в готическом стиле рядом с БП. Бетт скучала по коттеджу у конюшен, но он уже не вмещал всех служащих. Слишком много новых людей пополнили отдел ПОН, «Потайные Операции Нокса». Причем не только девушек, но и парней («В мой гарем проникли мужчины», – вздохнул Дилли во время одного из своих редких визитов). Впрочем, не имело значения, где располагался ПОН и сколько работников к нему присоединились, – его костяк по-прежнему составляли женщины, взломавшие переписку итальянцев перед сражением при Матапане.

– Да, где Джамбо? – озабоченно подхватила Джин.

– Держи. – Бетт взяла плюшевого слоненка со стула и передала его Джин, которая по установившейся традиции почесала Джамбо за ухом.

Слон – его им преподнес Дилли – обычно жил в шкафу, пока темп работы не возрастал до невозможного, как это случилось в октябре и начале ноября. Количество абверовских сообщений о некоей операции «Факел» (что бы это ни значило) достигло критической точки.

– Бьюсь об заклад, это подтверждения, – предположил Джайлз. Его уже несколько недель как перевели в ПОН, и Бетт все еще казалось странным, что он работает за соседним с ней столом. – Если мы и вправду прижали к ногтю всех двойных немецких агентов, то стоит их использовать, чтобы сообщать немцам дезинформацию для прикрытия «Факела». Нет смысла планировать масштабное наступление, не сбив с толку противника. То есть надо убедить фрицев, что наши морские караваны направляются в одну точку, а отправить их в другую… И донесения из абвера позволят нам проверить, купились ли они на нашу уловку.

– Возможно. – Бетт быстро и машинально перебирала родды в поисках настроек правого ротора.

– Разве тебе ни капельки не любопытно?

– Нет.

– Не могу решить, ты чудовищно нелюбознательна или просто обладаешь самым незамутненным мозгом, который мне когда-либо встречался. – Джайлз заложил руки за голову, изучая соседку, будто редкую, неизвестную науке особь. – Что личные телеграммы Гитлера, что воскресный кроссворд – тебе все одно.

– Я занимаюсь дешифровкой, а не истолкованием сообщений. – Бетт смахнула с лица волосы. – Мне неважно, что именно я взламываю. Зачем усложнять, когда в сутках и так едва хватает времени?

– Особенно когда работаешь с моей скоростью, – скорчил унылую гримасу Джайлз.

Он был неплохим криптоаналитиком, но привык работать с трехроторной шифровальной машиной и теперь с большим трудом продирался сквозь настройки четырехроторной абверовской «Энигмы».

– У тебя начинает получаться быстрее, – сказала Бетт, чтобы его подбодрить.

– За тобой мне все равно никогда не угнаться. – Джайлз говорил без горечи, и Бетт это оценила. Некоторых перешедших к ним из Шестого корпуса мужчин приводили в замешательство оригинальные методы работы, принятые в команде Дилли. «Да это же не так делается!» – возмутился один из новоприбывших математиков на своей первой неделе, и тогда Джайлз шлепнул его по лбу пачкой сообщений и заявил: «Вот когда ты самостоятельно взломаешь ключ шпионской “Энигмы”, Джеральд, я стану работать по-твоему. А до тех пор я буду работать так, как мне показала Бетт».

Бетт расщелкала всю свою стопку депеш, подняла голову и покрутила затекшей шеей.

– Что у нас еще есть? – спросила она, почесав Джамбо за ухом.

Пегги принесла ей кружку свежего цикориевого кофе.

– Ночная смена закончилась, Бетт. Иди домой.

– Но меня как раз работа и успокаивает. – Этим утром Озла и Маб уезжали в Ковентри, без них в Аспли-Гиз будет скучно. Уж лучше остаться и на дневную смену. – Если больше ничего не осталось, давай недоделанное из Шестого корпуса.

Пегги передала ей пачку бумаг:

– Очередные места возможных бомбежек. А ссписок кодовых названий городов у Джайлза.

– Loge – Лондон, Paula – Париж… – отбарабанил Джайлз.

Бетт придвинула к себе листы с крибами, взялась за родды и начала работать. Теперь воздушные налеты случались куда реже, чем пару лет назад, но не было никаких гарантий, что рой немецких бомбардировщиков не выскочит в небе, как чертик из табакерки…

– Джайлз, – рассеянно позвала Бетт несколько часов спустя, – а Korn – это кодовое название какого города?

– Korn… Korn… – Он бросил карандаш, разминая пальцы. – Ковентри. Ох, неужто бедный Ковентри снова под прицелом?

– А разве его уже раньше бомбили?

– Ты в шкафу живешь, что ли? В позапрошлом году чуть с лица земли не стерли.

Бетт уставилась на мешанину немецких слов, которые вырисовывались из лежащего перед ней сообщения. Немецкий она так и не выучила, но некоторые термины попадались так часто, что она их уже узнавала. Она посмотрела в текст, увидела Korn и числа – возможно, координаты… И тут ее взгляд зацепился за дату налета: 8 ноября.

– Джайлз, – медленно произнесла Бетт, – какое сегодня число?

Глава 44

Вроде бы Маб уже привыкла к тому, как выглядит город после воздушных налетов, но только сейчас, увидев Ковентри, поняла, насколько масштабы Лондона смягчали впечатление от разрушений. Если в Лондоне рухнет дом, то, по крайней мере, останутся здания по соседству; если на дороге зияют воронки от бомб, автомобили бодро их объезжают. А Ковентри был намного меньше, да и застроен теснее, и потому последствия бомбежек казались поистине катастрофическими. Маб показалось, что повреждений избежало в лучшем случае одно здание из трех, все прочие либо превратились в гору щебня, либо пострадали как-то иначе, о чем свидетельствовали забитые досками окна. Лишившийся крыши старинный собор стоял, открытый всем ветрам. На каменном полу лежал снег, а средневековые окна с обугленными каменными переплетами мрачно чернели на фоне серого неба.

– «Разрушен храм, умчались звоны свода»[68], – процитировала Маб. В этом месяце Безумные Шляпники читали сонеты Шекспира.

– Самый страшный налет случился в ноябре сорокового, – сказал Фрэнсис, тоже глядя на собор. – Более пятисот погибших. Меня в городе не было, но я знал стольких убитых… С тех пор Ковентри бомбили еще дважды, но ничего похожего на тот раз. – Он взъерошил свои каштановые волосы. – Теперь всё в ужасном состоянии, но я надеюсь, что ты еще увидишь Ковентри таким, каким он станет снова, после войны.

Он сказал это, понизив голос, чтобы бежавшая впереди, прямо по лужам, Люси не услышала.

– Люси, вернись! – крикнула Озла, пускаясь вслед за ней в своем нежно-розовом пальто.

Этим утром они с Маб попрощались с Бетт в столовой БП, дождались на станции Блетчли Люси, прибывшую из Лондона под присмотром проводника, и втроем поехали в Ковентри. Там их встретил Фрэнсис с плоской коробкой под мышкой – ее содержимое пока оставалось загадкой. Люси спряталась за спину Маб, настороженно разглядывая едва знакомого мужчину сквозь упавшую на глаза челку.

– Здравствуй, Люси, – легко сказал он. – Хочешь, пройдемся по городу?

– Нет, – ответила Люси. – Я бы лучше на пони посмотрела. Тут есть пони?

– Ну что ж, попробуем поискать тебе пони.

И они пошли пешком, вчетвером, укутавшись в пальто и шарфы. Маб была благодарна Озле за ее легкое щебетание, которое скрашивало привычное молчание Фрэнсиса и настороженные взгляды Люси. «Погодите, вот увидим наш будущий дом, и тогда…» – молча пообещала Маб своей семье. Когда они поселятся здесь втроем, Люси расслабится, Фрэнсис станет чаще смеяться, а над Ковентрийским собором заново возведут крышу. Для этого всего лишь требовался мир, не более того.

– Мне кажется, это очень красивый город, – сказала Маб, когда они свернули в сторону от собора.

Фрэнсис ответил полуулыбкой. Он был еще молчаливее обычного, и загар совершенно сошел за месяцы жизни под пасмурным небом Шотландии. «Интересно, чем он там занимался», – подумала Маб. Быть может, однажды, когда они будут женаты уже лет сорок и все эти тайны перестанут иметь значение, они смогут наконец поговорить о своей работе в годы войны.

– Итак… – Фрэнсис жестом предложил ей взять его под руку. – Хочешь посмотреть дом?

Дом был высокий, из бурого камня; окружавший его запущенный сад припорошило снегом. Маб представила, как станет разводить там розы. И никаких «огородов победы», ведь когда война закончится, можно будет просто покупать капусту у зеленщика. Входная дверь гостеприимно скрипнула, когда Фрэнсис повернул в замке ключ и распахнул ее.

Маб переступила порог чуть ли не на цыпочках. Пол в передней выложен плиткой, в противоположном углу тикают напольные часы с кукушкой – завороженная Люси тут же попыталась забраться в их корпус. Маб заглянула в гостиную. Высокий каменный очаг – она так и видела, как по вечерам в нем пляшет уютный огонь, а в столовой они станут садиться за воскресный обед в те грядущие времена, когда ни мясная вырезка, ни масло больше не будут отпускаться по карточкам…

Фрэнсис принялся раздвигать светомаскировочные шторы, и Маб была поражена, какие большие в доме окна. Она представила эти комнаты, залитые летним солнцем.

– Раз в неделю приходит экономка проветрить комнаты и вытереть пыль, – сказал Фрэнсис. – Она нам оставила холодный обед. Я накрою стол, а вы, дамы, можете пока осмотреться.

– По ним хорошо кататься, – сказала Люси, погладив лестничные перила из отполированного дуба.

– Кататься по ним будет просто отлично, – согласилась Маб, поднимаясь за ней по ступенькам.

Наверху оказались спальня с огромной кроватью под балдахином и еще три комнаты для гостей. Маб заметила, как Люси задержалась на пороге той, где под эркерным окном было устроено мягкое сиденье с подушками.

– Эта комната может стать твоей, – сказала Маб и затаила дыхание.

– А Ма разрешит? – спросила Люси.

– Да.

Мать Маб не смогла скрыть облегчения, узнав, что ей не придется пасти очередного ребенка до самого его совершеннолетия: «С ума сошла, что ли? Да конечно, я не против, если ты ее заберешь!» Маб не сомневалась, что ее мать любит Люси, хоть и не умеет выразить это словами, но ей уже было за пятьдесят, и она устала. Ей вовсе не улыбалось снова подравнивать детские челки и откладывать каждый грош, чтобы купить ребенку башмаки.

– Ма не против, – заверила Маб Люси. – Мы будем ездить к ней каждую неделю, но жить ты станешь тут, со мной.

– Сейчас?

– После войны.

– А он тоже будет тут жить? – Люси бросила взгляд на открытую дверь. Было слышно, как внизу, на кухне, Фрэнсис расставляет тарелки.

– Да, и он тоже.

Люси нахмурилась. Она опасалась чужих мужчин, и Маб огорченно подумала, уж не она ли каким-то образом внушила эти опасения дочери.

– Люс, он правда очень хороший человек. Тебе понравится здесь с нами жить.

– Но это все-таки не Лондон…

За ее короткую жизнь Люси сорвали с места и отослали сначала из Лондона в Шеффилд, затем вернули в Лондон, а потом возили то туда, то обратно, в зависимости от частоты немецких авианалетов; Маб понимала, что ее дочь отнюдь не радует перспектива очередного переезда. Но Люси все поглядывала на диванчик под окном – как раз такой, чтобы там могла уютно устроиться с рисованием маленькая девочка.

– Будем считать, что это твоя комната, – сказала Маб и повела Люси вниз.

Фрэнсис и Озла уже накрыли кухонный стол к обеду: чай, бутерброды, приготовленный без яиц бисквитный пудинг с малиновым джемом. Спасибо Озле, она мило болтала, пока Фрэнсис молча разливал чай. Он и для Люси приготовил настоящий чай, а не детское питье из молока с горячей водой. На стуле Люси Маб заметила плоскую коробку, которую раньше видела в руках у мужа.

– Это тебе, Люси, – сказал Фрэнсис, отпивая из чашки.

Люси сняла крышку, зашуршала папиросной бумагой – и вспыхнула румянцем. Маб еще ни разу в жизни не видела свою дочь такой счастливой.

– О-о-о… – выдохнула Люси, вынимая из коробки пару начищенных до зеркального блеска сапожек для верховой езды.

– Будешь их надевать, когда начнешь ездить верхом, – пояснил Фрэнсис. Оставалось только гадать, сколько талонов на одежду ему пришлось выложить, сколько связей задействовать, чтобы добыть эти сапожки. – Тут неподалеку есть специальная школа, где этому учат.

– Правда?

– Правда.

Маб посмотрела на дочь. Та, прижав к себе сапожки, так и просияла, а затем застенчиво и восторженно прошептала: «Спасибо!» Маб почувствовала, как ее сердце раскалывается на кусочки. «Я люблю тебя, – подумала она, глядя через стол на мужа. – Как же я тебя люблю, Фрэнсис Грей».

Глава 45

Сирена воздушной тревоги завыла далеко за полночь.

Озла вздрогнула и проснулась. Она не сразу вспомнила, что делит с Люси одну из гостевых спален в доме Фрэнсиса в Ковентри. Накануне они играли в нарды и в шарады, а потом включили радиоприемник и затаив дыхание слушали новости о высадке союзников в Северной Африке. Когда Люси начала осоловело моргать, а Маб и Фрэнсис, казалось, вот-вот вспыхнут пламенем, если немедленно не останутся наедине, Озла предложила разойтись по спальням.

И вот теперь на улице вопили сирены ПВО.

– Люси, вставай!..

Девочка продолжала крепко спать на своей половине кровати. Мало ли сирен наслушался ребенок из Ист-Энда к концу 1942 года? Люси, вероятно, и не подумает проснуться из-за какой-то бомбежки, разве что над головой появится не меньше полутысячи «юнкерсов». Но Озла не попадала под бомбы с тех пор, как вокруг нее разлетелось в щепки «Кафе де Пари». Страх тошнотворной волной подкатил к горлу, пока она нашаривала туфли и набрасывала пальто прямо на ночную сорочку. «Не паникуй», – велела она себе, поднимая на руки спящую Люси вместе с одеялом и на ощупь выходя в непроглядно темный коридор.

– Маб? – позвала Озла.

Откуда-то сверху послышался пронизывающий до костей гул – неужели бомбардировщики уже тут? Нащупав входную дверь, Озла рывком распахнула ее. Снаружи густую мглу пронзали тонкие лучи прожекторов, тыкавших в мутное, покрасневшее небо. Озла заметила, как в луче что-то блеснуло, – самолет! Через секунду сидящий в кабине немецкого бомбардировщика молоденький пилот люфтваффе сделает все, чтобы оставить от нее, Люси и всего Ковентри одни угольки. Озла ощутила такой укол холодной ненависти, что едва устояла на ногах. На лестнице послышались шаги, и рядом с ней появились Фрэнсис в брюках и рубашке и Маб в его пальто.

– Прямо по улице в четверти мили отсюда есть бомбоубежище, – сказал Фрэнсис, и его голос прозвучал так спокойно, что у Озлы немного отлегло от души. – Там безопаснее, чем в подвале…

И они поспешили туда, продираясь через заросший сад. Фрэнсис на ходу натягивал свое второе пальто. Маб попыталась взять Люси, но девочка вцепилась в Озлу мертвой хваткой, не открывая глаз и продолжая спать.

– Оставь ее, – прохрипела Озла, переводя дыхание. – Не плачет, и на том спасибо.

Маб крепко обняла одной рукой Озлу, вложив в это всю свою невысказанную любовь к подруге. Вскоре они влились в поток людей, заполнивший обледенелую улицу. Вот ребенок тащит на поводке перепуганную собаку, вот женщина, повязавшая косынку поверх папильоток, вот мужчина в пижамных штанах, заправленных в резиновые сапоги… Вокруг слышалось тяжелое дыхание, шарканье ног, сдавленные ругательства; над головой гул моторов. Туфли натирали Озле ноги – она не успела натянуть чулки, – руки ныли от теплой тяжелой Люси. Она видела, как от самолетов отрываются и летят вниз, будто светлячки, яркие ракеты, освещая место бомбардировки, и ей вспомнился Филипп, направлявший в битве при Матапане луч прожектора на крейсеры противника. «Пожалуй, даже для военного времени это слишком уж было похоже на хладнокровное убийство…»

Люси сонно пошевелилась, и Озла прикрыла ее голову одеялом.

– Это просто игра, моя хорошая. Надо сидеть тихо как мышка, такие правила…

– Почти дошли, – прокричал Фрэнсис.

Толпа становилась все гуще. Одной рукой Фрэнсис обнимал Маб, другой схватил за плечо Озлу. Он оставался спокоен, на него можно было положиться, и Озла сумела подавить панику. Она уже представляла себе бомбоубежище, и в ее воображении оно светилось, как маяк: уютное подземелье, где все станут делиться одеялами, у кого-то окажется с собой фляга с виски, и, может, они даже споют «У вас не найдется пулемета “Брен”?»[69], а потом прозвучит отбой воздушной тревоги. Все выйдет совсем не так, как в «Кафе де Пари».

Внезапно рука Фрэнсиса сорвалась с плеча Озлы: несколько молодых мужчин, расталкивая всех вокруг, рванули вперед. Озлу пихнули, она оступилась и подвернула ногу, чувствуя пронзительную боль от ступни до колена. Падая, Озла едва успела развернуться, чтобы не придавить Люси, и они вдвоем рухнули на мостовую. Озлу била дрожь, словно ее на ходу выбросило из автомобиля. Люси завизжала, пытаясь высвободиться из одеяла.

– Люси! – раздался высокий, перепуганный голос Маб. Озла не могла разглядеть подругу в толпе. Ночь, мельканье черного и красного, люди со всех сторон… – Люси, сюда!..

Мир качался и кружился, но ценой невероятного усилия Озла приподнялась и потянулась к девочке. Ее пальцы сомкнулись на тоненьком детском запястье.

– Оставайся со мной, моя маленькая…

Раздалось страшное БУМ! – и Озла услышала звон разлетающихся оконных стекол. На мгновение глаза застлало синее пламя взрыва, который разрушил «Кафе де Пари» и вырвал легкие из груди ее партнера по танцам. Она вздрогнула и на секунду разжала пальцы.

И в этот миг Люси вырвалась и убежала в ночь.

Глава 46

– Люси!

Маб почти сорвала голос от крика. Она споткнулась о лежавший на дороге обломок стены, но тут же выпрямилась и отскочила от женщины, тащившей в бомбоубежище державшихся за руки детей. Шум стоял оглушительный; падали бомбы, клубился дым, в воздухе раздавались крики, но Маб не слышала и не видела ничего, если это была не Люси. Как мог за одну секунду исчезнуть ребенок, окруженный тремя взрослыми? Ее дочь скользнула в стремительный поток, где бежали в панике люди и взрывались бомбы, и исчезла в нем, как рыбешка в бурлящем водопаде.

– Люююсиии!

– Маб… – Рука Фрэнсиса стальным обручем сжала ее предплечье. – Иди в убежище, я ее поищу.

Она даже не стала отвечать, вырвалась и бросилась вперед по улице. Паника алой пеленой застилала глаза и разрывала грудь. Озла протянула к ней дрожащую руку – вторая была прижата к расцарапанному до крови лицу.

– Маб… – Между пальцев Озлы струилась кровь. – Мы ее найдем, обещаю, мы ее найдем…

– Почему ты ее не удержала? – зарычала на нее Маб.

Если бы Фрэнсис вновь не перехватил ее руку, она бы ударила Озлу.

– Тогда вы ищите здесь, а я пойду проверю, не побежала ли она к дому, – сказал он.

Даже в своем помутненном сознании Маб поняла, что это предложение вполне разумно. Она стала пробираться по одной стороне улицы, Озла заковыляла по противоположной, а Фрэнсис повернул назад. На мгновение его волосы мелькнули в зигзаге красного всполоха, и он исчез. Маб бросилась к первой же двери. Ставни в этом доме разнесло в щепки.

– Вы не видели ребенка?

Бесполезно. Шум стоял оглушительный – взрывы, падающие балки, треск пожирающего дерево огня. Люди бежали со всех ног, надеясь укрыться в бомбоубежище или в подвале. Угольно-черная ночь источала ужас, а Люси нигде не было. Маб всхлипывала, пробираясь от дома к дому, барабаня в двери, шаря руками за высокими вазонами и фонарными столбами – там, где мог бы спрятаться, свернувшись, как букашка, маленький ребенок. Сквозь дым и темень она смутно видела, что Озла ищет Люси на другой стороне улицы. Какой-то дом рухнул с оглушительным грохотом, и острый, будто серп, осколок оставил кровавый след на руке Маб.

– Люси!

Ответа не было. Над головой ревели моторы – бомбардировщики взрезали небо крыльями. Прожекторы протыкали ночную тьму, выискивая самолеты, чтобы дать зенитным установкам возможность прицелиться. Сбивайте их, хотела заорать Маб, сбивайте их скорее, всех, и тогда я найду мое дитя, – но бомбардировщики продолжали мерно гудеть, нетронутые, исчезая в клубах дыма. Еще один дом обрушился, и Маб почувствовала, как чьи-то руки схватили ее и тянут вниз.

– Ложись! – кричала Озла. – Ложись!..

«Нет!» – хотела закричать Маб, но Озла утянула ее на землю, под стену большого кирпичного склада, и упала рядом, закрывая руками голову Маб. Теперь взрывы раздавались со всех сторон, булыжники мостовой и кирпичи лопались, подпрыгивая, словно капли горячего жира на раскаленной сковороде. Маб попыталась встать, но волна дыма заставила ее согнуться в приступе кашля. Она не знала, в какой стороне небо, она впервые переживала воздушный налет, весь окружавший ее мир превратился в черный дым и визжащий металл. Рядом замерла в ужасе Озла, и Маб вцепилась в нее изо всех сил.

Стоило оглушительной волне над их головами затухнуть, как Маб вскочила на ноги и побрела по улице, зовя дочь по имени, снова и снова, до жжения в горле.

– Маб! – Оказывается, Озла кричала ей прямо в лицо. В ушах у Маб так звенело, что она едва ее слышала. – Маб, заканчивается!

Маб покачнулась и сделала глубокий вдох – у воздуха был вкус пепла. Она посмотрела на небо. В прожекторах больше не мелькал серебристый поток бомбардировщиков. Правда, огонь продолжал жадно трещать, но ей показалось, что она слышит громкие команды и шипение бегущей по пожарным рукавам воды.

– Заканчивается, – повторила Озла.

Маб еще никогда не видела свою элегантную соседку по комнате в таком виде: забитые пеплом локоны прилипли к шее, лицо потемнело от копоти.

– Заканчивается, – дрожащим голосом повторила за ней Маб. Она чувствовала, как из пробитых барабанных перепонок сочится кровь. – Теперь Люси выйдет оттуда, где спряталась. – Она ведь просто спряталась; всё в порядке.

Еще прежде, чем прозвучал отбой воздушной тревоги, люди начали выходить на улицу – осторожно высовывали носы за дверь, поднимались по лестницам из подвалов. Маб бросалась к каждому встречному:

– Вы не видели девочку – шестилетнюю, темноволосую?

Прохожие больше не пробегали мимо в панике, они останавливались и слушали. Но никто не видал Люси.

– Маб… – начала Озла дрожащим голосом, однако Маб оттолкнула ее и, шатаясь, направилась к дому Фрэнсиса. Она заблудилась в темном лабиринте незнакомых улиц, но каким-то чудом нашла дорогу, когда наконец прозвучал сигнал отбоя. Как сквозь туман она заметила, что небо успело посветлеть до серого. Сколько же длился этот налет? Ей казалось, что целый век.

И тут она хрипло вскрикнула. Соседнее с домом Фрэнсиса здание было расколото взрывом почти ровно пополам, часть фасада обрушилась, открыв на всеобщее обозрение внутреннее убранство. Умывальник навис над садом, стена кренилась наружу, грозя рухнуть с минуты на минуту.

Но дом Фрэнсиса, дом из бурого камня, куда Маб вчера привела Люси, – где они ели пудинг с джемом и где Маб мечтала о рождественских обедах мирного времени; где Люси выбрала себе комнату, а Фрэнсис медленно, сонно занимался любовью с Маб в полночь в их собственной спальне, – этот дом бомбежка не затронула.

И входная дверь сейчас открылась с обычным, повседневным скрипом.

Маб схватилась за садовую калитку. Из дома вышел Фрэнсис и спустился по крыльцу, а на руках у него уютно устроилась Люси. Он был в одной рубашке, рыжеватые волосы сверкали в лучах рассветного солнца; он укутал Люси в пальто, а она обвила его шею рукой. Второй рукой девочка прижимала к груди свои новенькие сапожки для верховой езды.

– Она вернулась за сапожками, – совершенно спокойно пояснил Фрэнсис, и Маб почувствовала, как ее горло сдавливает не то всхлип, не то смех. Люси весело махала Маб, словно вокруг нее не расстилался погруженный в ужас и засыпанный пеплом город.

Маб услышала, как за спиной рыдает от облегчения Озла.

– Все в порядке, Оз, – сумела она произнести, поворачиваясь, чтобы сжать руку подруги. – С ними все хорошо.

Фрэнсис посмотрел на соседний дом со срезанным фасадом. Выброшенная из умывальной комнаты на втором этаже фаянсовая ванна рассыпалась на куски на тропинке перед его крыльцом.

– Давай-ка переберемся через забор вон там, сбоку, Люси, детка, – сказал он с одной из своих редких улыбок, огибая кучу фаянсовых осколков. – Если уж в палисаднике у нас приземлилась ванна.

Люси заливалась хохотом, Маб улыбалась, когда Фрэнсис перекинул ее дочь через забор, – и тогда это произошло.

Произошло так быстро.

Маб с облегчением тянула руки к Люси, когда накренившаяся внешняя стена разбомбленного дома внезапно развалилась с оглушительным грохотом и всеми тремя этажами кирпичей и балок обрушилась прямо в палисадник.

Фрэнсис успел поднять голову.

Люси успела издать тоненький вопль ужаса.

И они исчезли, погребенные под водопадом камней.

– Я бы на вашем месте не копал, мэм…

– Там моя дочь, она не может дышать…

– Мэм, ваша дочь…

– Маб, отойди! Отойди, умоляю…

– Убирайся, Оз…

– Господи, только поглядите на ее руки. Мэм, прекратите разгребать камни…

– Маб, остановись. Остановись, они погибли…

– Катись к черту, Озла Кендалл…

– Не смотрите, мэм. Не надо вам запоминать их такими…

– Да уведите же наконец эту треклятую женщину!

– Миссис Грей…

– Я ведь говорил вам – не смотрите, мэм… Я ведь говорил вам – не смотрите.

Кто-то кричал…

Кто-то выковыривал запекшуюся кровь и щепки из-под ее ногтей…

Кто-то пытался стереть мокрую серую жижу с ее рукава – каменная пыль и ошметки мозга…

Маб поняла, что это она сама.

Глава 47

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ДЕКАБРЬ 1942 ГОДА

Заключительные строки сонета «Искра» из сборника «Увязшие: военные стихи» Фрэнсиса Грея:

Вот гаснет искра, а за ней – вторая.

Их пламени не взвиться, разгораясь.

Две искры потухли, и весь Блетчли-Парк скорбит вместе с одной из нас.

На похороны пришло больше людей, чем ожидала Озла: коллеги Фрэнсиса из министерства иностранных дел, его друзья из Ковентри, приехавший из Лондона издатель, стайка поклонников его поэзии… И Маб. Овдовевшая миссис Грей сидела в переднем ряду в кезикской церкви, с безупречно нанесенной красной помадой, в черном платье, которое странно контрастировало с легкомысленной соломенной шляпкой с голубой лентой.

– А почему Маб решила похоронить его здесь? – шепотом спросил Джайлз, когда поминальная служба закончилась и пришедшие на похороны направились к кладбищу.

– Потому что они с Фрэнсисом были здесь счастливы. – Озла не плакала на литургии, но теперь едва не разрыдалась, вспоминая, как сияла Маб после проведенных в Озерном крае уик-эндов.

– Все-таки можно было ожидать, что она его похоронит в Ковентри, где он погиб, – сказала Бетт.

– Ну сама подумай – с чего бы ей хотеть туда возвращаться? Разве непонятно?

Лицо Бетт залилось краской до самого воротничка уродливого черного платья.

– Город же не виноват. Там не знали, что будет налет. И даже если бы знали, все равно не успели бы вовремя эвакуироваться.

Озла с трудом удержалась, чтобы не закричать: «Ты уже раз восемь это сказала!» Даже если бы знали? Но ведь никто не знал, что один из самых страшных в этом году налетов вновь обрушится на несчастный Ковентри.

– Даже если бы им сообщили, все равно людей не успели бы вовремя вывести из города, – настаивала Бетт, как будто ей обязательно нужно было кого-то в этом убедить.

– Да не имеет это значения! Маб не желает хоронить Фрэнсиса в Ковентри, а других родственников, которые могли бы возражать, у него не осталось. Так почему бы ей не поступить так, как решила?

Со времени бомбардировки Ковентри Маб не обменялась ни единым словом с соседками по комнате. Из Ковентри она поехала прямиком в Лондон и отказывалась брать трубку, когда они звонили. Миссис Чурт пришлось объяснять Озле охрипшим голосом, что Люси они уже похоронили – здесь, в Лондоне, чтобы родные тоже смогли прийти. А теперь Мейбл отправилась в Кезик предать земле тело мужа.

Когда гроб начали опускать в могилу, присутствующие собрались вокруг, и Озла пожалела, что Безумным Шляпникам не удалось приехать. Но с ними Маб тоже не общалась, и только Озле, Бетт и Джайлзу дали в последний момент увольнение.

Они смотрели, как Маб бросила в открытую могилу первый ком земли. Ее лицо застыло бледной маской – той самой, которой оно стало, когда Маб оттащили от той чудовищной груды в палисаднике в Ковентри. Тогда ее душераздирающие визги прекратились, как будто рубильник опустили. «Ох, Маб, возвращайся», – молча взмолилась Озла, глядя на лишенное всякого выражения лицо подруги.

Вернется ли Маб когда-нибудь – не просто к себе самой, но и в Бакингемшир? Каким будет Блетчли-Парк без Маб?

Погребение закончилось. Присутствующие начали отходить от могилы – их куда-то позвала облаченная в черный креп женщина средних лет.

– Я устроила небольшой обед у себя в гостиной, – пояснила она Озле. – Зайдите, перекусите, моя милая. А откуда вы знали мистера Грея? Такой славный джентльмен…

Озла проследила глазами за тем, как Маб в своей светлой шляпке уходит с кладбища.

– Да, он таким и был.

Бетт все еще стояла, уставившись на свежий холмик.

– Ковентри не удалось бы эвакуировать, – прошептала она, когда женщина в крепе поспешила за остальными.

– Заткнись! – взорвалась Озла.

Бетт вздрогнула, как от пощечины. Джайлз умиротворяюще обнял ее за плечи, а Озла отвела взгляд, теребя носовой платок с черной каймой. Она понимала, что следовало бы извиниться, но не могла произнести ни слова. Перед ее глазами мелькали одни и те же картины: вот ее пальцы разжимаются, выпуская тоненькое запястье Люси… вот безмолвная, клубящаяся пылью чудовищная куча камней… вот Маб, упав на колени среди обломков, обнимает крохотный сапожок и испускает кошмарные, задыхающиеся крики…

В гостинице Маб заставила себя принять крепкие объятия Джайлза, прежде чем ее отрезали от коллег по Парку выражавшие свои соболезнования люди в темных костюмах. Озла и Бетт стояли, держа в руках нетронутые тарелки пудинга с черносливом и ожидая случая подойти к подруге, но случай так и не представился. В какой-то момент толпа рассеялась и оказалось, что Маб исчезла.

– Она решила пройтись, – пояснила хозяйка гостиницы, собирая посуду. – Вокруг Дервентуотера, наверх, до обзорной площадки. Виды оттуда открываются чудесные.

Озла и Бетт переглянулись с Джайлзом, и Озла поняла, что все трое подумали об одном и том же. Маб ведь не стала бы топиться… правда?

«Нет, – подумала Озла. – Только не Маб».

Но желудок у нее сжался от внезапного ужаса, а перед глазами с чудовищной ясностью всплыло извлеченное из-под обломков тельце Люси. «Это ты виновата, – шептал ей внутренний голос. – Ты отпустила Люси. И если что-то случится с Маб, виновата будешь тоже ты».

– Идите, – сказал Джайлз и направился к входившим в дверь любопытным посетителям, чтобы отвадить их. – Сейчас вы обе ей нужны.

Глава 48

Когда Маб гуляла здесь в прошлый раз, рядом с ней шел Фрэнсис. «Однажды мы приведем сюда Люси», – подумала она тогда, положив голову ему на плечо и глядя на озеро. Теперь она позволила себе погрузиться в эту мечту: вот Фрэнсис показывает ей какие-то незнакомые цветы; вот Люси гоняется за бабочками; вот Маб идет за ними в летней соломенной шляпе. Фрэнсис взял бы Люси на руки, если бы ее дочка устала, и Люси бы не сопротивлялась. Ведь в Ковентри, в самом конце, она позволила ему взять ее на руки. Она училась ему доверять. Она позволила бы ему нести ее до самой вершины утеса.

Да только теперь ничего этого уже не будет.

«Почему». В последние три недели это слово постоянно звучало в голове Маб, и относилось оно ко всему. Почему. Почему. ПОЧЕМУ.

«Почему ты не вышла за него сразу, почему тянула, проверяя, стоящая ли он партия?»

«Почему не бросила работу в Блетчли-Парке и не стала наводить уют для него и Люси в вашем доме?»

«Почему так старалась не зачать от него ребенка?»

«Почему» и «если». Два самых жестоких слова на свете. Если бы она вышла за Фрэнсиса Грея в ту же неделю, когда он сделал ей предложение, им бы выпало на три месяца больше семейной жизни. Если бы она уволилась из БП, вся ее семья собиралась бы вместе по вечерам, когда Люси возвращалась из школы, а Фрэнсис – с работы. Они не жили бы раздельно, ожидая лучших времен, если бы Маб не сочла свой труд на победу важнее семьи. Если бы она не прилагала такие усилия, чтобы предотвратить беременность, то, возможно, у нее осталось бы больше от Фрэнсиса, чем пачка любовных писем.

«Ну как же, тебе и осталось куда больше, – с горечью напомнила она себе. – Ты получила все, о чем мечтала, Маб Грей». Она хотела избавиться от фамилии «Чурт» и переродиться в даму со средствами, без малейшего намека на скандальное прошлое, когда она, грошовая ист-эндская шлюха, принесла в подоле. Что ж, теперь она миссис Грей и уж точно дама со средствами: в завещании Фрэнсиса она значилась единственной наследницей его скромных авторских отчислений и не таких уж скромных банковских счетов. Теперь она могла позволить себе сколько угодно элегантных шляпок и книг в кожаных переплетах, и уже никто никогда не узнает, что она родила неизвестно от кого, ведь ее ребенок погиб.

Она вдруг поняла, что рвет на кусочки свою шляпку и бросает лоскуты с утеса. Сначала вниз поплыла лента, голубая, как воды Дервентуотера, за ней отправились соломенные поля и легкая вуаль. В бумажнике Фрэнсиса, который ей вернули с его прочими вещами, она обнаружила сложенный листок, где его рукой были выведены строчки:

Но были там и другие строчки, переписанные, перечеркнутые и снова переписанные, а в самом низу он втиснул заметку:

Может, вписать Люси в метафору? Эльф Душистый Горошек из свиты Титании? Или Люси скорее фея Горчичное Зерно…

Боль вцепилась в Маб, словно оголодавший зверь, и она скорчилась, согнувшись пополам. Странно, этот зверь никогда не нападал, когда она его ожидала. Она стояла, омертвев, и на похоронах Люси в Лондоне, и на похоронах Фрэнсиса.

Иногда боль подбиралась по ночам, и тогда она рыдала до утра; а порой ее накрывало, когда она наливала себе бренди, размышляя, удастся ли заснуть, если опустошить бутылку. Она не могла предвидеть, когда боль на нее накинется, но знала, что никогда от нее не освободится. Ей было двадцать четыре года; она шесть лет была матерью и меньше года – женой. А боль не уйдет до конца ее дней.

Она развернулась и увидела, что на утес поднимаются по тропинке Озла и Бетт. Маб не стала дожидаться, пока они заговорят. Она откинула голову и плюнула в Озлу, плевок попал на край ее черного кашемирового пальто.

– Как ты смеешь появляться на его похоронах, Озла Кендалл?! Как ты смеешь!

– Я пришла ради тебя, – прошептала Озла. – Я твоя подруга.

– Ты их убила, – прохрипела Маб. – Ты отпустила Люси, ты позволила ей убежать, и Фрэнсис бросился за ней…

– Да. – Озла стояла и тряслась, белая как мел, но обвинения не отрицала. – Я виновата.

– От тебя всего лишь требовалось ее держать, а ты отпустила! – Маб почувствовала, что голос вот-вот перейдет в визг, и попыталась взять себя в руки. Если она расплачется перед Озлой и Бетт прямо здесь, ей придется их убить. – Мы… Если бы мы добрались до того треклятого бомбоубежища…

– Нельзя обвинять в этом Озлу, – прошептала Бетт.

– Нет, можно. Я могу. – Маб поняла, что улыбается холодной, жестокой улыбкой. Улыбка причинила ей боль, и она обрадовалась этой боли, вгрызлась в нее, сожрала ее сырой и окровавленной. – Я могу обвинять всех подряд. («Люфтваффе за то, что бомбили Ковентри. Себя саму за то, что настаивала на поездке туда. Фрэнсиса за то, что пошел влево, а не вправо, выбираясь из палисадника».) Но все, что требовалось от Озлы, это держать Люси за руку, а она ее отпустила! Будь она проклята!

– Я ее отпустила. – Глаза Озлы наполнились слезами, по щекам поползли полоски размытой туши.

– Она была моей дочерью, – прошептала Маб. – Ты убила мою дочь.

– Она была твоей сест… – машинально поправила Бетт, как всегда воспринимавшая все мгновенно и так же мгновенно вносившая точность, но осеклась и уставилась на Маб расширенными от ужаса глазами.

Озла задрожала.

– Ох, Маб…

– Заткнись. – Теперь Маб тоже трясло. – Больше никогда не говори мне ни слова, черт бы тебя побрал, Озла Кендалл. Не смей!

Глава 49

Иногда зимой озерцо в Блетчли-Парке покрывалось достаточно крепким льдом, чтобы по нему можно было кататься на коньках. Вот и сегодня несколько свободных от смены дешифровщиков играли в хоккей, стуча клюшками по льду, но Бетт не обращала на них внимания. Она стояла на берегу, уставившись в небо, плоское и серое, как листовая сталь, и размышляла о Ковентри. О Фрэнсисе и Люси, дочери Маб.

Озла и Маб…

«Я не могу им признаться, – думала Бетт, прерывисто дыша. – Никогда». Не может же она рассказать, как весь ПОН взорвался тогда ликующими криками, оторвав Бетт от сообщения о налете на Ковентри, которое она расшифровывала… Кричали что-то насчет союзников в Северной Африке. Все не дыша собрались вокруг радиоприемника. Именно такие повороты событий и стоили всех мучений, всех двойных смен, когда наконец понимаешь, во имя чего трудился месяцы напролет. «Так вот что такое операция “Факел”[70]», – восхитилась Бетт, слушая в новостях репортаж о высадке союзников в Тунисе, Марокко и Алжире. А девушки из отдела Дилли разразились восторженными воплями, потому что только теперь, вспоминая октябрьскую гонку, понимали, чего достигли. Благодаря тому, что они взломали шпионскую «Энигму», британская контрразведка смогла перевербовать немецких шпионов и заставить их передавать на родину ложную информацию о том, куда направляются задействованные в операции «Факел» морские караваны союзников. Благодаря ПОН операция «Факел» ударила как гром среди ясного неба, и теперь Роммелю в его штабе посреди пустыни приходилось очень, очень несладко.

Вот почему прошло несколько часов, прежде чем Бетт вернулась к сообщению о воздушном налете на Ковентри, а когда вернулась, ей показалось, что ее долг теперь яснее ясного. Она только что своими глазами видела, как важно сохранять в тайне содержание шифровок, – малейшая утечка из Парка послала бы войска союзников прямиком на бойню. «Нельзя говорить Озле или Маб, – подумала она, регистрируя приказ о Ковентри. – Ты ведь дала присягу». И потому, когда позже тем же утром она попрощалась с обеими в столовой, зная, что они намерены сесть на поезд до Ковентри, Бетт почти не волновалась. В конце концов, чем рискуют ее подруги в городе, который привык нестись в бомбоубежище при первом звуке сирены?

«Ты ошибалась», – думала теперь Бетт, глотая морозный воздух. Но это уже не имело значения. Какой смысл рассказывать правду после того, как ужасное уже произошло?

И поэтому, стоя у замерзшего озера, она глубоко вздохнула и мысленно сдала эту свою тайну в архив, спрятала ее от всех. В Блетчли-Парке она научилась разделять жизнь на ячейки. Отдельно – шифры и все связанное с ними. И отдельно все остальное: друзья, семья, Гарри – все те, кого приходилось ставить на второе место.

На первом месте всегда шифры.

Аккуратно сложив Ковентри и все горестные потери той ночи в воображаемую коробку и захлопнув крышку, Бетт помахала хоккеистам и осторожно пустилась по обледенелой тропинке вокруг озера, но остановилась на полпути, увидев, как из Восьмого корпуса выкатилась на лужайку толпа криптоаналитиков. От радости они орали во все горло. Умница Джоан Кларк, которую Дилли так хотел заполучить в свой отдел, Рольф Носквит, отхлебывавший вино прямо из бутылки, и Гарри. Он оторвался от своих товарищей, схватил Бетт в охапку и закружил по заиндевевшей траве.

– У нас получилось, получилось, черт возьми! С подлодки U-559[71] кое-что сперли – и мы вернулись! Мы вернулись в код подлодок!

– Гарри! – Бетт поцеловала его, чувствуя, как ее оставляют все заботы и тревоги. – Я знала, что у тебя получится.

Из корпусов и блоков текли потоки людей. Новость быстро распространялась по Парку, тут и там раздавались радостные восклицания. Проблема с кодом подлодок была слишком давней, чтобы о ней не знали все в БП, хотя вне Восьмого корпуса никто не был в курсе подробностей.

– Господи, Бетт, – прошептал Гарри в ее волосы, все еще держась за нее как за спасательный круг. – Как бы мне хотелось тебе рассказать, как мы это сделали. Как бы мне хотелось, чтобы и ты там была.

– Тебе ничего нельзя мне говорить, но это совершенно неважно…

Он снова ее поцеловал, запустив руки в ее волосы, и Бетт услышала, как стоящие поблизости люди начинают перешептываться. Не пройдет и пары часов, как весь Блетчли-Парк узнает об их связи: Бетт Финч и Гарри Зарб, у которого дома жена и ребенок. Ей было все равно, что подумают другие. Эта тайна не имела значения.

В отличие от той, которую она только что похоронила.

До королевской свадьбы десять дней. 10 ноября 1947 года

Глава 50

Внутри часов

Уже прошло время ужина, когда Бетт наконец освободили от смирительной рубашки. Потирая затекшие руки, с тяжелой после уколов головой, она добрела до общего зала в надежде сыграть в го со своей постоянной соперницей. Доска стояла на прежнем месте, но остроглазой женщины не было видно.

– А ты разве не знала? – удивилась другая пациентка. – Увезли ее сегодня после обеда. На операцию.

Бетт подавила волну тревоги.

– А какая операция?

Та лишь пожала плечами. Бетт сидела за игровой доской, пытаясь отогнать дурные предчувствия. Вошла медсестра со списком завтрашних свиданий, но Бетт не удостоила ее вниманием. За три с половиной года ее навестили лишь один раз.

Потому ей так долго и не удавалось тайно связаться с Озлой и Маб. Везде ее ожидали неудачи… Попытка отправить им шифровки вместе с исходящей из клиники почтой. Попытка дать взятку санитару, чтобы он бросил конверты в почтовый ящик за воротами. Попытка уговорить другую пациентку спрятать записку Бетт внутри своего письма. Каждый раз ей либо отказывали, либо ловили с поличным… «Мисс Лидделл, вам переписка не положена!» Видимо, МИ-5 сопроводило ее в клинику с четкими инструкциями: пациентке, у которой голова набита секретной информацией, запрещено обмениваться вестями с внешним миром.

И лишь несколько недель назад ей наконец-то удалось отправить зашифрованные крики о помощи.

– К вам посетитель, мисс Лидделл! – нараспев произнесла тогда медсестра, и Бетт так и замерла от удивления. Ни единого посетителя из внешнего мира за три с половиной года… «Гарри?» – подумала она, подходя к двери комнаты для свиданий и чувствуя, как ускоряется пульс.

– Бетан! – В центре комнаты стоял ее отец. Сама комната вполне могла бы сойти за гостиную ее матери, разве что все безделушки прибиты, чтобы пациенты в истерике не запустили ими ненароком в дорогих гостей. Заметив ужас, охвативший отца при виде ее грубо остриженных волос и изможденного лица, Бетт и сама не отказалась бы швырнуть в него, например, вазу. – Ты… с тобой все хорошо? – выдавил он наконец, когда санитары оставили их наедине.

– А как, по-твоему, я выгляжу? Хорошо? – холодно спросила Бетт.

– Ты выглядишь… – Он не закончил. – А тебе лучше? Я буду рад, если ты вернешься домой.

– Почему? Мать точно не обрадуется.

– Что ты, конечно, обрадуется! Ну… то есть она не говорила… понимаешь, она ведь не знает, что я здесь. («Мог бы и не объяснять, – подумала Бетт, – я догадалась».) Она поехала навестить твою тетку в Борнмуте, вот я и решил, почему бы не…

– …съездить сюда втайне от нее? – Горло Бетт и без того постоянно саднило от рвоты, которую она вызывала дважды в день, чтобы избавиться от таблеток, но сейчас, глядя на отца, ей казалось, что с каждым словом она выплевывает по горящему угольку. – Больше трех лет, Па. И ты ни разу не пришел.

– Твоя мать считала, что не… то есть мы решили дать тебе время поправиться. – С халата он перевел взгляд на ее потрескавшиеся губы. – Нам сказали, что это хорошее место.

– А мать и рада была поверить, не сомневаюсь. Место, где я больше не путаюсь под ногами и не заставляю ее краснеть. – Бетт заставила себя замолчать. Можно еще долго ругать отца, но тогда он просто сбежит, и все. А такой шанс терять нельзя. – Спасибо, что пришел, – сказала она, стараясь, чтобы голос прозвучал мягче.

Тогда и он расслабился, стал рассказывать ей новости о родственниках и отвечать на безобидные вопросы. Нет, он не знает, что стало с Бутсом… Бетт проглотила это горькое разочарование, но продолжала кивать.

– Я бы тебя вытащил отсюда, если бы мог, – неуверенно сказал он наконец. – Да только эти, из Блетчли, сказали, что родительские права тут ничего не значат. Тебя заключили как государственную служащую, по государственному приказу, для твоего же блага и в целях госбезопасности.

– Знаю.

Возможно, человек другого склада поднял бы шум и добился пересмотра ее дела, но ее отец был не из тех, кто может ногой открывать двери лондонских кабинетов. Он ведь еле набрался храбрости навестить ее сегодня втайне от жены. Бетт едва не задохнулась от презрения и тут же чуть не расплакалась, вспомнив, как в детстве он позволял ей помогать ему решать кроссворды. Ах, Па…

Но вспомнилось и другое: как всю жизнь мать ее травила, а отец не вмешивался.

– Па, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Бетан, я не могу…

Ее голос хлестнул его, как кнут.

– Ты передо мной в долгу.

И он вышел из клиники с двумя зашифрованными записками в кармане, пообещав отправить их Маб и Озле, где бы они сейчас ни жили.

«Он обещал, – думала Бетт теперь, две недели спустя, уставившись на пустую игральную доску. – Он обещал».

Но никто не пришел.

Йорк

Маб не спалось.

«Ехать в Клокуэлл или нет?»

Время уже близилось к полуночи, когда она выскользнула из кровати и тихонько пробралась на первый этаж, чтобы посидеть на широком подоконнике в столовой. На обеденном столе белели стопки дамастовых салфеток – Маб достала их, чтобы отутюжить к чаепитию, совмещенному с прослушиванием радиотрансляции королевской свадьбы. Муж посмеялся, застав ее за попытками сложить салфетки в форме лебедей.

«Когда-то я расшифровывала боевые приказы нацистов, – подумала Маб, – а теперь складываю салфетки в виде лебедей».

Иногда она сама поражалась, насколько резко изменилась ее жизнь. Она могла бродить по рынку, выбирая на ощупь самые спелые груши, или сплетничать с соседками, и вдруг до нее в очередной раз доходило, что всего несколько лет назад ее окружали гудящие машины и она, измотанная, забрызганная машинным маслом, выкладываясь на все сто, делала нечто по-настоящему важное. А теперь в стране мир, она живет в довольстве, получив все, о чем так мечтала в годы войны. И все же иногда ей казалось, что…

Маб попыталась найти нужное слово, но не смогла. Дело не в том, что ее нынешняя жизнь не имела значения, – о господи, конечно, имела. Возможность растить детей в мирное время – в надежде, что этот мир воцарился надолго, – была даром, который она никогда не перестанет ценить. Глядя на стопку салфеток, она подумала: а может, ей не хватает цели, и ее руки, складывая дамастовых лебедей, тосковали по военным машинам… Она бросила взгляд наверх, где на втором этаже спал ее муж, – чувствовал ли он хотя бы иногда странное беспокойство от того, что теперь применял в мирной профессии приобретенные на войне навыки? Если и да, то он никогда в этом не признавался. Похоже, есть вещи, о которых не говорят. Все они просто оставили войну позади и зажили новой жизнью.

«Ну и что, разве это так плохо?» – одернула себя Маб. Пусть жизнь перестала быть увлекательной, пусть ее больше не захватывали ни горячие порывы, ни великие цели, но горе и перегрузки тоже остались в прошлом. Приключения, возбуждение, страсть – вещи в высшей степени ненадежные. Их ей дал Блетчли-Парк, а еще он дал ей любовь, перемены и дружбу, которые, казалось, переживут мир, – но все это потом рухнуло. И тогда Маб построила себе новую жизнь на обломках старой, с болью кладя кирпич за кирпичом.

С какой стати станет она рисковать тем, что у нее есть, ради женщины, которую ненавидит?

Но…

«Пусть вы меня и ненавидите, но вы давали ту же клятву, что и я» – так написала Бетт. Была ли Бетт сумасшедшей или просто хитрила, но она очень сильно рисковала, посылая зов о помощи за стены клиники.

Маб насупилась и приняла решение.

Четыре года назад. Октябрь 1943 года

Глава 51

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ОКТЯБРЬ 1943 ГОДА

Блетчли-Парк наводнили паразиты – нет, не мыши. Янки.

Определить этот вид – научное название Pestus Americanus – можно по двум признакам: неестественно белые зубы и сигареты «Кэмел»…

Маб раскололась на кусочки ровно через триста сорок четыре дня после смерти Люси и Фрэнсиса. Она вычислила эту цифру, лежа в лазарете и глядя в потолок.

Ее попросили продемонстрировать работу единственной оставшейся в Одиннадцатом А корпусе «бомбы». Все остальные машины уже перевезли на внешние посты вместе с обслуживающими их девушками из ЖКМК, но время от времени еще требовалось показать, как они действуют, и сейчас этот спектакль разыгрывался для стайки американцев.

– Вот так запускают «бомбу», – без всякого выражения сообщила Маб, перекрывая гул в помещении.

– Ужасно кропотливая работа, – заметил какой-то лейтенант, проталкиваясь вперед и нависая над машиной.

У него были светлые волосы и непринужденная улыбка, и он, вероятно, просто пытался проявить дружелюбие, но Маб с трудом выносила его присутствие. Ей не хотелось быть дружелюбной. Она вернулась в Блетчли-Парк лишь потому, что пришлось выбирать – либо оставаться здесь, либо ее пошлют служить куда-нибудь еще; к тому же работа в Парке означала, что она помогает остановить мерзавцев, которые убили ее любимых. И наконец, Фрэнсис был бы разочарован, свернись она в клубок на кровати после похорон, позволяя горю сожрать ее заживо. Он бы велел ей продолжать бороться.

И Маб вернулась в БП всего лишь через два дня после похорон Фрэнсиса – она знала, что люди возмущенно об этом шептались, – и с тех пор не пропустила ни одной смены. Она бросилась в работу с головой – а почему бы и нет? Фрэнсис и Люси погибли, и уж эта остановка не была машинным сбоем. Она не могла переключить, как в «бомбе», штекеры в своей жизни и запустить ее заново. Все просто… остановилось.

– Замечательных машин я тут навидался, – продолжал чирикать янки, не подозревая, о чем она думает. – А сколько привлекательных дам! Насколько могу судить, машины изготовлены Британской компанией счетных машин, а дамы – собственноручно Господом Богом!

Он заржал. Маб даже не стала сводить брови, а просто вперила в него лишенный всякого выражения взгляд и смотрела, пока улыбка не сбежала с его лица. Маб не знала, что такое появилось в ее взгляде, но, похоже, мало кому хотелось подолгу смотреть ей в глаза в последнее время.

Она установила барабаны, изменила порядок роторов, проверила провода. Из-за жары в корпусе губы пересохли и потрескались; Маб достала карманное зеркальце, пристроила его поверх кабелей и взялась за губную помаду. У нее еще оставалась капелька «Красной победной» от Элизабет Арден – и тут она вспомнила, как однажды Люси порылась в ее косметике и извела полтюбика, чтобы нанести боевую раскраску на свое личико. «Я тогда на нее накричала. Зачем я это сделала?» Рука Маб дрогнула, когда она подносила к лицу помаду, другой рукой она поправила зеркальце, и электрический разряд от кабелей ударил по кисти, пройдя через металлическую оправу. Маб ошарашенно развернулась. Американец издал удивленный вопль, показывая на ее горло. Маб потрогала шею саднящими пальцами и нащупала что-то липкое; поднесла пальцы к глазам и увидела красные мазки.

«Я умерла», – спокойно подумала она, глядя в зеркальце и видя, что горло пересекает красная линия. Но пальцы пахли не кровью, а помадой. От удара током рука дернулась и чиркнула помадой по горлу. Наверное, со стороны это выглядело так, будто она его перерезала.

«Я не умерла», – попыталась она произнести, заметив землистые лица янки, но с удивлением услышала собственный смех. Она хохотала на высокой ноте и тряслась от смеха рядом с «бомбой», а та продолжала крутиться и издавать свое чудовищное монотонное жужжание. Маб попыталась взять себя в руки, но каким-то образом оказалась на коленях на забрызганном машинным маслом полу, продолжая хохотать, размазывая и царапая красную черту на шее. Потом она почувствовала, как чьи-то руки оттаскивают ее от «бомбы».

– В лазарет ее!

Когда Маб пришла в себя, то поняла, что стоит, покачиваясь, перед накрахмаленной медсестрой в больничной палате.

– Ну и что же с вами случилось? – спросила медсестра.

– Не знаю, – ответила оглушенная Маб. – А какой сейчас месяц?

Женщина внимательно на нее посмотрела и ответила:

– Октябрь, моя милая. Сорок третьего.

Прошло десять месяцев с тех пор, как она похоронила Фрэнсиса и Люси. Десять месяцев. Скоро исполнится год. Куда же подевались все эти дни? Маб не могла вспомнить, как встала с постели утром, как приехала на служебном автобусе в Блетчли-Парк. Она не знала, в какую вышла смену – дневную? вечернюю? ночную? Она хваталась за вату, которая месяцами обволакивала все ее ощущения, но вата истончилась и изорвалась – видимо, тоже последствие удара током. Маб разрыдалась, громко и душераздирающе всхлипывая.

В последний раз она плакала в Ковентри.

– Ничего страшного, милая. – Медсестра подвела ее к белой койке за ширмой. – Бьюсь об заклад, у вас легкое нервное истощение. Четыре дня постельного режима…

– Мой муж погиб, – выдавила Маб. Ей хотелось добавить: «И моя дочь тоже», но она не могла позволить, чтобы кто-то подумал о Люси как о незаконнорожденной. А сказать «моя сестра» было свыше ее сил, хотя всю жизнь она только так ее и называла. И потому она произнесла лишь: «Мой муж погиб».

– Такое я лечить не умею, моя милая. Хотелось бы, но… – Медсестра ласково потрепала Маб по плечу. – Но вот выспитесь, попьете водички, и вам хоть немного полегчает. Раздевайтесь и укладывайтесь…

– Готово, – прошептала Маб. – Готово, снимай всё!.. – Она стянула с себя черное креповое платье, заползла под одеяло и проспала как убитая почти трое суток.

Проснувшись, она увидела у своей кровати две размытые мужские фигуры – одна казалась крупной и темной, другая – тощей и рыжей. Иногда ей делалось больно от одного взгляда на мужчин, которые не были Фрэнсисом, но, к счастью, Гарри и Джайлз до такой степени отличались от него во всех отношениях, что на них она могла глядеть без дрожи.

– Спящая красавица пробуждается, – сказал Джайлз. – Безумные Шляпники заглядывали к тебе между сменами в надежде поймать момент, когда ты не храпишь.

«Ты храпишь, – услышала она голос Фрэнсиса, – но очень изящно, как настоящая леди».

– Мы принесли тебе цилиндр Безумного Шляпника, – продолжал болтать Джайлз, не обращая внимания на ее замешательство. – Подумали, это как раз то, что надо.

Он сунул ей в руки нелепый головной убор, и Маб погладила букетик шелковых цветов, пытаясь вспомнить, когда в последний раз участвовала в Безумном Чаепитии. Она даже не помнила, когда в последний раз читала книгу. «Я немного спятила, – неуверенно подумала она. – Рехнулась, как Безумный Шляпник». И ей показалось, что этим дело не закончится. Изнутри ее царапали осколки, все разбилось, ведь вата куда-то улетучилась.

– Ты проспала Бетт, – говорил Гарри, сплетя пальцы своих больших рук между коленями. – Ей пришлось бежать на смену. Да она и не знает, как себя вести с больными. Ты ведь не строчка кода, так что она растерялась.

«Ты и Бетт?» – подумала Маб, глядя на него.

Когда мужчина влюблен, это видно по его глазам, они как будто смягчаются – она знала это по Фрэнсису. И вдруг ей захотелось, чтобы Гарри ушел. Она не желала глядеть на влюбленного мужчину, когда тот, который любил ее, для нее потерян. Маб вспомнила прочитанную где-то дурацкую фразу – горе, мол, облагораживает. Бред какой. Горе не делает человека благородным; оно делает его эгоистичным и противным. Она заставила себя улыбнуться Гарри, но обрадовалась, когда он наконец ушел.

А Джайлз задержался. На своем коротконогом табурете он выглядел как цапля на пеньке.

– Тебе хочется кричать, – сказал он. – Так ведь?

– Да.

Она отложила в сторону цилиндр Безумного Шляпника и дотронулась до шеи – там, где краснел, как порез, след от губной помады.

«Жаль, что это была помада, а не нож».

– Что тебе нужно, – заявил Джайлз, – так это перевестись в другой отдел.

– Да, но в какой? – После того как вывезли «бомбы», а с ними и девушек-кадетов, Маб отправили в Шестой корпус – сначала снова посадили за «Тайпекс», а потом в машинное отделение, где она бесстрастно, как автомат, сортировала и тестировала меню для «бомб». – Я же не такая умная, как Бетт или Гарри. И немецкого не знаю, так что нет смысла сажать меня с девушками вроде…

Вроде Озлы. Это имя застряло у нее в горле, как осколок льда. Может, теперь оно уже не порождало в Маб той животной ярости, которая охватила ее после похорон, но назойливый голосок в мозгу продолжал безжалостно шептать: «Если бы ты не выпустила руку Люси…»

Это было несправедливо. Маб знала, что это несправедливо. Она понимала, что если разложить ее гнев на составляющие, то чувства, лежащие в его основе, окажутся куда сложнее обычной ненависти. Но у нее не находилось на это сил, и с каждым днем пропасть становилась все шире, так что Маб просто продолжала избегать свою прежнюю подругу. Ненавидеть Озлу было и легче, и удобнее – а избегать ее оказалось совсем просто. В БП никогда не составляло труда держаться на расстоянии от тех, с кем не работаешь в том же корпусе или в ту же смену. Из комнаты на троих Маб переселилась на раскладушку в гостиной, так что теперь, даже квартируя в одном доме с Озлой, она с ней почти никогда не встречалась.

– Есть множество разных должностей, – пояснил Джайлз. – Ты вовсе не привязана к Шестому корпусу. Давай посмотрим, может, получится поменять тебя с кем-то местами и перевести в особняк. Например, в команду Тревиса… Я могу задействовать свои связи.

– Спасибо, – выдавила Маб.

Похоже, он понял, каких усилий ей это стоило.

– В этом году тебе пришлось ужасно. Мне очень жаль.

Жаль. Все говорили ей, как им жаль. Почему никто не говорит, как ей жить дальше? Как держаться день за днем, когда скоро исполнится год с тех пор, как она похоронила Люси и Фрэнсиса, – а потом пройдут и два года, и три?

Почему никто не говорит ей, как жить дальше?

Глава 52

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». НОЯБРЬ 1943 ГОДА

Вот все, что ББ может сказать американским офицерам, которые милостиво снизошли до того, чтобы поучать дам из отдела Нокса, как им выполнять свою работу: джентльмены, вы это всерьез? Или вы не заметили, что на стене в отделе висит ОСМГ? Орденом Святых Михаила и Георгия[72] награждают вовсе не за лучший урожай редиса на «огороде победы», знаете ли…

«О, вишня, видно за версту тебя всю в белом, всю в цвету…»[73] – прозвенел в ее памяти голос Дилли, счастливый и беззаботный.

– Но ведь она покрыта снегом, – возразила Бетт вслух, глядя на изогнутые над головой ветки. В этом году, после теплой зимы, вишня распустилась необычно рано. Бетт приезжала в Коурнс-Вуд с пачкой абверовских шифровок – день она, день Пегги, – и они с Дилли расстилали покрывало у него в саду и сидели там, работая с роддами, а белые лепестки плавно на них опускались. Но теперь уже почти наступила зима, и вишня стоит совсем голая.

А Дилли Нокс умер.

Бетт застыла под деревом одна – и не совсем одна. Стоило повернуть голову, и она живо воображала рядом с собой курившего трубку Дилли. Он не был осунувшимся и поседевшим, потому что в ее грезах к нему вернулось здоровье. Здесь, в его доме, Бетт могла переигрывать разговоры, которые они вели до того, как он умер, рассказывать ему, что произошло потом, представлять его ответы… Иногда, работая, она даже воображала, что Нокс сидит за соседним столом, так что можно обсудить с ним сложный криб.

– У меня мороз по коже, когда ты это делаешь, – сказала однажды, передернув плечами, Филлида. – Это совсем уж ненормально – беседовать с умершим.

– Мне это помогает работать.

«И справляться с потерей».

«Вишня в снегу будет в третьей строфе стихотворения, – продолжал воображаемый Дилли. – Тебе следовало бы читать побольше поэзии, моя дорогая».

«Когда? – мысленно спросила у мертвеца Бетт. Она бросила Бутсу палку, но тот не обратил на нее внимания, продолжая топать по мерзлой земле. В своей клетчатой попонке пес походил на сердитую жестянку с шотландским печеньем. Это Маб смастерила ему одежку из старого одеяла. Маб… но Бетт отогнала уже привычное чувство вины. – Я все пытаюсь прорваться обратно в сообщения под кодом КК, Дилли. – Во время операции «Факел» союзники захватили абверовскую «Энигму» с перепрошитой проводкой и возможностью добавочных вращений роторов. Эту машину немцы использовали для так и не взломанного канала связи. – Старые сообщения за последние шесть недель мы взломали, а с новыми ничего не выходит. Когда же мне еще и стихи читать?»

«Иногда стихи по-настоящему помогают в нашем деле. Мне случилось взломать не один и не два ключа, основанных на строчке из Гете. Операторам велено брать для ключа просто случайный набор букв, но они этого не делают. Случайность не свойственна человеку. – Он с особой теплотой упомянул этот всеобщий недостаток. – Так что иногда они используют в качестве ключей отрывки из стихов».

«Или ругательства, – ответила Бетт. – Лично мне довелось расшифровать куда больше сообщений, завязанных на грязные выражения, а не на строчки из Шиллера».

«Бог ты мой. Неужели мои благовоспитанные барышни вынуждены читать ругань тевтонов?»

– Scheisse[74], – произнесла Бетт, и живший лишь в ее памяти Дилли захохотал так, что закашлялся. – А как дела с тем кодом, над которым ты трудишься? – спросила она.

Об этом Дилли рассказал ей в ее самое последнее посещение: «Сложная штука, сложная. Напоминает розу – лепестки закручиваются внахлест, вглубь, до самой сердцевины. – Он попытался обрисовать жестами розу, двигая руками над одеялом, – к тому времени он уже так ослаб, что не мог подняться с кровати. – Тревис не возражал, чтобы я взял это домой поработать, хотя нельзя сказать, что я сильно продвинулся…»

Как жаль, что его здесь нет и он не может поведать ей больше.

– Мне так тебя не хватает, – прошептала она вслух.

Ничто уже не казалось прежним. Маб и Озла продолжали избегать друг дружку, а Бетт застряла посередине, упорно запрещая себе думать о том, что спровоцировало их разрыв и нет ли в том частицы ее вины. Блетчли-Парк, с его новыми строениями и новыми работниками, тоже перестал быть тихой гаванью. Каждый раз, вливаясь в поток незнакомцев на пересмене, Бетт чувствовала, как ее накрывает волна былой парализующей застенчивости. Тем не менее следовало признать, что ее дела шли лучше, чем в прежние времена, когда она трудилась в Коттедже. По Атлантике больше не рыскали подводные лодки немцев, американские солдаты и грузы пересекали океан без препятствий. В Северной Африке немецкие и итальянские войска повсеместно сдавались в плен; массовая высадка на Сицилии открыла путь для передвижения союзников по территории Италии, и сейчас они праздновали свои успехи в Неаполе. В Британии – за кружкой пива в пабах и за чашкой чая в гостиных – предстоящее возвращение союзных войск на французское побережье уже обсуждалось как реальность, а не как смутная надежда. Дела шли лучше. И все же…

«Соскучился я по моим барышням, – мечтательно произнес воображаемый Дилли. Где бы он сейчас ни был, Бетт не сомневалась, что он по ним скучает. – Жаль, я не присутствовал, когда ты поставила на место тех янки».

«Да, жаль. Стоило им увидеть ОСМГ, как они сразу присмирели».

Стоял январь, когда в Блетчли узнали, что за военные заслуги Дилли Нокс стал кавалером этого ордена. Он чувствовал себя слишком плохо и не поехал в Лондон на церемонию посвящения, но королевский посланник прибыл в Коурнс-Вуд и привез его награду. А Дилли продержал ее при себе от силы минут десять, после чего отправил на служебной машине в ПОН, приложив записку:

Такие награды полностью зависят от поддержки коллег и единомышленников. Позвольте же мне – прежде чем отправиться дальше, – в свою очередь, наградить вас.

Боюсь, что в то же время я вынужден с вами попрощаться.

Плакали все – весь отдел Дилли.

Вскоре его не стало.

Бетт поняла, что и сейчас тоже плачет, слезы капали с подбородка. Она взяла Бутса за поводок и молча направилась обратно к дому. Даже не оглядываясь, она видела, как Дилли остался там сидеть, на шее шарф расцветок его университета, размышляя о коде, который закручивается сам в себя, и о стихотворении Хаусмана.

Из кухни вышла миссис Нокс, вытирая руки о передник.

– Бетт, вас не затруднит захватить стопку бумаг для Блетчли? Капитан Тревис позволил Дилли хранить их в библиотеке, пока он над ними работал, но теперь… – Бетт не могла смотреть в ее покрасневшие глаза. Слишком много горя. Миссис Нокс взяла себя в руки и закончила: – Теперь их надо вернуть под надежную охрану. Надо было сделать это еще несколько месяцев назад, но никто о них не спрашивал, а я была в таком состоянии… Вряд ли там что-то ужасно важное, если за ними не прислали до сих пор, но все-таки нельзя, чтобы такие вещи валялись просто так.

– Конечно, я заберу.

Бетт прошла за ней в библиотеку и дождалась, чтобы вдова открыла небольшой сейф за деревянной панелью в стене и достала папку с донесениями. Бетт очень хотелось проверить, тот ли это код, который Дилли сравнил с розой, но она просто спрятала папку под пальто, не заглядывая внутрь. Спросит потом в отделе, можно ли ей поработать над этим в свободное время, если оно у нее найдется. Снова назревала жаркая пора – в наступающем году наверняка произойдет высадка союзников. Значит, в отделе Нокса будет еще больше работы: сначала двойным агентам сольют дезинформацию об операции, а затем придется взламывать абверовскую переписку, чтобы убедиться, что в Берлине проглотили наживку…

Бетт заказала по телефону служебный автомобиль. Правда, тогда она приедет в отдел задолго до начала своей смены, но что поделать. Если держишь в руках папку с шифровками «Энигмы», возвращаться в Парк полагается на транспорте БП, и немедленно.

Почти час спустя, подъезжая к воротам Парка, Бетт увидела, что там кто-то спорит с охранником, и не без удивления узнала этого человека.

– Я выйду здесь, – сказала Бетт водителю, выскакивая из машины. – Па?

Отец обернулся к ней, раскрасневшийся и раздраженный.

– Они меня не впускают!

– Сюда можно только с пропуском. – Она отвела его в сторонку. – В чем дело?

– Твоя мать в таком состоянии… Она такого о тебе наслушалась…

В последний раз, когда Бетт навещала родной дом, исполняя дочерний долг, мать с порога назвала ее распутницей и зубом змеиным[75]. Бетт тут же развернулась и ушла. С тех пор семейные новости до нее почти не доходили.

– Ну и что ее взбесило на этот раз?

– О тебе ходят слухи, Бетан. Говорят, ты путаешься с каким-то темнокожим. Пасторша видела тебя в Кембридже – ты гуляла с парнем, и она уверяет, что он по крайней мере наполовину негр…

– Он не негр, – сказала Бетт.

– Ну, рад слышать…

– Он мальтиец, египтянин и араб. Может, привести его к вам на чай? – не удержалась Бетт.

– Да ты, должно быть, шутишь. Привести к нам язычника?

– Он воспитан в англиканской вере, как и вся его семья. – Хотя, подумала Бетт, Гарри верит скорее в математику, чем в Бога; они несколько раз обсуждали с ним теологические вопросы в этом направлении. – Его имя Гарри Зарб. Он говорит по-арабски так же хорошо, как по-английски. Очень красивый язык. Ах да, и он женат. Но он совершенно потрясающий, Па.

– Бетан… – жалобно произнес он, – просто вернись домой.

– Нет. – Бетт говорила доброжелательно, но твердо, одновременно дергая Бутса за поводок. – Я буду рада вас навестить, если матушке удастся не впасть в истерику, но жить дома я больше не стану никогда.

– Я твой отец. У меня есть право…

– Нету у тебя никакого права. – Бетт посмотрела ему прямо в глаза. – Ты не помешал ей выгнать меня за порог. Ты никогда меня не защищал. Ты ни разу не сказал, что я умная, хотя я решаю воскресный кроссворд в десять раз быстрее тебя. Ты ни разу не сказал мне, что я чего-нибудь стою. – Она подумала о Дилли Ноксе, хрупком, сияющем, который сказал ей, что она лучшая из его Див. – Мне пора на работу.

– Бетан…

– Не называй меня так, – сказала она, не оборачиваясь. – Я больше не она.

Бетт проследила, чтобы папку с работой Дилли зарегистрировали как положено, и отнесла ее в ПОН, переехавший к тому времени в одну из новых построек, но там никто не знал, в какой раздел записать эти документы.

– Что это? – спросила Пегги, когда Бетт раскрыла папку. – А это? – уставилась она на Бутса.

– Это шнауцер. А здесь – то, над чем работал Дилли.

– Зачем нам в ПОН шнауцер? Янки и так считают нас чокнутыми из-за Джамбо.

Бетт уже устроила под столом постель для Бутса, свернув свое пальто.

– Он будет сидеть тихо как мышка. Не могла же я тащить его домой, когда у меня на руках эти бумаги. А ты случайно не узнаешь этот код? Дилли над ним работал.

– Странный какой-то… – нахмурилась Пегги. – Он мне говорил, что работает с советскими шифровками.

– Но русские ведь не используют «Энигму», а это точно зашифровано именно ею.

– Это не значит, что они не могли захватить парочку машин у немцев, когда Восточный фронт передвигался взад-вперед. – Пегги перелистала бумаги. – Может, они как раз с ней экспериментируют.

– Даже если и так, какое нам дело? Ведь русские наши союзники. Мы их почту не читаем.

– Господи, да с чего ты взяла? – Пегги вернула ей папку. – Оставь ее с прочими недоделками, и те, у кого найдется свободный час, могут попробовать взломать.

Бетт отложила папку, потянулась за абверовскими донесениями за тот день и тут же забыла о русском проекте Дилли.

Позже она вернется к этой минуте и закричит в ухо себе тогдашней: «Не забывай об этой папке. Возьми ее прямо сейчас, Бетт Финч. Возьми ее!»

Глава 53

ИЗ БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ. НОЯБРЬ 1943 ГОДА

Обращаемся к любовникам, забывшим пару дамских трусов с оборочками на берегу озера после предполагаемого страстного свидания: ради всего святого, раздобудьте наконец фальшивое брачное свидетельство и отправляйтесь в гостиницу!

– Еще раз, – велела Маб.

– Мой жених – летчик, его база в Кенте, – выдала заученный текст Бетт, стоя на обледеневшей улице перед узкой дверью в гинекологический кабинет. Вокруг толкались и спешили прохожие. – Для женитьбы ему дали двое суток увольнения перед Рождеством. А я собираюсь заводить детей лишь после войны…

– Лучше скажи, что так решил твой жених, – поправила ее Маб. Большинство врачей подбирали по размеру это противозачаточное изделие только замужним женщинам, но кое-кто, принимая во внимание военное время, оказывал такую услугу и помолвленным. Маб сама приходила сюда почти два года назад, перед свадьбой. («Не думай об этом», – приказала она себе). – Если скажешь, что пока не хочешь детей, тебе начнут читать мораль и ничего не дадут.

– Ясно. – Бетт выглядела настроенной решительно.

Она даже почти не покраснела, когда, вскоре после выписки из лазарета, Маб поймала ее и сказала без обиняков: «Я знаю, чем вы с Гарри занимаетесь. Я думаю, ты дура, но хоть скажи, что вы как-то предохраняетесь». Бетт что-то пробормотала насчет «французских подарочков», и тогда Маб вздохнула: «Есть средства понадежнее». Кто бы мог предугадать, что Бетт станет одной из вертихвосток БП, из тех, кто после шифровальной работы без стеснения выпускает пар по темным углам с любым доступным партнером? Правда, похоже, она не пряталась по углам ни с кем, кроме Гарри. Маб заставила ее еще раз повторить заученный текст для врачей, затем стянула левую перчатку:

– Тебе лучше… позаимствовать вот это. Без кольца доктор не поверит.

Ей было больно снимать подаренное Фрэнсисом кольцо с рубином. Бетт надела его на палец. Казалось, она понимала, чего это стоило Маб.

– Спасибо. Я знаю, ты не одобряешь…

– Меня это не касается, – отрезала Маб. – Если хочешь путаться с женатым мужчиной – ты знаешь, что я об этом думаю.

– Я не стыжусь. – Бетт гордо подняла голову. – И это никому не причиняет страданий.

– Кроме тебя самой, если ты веришь, что все закончится свадебными колоколами.

– Не нужны мне свадебные колокола.

Право же, Бетт была самым странным созданием из всех, с кем Маб доводилось дружить. «А теперь, получается, она единственная оставшаяся у меня подруга». Рядом больше не было ни Озлы, ни девушек-кадетов из Морского корпуса. Большинство прочих женщин в БП, похоже, просто не знали, как вести себя с Маб. От тех, которые, как и она, лишились мужей, женихов, ухажеров, так и веяло горем, и Маб их избегала, а женщины, не пережившие потерь, либо чувствовали неловкость при виде боли, которую Маб не могла скрыть, либо суеверно отшатывались от ее траурного платья, поскольку боялись за собственных близких. То ли считали Маб дурным предвестием, то ли им не нравилось само ее присутствие, но в любом случае старались обходить ее стороной. Все, кроме Бетт, которая теперь уставилась на дверь врачебного кабинета.

– А он и правда предохраняет, этот… колпачок? Лучше, чем, ну, ты поняла… – Бетт покраснела.

– Да, правда. – Маб осеклась. В последнее время ей постоянно снились дети – не девочки, все девочки были Люси, а мальчики. Малыши, рыжеватые, как Фрэнсис, десятилетние, плотные, как Фрэнсис, мальчишки, бегающие с битами для крикета… Казалось, протяни она руку – и дотронется до них, прежде чем они растают в дымке сновидения. Каждый раз Маб просыпалась, разрываясь от тоски по ним.

Бетт исчезла за дверью врача, а Маб отправилась на встречу, назначенную на Трафальгарской площади. Даже в этот морозный зимний день на площади было достаточно влюбленных, которые ждали друг друга под колонной Нельсона, и детей, бросавших крошки голубям.

– Расскажите о вашем муже, миссис Грей.

Как они и условились, журналист встретился с ней у большого бронзового льва с южной стороны памятника. Они поздоровались, потом несколько банальных фраз, и он достал блокнот. Это довольно известный корреспондент – так сказал Маб издатель Фрэнсиса, когда звонил насчет интервью. Пишет статью о Фрэнсисе. Быть может, ее не затруднит ответить на пару вопросов, когда она в следующий раз окажется в Лондоне? Маб предпочла бы жевать битое стекло, чем ворошить при чужом человеке свои воспоминания, но если уж из-за нее наследием Фрэнсиса не стал русоволосый сын, то она готова заставить себя обсуждать его стихи.

– Что именно вас интересует, мистер… – Его имя уже выскользнуло из памяти. В последнее время ей отчего-то не удавалось ничего запомнить.

– Грэм. Иэн Грэм. – Он говорил приятным баритоном и, судя по произношению, окончил частную школу. Высокий, поджарый, в помятом пальто и потрепанной шляпе федоре. – Я работаю над циклом статей о роли искусства в военное время. Первая посвящена Майре Хесс и обеденным концертам в Национальной галерее… Простите, что?

– Муж однажды водил меня на такой концерт. – Маб крепче закуталась в свое черное пальто. – На нашем втором свидании.

Сидя в зале, она изучала, во что одеты другие слушательницы, а Фрэнсис был совершенно заворожен музыкой. «Такое чудо, – сказал он потом. – Вы знаете, как появились эти концерты? Произведения искусства убрали из галереи, чтобы уберечь их от бомб, и тогда Майра Хесс пригласила самых знаменитых музыкантов Великобритании играть для слушателей среди пустых рам, просто чтобы в затемненном Лондоне звучало хоть что-нибудь прекрасное». «Это чудесно», – отвечала Маб, разглядывая шелковое платье с узором из панбархата в соседнем ряду.

– Это не будет какой-то ходульный панегирик, миссис Грей. – Иэн Грэм явно принял ее молчание за признак недоверия. – Благодаря поэзии Фрэнсиса Грея поколение, знавшее лишь мирную жизнь, поняло, что такое окопная война. Во время войны искусство – бальзам на раны.

– Тогда спрашивайте о чем хотите, – резко сказала Маб.

– Сначала хотелось бы узнать больше о вас… Как я понял, вы квартируете в Бакингемшире и трудитесь на победу?

– Да – обычная канцелярская работа. Скучнее не бывает.

Дело обстояло именно так, ей даже не пришлось врать. Джайлз устроил ее на новую должность в особняке, где от Маб требовалось лишь сортировать документы и печатать. Тихо, монотонно – Маб была готова хоть вечно заниматься этой работой.

– А где именно в Бакингемшире? – Карандаш что-то записал.

– Да небольшой городок. Там только и есть, что железнодорожное депо.

– Правда? А ведь вы не единственный знакомый мне человек, который занимается какой-то неопределенной и страшно скучной работой в Бакингемшире, в городке, где нет ничего, кроме железнодорожного депо.

– Да неужели?

– Да. Большинство этих людей… как бы это сказать? Типичные служащие Уайтхолла или министерства иностранных дел… О своей работе они рассказывают с удовольствием, особенно пропустив стаканчик-другой, но все умолкают, когда речь заходит о Бакингемшире.

Маб ответила ему ничего не выражающим взглядом.

– Понятия не имею, о чем вы.

Иэн Грэм ухмыльнулся – эта быстрая улыбка осветила его лицо, как неожиданный луч солнца.

– Понятно, – сказал он и переменил тему. Пошли обычные вопросы: как долго они с Фрэнсисом были женаты, где познакомились.

Маб так сжимала кулаки, что ногти впились в ладони, пока она вспоминала об их свиданиях, о поспешной свадьбе…

– Известно, что ваш муж любил музыку, – а как он относился к изобразительному искусству? К живописи, скульптуре?

– Я… я не знаю.

– Он вам когда-нибудь рассказывал о том, как воевал, миссис Грей?

– Нет.

– В 1919-м он привез в Британию землю с полей сражений для семей, которым не довелось похоронить своих ребят должным образом. Его письмо об этом было опубликовано в «Таймс». Он не?..

– Я… Мне он об этом не рассказывал, – дернулась Маб.

Мистер Грэм сменил тактику.

– Миссис Грей, я не пытаюсь залезть вам в душу. Дело в том, что вы были женой Фрэнсиса Грея. Его издатели и читатели могут поведать о его поэзии, но только вы способны рассказать о том, каким он был человеком. Может, вспомните какую-нибудь историю из частной жизни?

«Из частной жизни». Внезапно Маб поняла, что не может дышать. Это не было похоже на истерику, которая случилась с ней во время демонстрации работы «бомбы». Сейчас ее охватили ярость и отчаяние, и эти две эмоции взвились алым и черным пламенем. Она повернулась и схватила удивленного журналиста за рукав.

– Мне нужно выпить.

Он заказал ей стакан джина в ближайшем пабе и глазом не моргнул, видя, как она осушила его в один присест. Место оказалось самым подходящим – темное, грязное, полное выпивох, не желавших, чтобы им мешали. Никто и головы не повернул, когда из Маб полились давно сдерживаемые слова.

– Хотите услышать интимную историю, мистер Грэм? – Она взяла второй стакан и посмотрела прямо в глаза журналисту. – Вот вам правда: нет у меня никаких историй. Фрэнсис Грей был лучшим мужчиной, какого я только знала, а я пробыла его женой меньше года. Знаете, сколько раз мы виделись? Четырнадцать. Он вечно ездил в командировки, а меня держала работа, которую мы оба считали важной, так что мы справлялись как могли. Наша свадьба и медовый месяц уместились в сорок восемь часов. Мы провели два уик-энда в Озерном крае. Время от времени нам удавалось вместе перекусить в буфете на какой-нибудь станции. Мы занимались любовью ровно пятнадцать раз. – Ну и пусть это прозвучало неприлично. Ну и пусть она это рассказывает какому-то журналисту. Ей нужно выговориться после всех ночей, которые она провела, думая об этом, или она взорвется. Иэн Грэм слушал не прерывая, вот и все, что имело сейчас значение. – Мы любили друг друга опосредованно, мистер Грэм. Он полюбил меня через девушку, которую однажды видел в Париже в 1918 году, а я любила его через его письма, но мы почти не были вместе. У меня нет никаких историй из частной жизни с моим мужем. Мы не успели их накопить.

Ее голос задрожал. Одним глотком она осушила полстакана.

– Я знаю, что он любил карри и прогулки на рассвете. Знаю, что презирал собственные стихи и никогда не спал всю ночь напролет – из-за того, что ему довелось увидеть в окопах. Но я не знала его. Чтобы узнать человека, надо с ним жить. А я три с половиной года прожила с соседками по квартире; их я знаю до мельчайших подробностей. Я любила Фрэнсиса Грея, для меня он был безупречным – и это доказывает, что я вовсе не знала его хорошо. Я не успела узнать, в каких вещах он не был безупречен. Я не успела дойти до стадии, когда песенка, которую он насвистывает во время бритья, действует мне на нервы; не убедилась, что в дождливую погоду он становится раздражительным. А он не успел понять, что я не какая-то там великая любовь военного времени, а просто поверхностная стерва, которая живет ради красивых туфель и библиотечных романов. Мы не успели поссориться из-за счета за молоко или поспорить, что покупать – клубничный джем или апельсиновый мармелад…

Вот это и убивало Маб каждую ночь. Горюя по Люси, она оплакивала женщину, которой ее дочь уже никогда не станет, нескладную девочку, сдающую экзамены, девушку, которая отправляется в университет, – но, по крайней мере, она знала шестилетнюю Люси, какой та была в ноябре 1942 года, знала всю ее. А Фрэнсис оставался почти неисследованным континентом, мужчиной, которого она только начинала узнавать.

«И он меня тоже не знал, – подумала она, – иначе не любил бы так. Если бы знал, понял бы, что я просто потаскушка-парвеню, которая вышла за такого хорошего человека, просто чтобы взобраться повыше по социальной лестнице. Он бы понял, что заслуживает лучшей жены».

– У меня нет ни единого снимка вместе с ним. – Маб уставилась в свой стакан. – Ни одного. Мы не смогли достать фотоаппарат в день свадьбы, все случилось очень быстро, а потом были слишком заняты друг другом, чтобы позировать перед камерой. И весь наш брак прошел и закончился без единого фото на память. – Она посмотрела в серьезное лицо журналиста. – Вот вам горяченький эпизод для вашей статьи, – произнесла она с издевкой. – Пьяная вдова Фрэнсиса Грея, родом из Шордича, откровенничает в пабе за стаканом джина. Мне все равно, можете печатать. Мне все равно, что вы обо мне напишете…

– Я ведь журналист, а не чудовище, – сказал Иэн Грэм.

– …но мне важно, что вы напишете о Фрэнсисе. Отдайте ему должное. Он был хорошим поэтом и необыкновенным человеком. – Она залпом допила джин.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – тихо спросил журналист.

Маб так резко повернулась, что чуть не соскользнула с табурета. Он поймал ее за руку, не давая упасть, и Маб будто током ударило. Господи, как же она соскучилась по рукам Фрэнсиса. По его пальцам, переплетенным с ее пальцами, по его ладони на ее талии. Так много из ее былого оцепенения сгорело, пока она валялась в лазарете… Теперь по ночам она лежала без сна, обнимая себя и пытаясь притвориться, что это руки Фрэнсиса, сгорая от желания, чтобы кто-то снова ее обнимал. «Останьтесь со мной», – чуть было не сказала она. Отчаяние ударило ее как молния: повести этого незнакомого мужчину в какую-нибудь съемную комнату, пусть делает с ней все что хочет, если только позволит ей не открывать глаза и представлять себе, что он – Фрэнсис. Но она тут же оттолкнула эту мысль, устыдившись так, что ее едва не вырвало. Иэн Грэм попросил у бармена стакан воды с лимоном и подвинул к ней:

– Выпейте до дна. – Он сидел молча, пока она пила, потом встал. – Я получил все, что мне требовалось. Позволите подвезти вас на вокзал, миссис Грей?

– Мне надо встретиться с подругой… мы вместе возвращаемся в Бакингемшир.

Он помедлил, явно не желая оставлять ее одну, но Маб уже протягивала ему руку:

– До свидания, мистер Грэм. Буду ждать вашей статьи в печати.

Он почтительно притронулся к шляпе и ушел. «Интересно, – подумала она, – куда его теперь пошлют, с какого окропленного кровью побережья, из какого разбомбленного города он напишет свой следующий репортаж?» А потом заказала еще стакан джина и стала думать лишь о Фрэнсисе и Люси.

После трех стаканов она уже едва держалась на ногах и с большим трудом нашла кабинет врача. Бетт пришлось почти тащить ее домой.

Глава 54

Письмо Озлы к доброму самаритянину из «Кафе де Пари»:

Не знаю, зачем я продолжаю писать Вам в пустоту. И посылать эти письма (сколько их уже – пять? шесть?) в никуда или, по крайней мере, на адрес Вашей квартирной хозяйки… Словно опускаешь письмо в бутылку и бросаешь в море: неизвестно, кто его прочтет и прочтет ли хоть кто-то. Может, оно и к лучшему, если никто не прочтет, слишком уж искренне я излила душу.

Счастливого Вам Рождества, мистер Корнуэлл, где бы Вы ни были.

Озма из страны Оз

Редкое дело, но на этот раз, вплывая в увитые плющом двери «Клариджа», Озла была в хорошем настроении. Последняя шифровка, которую она перевела, перед тем как бежать на поезд, оказалась сообщением для немецкого миноносца у берегов Норвегии: «Прошу сообщить обер-лейтенанту В. Брайсбаху, что его жена родила сына».

«Поздравляю, обер-лейтенант, – с улыбкой подумала Озла. – Надеюсь, вы останетесь в живых и увидите, как растет и взрослеет ваш сын». Как-никак Рождество – наверняка в такое время дозволяется пожелать добра не только своим, но и врагам. Озле хотелось, чтобы обер-лейтенант Брайсбах вырастил сына в таком мире, где мальчику не придется вступать в гитлерюгенд, и уж на это вполне можно было рассчитывать. Вот-вот настанет 1944 год. Теперь-то точно имело смысл надеяться на начало конца.

– Насколько я понимаю, вас можно поздравить, мисс Кендалл, – приветствовал ее швейцар. – Я слышал радостное известие о вашей матушке.

А, ну да, четвертый по счету отчим. Радость, мягко говоря, сомнительная, даже подумать странно.

– А сегодня она у себя?

– Боюсь, что нет. Пантомима в Виндзоре…

Озла вздохнула.

– Мистер Гиббс, а вы не могли бы подыскать мне подходящего спутника на ее свадьбу в следующем месяце?

Когда-то, давно, Озла просто пошла бы с Маб. Маб идеально составила бы компанию подруге на шикарной лондонской свадьбе – уж она-то вынесла бы суждение каждому платью, поиздевалась над каждой кошмарной шляпкой… Но вот уже год, как Озла почти не встречалась с Маб, лишь иногда видела ее на другом конце столовой. При воспоминании о другой свадьбе улыбка сбежала с лица Озлы: Маб и Фрэнсис, в этом самом отеле, такие счастливые, что люди останавливались, пораженные их сияющими лицами.

«Как же я скучаю по моей подруге…»

– А разве принц Филипп не будет вас сопровождать, мисс Кендалл?

– Сомневаюсь.

Ведь Филипп перестал ей писать уже какое-то время назад… Пытаясь вернуть себе хорошее настроение, Озла пожелала мистеру Гиббсу доброй ночи и не спеша направилась наверх. Если мамули тут нет, тогда, по крайней мере, можно переночевать в ее апартаментах и поработать над следующим номером ББ. После Ковентри Озле было нелегко выдерживать привычный легкий тон своих заметок. Шутки получались кусачими. Впрочем, если подумать, так и надо; юмор может смешить и ранить одновременно. Кто знает, вдруг после войны Озла Кендалл прославится как великий сатирик.

Да ну, кого она обманывает? Когда смешные рассказики о повседневной жизни сочиняет мужчина, это называют сатирой. Когда женщина делает ровно то же самое, это называют легковесной писаниной.

Нахмурившись, Озла вышла из лифта, завернула за угол и… врезалась прямо в Филиппа.

– Ой! Э-э-э….

– Простите… Оз, неужели это…

Они остановились. «Господи, столько времени прошло», – подумала Озла, стараясь не слишком явно пожирать Филиппа глазами и, несмотря на это, едва удерживаясь от смеха. Филипп выглядел невероятно высоким и загорелым и еще больше обычного походил на викинга, но при этом был облачен в купальный халат и домашние туфли. Никакой викинг не смог бы чувствовать себя непринужденно, застигнутый в подобном облачении. Он засунул руки в карманы, не зная, куда деваться от неловкости.

– Ты хорошо выглядишь, принцесса.

– А я и не знала, что «Уоллес» вернулся в порт.

– Ну да… Я бы остановился у Маунтбеттенов, да только у них полон дом гостей на Рождество.

Они еще какое-то время стояли, уставившись друг на друга. Филипп выглядел не особо приветливо; его лицо напряглось, и Озла вспомнила, что видела его таким в тех редких случаях, когда он по-настоящему гневался. «Ты прав, если сердишься, – подумала она. – Я тебя бросила – из лучших побуждений, но ты-то этого не знаешь». Однако вслух ничего подобного произнести было нельзя, и она принялась болтать о другом.

– Я просто заскочила, чтобы сделать матери сюрприз. Но ее, конечно, не оказалось дома – а я-то отказалась от похода в кино с близняшками Глассбороу! Всегда хотела сестру-двойняшку, но, с другой стороны, учитывая, как эти девчонки вечно хихикают на два голоса, я бы все равно ни слова с экрана не услышала. – Она остановилась, чтобы перевести дух. – А ты как?

– Да вот немного приболел, грипп. Но уже почти прошло.

Приглядевшись, она убедилась, что так и есть – лицо под загаром раскраснелось, на лбу капельки пота.

– Я выглянул за носовыми платками, рассыльный их принес, – пояснил он.

Филипп наклонился, поднимая с порога пачку платков, и Озла заметила, что он покачнулся.

– Эй, полегче, господин моряк. – Она положила ладони ему на плечи, помогая выпрямиться, и тогда его руки машинально обвили ее талию.

На секунду оба замерли на каком-то расстоянии друг от друга, причем на лице Филиппа ясно читалось: «Не хотелось бы заразить тебя гриппом».

Но Озле было все равно. Она притянула его голову к себе, и вот они уже целуются, прижавшись к двери. Его рот оставался жестким, гневным, но руки, обнимавшие ее, казались такими мягкими, как будто он невольно таял от прикосновения к ней. И еще он горел в жару.

– Ты болен, – сказала она, прерывая поцелуй.

– Не настолько, чтобы не заметить, как хорошо от тебя пахнет.

Похоже, это у него вырвалось случайно, и он тут же нахмурился и откинулся назад. Озла тоже отодвинулась, вспомнив, где они находятся. Ни одна лондонская гостиница не позволила бы девушке пройти наверх вместе с мужчиной без предъявления свидетельства о браке… но сейчас они вдвоем, за его спиной дверь в номер, и никто их не видит.

– Сегодня вечером меня ждут на королевской пантомиме в Виндзоре, – пробормотал он. – Ставят «Аладдина», там играют сами принцессы.

– Никуда ты не пойдешь. – Озла пощупала его лоб. – Иди в номер.

Она распахнула дверь и шагнула вслед за ним. Номер оказался скромным по меркам «Клариджа» – ничего похожего на апартаменты ее матери. В углу валялся вещмешок Филиппа, постель была измята, как будто он долго на ней метался и ворочался.

– Марш в кровать, – скомандовала Озла, сбрасывая туфли. – Я буду за тобой ухаживать.

– Как сестра милосердия ты никуда не годишься, принцесса.

– Как пациент ты совершенно невыносим, господин моряк. Давай, суй градусник под язык.

– Похоже, ты этим наслаждаешься, – пробормотал он с таким видом, будто готовился перекусить градусник пополам.

– Так и есть!

Озла забралась в изножье кровати и положила его ступни себе на колени. Пальцы ног у него были длинные, тонкие, и ей подумалось, что, глядя на них, нетрудно потерять голову.

– Наверное, просто продуло где-то…

– Ты, должно быть, из тех ребят, которые говорят: «А, просто ногу подвернул», когда кость уже торчит наружу, да?

Похоже, он обиделся.

– С чего ты взяла?

– Просто догадалась.

Филипп уставился в потолок. Градусник торчал вертикально.

– За мной никогда раньше не ухаживали во время болезни. Не по-настоящему…

– То есть за исключением прислуги и школьных медсестер с холодными руками вроде мокрых рыбин? – Озла помолчала. – За мной тоже.

Она принесла ему стакан воды. «А ведь мне это нравится». Может, дело было в неожиданно домашней обстановке – все так привычно и в то же время странно. Ее опыт близкого общения с мужчинами предполагал, что они всегда куда-то шли вместе – кататься на автомобиле, на танцы, в кино. А это была простая естественная повседневность – ходить босиком по комнате Филиппа, чувствовать себя как дома…

– Лежать, – приказала она, видя, что он пытается встать, и вернула его в горизонтальное положение.

– Ты меня тиранишь, – пожаловался он, выплевывая градусник.

– Верно, милый, и уже виден результат – температура у тебя упала. Ты не очень хорошо себя вел, но, думаю, мы можем себе позволить откупорить шипучку.

Она настояла, чтобы он заказал в номер не только куриный бульон, но и бутылку шампанского. Общеизвестно, что шампанское полезно для больных!

– А ты уже сколько дней в городе? – спросила она, хлопая пробкой.

Он пристально посмотрел на нее:

– Собираешься спросить, почему я тебе не позвонил?

Она долила шампанского в чайные кружки.

– Я знаю, почему ты не позвонил.

Воцарилось неловкое молчание.

Он с усилием приподнялся на локте:

– Ты встретила кого-то другого, Оз? Потому и перестала мне отвечать?

– Никого я не встретила, что за вздор.

– Тогда почему ты меня бросила?

«Я тебя защищала».

– Я подумал, что ты, наверное, решила отстраниться, – сказал он после паузы. – Чтобы постепенно все остыло. Не могу сказать, что меня это обрадовало, но оно, наверное, к лучшему.

– Почему? – вопросительно посмотрела на него Озла, но он лишь пожал плечами. – Филипп, я не пыталась отстраниться… Просто год выдался совершенно кошмарный. На моих глазах муж и сестренка моей лучшей подруги погибли во время бомбежки, в чем она винит в том числе и меня. – Озла и сама продолжала себя винить, ведь это она отпустила руку Люси. – Так что ее я тоже потеряла. Да еще и на работе круглый день печатаю донесения с фронта, а там встречаются чудовищные подробности.

Ей даже не особо пришлось врать, она просто умолчала о паре вещей – например, о том, как она безрезультатно месяцами искала бумаги, которые то потерялись, то вроде не терялись вовсе, и как где-то в БП бродит вор или шпион – то ли настоящий, то ли плод ее воображения… В этом Озла по-прежнему не была уверена. Только и оставалось, что держать ухо востро. По крайней мере, пока, похоже, никакие другие документы не пропали.

– В общем, я впала в жуткое уныние, – закончила она, – и мне не хотелось тебе писать, когда в голову не лезло ничего веселого, и чем дольше длился этот минор, тем труднее было снова до тебя дотянуться. – Озла тронула его за руку. – Прощаешь?

– У меня тоже выдался плохой год, – сказал он тихо.

Озла помедлила. «Держи дистанцию. Так будет лучше для него».

Но она не могла оставить Филиппа вот таким – в жару, одинокого, застрявшего на Рождество в заурядном гостиничном номере. Кроме того, с тех пор как она приняла решение отдалиться от Филиппа, произошло много чего – она видела, как Маб потеряла Фрэнсиса, видела, как та пылает гневом и горем, потому что им не досталось больше времени вдвоем, больше любви, больше всего прочего…

Озла легла на кровать рядом с Филиппом, ее нога, обтянутая чулком, касалась его ноги.

– Расскажи.

Они смаковали шампанское, а рассказ складывался медленно – то шел, то не шел. Как ему плавалось по Атлантическому океану с конвоем – сначала туда, потом обратно; как их бомбили пикирующие «певуны»[76] по всему Средиземному морю, когда «Уоллес» направили поддерживать высадку союзников на Сицилию.

– Помню одну ночь в июле… – сказал Филипп. – Луна светит ярче некуда, светло как днем. След за нами оставался сверкающий, как Дорога из Желтого Кирпича. Судно уже подбили один раз, и все понимали, что они вернутся, чтобы уж наверняка отправить нас на дно. Надо было выкручиваться, причем быстро. Не знаю, почему капитан прислушался именно ко мне, но вышло так. Мы сколотили большой плот из досок и деревянных ящиков, сложили на него горой всякий мусор, воткнули по дымовому бую с обоих концов и запустили на воду, а сами быстренько понеслись подальше в противоположном направлении и отключили «Уоллес» полностью – двигатели, свет, абсолютно всё. А потом сидели тихо в темноте, надеясь на одно: фрицы решат, что мы уже утонули, и тот плот с обломками и дымом – все, что от нас осталось…

– Позволь угадаю – они попались на удочку? – сказала Озла, когда он замолчал. – Иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

– Попались, и еще как. Мы слышали, как над головой воют бомбардировщики, целясь в наш плот, чтобы потопить окончательно. Эти скоты думали, что бьют по морякам, которые цепляются за обломки…

– Но там никого не было. Мне кажется, вы спасли своих матросов, господин лейтенант.

Он снова пожал плечами.

– Клянусь, за ту ночь я постарел лет на пять, Оз.

– Пять лет… – Озла повернулась, и он прижал ее к своей груди, натягивая на обоих одеяло. – Мы, кажется, именно пять лет как познакомились?

– Четыре.

– Всего-то?

– В конце тридцать девятого в баре внизу. Помню тебя в спецовке – ни дать ни взять Уинстон Черчилль, только хорошенькая.

– Господи, в то время я ничего не знала о жизни.

– Да и я тоже. Думал, на войне будут сплошь приключения.

Они лежали молча, переплетясь ступнями и крепко прижавшись друг к другу в сумраке комнаты. Засыпавшей Озле это место снова показалось домом.

Посреди ночи она проснулась. Теплая грудь Филиппа больше не прижималась к ее спине, вместо нее она ощутила что-то мягкое.

– Зачем ты втиснул между нами подушку? – зевнула она.

– Потому что меча у меня при себе нет, – пробормотал он, почти не просыпаясь.

– Чего?

– Меча… это старая история. Рыцарь кладет меч в кровать, если спит рядом со своей дамой. И тогда она может быть уверена, что он не нарушит границ.

– А что, если она сама этого хочет?

Ответа не было.

Озла выскользнула из постели и начала расстегивать крючки на своем сером шерстяном платье. Они еще не задергивали светомаскировочных штор, луна бросала в комнату узкую серебристую полосу. Филипп сел на кровати – должно быть, во сне у него поднялась температура, поскольку он сбросил рубашку и одеяло, накрыв поднятые колени одной лишь верхней простыней[77]. Она впервые видела его без рубашки, и… да уж, оно того стоило.

– Оз, – сонно произнес он, когда она начала стягивать чулки, – мне лучше пойти спать на диване.

– Ничего подобного вы не сделаете, господин моряк. У тебя еще не совсем прошел жар.

– Я ведь не каменный, знаешь ли. – Он показал на ее атласную комбинацию. – А от подушки не так уж много толку…

– Послушай, я не намерена спать в шерстяном платье и ложиться на этот треклятый диван тоже отказываюсь наотрез.

Она забралась обратно в постель под громкий стук собственного сердца.

– Да ты просто чертовка, – проговорил он из темноты, дотрагиваясь до нее. Его кожа была горячей, и Озла тоже зажглась от этого пламени, задыхаясь, заставляя его задыхаться, когда они вдвоем метались и перекатывались на накрахмаленных простынях. – Держись за меня, – сказал он в какой-то момент, и его руки и губы скользнули у подола ее комбинации и совершили нечто… Озла не знала, как это назвать, и вообще не знала, что такое бывает, но в конце она обмякла как тряпочка и с трудом переводила дыхание; она вцепилась в его широкие плечи, как в край скалы… А потом почувствовала, как Филипп улыбается, уткнувшись в нее лицом: – Вот теперь ты наконец-то со мной общаешься, принцесса.

– Мне кажется, общение должно быть обоюдным, – простонала она и нашла пару способов добиться от него ответа, позволяя его рукам и сдавленным ругательствам руководить собой.

Но потом они затормозили, держась друг за друга и тяжело дыша, тело к телу, лоб ко лбу. Джентльмен никогда не заходит дальше определенных действий с девушкой, если только не предполагается, что их отношения будут вскоре оформлены должным образом. В прошлом, подойдя к этой черте, Филипп не настаивал на большем, но ведь раньше им и не выпадало случая остаться наедине вот так, когда можно делать все что хочется. И Озла догадывалась, что сегодня сумела бы преодолеть его возражения. Жар затуманил ему голову, и он вполне мог поступить опрометчиво – если она отбросит принципы и заведет его туда, где он забудет обо всем на свете.

Но ведь он на ее месте не стал бы настаивать – если бы это она сейчас лежала, обессилев от жара и готовая забыться.

– Оз, – сдавленно произнес он, – лучше верни подушку на место.

Озла уткнулась лбом в его плечо.

– Так не хочется вести себя порядочно…

– Ох, и мне тоже, – прохрипел он.

Они заставили себя лечь как и раньше: подушка целомудренно втиснута посередине, голова Озлы на его плече.

– А ведь мы могли бы этим заниматься когда только хочется, – сказала в темноту Озла. – Ничто нам не мешает стать чем-то большим друг для друга.

Никогда она еще так прямо этого не говорила, даже не намекала. «Прекрати называть меня принцессой, я не принцесса – но могла бы стать ею. Если бы ты того пожелал».

Но он уже провалился обратно в царство снов.

Спали они допоздна, а к обеду его жар совершенно прошел, и он уселся на кровати, требуя горячих гренков. Они заказали еду в номер и поели в постели.

Озла со вздохом посмотрела на часы:

– Мой поезд отходит через час.

– А у меня больше нет предлогов, чтобы пропустить рождественскую пантомиму в Виндзоре.

Она смахнула крошку с его губы.

– Не представляю тебя на детской пантомиме.

– Это не просто пантомима. Принцессы устраивают ее каждый год для узкого круга, чтобы собрать деньги для тех, кто на фронте. – Он улыбнулся. – Лилибет вечно приходится играть мужские роли, так как Маргарет неизменно желает быть принцессой.

– Она уже и так принцесса. Неужели нельзя хоть однажды сыграть кого-то другого?

– Ты просто не знаешь Маргарет. – Филипп уставился на свою тарелку, кроша пальцами последний кусочек гренка. – Оз… ты так толком и не ответила на мой вчерашний вопрос. – Он поднял глаза. – О том, почему перестала мне писать.

– Я сказала…

– …много всего туманного о том, какой ужасный у тебя выдался год. Но это не ответ. – Он пристально смотрел на нее. – Я ведь тебя знаю. Каким бы ужасным ни был год, Озла Кендалл только поднимает выше голову и продолжает веселиться. Так что же все-таки произошло?

Она не смогла прямо взглянуть на него.

– Тебе придется поверить мне на слово, Филипп.

– А ты станешь мне писать, когда я опять уйду в море? Встречаться со мной, пока я еще в городе?

«Не уверена, что это разумно», – подумала Озла. На этот раз они столкнулись случайно, но если их снова начнут регулярно видеть в городе вместе, ее могут опять вызвать на ковер и задать новые вопросы. «Отдайте нам его письма. Сообщите нам, общается ли он со своей семьей. Скажите нам, о чем он говорит в постели…» А принесенная ею присяга означала, что ей придется это сделать.

Она молчала, и лицо Филиппа снова замкнулось.

– Что ж, спасибо, что побыла сестрой милосердия, принцесса.

– Я подумал, будет лучше, если ты узнаешь об этом от друга, – сказали на том конце телефонного провода.

– Дэвид, объясни ради бога, что ты несешь?

На дворе канун Нового года, и Озла сочиняла для ББ острую сатиру на рождественское ревю театрального кружка Блетчли-Парка, когда квартирная хозяйка позвала ее к телефону. К удивлению Озлы, звонил приятель Филиппа Дэвид Милфорд-Хейвен.

– Я в курсе, что Филипп поехал провести Рождество в Виндзоре после пантомимы. Об этом даже в газетах писали, – сказала Озла в трубку.

– Ну да, только газеты не в курсе, что они с принцессой Елизаветой поладили лучше некуда. Шарады в семейном кругу после обеда на другой день, танцы под граммофон…

– И что с того? Филипп и Лилибет уже сто лет как переписываются. Подумаешь, шарады. В такое играешь с малышкой-сестрой.

– Не такой уж малышкой, в апреле ей стукнет восемнадцать. Серьезная, намерена служить в Женском вспомогательном территориальном корпусе, голубые глаза, прелестные ножки. На них, кстати, Филипп нагляделся от души, пока она носилась по сцене в трико.

– Прямо вижу, как у тебя слюнки текут, – поморщилась Озла.

– Я серьезно, Оз. Все Рождество наша принцесса таращилась на Филиппа, как будто он сошедший с небес Господь Бог, а он, между прочим, тоже глаз не отводил. Не сегодня-завтра поползут сплетни; вот я и подумал, что ты предпочла бы услышать об этом от меня.

– Так ты звонишь по доброте душевной? Как мило с твоей стороны.

– Как насчет коктейля в «Четырех сотнях»? Только ты да я…

Озла бросила трубку и постояла в коридоре, глядя на собственные ноги – довольно плотные, они бы неважно смотрелись в трико.

Принцесса Елизавета. Будущая королева Англии. И Филипп? Он называет ее кузиной Лилибет. И считает ребенком.

– Озла! – донесся из-за калитки голос Бетт. – Автобус пришел!

– Иду!

На работе она весь день отгоняла от себя мысли о принцессах с большими голубыми глазами.

Глава 55

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ЯНВАРЬ 1944 ГОДА

Знаете, что хуже всего в полной засекреченности БП?

Опасение, что вы выболтаете ценные сведения, одурманенные наркозом у дантиста? Или, может, неприятное чувство, когда снова и снова приходится лгать друзьям? Нет. Согласно неофициальному опросу, проведенному ББ, хуже всего – когда приходится прикусить язык, потому что кузина Бетти в очередной раз шипит поверх рождественского гуся: «По крайней мере, мой муж/брат/отец носит военную форму, не то что твой!»

Бетт сидела в кабинке для прослушивания, надев наушники и опустив подбородок на сложенные руки. Сегодня она не рассчитывала увидеться с Гарри, это был день рождения Кристофера, дома у Гарри ожидались гости – сверстники мальчика, и Бетт получила ключ от музыкального магазина Скопелли в личное пользование. Сейчас в ее уши лились параллельные линии баховской мелодии, четкие, пульсирующие, и под опущенными ресницами Бетт увидела тот новый шифр. Шифр, над которым Дилли трудился перед смертью.

Бог знает, что за донесения передавали Советы посредством своей захваченной «Энигмы» и с какой целью. Скорее всего, это были пробные сообщения, но Бетт интересовали не они, а сам шифр. Похоже, его создали с помощью трехроторной немецкой армейской «Энигмы», но чем-то он отличался от других. Дилли был прав, когда говорил о закручивающейся внутрь спирали: шифр будто сопротивлялся, когда его пытались расклинить.

– Зачем тратить на это время? – спросила ее Пегги в одну сравнительно свободную ночную смену вскоре после Нового года. – У нас тут сколько угодно свежих нераскрытых сообщений, если ты вдруг заскучала от безделья.

В отделе Нокса всегда стояла корзинка с сообщениями, которые пока не удалось взломать. Ими занимались, когда не было других дел, но теперь времени на это почти никогда не оставалось, поскольку готовилась высадка союзников во Франции.

– Нет, серьезно, зачем нам тратить время на старые бумаги Дилли? – с недоумением повторила Пегги.

– Затем, что это была его последняя работа.

С тех пор как Бетт привезла эти бумаги из Коурнс-Вуд, она возвращалась к ним, как только удавалось выкроить свободную минуту. Она терпеливо перебирала все приемы, которые только знала, – пока что безрезультатно, но это не погружало ее в неизбывную тоску и отчаяние, которые пережил Гарри во время неудач с кодом немецких подлодок. Сейчас в отделе эти отложенные донесения не считались слишком важными. Оттого что Бетт не удавалось взломать этот шифр, никто не погибал в ледяных водах Атлантики. Просто головоломка, одна из многих. В последнее время ей снилось, как роза распускается строчками из «Энигмы», которые потом сами закрываются, словно цветок, сворачивающийся в бутон.

Она переворачивала пластинку, когда дверь магазина с треском распахнулась и ворвался Гарри – лицо темнее тучи, руки сжаты в кулаки. Бетт сняла наушники.

– Что-то с Кристофером? Его день рожденья…

Гарри так хлопнул дверью, что рама затряслась.

– Мое приглашение на праздник было отозвано.

– Что?

– Кристофер попросил меня не присутствовать. Сказал, что друзья станут его дразнить, потому что только у него отец не носит военную форму.

«Вот маленький паршивец!» – подумала Бетт, но сдержалась и не произнесла это вслух. Она надеялась, что Шейла отшлепала сына за такое.

– Шейла ему сказала пару теплых, – добавил Гарри, будто читая ее мысли.

– И правильно, – кивнула Бетт. – А тебе все равно надо было остаться.

– Это ведь его день рожденья. – Гарри нервно ходил из угла в угол. – Он не закатил истерику, не старался быть жестоким. Но мальчики в этом возрасте… Те, с которыми он ходит в школу… Они играют в войну и хвастаются, чей отец убил больше фрицев. Кристофер уже и без того «черномазый» и «калека», – он будто выплюнул эти слова, произнеся их с безжалостной четкостью, – а значит, любой задира, который решил поразвлечься, не отказывает себе в удовольствии. И даже своим отцом Кристофер не может гордиться.

– Нет, может, – возразила Бетт.

– Он понятия не имеет, чем я занимаюсь.

– Шейла тоже не в курсе, но сознает ведь, что это важно.

– Кристоферу всего шесть. Он знает одно: другие мальчики его мучают, потому что его отец трус. А я не могу его защитить. И когда он спрашивает, почему я не воюю, мне нечего ему ответить. – Гарри упал на стул рядом с Бетт. Его лицо было мрачным. – На вас, женщин из БП, никто не смотрит косо, потому что вы не в форме. Вас не останавливают на улице незнакомцы, чтобы спросить, как вам не стыдно показываться людям на глаза, когда другие здоровые парни гибнут каждый день. Мужчины не толкают вас на улице, не говорят: «Тебе не место в этой стране, ты даже сражаться за нее не захотел».

– Мне позволяют служить в БП лишь потому, что идет война, – напомнила ему Бетт. – И при этом мне не платят столько же, сколько тебе, Гарри. Так что не надо говорить, что мне легко.

– Я и не говорю, – огрызнулся он.

Она выдержала его яростный взгляд, и он потянулся к ней через стол, накрыл ее руку своей большой ладонью:

– Прости. Мне не следовало так ныть.

Бетт всмотрелась в его лицо.

– Дело ведь не только в Кристофере, правда?

Гарри опустил глаза на их соединенные руки, раскрывая веером ее пальцы.

– Знай я, что из-за работы в Блетчли-Парке никогда не смогу воевать, – что никому из нас, парней из БП, никогда не позволят записаться на военную службу, ведь есть риск, что мы попадем в плен, – не уверен, что я бы тогда согласился. И не я один так думаю.

– Ты жалеешь, что не пошел в пилоты и не погиб где-то над Кентом в тридцать девятом? – недоверчиво спросила Бетт. – Или что не был пулеметчиком и не попал в плен при Дюнкерке? Считаешь, тогда твой мозг принес бы больше пользы?

– Тот факт, что я умный, не должен ограждать меня от опасности. Я не говорю, что они не правы, не позволяя мне записаться в армию. Понятно, что секретность Парка важнее. Но жаль, что мне не представился случай сделать больше, чем я сделал.

– Хочешь сказать, что ты никак не повлиял на эту войну? Да подсчитай, сколько кораблей пересекли океан благодаря твоей работе с кодом подлодок. – Бетт помолчала. – Под огонь пулеметов можно бросить любого, но очень немногие способны взламывать шифры высшего уровня. На этой войне твой череп должен оставаться целым. И если другим суждено взлетать на воздух, то пусть уж они, а не ты.

– Неужели ты хочешь сказать, что мы лучше тех ребят, которые взлетают на воздух?

– Конечно, лучше. Лучше, чем многие из них. Ты. Мы. Это для Бога наши души не ценнее прочих, а для Британии наши мозги куда дороже.

Какое-то время Гарри смотрел на нее молча.

– Видит бог, я тебя люблю, Бетт, – сказал он наконец. – Но вот симпатизировать тебе иногда очень трудно.

– Что? – Она дернулась, как от пощечины.

– Наши с тобой мозги работают определенным образом, и потому мы приносим пользу. И – да, мы спасаем жизни. Но мне кажется, это какая-то чудовищная гордыня – смотреть свысока на спасенные нами жизни, потому что у тех людей мозги работают не так, как наши.

– Осознавать цену себе – это вовсе не гордыня, Гарри. А считать, что сражаться на поле боя – благороднее и эффективнее, чем расшифровывать планы противника, – ну это, я скажу тебе, просто глупо. Пусть мы и воюем карандашом на бумаге, но все равно воюем.

– Я знаю. Я понимаю, что эта борьба тоже чего-то стоит. Но она высосала из меня все. Я уже начал думать, что вот-вот попаду в камеру с войлочными стенами, а моему сыну эта война нацепила на спину мишень, и будь я проклят, если стану прикидываться, будто ни о чем не жалею. – Он отодвинулся от нее, встал и снова начал беспокойно вышагивать по комнате.

– Если бы не эта работа, у меня бы не было тебя, – проговорила Бетт, чувствуя, как холодеет. – Об этом ты тоже жалеешь?

Гарри остановился. Она видела, как напряжена его широкая спина.

– Нет, – сказал он тихо.

«Нет, но?..» – подумала Бетт.

– Иногда я тебе завидую. – Гарри повернулся к ней и оперся локтем о дверной косяк. – Тому, как ты плывешь себе вперед, день за днем, и не замечаешь ничего, кроме работы. Не понимаю, тебе вправду все равно? Или не все равно, но ты так сосредоточена на кодах, что все прочее просто перестает существовать, стоит тебе провалиться в кроличью нору.

– Все равно? В каком смысле?

– Например, насчет войны – какой она выглядит вне кода. Насчет подруг – я знаю, ты их любишь, но мало уделяешь им внимания…

– Неправда!

– Маб после каждой смены напивается до беспамятства в корпусе отдыха. Она уже едва держится. Черт побери, ты разве не замечала?

– Нет… – Маб была несчастна, ничего удивительного, но что значит «едва держится»? Маб, которая продолжала ежемесячно подстригать Бетт под Веронику Лейк, Маб, которая возила Бетт в Лондон за противозачаточным колпачком? – Я не догадывалась, – тихо произнесла Бетт.

– А я только что сказал, что люблю тебя, а ты и глазом не моргнула. – Он скрестил руки на груди. – Ты-то меня любишь, Бетт?

– Ты еще сказал, что тебе трудно мне симпатизировать, – возразила Бетт. – Это произвело больше впечатления, знаешь ли.

– Когда ты просто щелкаешь, как заводная машинка, совершенно не замечая никого вокруг, то да, не могу сказать, что мне такое нравится. Но это не значит, что я тебя не люблю. Люблю. И это никогда не изменится.

Бетт опустила глаза, пальцы теребили лежащие на столе наушники, она почувствовала, как ее лицо привычно заливает ярким румянцем.

– Я… Я не знаю, что ответить, – сказала она наконец. – И что с этим делать. Изменить мы ничего не можем, да я и не хочу ничего менять. Тогда зачем обсуждать?

Гарри подошел к ней, взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал.

– Бетт, – улыбнулся он, – ты не знаешь, что с этим делать, потому что речь не о тексте, записанном блоками по пять букв.

Глава 56

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ФЕВРАЛЬ 1944 ГОДА

Так называемый голландский джин, который подают в корпусе отдыха, не имеет абсолютно ничего общего ни с Голландией, ни с джином. Пить его можно разве что после худшего в вашей жизни дня. Вроде того, который недавно пережила редакция ББ, наткнувшись по работе на слова «zur Endlösung». Они относились к высылке евреев и означали «для окончательного решения».

Редакции ББ еще никогда не встречался этот термин, но ведь не нужно обладать таким уж богатым воображением, чтобы представить себе, о чем речь, не правда ли? [из уничтоженного черновика, который не читал никто, кроме автора. В номер пошел юмористический репортаж о шахматном турнире в Блетчли-Парке]

– Четыре месяца? Ох, помоги нам Господь.

– Говорят, все уже почти готово.

– Да уж хотелось бы надеяться…

Забрав чайный поднос и стопку докладов, Маб вышла из кабинета капитана Тревиса и закрыла дверь, оставив позади затихавшие звуки беседы. С начала года все только и говорили, что о предстоящей высадке союзников во Франции, а теперь Маб узнала и запланированное время операции – июнь или около того. Она также знала, сколько «ланкастеров» и «летающих крепостей» возьмут курс на Германию, чтобы разбомбить тамошние аэродромы перед вторжением.

Маб равнодушно подумалось, что она, пожалуй, лучше осведомлена о военных планах Великобритании, чем иные члены правительства. Избавившись от подноса, она пошла прятать под замок только что взятые у Тревиса папки. Важные документы не следовало оставлять без присмотра даже на мгновение. Маб знала, что в одном шкафу собраны донесения о покушениях на Гитлера, а также доклады о новых, улучшенных вычислительных машинах в БП, которые вроде бы способны взламывать шифровки «Энигмы» еще быстрее, чем «бомбы», – знала, но нисколько об этом не задумывалась. Напрягать мозги на ее новой должности не требовалось. Теперь она состояла при администрации: печатала, регистрировала и раскладывала по местам документы. Чисто секретарская работа, дававшая ей повод подниматься по утрам, но не требовавшая ни глубокого мышления, ни сосредоточенного внимания.

А вот и конец смены. Не прошло и десяти минут, как она уже сидела в корпусе отдыха со стаканом в руках. Быстро хлопнув две порции голландского джина, она заказала пинту светлого пива и стала не спеша его потягивать. Два напитка быстро, один медленно – вот нужный темп. Если напиться стремительно, то начнет рыдать в стакан, а если пить слишком медленно, не получится притупить боль настолько, чтобы уснуть. Два быстро, один медленно; повторять в течение четырех часов, пока не настанет время брести, пошатываясь, к служебному автобусу. Она в порядке. Всё в порядке.

Маб порылась в сумочке в поисках сигарет и, к своему удивлению, выудила ключи к тем самым шкафам, по которым она разложила последние за сегодняшний день документы. Значит, забыла отдать их охраннику в вестибюле. К счастью, у охранника есть своя связка, а по пути к автобусу она просто заскочит к нему и вернет эти. Покуда ключи остаются в Парке и не валяются где-нибудь без присмотра, ничего страшного.

– Королева Маб! Позволишь заказать тебе бокал чего-нибудь, прелестница? – спросил Джайлз. Его лицо немного расплывалось и двоилось, и это было приятно. – Может, есть интересные слухи? – Он понизил голос почти до шепота, хотя вокруг весело гомонили свободные от смены дешифровщики: одни выпивали, другие играли в настольный теннис, третьи засели за партию в бридж. – Тревис еще не ушел в запой? Все-таки такое напряжение, союзники вот-вот высадятся…

– О работе я тебе ни слова не скажу, Джайлз. – Даже после трех стаканов, почти утонув в своем горе и не выходя за пределы БП, Маб отреагировала как полагалось.

– Милая моя, я ведь интересуюсь сплетнями, а не служебными тайнами. А то «Блеянье Блетчли» в последнее время поскучнело, я прямо разочарован. Расскажи хоть ты мне, у кого там мозги взмылились, выбирая дату вторжения? И правда ли, что наш премьер через день орет в трубку насчет Монтгомери? О тайнах нам болтать нельзя, но о людях-то можно? Нет? Совсем? Ну тогда я сам тебе расскажу много чего. Близняшки Глассбороу присоединились к Безумным Шляпникам – ты их знаешь, брюнетки из Шестнадцатого корпуса. Господи, до чего же они раздражают. Беспрерывно хихикают. Если такова вся наша молодежь, то проще уж сдаться и вручить империю Гитлеру. Кстати, в этом месяце мы читаем «Холодный дом». Хочешь, сэкономлю тебе время, которое ты потратила бы на пятьсот страниц? Так вот, там постоянно холодно.

Маб вспомнила, как некогда продралась почти через все романы Диккенса из списка «100 классических литературных произведений для начитанной леди». А кстати, добралась ли она до сотни? Впрочем, теперь это уже не имело значения.

– …Нам тебя не хватает на Безумных Чаепитиях, – продолжал трещать Джайлз. – Без тебя Шляпники уже не те. Озла в последнее время слишком унылая, чтобы оживлять наши собрания, – ты слышала, какие слухи ходят об этом ее принце? А малышка Бетт, конечно, редкостная умница, но легкая болтовня – не ее сильная сторона. Правда, до какой-то степени занятно наблюдать, как они с Гарри чинно сидят напротив друг дружки, прикидываясь, будто это не они недавно занимались известно чем в бомбоубежище, что твои кролики. Неужели они думают, что кто-то еще не в курсе?..

Маб проглотила остатки выпивки и заказала еще. Ей начинало казаться, что голова как будто размягчается у висков. Она посмотрела мимо Джайлза и вдруг выпрямилась. В дальнем углу помещения сидел Фрэнсис – спиной к ней, но она безошибочно узнала его плотные плечи, волосы с легкой проседью… Она так стремительно вскочила с табурета, что чуть не упала.

– Извините… – пробормотала она, проталкиваясь мимо четверки, игравшей в бридж.

Это был Фрэнсис, он был жив, вот сейчас он обернется к ней с улыбкой и скажет, что Люси уснула в детской. Маб положила руку ему на плечо. Мужчина повернул голову – и оказался не Фрэнсисом. Ну конечно, это не он. Просто какой-то крепко сбитый краснолицый незнакомец, ничего общего с Фрэнсисом. Маб чуть не расплакалась. Она развернулась и поковыляла обратно к своему табурету. Попробовала снова забраться на него, но промахнулась.

– Эй, осторожно! – Джайлз схватил ее за плечо. – Что-то ты не очень крепко держишься на ногах.

Это проклятье преследовало Маб с Рождества: ей мерещилось, что она везде видит Фрэнсиса и Люси. Каждая худенькая девчушка, игравшая в мяч, превращалась в Люси; каждый мужчина с волосами цвета спелого каштана казался Фрэнсисом. Маб понимала, что рассудок ее обманывает, но удержаться от того, чтобы подбегать к этим незнакомцам, было свыше ее сил. Каждый раз она надеялась, вопреки всему. Жестокий, безумный рассудок. А уж мир какой жестокий и безумный! Отключить бы его…

Она допила пиво и посмотрела на Джайлза, растягивая губы в улыбке.

– Ну же, рассказывай дальше… – Она не стала слушать его, лишь продолжала кивать и пить, пока мир не превратился в сплошные искры и всполохи.

Маб проснулась от того, что солнце било прямо в глаза. Она села на кровати и оглядела незнакомую комнату. Простыня сползла с ее обнаженного тела. Голову пронзила боль. И тут она поняла, что рядом с ней на постели растянулся Джайлз.

– Да не надо драпать отсюда, словно спешишь на последнюю шлюпку с «Титаника»!

Маб выпрямилась, ощутив, как в животе перекатывается волна тошноты, и принялась собирать свою разбросанную по полу одежду. Спальня явно принадлежала Джайлзу – он был одним из немногих счастливчиков, которых поселили в «Бараньей лопатке».

Сам он сейчас сел на кровати – рыжие волосы стоят торчком, покрывало подтянуто до пояса. Маб снова почувствовала, как в желудке вертится мерзкий ком.

– Я не опоздала на смену? – Невеликий, наверное, повод для гордости, но все же сколько бы раз она, дотащившись домой полупьяной, ни валилась в постель, однако еще ни разу не позволила себе опоздать из-за этого на работу. Она нарушила все свои обещания Люси, она нарушила все свои обещания Фрэнсису, но она не нарушила присяги, которую принесла своей стране. – Джайлз?

– Еще и шести нет. – Он потянулся к ночному столику за пачкой «Житан».

Можно бы облегченно вздохнуть, но не от одной этой заботы ей так скрутило желудок.

– Мы… – начала она, все еще прижимая к себе одежду, чтобы прикрыть наготу. Похоже, Джайлз остался в подштанниках, но она и так едва заставляла себя на него смотреть, где уж там изучать, в чем он. – Мы с тобой не?..

Она не могла вспомнить ничегошеньки после того момента, когда он помог ей выйти из ворот БП.

– Нет, мы с тобой не. – Он чиркнул спичкой. – Ну хоть попытайся не выглядеть настолько шокированной! Прошлой ночью ты была не прочь, да и я, признаюсь, тоже, но стоило тебе рухнуть на матрас, как ты полностью отключилась. Когда я ложусь в постель с женщиной, я не требую от нее заверений в вечной любви, но все-таки хочется, чтобы она была в сознании. Так что я накрыл тебя одеялом и сам тоже лег, чтобы соснуть. Я бы убрался на диван, как приличествует джентльмену, но, – он жестом обрисовал крохотную комнатку, – у меня его нет.

– С… спасибо. Прости, что доставила тебе неудобства, я… – Маб удалось натянуть комбинацию. В животе снова забурлило. «А что я еще натворила? Каким образом выставила себя на посмешище?» Такого с ней еще никогда не случалось, ни разу за долгие часы, проведенные за выпивкой в корпусе отдыха. И как она только умудрилась напиться и полезть к Джайлзу? Нашла к кому!

Но тут ее охватила паника совсем иного рода: она вспомнила о связке ключей из особняка и схватилась за сумочку.

– Джайлз, мои ключи…

– Успокойся, дорогуша. Ты настояла на том, чтобы оставить их у охранника главного корпуса, прежде чем мы сюда отправились. Напиться в стельку – пожалуйста, но проявить безответственность? Ни за что.

Маб облегченно выдохнула.

– Можно воспользоваться твоим умывальником?

Джайлз выпустил изо рта облако дыма.

– Чувствуй себя как дома.

Вода оказалась ледяная. Ее едва хватило, чтобы выпить полстакана и побрызгать немного на лицо и шею. Выпрямившись, Маб увидела себя в зеркале и отшатнулась. Сажа, которой она скрупулезно чернила ресницы вместо туши, темными слезами растеклась по щекам, волосы сбились в колтун. Она не была похожа на элегантную супругу Фрэнсиса Грея, в шикарных шляпках и безупречно начищенных туфлях. Она не была похожа даже на Маб Чурт, бойкую шордичскую девицу в штапельном платье, которая вознамерилась вытащить Люси из той дыры, в которой они обе родились.

– Во сне ты плачешь, – раздался за ее спиной негромкий голос Джайлза.

Маб и сейчас расплакалась, сгорбившись над умывальником.

– Нелегко же тебе пришлось. – Джайлз протянул к ней свою бледную руку в веснушках. – Не стесняйся. Прошлой ночью ты топила свои горести в выпивке, и я, честно говоря, тоже.

Как-то так вышло, что Маб забралась в кровать под его руку. Ее сотрясали рыдания. Джайлз дал ей носовой платок и принялся ненавязчиво болтать:

– Я ведь когда-то был страшно в тебя влюблен. Это закончилось, когда ты вышла за своего военного поэта, но не сказал бы, что после этого я стал удачливее, так как тут же потерял голову по другой женщине, которую мне тоже не получить. Вот я и подумал прошлой ночью, почему бы не забыть о ней в твоих объятиях, да только в объятиях теперь нуждаешься скорее ты. Бедняжка Маб… – Он обнял ее за плечи. Рыдания Маб затихали, но мучившая ее головная боль не прошла. – В каком-то смысле я тебе даже завидую, – продолжал Джайлз. – По крайней мере, твой Фрэнсис тебя тоже любил. А Бетт на меня вообще даже не смотрит, хоть ты тресни.

Маб понимала, что он не приравнивает тяготы своей безответной влюбленности к тому, что потеряла она. Просто пытается ее отвлечь, и за это она была ему благодарна.

– Джайлз, только не говори, что сходишь с ума по Бетт. – Маб нажала на глаза основаниями ладоней.

– С тех самых пор как меня перевели в ПОН, – подтвердил Джайлз. – В БП не узнаешь человека, пока не увидишь его за работой. А я прежде понятия не имел, чем Бетт занимается. – Он присвистнул. – Когда она по-настоящему втягивается, от нее, можно сказать, сияние исходит. Я привык считать себя довольно умным, но в этом отделе у всех либо оксфордский диплом первой степени, либо опыт перевода древнеегипетских папирусов. Мозги вроде моих рядом с Бетт – это как медный двухпенсовик против золотой гинеи. А вот Гарри, он крепкий, солидный фунт стерлингов. Ничего удивительного, что на меня она и не взглянула, а его заграбастала.

– Сочувствую, – выдавила Маб.

– Ничего, переживу. – Он пожал плечами. – Кроме того, если я немного потерплю, Гарри может убраться домой к жене, и тогда, как знать, вдруг Бетт обратит на меня внимание… Мечтать не вредно, да? А пока… – Джайлз положил окурок на стоявшее на ночном столике блюдце и дотронулся ладонью до ее щеки. – Ты хочешь кое-кого забыть, и я тоже. Теперь, когда мы оба протрезвели, может, попробуем?

Какая-то часть Маб хотела согласиться, только бы отвлечься от невыносимо нывшей головы. Но речь шла о Джайлзе, одном из немногих оставшихся у нее друзей, и он заслуживал кого-то получше женщины, которая собиралась просто зажмуриться и представить себе другого на его месте.

– Джайлз, я не могу.

Он улыбнулся и убрал руку.

– Тогда как насчет завтрака, моя королева?

Глава 57

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАРТ 1944 ГОДА

Поезда и вокзалы… Как важны они стали в войну. Сколько раз у нас разбивалось сердце, сколько раз мы возвращались домой, сколько восторга и страданий пережили на перронах, окруженные толпой, зажав билет во вспотевшем кулаке?

На этот раз ждать на перроне Юстонского вокзала пришлось Озле.

Мелькнули пепельно-золотистые волосы – и вот он, Филипп, проходит сквозь толпу своей свободной походкой. С Рождества он ей не писал и не предлагал встретиться – до сегодняшнего дня. Говорил, что дел по горло: его перевели на новый эскадренный миноносец класса «W» в Ньюкасле-на-Тайне…

«Ну что же, ничего необычного», – думала Озла, глядя, как он приближается. У нее тоже было дел по горло: надвигался июнь, а с ним и высадка союзников, так что переводчики в Четвертом корпусе трудились без роздыху. Но сколько она ни убеждала себя, что все в порядке, в памяти всплывал холодный голос Филиппа в «Кларидже»: «Ты так толком и не ответила на мой вчерашний вопрос. О том, почему перестала мне писать».

И еще голос Дэвида, друга Филиппа: «Они с принцессой Елизаветой поладили лучше некуда…»

Филипп остановился перед ней:

– Привет, принцесса. – Он изучил ее розовое платье с голубоватым отливом – то самое, в котором она была, когда они впервые здесь встретились, – остановил взгляд на своем морском значке, приколотом на корсаже, невольно улыбнулся, взял ее руку и поцеловал. – У меня в распоряжении лишь этот вечер. Завтра надо возвращаться в Ньюкасл – столько дел… Мне поручено присматривать за подготовкой «Уэлпа» к спуску.

– «Уэлп»?[78] Ну и имечко для боевого корабля.

– Судно хорошее, быстрое… – Он начал вдохновленно описывать корабль, используя технические термины и помогая себе жестами. Озла знала, что ему не терпелось вернуться в море. Мужчины вроде Филиппа просто созданы для того, чтобы плавать по бурному океану, уворачиваясь от пуль, а не сопровождать дам по Лондону. – А как у тебя? – Он просунул ладонь Озлы себе под локоть и потянул ее назад, под прикрытие стены. Только что с грохотом прибыл очередной состав, на перрон спрыгивали солдаты с вещмешками, спускались издерганные матери, распекая детей. – А ты чем занимаешься на своей скучной службе, Оз?

«Ну, например, вчера мы от души посмеялись над герром Гитлером, – могла бы ответить ему Озла. – Похоже, он отказался от мысли, что высадка союзников состоится во Франции. Он думает, что это произойдет в Норвегии, – правда, смешно, Филипп? Если даже бывшим дебютанткам понятно, что союзникам не пробиться через штормящее Северное море, а затем не взобраться по скалистым берегам на сушу, то, казалось бы, уж верховный предводитель Рейха, задуманного на тысячу лет, должен дотумкать до такого. Но он ни о чем не догадался, и теперь над ним заходится от смеха полный корпус женщин. Вот примерно так прошла моя неделя. Правда, забавно?»

– Да как обычно, ничего интересного! – Озла сжала руку Филиппа. – А вот тебе, похоже, есть что рассказать, если верить твоему дружку Дэвиду. Он мне позвонил после Рождества и сообщил, что бедняжка Лилибет втюрилась в тебя по уши. Надеюсь, ты не разбил сердце нашей принцессы. – Она постаралась говорить тепло и иронично, ожидая, что и он посмеется в ответ.

Но Филипп не рассмеялся, а лишь взглянул на нее.

– Да, я все думал, дошли ли до тебя слухи, – произнес он уже с совсем другим выражением на лице.

– А у них есть основания?

– Нет. Оснований нет.

– Тогда что же?.. – Озла не знала, как закончить фразу. Они стояли на перроне и молчали. Сколько раз за эти годы они поджидали здесь друг друга? – Филипп, я не ревную. Хотя, думаю, именно на это и рассчитывал Дэвид – иначе зачем звонить девушке друга и рассказывать ей, что все Рождество напролет с этого самого друга не спускала глаз семнадцатилетняя девчонка в трико?

– Елизавета еще слишком юная. Рано строить для нее матримониальные планы, – отрезал Филипп.

– Матримониальные планы? – Сердце Озлы неприятно застучало. – И кто же их строит?

Пауза.

– Я бы предпочел закрыть эту тему, Оз.

– Да я ведь не пытаюсь лезть в… королевские дела, – проговорила она. – Но ты дал мне вот это, – она дотронулась до его морского значка у себя на груди, – и за последние четыре года не раз и не два говорил, что любишь меня. Пусть наши отношения и шли не лучшим образом в последнее время, мне кажется, у меня все же есть право знать, что твое имя возникает в чьих-то матримониальных планах относительно третьего лица.

– Не возникает. Еще слишком рано для такого, – отмахнулся он.

– Какая прелесть. – Значит, что-то там действительно есть, не просто досужие сплетни. Озла медленно выдохнула. – Так что же, мне подождать год-два и снова спросить? Тогда тоже будет слишком рано? Или уже слишком поздно?

– Озла, давай оставим этот разговор. Пойдем поужинаем морским языком и шампанским в «Савое».

– У меня пропал аппетит.

Они стояли, уставившись друг на друга. Перрон почти опустел; толпа, вывалившаяся из последнего поезда, рассеялась, а пассажиры следующего состава еще не подошли.

– Я отказываюсь обсуждать это здесь, – сказал Филипп, и Озла уловила нотку августейшего презрения, которая так редко пробивалась в его голосе, – презрения к тому, чтобы затрагивать на людях любую мало-мальски личную тему.

– Более приватной обстановки, чем эта, нам не получить, ваше высочество, поскольку номера в «Кларидже» на этот раз у нас нет. Так что сделай одолжение, объясни, что происходит между тобой и дражайшей кузиной Лилибет.

Он с силой сунул руки в карманы.

– Она ко мне привязана, – признал он наконец. – Еще с тринадцати лет.

– Просто глупенькая девчачья влюбленность.

– Она вовсе не глупенькая. Вообще-то она очень серьезная. Даже строгая. И знает, чего хочет.

– А хочет она тебя. И теперь, когда ей уже почти восемнадцать («Столько было мне, когда я с тобой познакомилась»), окружающие начинают прикидывать, за кого же она выйдет замуж в один прекрасный день.

– Ну да, наверное. Слушай, Оз, я вообще об этом не думал, – раздраженно произнес он. – И теперь не думаю. Мне надо сосредоточиться на корабле. Я отправляюсь на фронт – вот о чем я думаю. Идет война.

«Да знаю я, что идет война! – хотелось крикнуть Озле. – Знаю! Знаю!»

Но одновременно с войной происходило и кое-что другое: жизнь. Жизнь продолжается до той самой минуты, пока не остановится, и сейчас речь шла об ее собственной жизни, которая внезапно споткнулась и захромала, как повредившая ногу лошадь, и все потому, что кто-то поставил на ее пути препятствие по имени Лилибет.

– Значит, она о тебе думает, но ты о ней нет. – Озла постаралась, чтобы голос звучал ровно. – В таком случае отчего ты так нервничаешь? И почему избегаешь меня с Рождества?

– Я не…

– Избегаешь.

Повисла долгая пауза.

– Мое семейство уже закусило удила, – пробормотал в конце концов Филипп. – На Рождество… кое-кто из гостей заметил, как обстоит дело… с Лилибет… А в результате мой кузен Георг тоже обо всем узнал. (То есть Георг, король Греции, в настоящее время в изгнании[79], поняла Озла.) И семья прямо загорелась. Дядя Дикки в восторге, кузина Марина[80] только об этом и говорит – она даже матери моей написала. Все без конца обсуждают вероятность…

– Ну и что с того? – Озла скрестила руки на груди. – Не могут же они заставить тебя пойти под венец, потому что им требуется союз двух государств. Мы живем не в Средние века.

– У меня есть обязательства… – Он избегал ее взгляда. – Ведь речь о моей семье.

– Это о какой же семье? Ты имеешь в виду тех родственников, которых изгнали с их собственной родины? Или тех, что вступили в союз с Гитлером? Ты мне уже несколько лет твердишь, что вообще не чувствуешь рядом с собой почти никакой семьи, а теперь, когда возникла вероятность, что ты женишься на будущей королеве Англии, желания твоей родни внезапно оказываются важнее всего?

– У меня есть обязательства, – твердо повторил он.

– Однако у тебя имеются и другие обязательства, как ты сам только что заметил. Идет война, лейтенант, надо бить фашистов. Но что, если когда мы переберемся на ту сторону этой войны, твоя серьезная, строгая принцесса по-прежнему будет по уши в тебя влюблена?

Долгая пауза.

– Тогда моя семья будет ожидать, что я пойду принцессе навстречу.

Озла сжала ладони, чтобы сдержать дрожь в руках.

– И как же ты тогда поступишь? – Очередная долгая пауза. Озла повернулась и села на скамейку у стены, вспомнив, как однажды во время бомбежки погасли огни и они с Филиппом целовались тут ночь напролет. Горло сдавило, и она глубоко вдохнула раз-другой. – Скажи, наши отношения когда-нибудь были для тебя чем-то большим, чем просто способом провести время, свободное от дел?

– Ты ведь сама знаешь, что да!

– Разве? Правда, я знаю, что ты меня любишь. Но ты хоть когда-нибудь считал, что это надолго? – Она сухо рассмеялась. – Не считал, да? Впрочем, ты так и сказал в тот вечер, когда мы только познакомились: «Держу пари, вас трудно забыть».

– Я никогда не обещал, что это навсегда. – Филипп тоже опустился на скамейку рядом с ней и сцепил пальцы в замок, зажал между коленей. – Ты слишком хороша для меня…

– Ой, оставь эти благородные глупости. На самом деле ты говоришь: «Ты недостаточно хороша для меня». Но это ведь не так, Филипп! Я совершеннолетняя, у меня будет собственное состояние, я принадлежу к тем же кругам, что и ты, и я всегда была достаточно хороша для тебя. Но я по-прежнему всего лишь та, кому ты иногда звонишь, чтобы провести вместе вечер. – Она подняла голову и не стала отводить глаз. – Прошло уже четыре года. Почему ты никогда не?..

– Справедливости ради, я ведь ни разу не заводил дело настолько далеко, чтобы подавать тебе надежды.

– То есть поскольку ты со мной не спал, тебя ничего не связывает. Ну так вот…

– Говори потише!

– …существуют и другие способы подавать надежды, Филипп.

Обоих била крупная дрожь. Судя по лицу Филиппа, больше всего ему хотелось закатить Озле пощечину. А ей хотелось вцепиться в его лицо ногтями и расцарапать до крови. С другой стороны, немного бы потребовалось, чтобы они упали друг другу в объятия, – и так было всегда. Заставив себя отвести взгляд, она уставилась на рельсы: прибывал очередной поезд. Они дождались, чтобы новый поток пассажиров миновал их, спеша к лестнице. Дождались, чтобы поезд ушел и перрон снова опустел.

– Возможно, тебе лучше вернуться домой. – Голос Филиппа снова звучал ровно. – Поговорим, когда меня отпустят с «Уэлпа» больше чем на один вечер.

– Ты предлагаешь вернуть все, как было?

– Вернуть все, как есть, Оз. Ты ведь знаешь мои чувства к тебе. Ничего не изменилось.

– Прости, Филипп. Я уже отдала тебе четыре года своей жизни, и что-то мне не хочется тратить на тебя еще больше чувств. – Слова царапали ей горло, как осколки стекла. – Ведь теперь я знаю, что ты готов вырядиться королевским жокеем, едва лишь кузину Елизавету выведут из конюшни и поставят у стартовой черты.

– Не смей говорить о ней как о лошади! – возмутился он. – У нее ведь есть чувства.

– И у меня тоже. – Озла попыталась сглотнуть, чтобы избавиться от кола, застрявшего в горле. – Ты ее любишь?

– На Рождество я обнимался с тобой. Неужели ты думаешь, что после этого я бы немедленно влюбился во вчерашнюю школьницу?

– Не знаю. А чего ожидала бы твоя семья? – Пауза. – Смог бы ты полюбить ее? – Эта пауза была самой длинной за весь вечер. Сердце Озлы сжалось, как будто отстраняясь от него. – Думаю, это значит «да», – выдавила она.

Он уставился себе под ноги, как если бы видел там не вокзальный перрон, а что-то другое.

– Мир, в котором она живет, это… На Рождество мне довелось увидеть их всех в домашней обстановке. Ее семья совсем не такая, как моя, они не разбросаны по свету, не погружены в вечные склоки. «Наша четверка» – так всегда говорит король, и слышала бы ты, как гордо он это произносит! Обычный мужчина, его жена и две дочери – вот кто они, когда остаются одни. Никакой пышности.

– Никакой пышности? У семейства, которое владеет добрым десятком дворцов?

– А знаешь, чем они занимаются в этих дворцах? Пьют чай, слушают граммофон и смеются, а собаки барахтаются у всех под ногами. Маргарет читает журналы, ее мать беседует о лошадях, Лилибет с отцом ходят на пешие прогулки… И я мог бы стать частью этого, – негромко закончил Филипп.

«Вот к этому тебя и тянет», – подумала Озла, и сердце ее совсем упало. Дело тут не просто в принцессе, достойной партии для принца, и даже не в том, что его родственники это одобряют. Вместе с принцессой Елизаветой он бы получил то, перед чем не способны устоять люди, лишенные дома, – то, чего Озла и сама отчаянно желала. Филипп получил бы семью – уже готовую, сплоченную, любящую. В одной упаковке и семья, и будущая королева Англии, причем девушка серьезная, не какая-то светская дурочка.

Конечно, для мальчика, выросшего без дома, это просто оазис посреди пустыни. А мальчик со временем стал мужчиной с амбициями. Озла слишком хорошо знала Филиппа, чтобы не понимать, что амбиции у него есть. Ну а какой мужчина на его месте – одинокий, лишенный всего – откажется от подобного? Положение в обществе, богатство, влияние, да еще и в сочетании с любящей семьей и девушкой, которую, как ему кажется, он вполне смог бы полюбить?

Никто на его месте не отказался бы, заключила Озла.

– Я пока не могу об этом думать, – продолжал Филипп. – Пусть сначала закончится война. Сейчас просто некогда. Но Лилибет сказала, что будет по-прежнему мне писать. Она никогда и не прекращала. – Он перевел взгляд на Озлу: – А ты прекратила.

Озла резко выдохнула, как от удара под ребра.

– Я рассказал тебе такое, о чем не рассказывал никому, Оз. О мысе Матапан, о том, как я высвечивал цели в темноте и смотрел, как они идут ко дну. И вот я снова ухожу в море, а ты вдруг перестаешь писать. Вот я и решил, что ты, видимо, остыла, отстраняешься, и мне следовало бы отпустить тебя, потому что да, ты права, я не начинал отношения с тобой с мыслью, что это надолго. И в таком случае, если ты хочешь отстраниться, твое право, и надо тебе это позволить. А потом я возвращаюсь домой, и на Рождество ты падаешь ко мне в объятия, как будто ничего не произошло, и снова кружишь мне голову, но так и не объясняешь, почему раньше прервала связь. Ты даже не сказала, напишешь ли мне снова… Может, я и ввел тебя в заблуждение, но ты и сама не без греха. Ты тоже ввела меня в заблуждение.

Ах, как хотелось Озле заорать: «Я не виновата! Я защищала тебя – я отстранилась, чтобы от тебя отстала контрразведка!» Но ничего этого она сказать не могла. Он еще немного подождал объяснений, но Закон о государственной тайне свинцовым ошейником сдавил ей горло.

– По крайней мере, с Елизаветой я точно знаю положение дел, – сказал он наконец.

– А знаешь ли ты, кто ты рядом с ней? – огрызнулась Озла. – Со мной ты будешь просто Филиппом. А с ней навсегда останешься всего лишь мужем королевы. Думаешь, тебе подходит роль вечного Альберта при ее Виктории?[81] Я вот не думаю. Ты начнешь умирать от скуки уже через три года.

Теперь настала его очередь выглядеть так, будто его ударили. Молчание было бесконечным, напряженным, страшным. Где-то вдалеке пробили часы. Наконец Озла встала, отстегнула с платья морской значок и положила ему на ладонь:

– Желаю удачи на «Уэлпе».

Не отвечая на его ошарашенный взгляд, она повернулась и пошла – осторожно, шаг за шагом – к билетному киоску, чтобы узнать, когда отходит следующий поезд на Блетчли. Еще не угасла надежда, что Филипп побежит за ней – что их взаимное притяжение пересилит его смутные планы стать частью семьи, да еще и королевской. Но она знала, что не побежит.

И еще кое-что она знала. Если сделать все необходимые шаги, один за другим, она доберется, куда надо – к билетному киоску, в Блетчли, к остатку своей жизни, – не развалившись на кусочки. Ведь по большому счету тот факт, что она потеряла Филиппа, не имел ни малейшего значения. Не сейчас, не в мире, где готовится высадка союзников в Европе, где миллионы людей гибнут по всему земному шару. Рядом с этим разве имеет значение, что ей кажется, будто изнутри ее раздирают раскаленные щипцы.

«Ничего, переживешь, – сказала себе Озла. – Идет война».

И услышала, как Филипп у нее за спиной мягко произнес:

– По крайней мере, позволь отвезти тебя домой, принцесса…

Озла дернулась, как от удара кнутом. Она развернулась достаточно быстро, чтобы заметить, как застыл, не договорив, Филипп, явно осознавший, насколько неподходящим словом он ее назвал. Выпрямившись и позволив ему хорошенько разглядеть ярость в ее глазах, Озла сказала:.

– Я не принцесса, Филипп. Принцесса у тебя уже есть.

Глава 58

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». АПРЕЛЬ 1944 ГОДА

Вот какая мысль пришла в голову редакции ББ, дорогие спецы и дебютантки (редакция осознает, что мысль это революционная, но все же): а не могли бы мы убрать из нашего лексикона слово «черномазый»? Забавное словечко, да? Это ведь просто шутка, доброжелательное выражение, которое употребляют просто для смеха, да? А вот редакции ББ оно не кажется таким уж забавным – и, что интересно, судя по выражению лица тех, к кому оно обращено, они, похоже, разделяют это мнение.

– Отстаньте от него!..

Пробравшись в стайку детей, Бетт одной рукой схватила за шиворот светловолосого мальчишку, а другой – рыжего. Они повалили Кристофера Зарба на землю в его собственном палисаднике и забрасывали грязью.

– Не хочет драться, – заржал рыжий. – Совсем как его папаша…

Бетт размахнулась и влепила ему подзатыльник.

– А ну пошли отсюда оба! – заорала она на них.

Мальчишки убежали.

– Моя мама говорит, что кто не воюет за Англию, не заслуживает в ней жить! – крикнул один из них через плечо. – Тупые черномазые…

Кристофер сидел на земле, изо всех сил сдерживая слезы, и пытался смахнуть грязь с подтяжек. Сердце Бетт сжалось.

– Да не слушай ты их! – Испытывая некоторую неловкость, она протянула руку сыну своего любовника. – Пойдем-ка, приведем тебя в порядок.

В доме Шейла раскладывала по тарелкам ломти хлеба с маргарином для сегодняшнего Безумного Чаепития, но, увидев испачканного сына, кинулась в нему:

– Кто это сделал? Снова Робби Блейн? Ах он маленький мерзавец…

– Займись Кристофером, – сказала Бетт, – а я закончу тут.

Она пришла рано, самой первой. Гарри появился на кухне, когда она ставила на огонь чайник. Он мрачно насупился, слушая рассказ Бетт о происшествии во дворе.

– Эти маленькие ублюдки уже несколько месяцев его донимают. А стоит мне их поймать и стукнуть лбами, как на меня уже налетают их папаши. – Гарри протянул ей посудное полотенце. – Ну, можно надеяться, что к следующей неделе все это прекратится.

– А что случится на следующей неделе?

Долгая пауза.

– Я уезжаю. – Он посмотрел ей в глаза. – Я записался добровольцем, Бетт.

Мгновение – одно замершее, замерзшее мгновение – они молча стояли в тесной кухне. А потом Бетт коротко и недоверчиво рассмеялась.

– Тебя же не пускают, – напомнила она.

– Пускают, если пойти в военно-морскую авиацию, – тихо сказал Гарри. – Если собьют, то падаешь в море, а значит, никакой опасности, что возьмут в плен. И БП тогда тоже ничем не рискует.

– Капитан Тревис тебя не…

– Тревис отпустил Кита Бейти из Шестого корпуса еще в июне сорок второго. А теперь отпускает меня. Я собирался сказать тебе после Чаепития, но… – Гарри сделал глубокий вдох. – Все уже решено, Бетт.

– Нет! – Слово прозвучало почти как стон. Бетт застыла, сжимая в руках полотенце, охваченная внезапным ужасом.

– Вижу, ты ей уже сказал. – На кухню вошла Шейла, заправляя выбившуюся прядку под сетку, покрывавшую ее волосы. – Поговори с ним, Бетт. Я уже охрипла от споров. Если он не хочет слушать жену, так, может, хоть любовницу послушает, чтоб его черти взяли, – заявила она, бросив на Гарри испепеляющий взгляд.

– Справедливости ради, – заметил он с улыбкой, – термин «любовница» относится к женщине на содержании, а нашу Бетт никто не держит там, где ей не хочется быть.

Шутка не имела успеха. Шейла развернулась и зазвенела чашками, оставив Бетт одну на поле боя. Бетт скрестила руки и затолкала подальше свой страх.

– И давно ты это надумал? – начала она.

– С января.

Именно в январе они с Гарри поспорили, какая борьба важнее – с оружием в руках или с карандашом. С тех пор ни один не упоминали этой ссоры. Гарри был с ней нежен и баюкал ее на своем массивном теле, как в колыбели, каждый раз, когда им доводилось быть вместе, а она благодарно падала в его объятия, радуясь, что они не возвращаются к тому спору. Она была ему благодарна – и все это время он планировал то, что теперь совершил. Бетт набрала воздуха и вместе с воздухом будто вдохнула заряд гнева.

– Идиот! – воскликнула она. – Ты нужен своему отделу.

– Да нет, если честно, не нужен. Сейчас не сорок первый, когда людей не хватало и все работали на износ. И даже не сорок второй, когда мы не могли взломать код подлодок. Знаешь, сколько теперь народу в моем отделе? БП превратился в отлаженную машину, в которой крутятся тысячи шестеренок, каждая на своем месте. Если исчезнет одна шестеренка, ничего не изменится.

– Ты не шестеренка. Новых шахматистов и студентов-математиков они еще найдут, но другого Гарри Зарба – нет. – Ее слова торопились, спотыкались, умоляли. – Тебя они заменить не могут.

– Могут, могут. – Он говорил ласково, и это было невозможно вынести. – Бетт, во мне ведь нет ничего особенного. Ты, например, могла бы выполнять мою работу лучше меня. Как и другие женщины вроде Джоан Кларк – она в моем отделе среди самых умных. Именно этот аргумент и добил Тревиса: наши дамы доказали, что прекрасно справляются с работой. Вот пусть они ею и занимаются, а желающих воевать мужчин надо отпустить на фронт, пока в них еще нуждаются. Скоро начнется крупное наступление. Ты ведь сама знаешь.

Высадка союзников – все понимали, что она близится.

– И не говори, что нет никакой разницы – одним солдатом больше или меньше, – продолжал Гарри так же ласково. – Каждый будет нужен. Множество подготовленных женщин способны делать мою работу. Но они не могут записаться в морскую авиацию, а я могу. А там требуются пилоты.

– Но ведь не конкретно ты им нужен. – Этот аргумент явно не сработал, и Бетт переменила тактику: – А как же твой сын? Он нуждается в вас обоих…

– Родители Шейлы согласились подсобить.

– Вот веселье-то пойдет, – пробормотала от раковины Шейла, звеня чашками. – Тебе – бить фрицев над Атлантикой, а мне – слушать, как моя мать нудит, что я не так застегнула Кристоферу шины…

– Если тебя собьют над океаном, Кристофер останется без отца, а Шейла без мужа. Неужели ты до такой степени эгоист, Гарри?

– Нет. – В его голосе зазвенела металлом новая нотка. – Эгоист – это человек, который уютно устроился на безопасной непыльной работе в Бакингемшире, когда от всех прочих здоровых мужчин в стране ждут, что они будут рисковать жизнью ради родины. У других тоже есть жены и дети, но они не бегут от опасности. Я не имею права отсидеться ради семьи, когда эти мужчины не могут поступить так же, потому что у них нет моего диплома и возможности откосить.

– Ой, только не надо этого прекраснодушного благородства, – зарычала на него Бетт, а Шейла просто бросила:

– Боже, ну и осёл же ты.

Гарри лишь твердо смотрел на них, стоя в тесной кухне, непоколебимый, как гранитная колонна.

– Я иду на фронт, – сказал он, когда они замолчали. – Я люблю того мальчонку в спальне наверху больше всего на свете, и вас обеих я тоже люблю, но все равно иду.

К своему ужасу, Бетт набросилась на него и начала колотить кулаками куда попало. Она не могла остановиться. Паника рвалась наружу, как попавшая в силки птица.

– Подлец! – крикнула она, понимая, что вот-вот разрыдается, и продолжая бить. – Ах ты подлец!

Гарри молча сносил удары. Это Шейла оттащила Бетт от него.

– Прекрати, на вас смотрят, – прошипела она.

Обернувшись, Бетт увидела в дверях несколько только что пришедших Безумных Шляпников: Джайлз, Маб и близняшки Глассбороу с округлившимися глазами неуверенно замерли в дверях. Бетт отвернулась, чтобы спрятать лицо, а Гарри смущенно пригласил их войти. Ей хотелось продолжать молотить кулаками по нему, пока не брызнет кровь. Она обхватила себя за плечи и сгорбилась, стыдясь, что до такой степени перестала собой владеть.

– А почему они ссорятся? – донесся до нее из коридора шепот Валери Глассбороу, обращенный к сестре.

– Тебе нужно объяснить, что такое ménage à trois[82], дитя мое? – спросил расслышавший ее Джайлз. – Ну так ко мне не обращайся…

Бетт схватила свое пальто:

– Я не останусь.

Гарри последовал за ней в весенние сумерки.

– Бетт…

– Черт возьми, Гарри, ты ведь математик, а не летчик! – Она вырвалась, когда он попытался дотронуться до ее руки. – Ты можешь сделать настолько больше здесь, в БП, и все же идешь на фронт из-за какого-то… неуместного благородства. И тебя собьют над Атлантикой…

Представив себе, как Гарри тонет в сверкающем под солнцем море, сидя в прошитом немецкими пулями самолете, Бетт почувствовала, что к горлу подступают рыдания. Его сложный, созданный для изысканий мозг превратится в серую кашу и больше никогда не вычислит настройки шифровок с подводных судов, не обобщит математические доказательства. Война уже забрала стольких мужчин; зачем губить еще и ее прекрасного, гениального Гарри?

«Ты меня любишь?» – спросил ее Гарри в январе, и тогда она не знала, что ответить. Быть может, таким образом он и пытается добиться от нее ответа?

– Я тебя ненавижу, – прошептала она, понимая, насколько по-детски это звучит. Но она была слишком убита горем, чтобы стесняться этого. – Не смей мне писать, когда уедешь, идиот! Ходячий мертвец! Не смей.

До королевской свадьбы девять дней. 11 ноября 1947 года

Глава 59

Внутри часов

Лишь в самый темный и исполненный отчаяния предрассветный час могла Бетт заставить себя подумать о последнем имени в списке – о последнем кандидате на роль предателя из Блетчли-Парка.

Джайлз – возможно. Пегги – тоже возможно. Прочие сотрудники отдела Дилли – все до одного подозреваемые.

И наконец… Гарри.

Бетт крепко зажмурилась в ночи, подавляя приступ кашля. Не Гарри.

Но он тоже время от времени работал в отделе Нокса, когда там не хватало людей. Она даже вспомнила, как он высказывался за увеличение помощи Советскому Союзу в те дни, когда во время гитлеровского продвижения на восток русские несли миллионные потери.

Гарри – и предатель?

«Не мог это быть Гарри», – подумала Бетт, снова и снова защищая его, как уже тысячу раз. Она не просто мысленно кричала: «Он бы не поступил так со мной!» Дело в том, что когда предатель сломал жизнь Бетт, Гарри уже служил в морской авиации.

А что, если он не записался в морскую авиацию? Что, если это был всего лишь предлог, а на самом деле он подался… куда-то еще? Что, если он каким-то образом следил за тем, что делается в ПОН, или же кто-то другой следил по его поручению, когда Бетт наконец взломала то роковое донесение из заброшенных шифровок Дилли?

Слишком неправдоподобно… Но ведь за три с половиной года Гарри ни разу не навестил ее в Клокуэлле. Когда война закончилась, все свои надежды она устремила на него: однажды в кованые ворота клиники войдет Гарри. Пока еще идут бои, ему, наверное, не удастся покинуть полк, но уж когда война закончится, Гарри приедет за ней. Пусть они и поссорились перед его отъездом, ничего не удержало бы его, узнай он, что она здесь. «Гарри, мне хотят сделать операцию!» Бетт подумала о своей молчаливой сопернице по игре в го, единственной близкой душе, – ее увезли на операцию и еще не вернули. Тоже на лоботомию? Как знать. «Они меня разрежут, и я не знаю, что они дальше сделают. Забери меня отсюда, прежде чем…»

Но он так и не пришел.

Итак… Либо он погиб и так и не узнал, что произошло с Бетт, либо… Либо он и был предателем, это он заключил ее сюда, и ему все равно, если она здесь умрет.

Бетт зарылась лицом в подушку и заплакала.

Йорк

– А о чем речь? Статья о шляпках на Аскоте? – Озла зажала телефонную трубку между ухом и плечом, пристегивая к поясу чулки. Она не ожидала здесь, в Йорке, звонка от своего начальника из «Татлера». – Я ведь сочинила ее за вашим бюро еще перед тем, как уехать из Лондона.

– Да, я ее просмотрел…

– А можно я попробую переписать ее как что-то вроде сатиры на высший свет? Выйдет совершенно уморительно…

– Нет, сатиры не надо, пусть остается как есть. Я звоню не насчет вашей статьи, мисс Кендалл.

Озла бросила взгляд на часы. Если задержаться с выездом из гостиницы, она упустит утренний поезд на Клокуэлл.

– Вы просили несколько дней отпуска, – продолжал главный редактор. – Думаю, лучше будет продлить ваш отпуск… До тех пор, пока не пройдет королевская свадьба.

Ее лицо напряглось.

– Желтая пресса не унимается?

– Круглосуточно просят вас к телефону. Поэтому вам лучше отойти от дел, пока все не уляжется. От того, что мы напишем меньше обычного о шляпках на Аскоте, мир не развалится.

Озла старалась делать глубокие вдохи через нос.

– А когда мне можно вернуться?

– Ну… Вы ведь скоро выходите замуж, так что…

– А это-то тут при чем? – Похоже, никто не верил, что Озла действительно хочет работать. Пусть легковесные забавные статейки об Аскоте и не меняют мир, но, проведя столько лет за переводом пугающих известий в БП, Озла считала, что мир нуждается в легковесном и забавном. Черт побери, она ведь любит свою работу. – Я не собираюсь бросать работу после свадьбы.

– А ваш жених не возражает?

«Какая разница? – мысленно пожала плечами Озла и потянулась за туфлями. – Я не поднимаю шума, когда он неизвестно с кем кувыркается в постели у меня за спиной, а он не станет поднимать шума из-за моей работы». Она заверила своего начальника, что все в порядке, нажала отбой и позвонила жениху. Номер не отвечал. Она положила трубку, испытав, пусть не без примешавшегося чувства вины, облегчение – вот и хорошо, не придется с ним разговаривать, что-то еще придумывать…

– Ты могла найти кого-то получше, милая, – сказала ее мать после знакомства с будущим зятем. – Серьезно – могла ведь.

«Нет, не могла», – подумала теперь Озла, трогая свое кольцо с изумрудом. Если Филипп и научил ее чему-то, так это не доверять страсти. Куда лучше удовлетвориться обычными, повседневными вещами: работой, которую любишь, и другом, который тебе нравится, пусть он и называет тебя котиком и, вероятно, сейчас весело проводит время с какой-нибудь кокоткой из Уитстейбла.

Стащив свой чемодан вниз, Озла подозвала швейцара:

– Будьте добры, вызовите мне так…

Она осеклась. У тротуара напротив, прислонившись к ухоженному старому «бентли» и выглядя чрезвычайно элегантно в черных брюках, огромных солнечных очках и широкополой шляпе набекрень, стояла Маб.

Три года назад. Май 1944 года

Глава 60

Письмо Озлы к доброму самаритянину из «Кафе де Пари»:

Скажите, ведь правда, что от разбитого сердца не умирают? Ведь это чувство меня не убьет? Прямо сейчас мне бы хотелось, чтобы убило. Пришлите мне по воде письмо в бутылке, мистер Корнуэлл, и напишите в нем, что все будет хорошо…

«Когда назревает что-то важное, в Блетчли-Парке это всегда чувствуется», – подумала Озла. Пусть никто не говорит о работе, но нельзя не заметить царящее в столовой напряженное, лихорадочное возбуждение, если криптоаналитики набегают туда волнами, без жалоб глотают омерзительный сыр и маринованные овощи в горчичном соусе и отбегают, зажав в пальцах карандаши.

Что-то готовилось. Температура в БП поднималась, как столбик термометра.

Приближался день высадки союзников.

Хотя возникали и другие вопросы…

– Озла, у тебя есть доступ к данным о морской авиации? – тихой скороговоркой спросила Бетт, внезапно приземлившись в столовой рядом с Озлой. – Они ведь проходят через твой отдел? Мне нужно знать, какие самолеты падают. Каков процент жертв.

– Ох, Бетт… – Озла посмотрела на свою соседку по квартире. С тех пор как Гарри уехал на курсы летчиков, Бетт отрабатывала еще больше смен, чем прежде. Ее кожа приняла какой-то пепельный оттенок. Озла придвинула к ней свою тарелку: – Съешь мои копчушки. Ты исхудала как вешалка.

– Просто скажи, сколько их!

Озла убрала локон за ухо. Голова у нее раскалывалась, пальцы пожелтели из-за краски, имитирующей чулки, которую приходилось ежедневно наносить на ноги, – последняя пара безвозвратно погибла, – а еще она по-прежнему просыпалась каждое утро с мыслью о Филиппе, зная, что за этим последует привычная боль. Похоже, ее намерение полностью игнорировать собственное разбитое сердце по причине того, что в войну не это главное, не слишком удачно воплощалось в жизнь.

– Через мои руки проходит часть донесений, касающихся морской авиации, – ответила она Бетт, которая выглядела такой же убитой, какой чувствовала себя сама Озла.

– И какие у них шансы? Так же плохо, как в Королевских ВВС?

– Когда их сбивают, – начала Озла, тщательно подбирая слова, – они… все куда более бесповоротно, чем в случае ВВС. Потому что у них нет возможности доплыть до суши и оттуда добраться домой.

– Скажешь, если увидишь хоть слово о…

– Мне нельзя, Бетт. Я не могу.

– Нет. Можешь. – Бетт повысила голос. – Мы не разговариваем по общей телефонной линии, мы не на людях. Мы внутри БП. Ты можешь мне сказать.

– Это не твое…

– Озла… – В столовой уже начинали оборачиваться на Бетт, которая съежилась около Озлы, всей своей позой выражая мольбу.

Пауза, и Озла поймала себя на том, что кивает.

– Хорошо, я просмотрю последние донесения.

Небольшое нарушение безопасности, но на такое все закрывали глаза – когда в каждом корпусе полным-полно женщин, волнующихся о мужьях и братьях на фронте, трудно удержаться от негласного обмена информацией. Озла и сама иногда искала сведения об «Уэлпе», который теперь ушел в Тихий океан, хоть и напоминала себе, что судьба этого судна ее больше не касается.

Почему нельзя просто перезапустить сердце, открутить стрелки назад так, чтобы снова ощущать не более чем обычное человеческое сочувствие к мужчине, уходящему на войну? Глядя на красные глаза Бетт, Озла заподозрила, что подруга, вероятно, думает о том же.

– Спасибо, – тихо сказала Бетт. – Извини, что прошу о таком.

– Да ну, брось. Если я даже ради тебя не могу чуть-чуть обойти правила, то зачем я вообще живу?

Озла почувствовала внезапный прилив симпатии. Пусть у нее больше нет Филиппа, зато остались подруги. Не просто приятельницы вроде Салли Нортон и других переводчиц; у нее были такие подруги, как Бетт, с которой она бы в жизни не познакомилась, не случись войны. Странная, своеобразная, феноменально умная Бетт, которая недавно призналась во время полуночного разговора по душам, что до смерти боится одного: когда война закончится, у нее больше не будет такой работы.

– Мне пора возвращаться в отдел, – сказала Бетт, мгновенно обретая привычную размеренность и спокойствие. Безумные объемы работы накануне вторжения убивали всех, и только Бетт труд, казалось, оживлял. Озла ей позавидовала.

Она кое-что набросала для нового выпуска «Блеянья Блетчли», но, вернувшись в свой блок, поняла, что придется все переписывать. Редакция ББ только что получила некие новости – куда более важные, чем насмешки над выступлением клуба любителей шотландских танцев.

– Дата окончательно определилась, – объявил начальник отдела ВМФ, обводя взглядом собравшихся. – Шестое июня – возможно, даже последние часы пятого, если повезет с погодой.

Озла почувствовала, как ногти впиваются в сжатые ладони.

– Все увольнения отменяются, – продолжал он. – Сейчас сосредоточиваемся на перехваченных сообщениях о расположении немецких мин в Ла-Манше. Удачной охоты, барышни.

Озла медленно выдохнула. Быть может, к этой цели она и шла всю войну. Вот оно, время и место, где она наконец-то покажет себя. Всего лишь через три недели десантные корабли пустятся через пролив в сторону Нормандии.

Очистим же им дорогу.

Она потянулась за своим немецким словарем. «Мина, минирование, миноносец…»

Пора засучить рукава и приниматься за работу.

Глава 61

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ИЮНЬ 1944 ГОДА

Отмените отпуска, отмените еду, отмените сон. Дата назначена.

Постепенно, лепесток за лепестком, Бетт разбирала розу.

– Дело в том, что предложения там очень короткие, – объяснила она Дилли. Она вообразила: вот он сидит напротив и набивает трубку табаком. – Почти не за что ухватиться. Наверное, советские агенты просто пересылали эти сообщения для проверки связи.

Он кивнул: «И значит?..»

– Значит, мне требуется сообщение подлиннее, – заключила Бетт, кусая губу и не обращая внимания на странные взгляды сотрудников за соседними столами. – Интересно, записала ли станция Y что-нибудь еще с той же частоты?

Его глаза лукаво блеснули: «Вот и проверь».

И Бетт сделала этот запрос, отложив тесно закрученный код, который в конце концов окрестила «Розой». Ведь шифры и ключи называли и по цветам радуги, и по животным – так почему бы и не по растениям? Например, существовали флотские шифры «Акула» и «Дельфин», как она узнала из неосторожной болтовни парней из Восьмого корпуса… но тут же отогнала эту мысль, потому что Восьмой корпус означал Гарри, а мысль о Гарри по-прежнему пронзала Бетт такой острой болью, что она изо всех сил старалась уберечь себя.

Прибыли новые бумаги, и она занялась абверовскими сообщениями. До вторжения оставались считаные дни, весь Блетчли-Парк был напряжен, как туго закрученная пружина. Все приходили на смену раньше и уходили позже положенного.

– Девочки, вы там до смерти заработаетесь! – воскликнула однажды их квартирная хозяйка из Аспли-Гиз.

«Ничего, – подумала Бетт, – оно того стоит, если наши закрепятся на побережье». Ее вкладом в операцию «Оверлорд» была проверка распространения дезинформации. Наиболее надежные двойные агенты, которых выследили по шифровкам абвера и перевербовали на борьбу против Третьего рейха, теперь передавали в Берлин одну и ту же басню: что вторжение якобы начнется в Па-де-Кале. И пока что вся абверовская переписка, которую взломала Бетт, свидетельствовала, что Берлин проглотил эту ложь с потрохами.

– Девушки, как вам удается выдерживать такой ритм? – простонал Джайлз. Он уже не сидел за столом, а буквально расползся, словно беспорядочная груда обтянутых твидом частей тела. – Черт возьми, нормальному человеку такое просто не под силу!

Пегги и Бетт переглянулись и пожали плечами. Просто назревал еще один Матапан. Однажды у них все получилось – получится и теперь. К концу дня всегда оставалась пара часов перед полуночью, когда работы было меньше, и именно в это время Бетт уходила в завихрения и закоулки «Розы». В ответ на запрос о других сообщениях, перехваченных на той радиочастоте, с которой работал Дилли, и на близких к ней частотах, прибыла одна-единственная бумажка.

– Помечено как маловажная информация, – пояснила секретарша.

– Давайте.

Какая прелесть, целая страница текста – вот с чем можно толком поработать, не то что прежние клочки.

– Если индикатор в этой машине того же типа, что и в обычной «Энигме», – бормотала Бетт, а ее карандаш так и летал по бумаге, – тогда выглядеть все будет так же, но что, если…

Она нашла способ пробиться в шифр.

Было пятое июня.

– А теперь пора всем разойтись по квартирам и поспать, – велел им Питер Твинн на закате. – Начиная с полуночи нам понадобятся все рабочие руки.

Большинство работников ПОН направились к двери, но Бетт вернулась к своему столу.

После полуночи сообщения о высадке союзников поглотят всё. Лучше уж поработать над «Розой», чем пару часов беспокойно ворочаться на кровати или заставлять себя не думать, сел ли уже Гарри в самолет и летит ли к проливу. Да нет, он еще не мог окончить курсы… Но Бетт уже наслушалась страшных рассказов, как пилотов посылают в бой всего после нескольких часов учебных полетов…

Она поморгала, изгоняя Гарри из своих мыслей, и потянулась к длинному сообщению, зашифрованному «Розой». Она вычислила положение одного ротора, R, а затем, перебрав умопомрачительное количество ключевых блоков, написала Z для следующего ротора. Поизучав какое-то время это сочетание, она прикинула, а не C-Z-R ли ключ – от czar, то есть «царь». Ведь это вроде бы русская шифровка…

Она просунула голову в соседний кабинет, где теперь стояли собственные «Тайпексы» ПОН. Машинистки уже разошлись; помедлив пару секунд, Бетт подошла к ближайшему аппарату. Она не сразу разобралась, как его настраивать, но в конце концов ей удалось закрепить роторы в положении CZR. Она принялась перепечатывать шифровку.

– Что это? – послышался за ее плечом голос Пегги, но Бетт не обернулась.

– Уйди, – бросила она.

– Да погоди, дай посмотреть…

– Пегги, уйди.

Каблучки обиженно застучали, удаляясь. Из машинки медленно поползла бумажная лента с расшифрованным сообщением.

– Ну давай же. – Бетт всего лишь хотелось проверить, чистый ли выходит текст; содержание ее не волновало – вероятно, ничего осмысленного, просто русские экспериментируют с захваченной «Энигмой». Главное – убедиться, что шифр взломан. Если получилось взломать «Розу», то получится взломать все, что бы ни приплыло в ее руки в горячке вторжения.

Она давно привыкла к тому, что цепочки бессмысленных букв на глазах превращаются в цепочки немецких слов, и потому ее усталый мозг не сразу осознал, что именно лежало перед ней. Текст оказался не на немецком, а на английском. Она подняла брови и, чуть помедлив, отнесла лист на свой стол, затем достала папку с остальными сообщениями «Розы» и попыталась прогнать их через «Тайпекс» с той же настройкой CZR. По правилам настройки «Энигмы» менялись каждую полночь, но иногда шифровальщики работали спустя рукава…

Увы, это был не тот случай. «Тайпекс» выдал полную белиберду, так что Бетт оставила машинку и вернулась к расшифрованному тексту. Она начала делить блоки по пять букв в слова, но глаза опережали карандаш.

Бетт застыла как громом пораженная.

– Сожалею, но капитана Тревиса еще нет.

Бетт уставилась на женщину средних лет, сидевшую за пишущей машинкой. В особняке стояла непривычная тишина. Половина кабинетов пустовала.

– Мне необходимо с ним поговорить, это срочно.

– Сегодня всё срочно, – вздохнула женщина. – Он вернется к полуночи. К полуночи тут будут все.

К полуночи? До полуночи еще больше четырех часов. Бетт слышала стук своего сердца. Она прижимала к груди папку с шифровками «Розы», как щит.

– Мне необходимо поговорить с ним немедленно, – повторила она. С тех пор как она прочла ту расшифровку, ни о чем другом думать она не могла.

– Ну, он, должно быть, прикорнул на пару часов. Можете оставить свою папку…

– Нет.

– В таком случае, боюсь, ничем не могу вам помочь, – сказала женщина, явно теряя терпение.

– Послушай, ты, сонная корова…

– Нет, это вы послушайте, мисс Финч. Полегче – или я велю спустить вас с лестницы!

Бетт вышла из особняка на негнущихся ногах, чувствуя лишь страшную сухость во рту, и остановилась между двумя каменными грифонами, стерегущими вход, не имея не малейшего понятия, как теперь быть. Перед ней до самого озера расстилалась ухоженная зеленая лужайка, пустая, в этот долгий летний вечер никаких игроков в лапту. От одного бетонного блока к другому деловито сновали мужчины и женщины; над головой грозно нависало серое небо. А далеко к югу, о пляжи под кодовыми названиями Омаха, Юта, Сворд, Джуно и Голд, плавно ударяются спокойные, неокровавленные волны. Недолго же им предстоит оставаться такими. «Но мне-то что теперь делать?» Бетт посмотрела на папку с расшифровкой, в которой содержалось чудовищное разоблачение. Отнести ее обратно в ПОН было нельзя – хватит того, что любой имел возможность это прочесть, пока лист лежал у нее на столе, а она прогоняла через «Тайпекс» остальные шифровки «Розы». Текст ведь написан по-английски, пройти мимо и прочесть это мог кто угодно… А ведь Пегги подошла к ней сзади, когда она перепечатывала шифровку на «Тайпексе». Успела ли она что-то разглядеть? Удалось ли это кому-то еще? А что, если…

«Отставить панику!» – приказала себе Бетт, но все равно не могла придумать, куда ей теперь идти, что делать. Немыслимо оставить сообщение без присмотра. Никому из ПОН доверять нельзя. А когда Тревис наконец вернется, станет ли он ее слушать? Через несколько часов начнется вторжение. Важнее этого не будет ничего ни сегодня, ни завтра. Ничего – даже то, что она прочла в расшифрованном тексте.

«Значит, надо надежно спрятать эту бумагу, – подумала она. – Пока не получится с ней разобраться». А Блетчли-Парк сейчас надежным местом не назовешь. Бетт запихала папку под кофту и выбежала из ворот БП, направляясь к ближайшему повороту. Она еще никогда в жизни не ловила попутку, но сумела остановить дряхлый «воксхолл», грохотавший по поселку.

– Сэр, дело чрезвычайной срочности. Вы не подбросите меня до Коурнс-Вуд?

Глава 62

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». 5 ИЮНЯ 1944 ГОДА

«Итак, подумайте <…>, на что обречь

Хотите нас, понудив меч поднять»[83].

Старый добрый Шекспир. Пусть враг сегодня иной, чем во времена Генриха Пятого, но мы глядим в сторону Франции с теми же чувствами.

С Богом, спецы и дебютантки.

– Ты на служебный автобус? – Джайлз неспешно вышагивал рядом с белокурой коллегой Бетт по ПОН. «Как ее? Пегги!» – вспомнила Маб. Выйдя из ворот Блетчли-Парка, они пошли рядом с Маб.

– Я освободилась в обычное время, но вернусь к полуночи, когда начнется светопреставление. – Маб взяла сумочку в другую руку, избегая взгляда Джайлза. Ей до сих пор было стыдно, что тогда раскисла у него в кровати, и она едва могла заставить себя на него глядеть.

Джайлз озабоченно заметил:

– У тебя такой вид, как будто ты в последнее время совсем не спишь, королева Маб.

– Так и есть.

После того случая она сократила привычную порцию джина и теперь, лишенная уютного тумана, в который раньше погружалась, ворочалась с боку на бок часами, ожидая, когда сон ее сморит. Прошлой ночью снилось, как она бежит за Люси по удушающему лабиринту, полному дыма и обломков. Она проснулась от собственного плача.

– Ну нет, так нельзя, – деловито сказала Пегги. – Нынче нам потребуются свежие головы. Правда, интересно получается? – Она кивнула в сторону поселка: – Мы знаем, что начинается вторжение, а они ни сном ни духом.

– Пусть сначала баржи бросят якорь у побережья, тогда я и начну переживать, но ни минутой раньше, – пожал плечами Джайлз. – А вы не видели Бетт? Я хотел пригласить ее на концерт или что-то в этом роде – после того, как все успокоится.

– В последний раз я ее видела в ПОН, – раздраженно сообщила Пегги. – Она на меня наорала.

– Думаю, может, теперь, когда Гарри уехал, у меня появился шанс… – продолжал Джайлз.

– Она и на тебя наорет, вот увидишь, – заверила его Пегги. – Не понимаю, как у нее еще остаются хоть какие-то друзья. – Она перевела взгляд на Маб: – Должна сказать, вы с Озлой куда легче прощаете, чем смогла бы я на вашем месте.

– О чем это ты? – недоуменно нахмурилась Маб.

– Ты имеешь в виду налет на Ковентри? – спросил Джайлз у Пегги.

– Ну да…

Маб остановилась на углу как вкопанная.

– В каком смысле – налет на Ковентри?

Теперь Пегги выглядела огорченной. Маб странным образом подмечала каждую ее черточку: непослушные светлые волосы, худое умное лицо.

– Ой, я не то сказала, наверное, – смутилась Пегги. – Слушай, я думала, что после похорон твоего мужа она извинилась за…

У Маб зажужжало в ушах, как будто она внезапно оказалась в пчелином улье.

– За что?

– За то, что не предупредила вас всех держаться подальше от Ковентри. То есть это мои предположения, что не предупредила, иначе вы туда не поехали бы. Ведь это Бетт взломала донесение о готовящейся бомбардировке, я тогда сидела за соседним столом. – Брови Пегги поползли вверх. Джайлз выглядел оглушенным. – Так она тебе не говорила?..

Глава 63

– Бетт? – удивленно заморгала открывшая ей дверь миссис Нокс. – Что случилось? Ох, дитя мое, да ты белее мела!

– Простите, что беспокою. – Бетт казалось, что спрятанная под кофтой папка обжигает ее кожу сквозь блузку. – Мне нужно зайти в кабинет Дилли.

К счастью, миссис Нокс привыкла не задавать вопросов. Она провела Бетт в библиотеку. Уже почти стемнело; когда она включила настольную лампу, круг желтого света разбросал по книжным полкам диковинные тени, похожие на горгулий. Бетт взглянула на облезлое кожаное кресло, где так часто сиживал Дилли, и чуть не расплакалась. Ах, Дилли, ну зачем ты умер? Все решилось бы так просто, будь он еще жив. Уж он-то знал бы, как поступить с тем динамитом, который только что расшифровала Бетт.

Но Дилли опустили в могилу в феврале прошлого года, и Бетт осталась одна.

Стоило миссис Нокс выйти, как Бетт бросилась к письменному столу Дилли. Насколько Бетт помнила, он всегда хранил ключ на своей часовой цепочке. Где же ключ теперь? Она облегченно всхлипнула, нащупав знакомый латунный ключик в стопке старых бумаг. Скрытые петли деревянной панели скрипнули, открылся доступ к дверце сейфа. Бетт вставила ключ в скважину, повернула – сейф был пуст.

Бетт достала из-под кофты сообщения, зашифрованные «Розой», и задумалась. Большая их часть оставалась невзломанной – было бы соблазнительно сесть сейчас за стол Дилли и посмотреть, не получится ли расшифровать еще что-нибудь. Но время бежало, а к полуночи ей следовало вернуться в БП. Она посмотрела на первое донесение, то, которое удалось взломать. В начале шла какая-то путаница, которую «Тайпекс» не одолел, но середина – по-английски – была совершенно понятна. Эти строки она успела выучить наизусть.

…Интригующая возможность, но у нас пока имеются свои методы. Передайте нашу благодарность своему источнику в ПОН и заверьте его в нашей постоянной заинтересованности в новых сведениях. Вознаграждение – как обычно.

Дальше в качестве подписи стояло какое-то кодовое слово – Бетт его не знала. Но не это слово заставило ее похолодеть.

Своему источнику в ПОН.

Значит, речь не просто о пробных шарах. Кто-то передавал наружу информацию из Блетчли-Парка… и, учитывая давность сообщений, делал он это еще с 1942 года.

– Ты что-то подозревал? – прошептала она вслух, глядя на кресло Дилли. Но сегодня воображаемый Дилли молчал. Нет, не мог он догадаться, в чем там дело, – ведь если бы безопасность Блетчли-Парка оказалась под угрозой, для взлома «Розы» создали бы целый отдел, а не оставили бы его умирающему, который работал над ним у себя дома в библиотеке. Нет, Дилли занялся «Розой» лишь потому, что шифр был необычным, интересным, аномальным. Его последняя головоломка. «А теперь это моя головоломка», – подумала Бетт и заперла папку в сейфе, затем захлопнула панель в стене. Если уж пришлось вывезти из БП нечто столь секретное, как расшифровки сообщений «Энигмы», то, по крайней мере, сейф в доме Нокса уже давно официально одобрили в качестве надежного места. Взять папку на квартиру в Аспли-Гиз Бетт не могла, оставить ее в ПОН тоже не представлялось возможным.

Ведь кто-то там – предатель.

«Кто?» – подумала она. Мысль была невыносимо горькой, потому что все они были ей дороги, все до одного. Пегги, которая когда-то научила ее роддингу; Джайлз, который говорил, что она лучший криптоаналитик из всех, кого он знает, и признавал это без досады; Джин, Клер, Филлида и все остальные из команды Дилли, которые работали с ней во время матапанского кризиса… И что же, выходит, кто-то из них продавал информацию из Блетчли-Парка?

Вознаграждение – как обычно.

Бетт почувствовала, что ее мутит. Бросив взгляд на ключ от сейфа, она опустила его в карман. Дилли не раз говорил, что стоило бы сделать дубликат: ведь потеряй он этот ключик, все пропало. Пусть папка с «Розой» остается здесь, пока Бетт не представится возможность отнести ее капитану Тревису, – кто знает когда. «Если он откажется принять меня сегодня, то примет, как только высадка закончится… Чем бы она ни закончилась. Но не позже того». Даже если дорогу в его кабинет придется прорубать пожарным топором, Бетт добьется, чтобы он ее выслушал.

– Все, моя милая? – спросила миссис Нокс, когда Бетт вышла из библиотеки.

– Да. Пожалуйста, никому не говорите, что я здесь побывала. Я кое-что оставила в библиотеке… Не ищите.

– Разумеется, не буду, – невозмутимо ответила жена Дилли.

Помедлив, Бетт потянулась к Олив Нокс и поспешно, но крепко ее обняла.

– Спасибо вам, – сказала она.

Престарелый слуга – он делал по хозяйству все что потребуется – кивнул Бетт, увидев ее на дорожке перед домом.

– Куда вас подвезти, мисс? Миссис Нокс велела.

Бетт уже раскрыла было рот, чтобы сказать: «В Блетчли-Парк», но почувствовала, как внизу живота растекается тупая боль; сзади на юбке обнаружилось влажное пятно – у нее начались месячные. Если ей предстоит проработать две смены подряд начиная с полуночи, надо взять гигиеническую прокладку. «В Аспли-Гиз», – попросила она, чувствуя себя совершенно измотанной. Иногда она ненавидела свое женское естество: мало того, что ей недоплачивают и ее недооценивают, так еще и собственное тело периодически предает. Ей хотелось ворваться в БП и заорать во все горло, что среди них предатель, черт подери, слушайте, вы! – но станут ли они слушать женщину, у которой подол в крови? Похоже, многие мужчины считают, что женщины сходят с ума в такие дни.

Бетт потащилась вверх по лестнице в Аспли-Гиз, борясь с леденящими душу приступами подозрительности, перебирая в уме одного коллегу из ПОН за другим: «Нет, быть не может, чтобы это была ты… А может, ты? Да нет, точно не ты!…» В их общей комнате Озла намыливала лицо, стоя у умывальника. Бутс взглянул на нее из своей корзины и зевнул.

– Бетт, – сказала Озла вместо приветствия, – что случилось? Мне позвонили… насчет Маб и Ковентри…

Бетт рылась в комоде в поисках своей корзиночки с гигиеническими принадлежностями, но при этих словах выпрямилась, ощутив тревогу.

– Ковентри? – переспросила она.

– Я не поняла, в чем там дело…

Маб ворвалась в спальню, которую когда-то делила с ними и в которую не ступала с тех пор, как погибли ее муж и дочь. Бетт повернулась и едва успела разглядеть горящие яростью глаза подруги, как Маб размахнулась и со всей мочи ударила ее по лицу.

Глава 64

– Ты знала! – Маб отбросила Бетт к стене. Ярость подкатывала к горлу и душила ее.

– Маб…

Бетт пыталась отбиться, но Маб была выше, а гнев придавал ей сил. Она впечатала Бетт в зеркало – зеркало закачалось. Бутс выскочил из корзины, заливаясь лаем. Озла схватила Маб за плечи и оттащила от Бетт.

– Маб, стой! В чем дело?

Бетт замерла, скрючившись и обхватив себя руками, а Бутс прижался к ее ноге. Маб стояла на вязаном коврике. Ее трясло от гнева. Озла встала между ними, маленькая, решительная. Впервые за долгое время Маб глядела на Озлу и не чувствовала злобы, переплетенной с болью. В Ковентри Озла совершила ошибку – ошибку, которая позволила Люси ускользнуть во тьму, а за ней и Фрэнсису, но все же это была ошибка. А Бетт сделала сознательный выбор.

– Скажи ей, – прохрипела Маб, сверля Бетт глазами. – Расскажи ей о Ковентри.

– Мне сейчас некогда, – взмолилась Бетт, ломая руки. – Нужно возвращаться в БП!

Она бросилась к выходу в коридор, но Маб кинулась к двери, захлопнула ее и загородила собой.

– Да что происходит-то? – возмутилась Озла.

Маб ждала ответа, но Бетт молчала, втянув голову в плечи.

– Мне сказали, что Бетт взломала донесение о налете на Ковентри. О том самом, который убил… – Маб не могла заставить себя произнести их имена. – Бетт знала, что будет бомбардировка, знала еще за несколько часов до того, как мы с тобой отправились туда к Фрэнсису вместе с Люси. Она отпустила нас и ни слова не сказала.

Обвинение ухнуло в комнату, словно камень в омут, и разошлось кругами.

– Бетт не стала бы… – начала Озла, но одновременно с ней Бетт прошептала:

– Как ты узнала?

– От твоей подружки Пегги. Но какая разница? Это правда?

Бетт резко вскинула голову:

– Если бы я вам сказала, это бы нарушило…

– Нет, не нарушило бы! – заорала Маб. – Ведь мы попрощались с тобой в столовой БП в то же утро, чужих ушей рядом не было, мы находились в Парке. Ты даже могла обойтись без подробностей. Могла просто шепнуть: «Пожалуйста, поверьте мне, отмените поездку».

Тогда Маб позвонила бы Фрэнсису, попросила встретиться с ними в другом месте. И он бы остался жив. Люси осталась бы жива.

– Ну не могла я вам сказать! – Бетт уже как будто заклинала подруг. – Как же я могла поставить вас выше всех прочих в Ковентри, которым придется попасть под налет, ничего не зная?

– На войне спасаешь кого можешь, Бетт. Когда только можешь. Нельзя было предупредить весь Ковентри, не нарушая секретности, но нас ты спокойно могла предупредить.

– И однажды ты это уже сделала. – Голос Озлы прозвучал совсем тихо. – Осенью сорокового, когда ты сказала нам, что немецкое вторжение откладывается.

Бетт вздрогнула.

– Вот именно поэтому! – воскликнула она. – Я сказала вам о вторжении, а должна была промолчать. И тогда я поклялась, что больше никогда так не сделаю. К тому же это совсем другое. Ну узнали вы, что вторжение не состоится, – ничего ведь не изменилось. Но узнай вы о Ковентри, вы бы сказали Фрэнсису не ехать туда, а он бы намекнул соседу, тот потом еще кого-нибудь предупредил, и глазом не успеешь моргнуть, как…

– Но мы бы так не сделали, Бетт. Потому что Фрэнсису мы бы солгали. Мы ведь лжем всем – только не друг дружке. – Теперь Озла стояла в боевой позиции рядом с Маб, скрестив руки на груди, как щит. – Если бы мы знали о налете, не изменилось бы ничего – только Фрэнсис и Люси остались бы в живых.

– Я этого не знала. Я просто надеялась, что все будет хорошо…

– И в результате моя дочь погибла, – бросила, как сплюнула, Маб. Быть может, она и была несправедлива к Бетт, которая всего лишь пыталась остаться верной не знавшей исключений присяге. Но это не имело значения. Бетт сделала свой выбор, и теперь дочь Маб мертва. Ее муж мертв.

Бетт упрямо покачала головой:

– Я поклялась.

– Но от нас-то ты ожидаешь, что мы нарушим присягу, когда это нужно тебе. – Обычно бледное лицо Озлы залила краска. Маб отстраненно подумалось, что она еще никогда не видела Озлу Кендалл в ярости. – Из-за Гарри ты умоляла меня добыть для тебя сведения о морской авиации, и я это сделала.

Губы Бетт раскрылись, но она ничего не сказала.

– Эх ты, жалкая лицемерка! – процедила Озла.

– Мне не следовало тебя просить. – Бетт не отрывала глаз от пола. – А ты должна была отказать.

– Я тебе не отказала, потому что наша присяга не так уж категорична, как ты ее изображаешь, и мы уже достаточно проработали в БП, чтобы это понять. Можно негласно делиться информацией, не рискуя безопасностью, безопасность ни капельки не пострадает.

– Я не смогла придумать, как…

– Смогла бы, – перебила ее Маб. – Но даже не пыталась. Ты ведь убедила себя, что все будет хорошо. А когда все полетело к чертям, ты позволила мне продолжать считать тебя другом. – Маб затряслась от ярости, вспомнив, как полагалась на Бетт весь прошлый год. Как доверяла Бет и обвиняла Озлу.

– Это был всего лишь очередной налет! – повысила голос Бетт. – Может, вас надо было предупреждать еще и каждый раз, когда бомбили Лондон, а вы неслись туда в любой свободный вечер?

– Когда едут в Лондон, понимают, чем рискуют, – отрезала Маб. – Лондон, Бирмингем, Ливерпуль – они постоянно под ударом, это известно всем, кто читает газеты. А когда хочется безопасности, едут в городки вроде Кезика и Ковентри. Ты ведь отлично знаешь – мы думали, что будем там в безопасности…

– А не надо было думать. Вы побывали в куче мест, которые и раньше бомбили. А тут куда-то ударили дважды, но виновата почему-то я, хотя вы сами сделали выбор и проиграли. На Ковентри уже был один сильный налет…

– Но никто не ожидал, что на него снова нападут. Никто не ждал такой чудовищной бомбардировки…

Бетт бессильно переплела руки.

– Не могла я вам сказать!

Маб набросилась на Бетт – точнее, набросилась бы, не оттолкни ее Озла. Тогда Маб набрала в легкие воздуху, чтобы заорать; Бутс с лаем и рычанием носился кругами по комнате – и тут раздался стук в дверь. Они застыли.

– Девочки? – послышался из-за двери голос квартирной хозяйки. – Из Блетчли-Парка прислали машину для мисс Кендалл и миссис Грей. Она ждет перед домом. Вас немедленно вызывают. – Пауза. – У вас все в порядке?

– В порядке, в порядке, – ответила Озла.

Маб показалось, что голос Озлы царапнул ей уши, как пригоршня камушков. Они прислушались: шаги квартирной хозяйки затихли за дверью. Озла и Маб переглянулись, затем посмотрели на Бетт.

– Идем, – бросила Маб. – Думаю, больше говорить не о чем.

Губы Бетт задрожали.

– Я не сделала ничего, кроме того, что считала правильным, – сказала она.

– Вот именно. Ты не сделала ничего, проклятая Иуда. – Маб распахнула дверь. – Так ты едешь с нами или нет, черт тебя побери?

Пусть Маб и предпочла бы не делить с Бетт заднее сиденье, а переехать ее колесами этого самого автомобиля, все же Блетчли-Парку Бетт сегодня понадобится.

Но Бетт опустилась на кровать и начала смеяться на одной ноте, которая как пилой резанула слух Маб. Бетт смеялась и одновременно плакала, сжимая виски, раскачиваясь взад-вперед. Бутс заскулил, но хозяйка не обратила на него внимания.

– Вы понятия не имеете, – произнесла Бетт в перерывах между приступами смеха, а слезы так и капали с ее подбородка. – Вы никакого понятия не имеете, что происходит, никакого, никакого. Господи… Дилли, зачем ты умер, зачем…

– Девочки, – позвала с нижнего этажа хозяйка, – машина…

Они еще немного подождали, но Бетт продолжала раскачиваться, заходясь тем же странным, безнадежным смехом. В конце концов Маб и Озла ушли без нее.

Глава 65

– Мисс Кендалл. Миссис Грей. – Капитан Тревис сидел за своим бюро, усталый, прямой, а в кабинете толпились типы из службы безопасности в неприметных костюмах. – Вас вызвали для того, чтобы вы дали показания. Долго мы вас не задержим – этой ночью у всех нас найдутся дела поважнее.

Он перелистал папку с чьим-то личным делом. Озле не составило труда прочесть имя, хотя буквы и стояли вверх ногами. Волна гнева и опустошенности, ранее захлестнувшая ее, сменилась недоумением – зачем теперь, когда союзники через считаные часы атакуют Нормандию и весь Блетчли-Парк погрузится в безумие, капитан Тревис копается в личном деле Бетт?

– Насколько я понимаю, дамы, в последние четыре года вы квартировали вместе с Бетан Финч, – сказал он. – Что вы можете нам о ней сообщить?

Озла и Маб переглянулись. Озла поняла, что Маб тоже не имеет ни малейшего понятия, о чем говорить. Как ни злы они были на Бетт, не стоило делиться здесь новыми обидами и старыми распрями.

Тревис нетерпеливо прищелкнул языком.

– Когда вы с ней виделись в последний раз? И как бы вы описали ее эмоциональное состояние?

– Мы видели ее перед тем, как сюда приехать, – произнесла наконец Маб четким и ровным голосом. – Она была в полной истерике.

Стоявший за спиной капитана Тревиса мужчина многозначительно хмыкнул.

– Вы согласны с этим описанием, мисс Кендалл? – спросил Тревис.

Не то чтобы Озле хотелось соглашаться, но слово «истерика» совершенно точно описывало приступы смеха и рыданий, которые обуяли Бетт.

– Да, пожалуй, – кивнула она. – Но это для нее нехарактерно, – добавила она справедливости ради, – у Бетан Финч очень ровный характер.

– А что она говорила, когда впала в истерику? – поинтересовался один из гостей Тревиса. Озла его узнала. Именно этот вкрадчивый тип намекал, что она выкрала бумаги из чужого корпуса. – Она не упоминала какие-то безумные теории заговора? Не называла кого-нибудь из своего отдела?

– Нет. – Маб приняла чрезвычайно хладнокровный и корректный вид.

«Надо знать ее очень хорошо, – подумала Озла, – чтобы понять, что она все еще клокочет от ярости».

– Она что-нибудь говорила о депешах, которые расшифровала?

Озла аккуратно убрала локон за ухо.

– Нет.

– Насколько мы в курсе, она состояла в весьма продолжительных отношениях с коллегой из Восьмого корпуса. – Тип в полосатом костюме издевательски выделил слово «отношениях». – С женатым коллегой… по имени Гарри Зарб, не так ли? Черномазый.

Обеим пришлось кивнуть. Не было смысла отрицать – об этой связи знал весь БП.

– И, насколько я понимаю, он разорвал отношения, когда отправился на войну, а ее это очень огорчило.

– Скорее уж она с ним порвала, – поправила Озла.

– Ну да, она огорчилась, – пожала плечами Маб.

– Мисс Финч ведь и раньше отличалась лабильным поведением, еще до этого любовного разочарования, не так ли? Взять хотя бы смерть ее наставника Дилли Нокса – сделало ли это ее ненадежной? Неуравновешенной?

Маб и Озла обменялись взглядами.

– Это относилось к ее работе, так что никогда не обсуждалось, – сказала Озла.

Полосатый наклонился к Тревису и зашептал:

– С прочими девушками мы уже побеседовали – мисс Рок и… как звали вторую?

– Филлида… как-то там…

– Да. И они сообщили, что мисс Финч то и дело обращалась к Дилли Ноксу после его смерти, как будто он продолжал работать в ПОН. Мисс Рок еще добавила, что у нее от этого шел мороз по коже.

– Знаете, беседы с отсутствующими – еще не самое странное, что можно здесь увидеть, – начала Озла, но капитан Тревис жестом велел ей замолчать.

У него был вид человека, которому больше всего требуется поспать пару часов перед началом вторжения, а вместо этого его за шиворот выволокли из постели, да еще и протащили через терновый куст, перед тем как водрузить на рабочее место. «Да что же тут происходит?» – подумала Озла с растущей тревогой. Не может быть, чтобы Бетт попало за историю с налетом на Ковентри; узнай ее начальство, что она сохранила в тайне будущую бомбежку, даже рискуя безопасностью подруг, ее бы за такое только похвалили.

– Мне кажется, у нас уже имеется более чем достаточно доказательств постепенно ухудшающегося состояния и непредсказуемого поведения, – заключил полосатый. – Но главным вопросом остается…

Капитан Тревис посмотрел на Озлу и Маб.

– Нарушала ли Бетан Финч Закон о государственной тайне, распространяя секретные сведения вне Блетчли-Парка? – отбарабанил он.

Озла посмотрела на Маб, а та сказала, глядя прямо перед собой:

– Да. Один раз.

Три женщины в кромешной тьме гостевой спальни. Они шепотом обменивались засекреченной информацией в попытке создать вокруг себя ощущение хоть какой-то безопасности в холодном, ожесточившемся мире.

Тревис повернулся к Озле:

– Мисс Кендалл, можете это подтвердить?

Всего час назад Озла бросила Бетт в лицо именно эту историю с отложенным вторжением немцев. И где-то глубоко в ее груди крепко застрял, словно осколок камня, гнев из-за налета на Ковентри. Но она ни за что не стала бы рассказывать начальству Блетчли-Парка о единственном проявлении неосторожности со стороны Бетт. Нет, несмотря ни на что – не стала бы. Но сейчас, когда все они холодно уставились на нее, Озла поняла, что не может солгать. Возможно, у них очень важные причины, по которым они требуют этих сведений, а если она солжет, ее могут обвинить в преступлении.

– Бетт действительно однажды поделилась секретными сведениями, – нехотя признала Озла. – Это произошло вне БП, но там были только мы, в частной обстановке, и никто не мог подслушать. Больше она никогда не делала ничего подобного.

– Не имеет значения, – отрезал Полосатый, а кто-то другой завел волынку: «Девушки, вам следовало…»

Но Озла оборвала его поучения:

– С чего это вы вдруг так интересуетесь Бетт и ее переменами настроения? – Что-то тут было не так. Странно, что вся эта информация так внезапно свалилась Тревису на стол. («И на нас с Маб тоже», – подумала Озла.) – Бетт – одна из лучших наших служащих, и сейчас не время вызывать ее на ковер.

– Благодарю вас, мисс Кендалл, миссис Грей, – прервал ее Тревис. – Можете возвращаться на свои места. Полагаю, вы там понадобитесь.

Озла сделала еще одну попытку:

– Сэр, серьезно, это выглядит так, будто кто-то пытается вывести Бетт из игры. Я не думаю…

– Вот и не думай, безмозглая дебютантка, – отрезал еще один тип из МИ-5.

Озла почувствовала, как жжет глаза от выступивших слез, но готова была продолжать спорить. Только это бы ничего не изменило. Тревис выпрямился на стуле и сказал:

– Господа, быть может, теперь-то закроем этот вопрос? Мы опросили ее соседок по квартире, вызвали коллег по отделу и мать. Надеюсь, от вашего внимания не укрылось, что этой ночью у нас значительно больше дел, чем одна-единственная сбрендившая…

Дверь захлопнулась, и девушки не расслышали конца фразы. Озла вздохнула, одновременно сбитая с толку, разгневанная и полная дурных предчувствий, но тут откуда-то сверху послышалось гудение. Переглянувшись, они с Маб бросились через вестибюль на улицу и замерли, вглядываясь в дождливое черное небо. Из особняка и корпусов высыпали дешифровщики. В ушах Озлы стучало. Под тучами над их головами проносились тени: сотни и сотни бомбардировщиков Королевских ВВС тащили за собой планеры, направляясь к Ла-Маншу.

– Началось, – прошептал кто-то, а потом все закричали:

– Началось, началось!

Озле ничего другого не оставалось, как бежать в свой блок, а Маб – обратно в особняк. Все было забыто, за исключением того, что вторжение наконец-то началось.

Глава 66

Бетт понятия не имела, сколько времени приходила в себя. Прекратив наконец икать, смеяться и плакать, она подняла распухшее лицо от шеи Бутса и посмотрела на стоявшего в углу Дилли Нокса. На самом деле его не было, но ей становилось легче, когда она притворялась, будто он там стоит.

– Знаю, – сказала она. – Надо идти.

Нет времени рассыпаться на кусочки, нет времени горевать о разбитой дружбе, нет времени ни на что.

Она умылась, не забыла прокладку, затем пристегнула поводок и взяла Бутса с собой – неизвестно, как долго она будет прикована из-за вторжения к своему столу в ПОН.

Господи боже, как работать две смены подряд, взламывая перехваченные донесения абвера, зная, что кто-то, кому она доверяет, – быть может, один из присутствующих – продает информацию из БП?

«Отложи это, – приказала она себе, выходя из дома под темное, готовое пролиться дождем небо. – Запри это в стальном сейфе за деревянной панелью, как тот, что у Дилли в библиотеке».

Она рассчитывала поймать попутку до Блетчли-Парка, но машин на дороге не было. К тому времени, как подъехал служебный автобус, битком набитый незнакомыми дешифровщиками, она уже чуть не выла от досады. Как много изменилось с тех пор, как ее завербовали! Отлично налаженная трехсменная работа тысяч людей, бесперебойно входивших и выходивших из новых бетонных блоков, совсем не напоминала те веселые, лихорадочные, кое-как организованные дни, проведенные в зеленых корпусах. Она вышла из автобуса у ворот, собираясь обратиться с докладом к капитану Тревису, прежде чем зарыться в шифр абвера до самого конца высадки союзников. Сейчас узлы и закоулки этого шифра казались ей тихой гаванью. Бетт поспешила к воротам, нащупывая в карман пропуск.

– Вот она, эта Финч. – Крупный толстомордый мужчина в клетчатом костюме выступил вперед и схватил Бетт за плечо огромной рукой. Он кивнул типу пониже ростом в полосатом костюме, курившему «Пэлл-Мэлл» у поста охраны.

– Что вам нужно? – Бетт хотела вырваться, но с тем же успехом можно было пытаться вылезти из-под гигантского валуна. Бутс скулил у ее ног. – Я вас не знаю…

– Зато мы тебя знаем, мамзель. – Мужчина в полосатом вальяжно подошел ближе. – Ты болтала о вещах, о которых болтать не стоило. А может, просто повредилась в уме. К счастью, выяснять это будет уже кто-то другой. – Он выхватил из ее руки пропуск и бросил его охраннику у ворот: – Этот пропуск недействителен. Приказ капитана Тревиса. Запрещено допускать Бетан Финч на территорию Блетчли-Парка.

– Что? – Бетт повысила голос. – Нет, мне надо поговорить с капитаном Тревисом…

– Боюсь, не получится. Он сейчас очень занят.

– Но это важно. У меня есть документы… – Она сообразила, что надо перейти на шепот – мимо шли заступающие на смену дешифровщики. Каждый, показав пропуск, проходил в ворота, поглядывая на людей, нарушивших привычный порядок. – Из Парка утекает информация. Это очень важно…

– Ах да, понимаю. Вражеский агент? Шпион? – фыркнул полосатый. – Мне говорили, что ты станешь об этом болтать.

– Кто говорил?

Господи, да что же такое случилось за последние пару часов? Когда она вышла из ПОН с расшифровками «Розы», было еще светло, но никто и внимания на нее не обратил, а теперь ее силой выпроваживают с территории?

Полосатый сделал знак мордатому, который продолжал держать Бетт за плечо:

– Забирай.

Лая как одержимый, Бутс волей-неволей следовал за Бетт, которую вели, выкрутив руки, к длинному черному «бентли»: его поводок был по-прежнему обернут вокруг ее запястья.

– Всего десять минут с капитаном Тревисом… – взмолилась Бетт.

Они даже не удостоили ее ответом. Полосатый наклонился к шоферу:

– Адрес клиники Клокуэлл у вас есть?

– Само собой. Не в первый раз везу в дурку чокнутого спеца.

Услышав слово «клиника», Бетт слетела с катушек. Она впилась ногтями в сжимавшую ее плечо руку мордатого, до крови расцарапав ему костяшки пальцев, и бросилась бежать к воротам. Но Бутс, продолжая лаять, кинулся вперед, и Бетт, споткнувшись об него, растянулась на дороге во весь рост. Мордатый добрался до нее, схватил в охапку и понес к машине. Она вырывалась и кричала, поводок сполз с запястья. Все дешифровщики Блетчли-Парка в радиусе пятидесяти ярдов вытаращились на эту сцену.

– Не обращайте внимания, – скомандовал полосатый. – Она немного перетрудилась и теперь отправляется на отдых.

Бетт остро осознала, как это выглядит со стороны: отполированный служебный автомобиль; отполированные служивые мужчины; растрепанная женщина с опухшими глазами, в измятой одежде, рычащая и визжащая. Она снова набросилась на мордатого, как только он скользнул на сиденье рядом с ней, но тот стиснул ее запястья, бормоча:

– А, ты, значит, из таких…

– Прошу вас, – запинаясь, взмолилась Бетт, обращаясь к шоферу, – не надо везти меня в клинику, я вовсе не сбрендила, у меня есть доказательства, что шпион…

Но шофер не отреагировал, и тут перед глазами Бетт что-то блеснуло: мордатый вынул из кармана пальто нечто серебристое. Услышав, как заводится мотор, она яростно заметалась, глядя в заднее стекло и набирая в легкие воздух, чтобы снова завизжать, – и через секунду почувствовала укол иглы через рукав.

Последнее, что она видела, прежде чем все покрыла тьма, был серый мохнатый силуэт ее пса, который бегал взад-вперед по неосвещенной дороге, таща за собой поводок, пока «бентли» отъезжал от ворот БП.

Просыпалась она медленно, под запах сигаретного дыма и дождя. Тело от макушки до ступней казалось тяжелым, неповоротливым, череп будто набили ватой, во рту пересохло. Заднее сиденье тонуло в полутьме. Она была там одна. Начинало светать. «Бентли» оказался припаркован на пустынном холме; по земле, заросшей колючим дроком, стелился утренний туман. Ни мордатого, ни полосатого, только на переднем сиденье шофер с сигаретой. Он чуть приоткрыл окно, чтобы сбрасывать пепел.

– Проснулась, – констатировал он и обернулся. Плотный, ничем не примечательный, средних лет. Она никогда прежде его не видела. – Если не понимаешь, куда делись остальные, то у нас бензин вышел. Вот они и потопали на заправку, до нее пара миль, принесут в канистре. Знаешь ведь, у МИ-5 талонов на бензин завались. Ну а я сказал, что посижу тут с тобой.

Бетт сонно покосилась на ручку двери, прикидывая, не попытаться ли сбежать.

– Даже и не пробуй, – сказал он, проследив за ее взглядом. – После того укола будешь едва шевелиться, словно муха в патоке. Да и застряли мы посреди йоркширской пустоши. Куда ни глянь, сплошной дрок и еще иногда овцы.

Йоркшир. Похоже, они ехали всю ночь. «Как там называется место, о котором они говорили, – клиника Клокуэлл? А что это такое? И где моя собака?» Все ее чувства были словно притуплены, ее больше не резало ужасом, как тогда, у ворот Блетчли-Парка.

– Кто вы?

– Просто шофер. – Он затянулся сигаретой. – Да только работа на этих лондонских типчиков могла бы оплачиваться и получше. Вот я и не отказываюсь заработать шиллинг-другой на стороне… А перед тем как мы выехали из БП, кое-кто дал мне пятерку, чтобы я тебе кое-что показал, если представится случай побыть наедине.

– Кто?

– Пятерка в том числе за то, чтобы не выдавать кто.

– Я вам заплачу, – сказала Бетт в отчаянии. – Если вы меня выпустите, я…

– Не выйдет, крошка. Одно дело – получить пять фунтов за то, что передам тебе записку, которую больше никто не увидит, а вот отпустить тебя – таких сложностей мне не надо. Так давать записку или нет?

Бетт сглотнула.

– Да.

Через перегородку, отделявшую передние сиденья, он протянул ей сложенный лист бумаги. С возрастающей дрожью Бетт прочла отрывистое, отпечатанное на машинке послание:

Мне удалось прочесть донесение, которое ты расшифровала в ПОН. Я хочу знать, что ты с ним сделала, как и с остальными донесениями. Скажи шоферу «да», и я найду способ, чтобы ты связалась со мной из Клокуэлла. Как только эти бумаги будут сожжены, я устрою, чтобы тебя освободили.

Скажи ДА.

А нет, так будешь гнить в дурдоме до конца своих дней. Озла и Маб дали показания против тебя. Твоя мать дала показания против тебя. Никто тебя не спасет.

Отдай мне то, чего я хочу.

Бетт подняла глаза:

– Кто вам это дал?

Вместо ответа шофер вырвал записку из ее руки.

– Да или нет? – спросил он.

– Да вы хоть понимаете, о чем спрашиваете? Вы взяли деньги у предателя.

Шофер фыркнул.

– А я слышал, что ты просто присвоила кое-что чужое, и теперь тебя везут в дурку. И ты предлагаешь мне поверить твоей сказке вместо этого?

– Когда те двое вернутся с бензином, я им скажу…

– Валяй. – Шофер выставил записку в окно, подпалил сигаретой и проследил, как она горит ярким пламенем, а потом бросил почерневший клочок на дорогу. – Буду отрицать все. Я их вожу уже пять лет, а ты – чокнутая баба, накачанная успокоительным. Ну так как – да или нет? За ответ мне посулили еще пятерку.

То есть информатор посулил. Кто бы это ни был, он – или она? – подставил ее как нельзя лучше, с горечью подумала Бетт. Ведь совсем нетрудно посеять сомнения насчет готовой сорваться дешифровщицы. Для БП она просто потенциальная утечка, которую пришлось заткнуть, и в безумном ритме работы после высадки в Нормандию о ней быстро забудут. Интересно, как идет высадка? Возможно, части союзников уже пробиваются сквозь волны на те дальние пляжи, а она не сидит за своим столом в ПОН – и уже никогда не сядет. На мгновение эта мысль причинила ей даже больше боли, чем известие, что ее везут в сумасшедший дом.

«Ты отнял это у меня», – мысленно обратилась она к предателю, чувствуя внезапное желание его убить. За один день ее лишили всего: работы, друзей, присяги, дома, собаки, свободы. («Не всего, – возразил Дилли Нокс. – Ты самая умная из моих Див».)

– Ну? – нетерпеливо повторил шофер. – Да или нет?

Бетт вскрикнула и внезапно согнулась пополам, схватилась за низ живота. Просунув руку под юбку, она потрогала прокладку и показала шоферу окровавленную руку.

– Месячные… – простонала она.

Как обычно бывает с мужчинами, шофер совершенно растерялся при столкновении с интимными проявлениями женского естества. Он засуетился в поисках носового платка, воды – чего угодно, только бы убрать кровь с ее пальцев. Бетт быстро отыскала чистой рукой кармашек в трусах, достала ключик от сейфа Дилли и сунула его в рот.

Латунь звякнула о зубы. Вкус металла напоминал вкус крови. Она глубоко вдохнула, все еще дрожа. Пришлось приложить усилие, чтобы заставить острый металлический ключик проскользнуть в горло, не вызвав рвотного рефлекса, но в конце концов она проглотила свою тайну.

– Слушай, да ответь же наконец, – поторопил ее шофер, глядя, как она вытирает с пальцев кровь. Судя по его физиономии, он уже жалел, что взял пятерку и ввязался в эту историю. – Наши приятели вот-вот вернутся с бензином. Да или нет?

Бетт откинулась в кресле и закрыла глаза.

– Нет.

Она не произнесла ни слова ни когда вернулись те двое, ни когда шофер снова завел мотор. Она не проронила ни словечка еще несколько часов, молчала, когда «бентли» въехал через ворота в высокой, неприступной на вид стене и подкатил к внушительному зданию из серого камня. Бетт Финч молчала, когда ее провели между всполохами летних роз к входной двери лечебницы для душевнобольных, когда стук шестеренок гигантских часов отозвался визгом в ее ушах и когда ворота сумасшедшего дома захлопнулись за ее спиной.

Глава 67

Расшифрованные в Блетчли-Парке перехваченные немецкие донесения времени высадки в Нормандии:

От: 11-й флотилии подводных лодок

Полная готовность. Есть признаки, что вторжение началось.

От: Группы Вест

ЧРЕЗВЫЧАЙНО СРОЧНО. У Гавра 6 броненосцев и около 20 миноносцев.

От: Командующего морской обороной в Нормандии

ЧРЕЗВЫЧАЙНО СРОЧНО. С Маркуфа[84] докладывают: приближается большое число десантных кораблей под защитой броненосцев и крейсеров.

Для: КАРЛА[85]

Постарайтесь достичь ШЕРБУРА. Атакуйте части противника, сколько хватит боеприпасов.

Голос премьер-министра в телефонной трубке звучал однообразно, как шорох сыплющегося гравия.

– Новости есть? – Озла так и видела, как он меряет шагами кабинет, поглядывая на восточную стену, в сторону Нормандии. – Ну?

– Секундочку, сэр. – Озла уже слишком много часов провела за рабочим столом, чтобы трепетать от того, что поговорила с премьером. Она передала трубку начальнику и продолжила переводить расшифрованные сообщения. Казалось, ее мозги обработали наждаком. Она не осознавала смысла того, что переводит, – слова входили в нее через глаза и выходили через карандаш, не оставив никакого следа в памяти. Домой она добралась только тридцать часов спустя.

Где обнаружила, что ту половину комнаты, которую занимала Бетт, полностью очистили от ее присутствия. В гардеробе не было ее блузок и платьев, в ящиках комода – белья. Ни следа, ни даже забытой шпильки для волос, которая намекнула бы, что здесь когда-то жила Бетт Финч. Даже Бутс испарился.

Озла села на кровать. Еще никогда в жизни она не чувствовала себя настолько утомленной – у нее не хватало сил даже на то, чтобы лечь. На лестнице послышался знакомый стук каблуков, в комнату вошла Маб.

– Бетт исчезла, – сказала Озла вместо приветствия. – Может, вернулась домой или…

– Ее увезли в лечебницу для душевнобольных, – сообщила Маб. – Мне сказали охранники у ворот – она совсем слетела с катушек.

Озла сделала большие глаза.

– Да ты шутишь! Бетт никогда бы не сорвалась, как… – Но ведь именно здесь, в этой самой комнате, когда они в последний раз оказались втроем, у Бетт случилась истерика. Она смеялась и рыдала на одной высокой ноте, словно гвоздем царапали по графитной доске. Озла потерла ноющие виски. – Неужели это из-за нас? В смысле, мы засадили ее в дурдом – пусть она этого и заслуживала, – уставшую, дошедшую до предела из-за вторжения?

– Не знаю. – Маб села на голую кровать Бетт. Выглядела она такой же убитой, как Озла. – Не надо было мне на нее орать. Как-никак вторжение… Нужно было все отложить на потом.

– И кто донес Тревису, что Бетт нарушила присягу? Странный момент для такого…

– Госбезопасность негласно следит за нами всеми, чтобы убедиться, что никто не распускает язык. Я слышала, как они об этом говорили в особняке, – сказала Маб. – Наверное, кто-то что-то прознал о Бетт, вот и все.

Какое-то время они сидели в молчании. У Озлы болела голова.

– Вторжение, – сказала она наконец. – Ты что-нибудь слышала в особняке?

– Немцы заглотили наживку насчет Па-де-Кале и не подавились.

– Ну вот и отлично.

Снова опустилась тишина. Каждая надеялась, что где-то далеко, над омытыми окровавленным прибоем песчаными берегами Нормандии, звонит погребальный колокол по гитлеровскому рейху.

– Я уезжаю из Блетчли, – сказала Маб. – Не сейчас, но скоро. Несколько женщин переводят в Лондон, в Адмиралтейство. Среди сегодняшнего переполоха мне все-таки не забыли сказать, что меня тоже отобрали. И еще твою подружку Салли Нортон. «В целях налаживания сотрудничества между Блетчли-Парком и командованием флота». Думаю, от нас требуется почаще демонстрировать адмиралам ноги, чтобы они отвлеклись и не слишком интересовались, откуда БП берет сведения, которые им передает.

В БП больше не будет Маб. И Бетт тоже. Гарри уже уехал, да и Салли скоро переведут…

– Всего тебе хорошего, Маб, – сказала Озла и, надеясь, что они сумеют хотя бы расстаться друзьями… до какой-то степени… протянула ей руку.

Маб отшатнулась. Ее лицо ожесточилось.

– Мне не нужны твои добрые пожелания, Оз.

– Ну тогда не стану тебе ими досаждать. – Вымотанная донельзя Озла все же ощутила вспышку гнева. – Ист-эндская стерва!

Маб посмотрела на нее, полная усталости и презрения.

– Ползи обратно в свой Мейфэр, безмозглая дебютантка.

Озла еще никогда в жизни не давала никому пощечину. Она ударила Маб по щеке и вышла из комнаты.

– С вами все хорошо, моя милая? – Снова квартирная хозяйка. На этот раз она поднималась по лестнице, неся стопку чистых полотенец.

– Да, вполне, – кивнула Озла.

И дальше вниз по ступенькам, а внутри у нее все сжималось. Это презрительное «безмозглая дебютантка», и от кого – от Маб!..

«Но ведь это ты и есть – не более того». Озла остановилась на нижней ступеньке. Ей никогда не стать никем другим, сколько ни старайся. Тогда зачем стараться?

Она вспомнила, как познакомилась с Маб в поезде, который вез их в Блетчли-Парк, – две девушки с горящими глазами, нагруженные чемоданами и вопросами, гадающие, что их ожидает на таинственной Станции Х. Девушки, которые хотели служить своей стране, дружить, читать книжки… Девушки, которые твердо вознамерились: Маб – найти себе мужа, а Озла – доказать окружающим, на что она способна.

«Хорошенько подумайте, прежде чем загадывать! – хотелось ей теперь крикнуть тем смеющимся девушкам в купе. – Подумайте хорошенько!»

Ну что ж, наверное, надо выпить чашку чаю, сочинить новый выпуск «Блеянья Блетчли», посвященный успешной высадке союзников, и возвращаться на смену. Пусть она и глупенькая светская барышня без друзей, без возлюбленного, без дома, но у нее по-прежнему есть дела: надо смешить людей в БП и переводить ужасающие сообщения. В последующие месяцы оба эти умения наверняка пригодятся сполна.

Как оказалось, это были не месяцы, а целый длинный утомительный год, даже больше года. Было и хорошее – когда она поселилась вместе с искрометными близняшками Глассбороу после того, как Маб съехала с квартиры; когда узнала, что в Шестом корпусе расшифровали донесение о безоговорочной капитуляции Германии; когда, оседлав льва на Трафальгарской площади в День победы в Европе, упивалась «Болленж» с парой американских солдат. Когда продолжала строчить послания в бутылке Дж. П. Э. Ч. Корнуэллу, где бы он ни был; когда наконец-то призналась Безумным Шляпникам, что это она сочиняла «Блеянье Блетчли» все эти годы, и с удовлетворением выслушала последовавшее сердитое ворчание вперемешку со смехом. О, и конечно же, день, когда Валери Глассбороу услышала на своем посту, что Япония капитулировала, и новость разлетелась по всему БП… В какой-то момент Озла обнаружила, что стоит на лужайке, самозабвенно забрасывая рулоны туалетной бумаги на деревья, глядя, как белоснежные бумажные петли разворачиваются на фоне неба, и плачет от радости.

Но это уже был эпилог, подумает она потом. Для Озлы настоящий Блетчли-Парк закончился в день высадки союзников в Нормандии. В тот день, когда три подруги в последний раз разговаривали друг с другом; день, когда Маб Грей получила назначение в Лондон; день, когда Бетт Финч как под землю провалилась.

До королевской свадьбы девять дней. 11 ноября 1947 года

Глава 68

Внутри часов

Даже пациентам Клокуэлла довелось отпраздновать День победы в Европе и День победы над Японией. Самоубийство Гитлера, капитуляция Германии… И персонал, и пациенты плакали от радости. А потом, всего через несколько месяцев, пришла новость о гигантских бомбах, поставивших Японию на колени. Всем раздали бумажные стаканчики с дешевым вином – выпить за победу и мир.

«И за Блетчли-Парк!» – мысленно добавила Бетт. Без него не было бы ни победы, ни мира.

Тогда она подумала – и вновь думала сейчас, бродя по розовому саду в надежде, что ее соперница по го вернулась после операции, – что сталось с Блетчли-Парком, когда война наконец полностью завершилась? Она представила, как замолкают «Тайпексы», как пустеют корпуса. На лужайке не будет больше лапты, в столовой – гренок с жареными почками в три часа ночи, у озера – Безумных Чаепитий с хлебом с маргарином и библиотечными книжками. Куда они денутся, все эти странные и незаурядные люди, которых собрало вместе отчаяние войны? «Возвращайтесь к своей прежней жизни. – Бетт полагала, что именно так им сказали. – Возвращайтесь к своей прежней жизни и никогда ни с кем не говорите об этом».

Воцарилось ли в Блетчли-Парке запустение, когда ворота захлопнулись за последним дешифровщиком? Узнает ли кто-нибудь в будущем, что там происходило?

«Я буду знать, – подумала Бетт, подавляя приступ кашля. Латунный ключик от сейфа Дилли был, как обычно, надежно спрятан у нее в туфле. – Даже если я останусь здесь под замком, пока мне не исполнится сто лет и три года, но и тогда я буду помнить, что происходило в БП. Все остальное у меня могут отнять, но только не это».

И еще ей подумалось, что она, кажется, знает, кто предатель. И этого тоже у нее не могут отнять.

Ведь у нее было целых три с половиной года на размышления. Три с половиной года, чтобы прятать ключ и перебирать воспоминания. В последние несколько дней, мучительно ожидая, ответят ли Озла и Маб на ее зашифрованное послание, она занимала себя тем, что снова и снова пересматривала каждый вариант, каждое подозрение, даже когда одна лишь мысль об имени этого человека причиняла ей боль. И вывод – опять и опять – был тот же.

Все сводилось к простому вопросу: кто сказал Маб, что Бетт взломала донесение и знала о налете на Ковентри?

Потому что сделано это было слишком уж своевременно, слишком уж тонко спланировано. Единственное, что задержало бы Бетт и восстановило против нее соседок по квартире, лишив сторонниц, способных защитить ее от обвинений в неуравновешенности, – и кто же сбросил эту четко рассчитанную бомбу?

Бетт вспомнила, как прошептала тогда: «Как ты узнала?»

А Маб бросила в ответ: «От твоей подружки Пегги».

Пегги, которая работала в ту самую смену, когда Бетт взломала «Розу». «Что это? – спросила она, когда Бетт барабанила по клавишам “Тайпекса”. – Дай посмотреть!» – «Пегги, уйди».

И удаляющийся стук каблучков…

– Это была ты, – прошептала Бетт. Иногда она еще сомневалась, но чаще всего была уверена.

Предателем в БП была Маргарет Рок.

Глава 69

Маб чуть было не опоздала к «Гранд-отелю», чтобы поймать Озлу перед отъездом в Клокуэлл. Она укладывала вещи в чемоданчик, когда внизу хлопнула дверь. Эдди и Люси, как обычно, загалдели, и вскоре в спальне появился муж Маб. Он улыбался близнецам, повисшим на нем, словно обезьянки, но при виде Маб на его щеках проступили желваки.

«Только не еще одна ссора, – мысленно взмолилась она. – Мне ведь некогда!»

Его глаза остановились на чемодане.

– Собираешься куда-то? – спросил он с тягучим австралийским акцентом, от которого так и не избавился за пять лет жизни в Англии.

– Внезапно объявились старые подруги и пригласили на выходные, устроим девичник, – бодро сказала Маб. – Ну не надо так огорчаться, Майк. С малышами поможет няня.

– Я надеялся, что мы сегодня закончим разговор, – сказал он ровным голосом.

– Не помню, о чем ты, – солгала она. – Я так тогда устала…

– Но не настолько, чтобы не забраться на меня, только бы поставить точку. И именно так ты обычно выпутываешься из любого разговора между нами, если он тебе не нравится.

– Можно было бы ожидать, что ты рад жене, которая не отговаривается головной болью каждый раз, когда время ложиться в постель. – Маб захлопнула чемоданчик. – На ужин я оставила запеканку с колбасками и помидорами, а на сладкое пирог с сиропом…

– Прекрати, Маб.

– И еще со вчерашнего дня осталось немного…

– Да не интересует меня ужин. Поговори со мной.

Она посмотрела на мужа, стоявшего в дверях в одной рубашке, без пиджака. Малышка Люси подпрыгивала у него на руках, а Эдди вцепился в его ногу. Майк умел обращаться с малышами. А ведь она не ожидала ничего подобного, когда выбирала его. Все произошло в ту головокружительную неделю после победы в Европе. Лондон ликовал и праздновал, а Маб в Адмиралтействе разбирала коробки с флотскими дешифровками; вошла одна из секретарш с младенцем на руках и сказала, что ее мать болеет, – нельзя ли ей, в порядке исключения, взять ребенка с собой в эту смену?

– Подержи его минутку, Маб… – попросила она.

И Маб как завороженная протянула руки к ребенку. После Ковентри она все еще жила будто во сне, а по ночам страдала от кошмаров. Но в безумном исступлении, последовавшем после капитуляции Германии, когда Великобритания наконец смогла задать себе вопрос «А что дальше?», Маб тоже задала его себе, глядя на лепетавшего у нее на руках малыша, и в ответ ощутила одно всепоглощающее желание: я хочу ребенка.

И тогда она убрала в шкаф свое черное шерстяное платье, надела шелковое цвета бургундского, порхавшее у ее ног, как само воплощение греха, – и отправилась на охоту за вторым мужем. Эта охота была совсем иной, чем первая: овдовевшая миссис Грей уже владела и домом, и банковским счетом. От второго мужа требовались только доброта, желание иметь детей и как можно меньше сходства с Фрэнсисом Греем. Именно тогда ей и встретился лейтенант Майк Шарп, загорелый, рост шесть с половиной футов, отставной летчик Королевских ВВС, который однажды вечером, случайно задев ее локтем в толпе у «Савоя», сказал с певучим австралийским акцентом: «Привет, красавица!»

«Сгодишься», – решила Маб почти не сходя с места.

– Хочу притулиться где-нибудь, где туманы и прохлада, никогда не возвращаться в треклятую Канберру, но зато вернуться к работе инженера, – признался Майк, когда она спросила, чем он займется теперь, когда война закончилась.

Других подтверждений ей не требовалось. Маб упала с ним в постель в тот же вечер; не прошло и недели, как они поженились. Война закончилась, все влюблялись направо и налево, и Майк не был исключением. Он влюбился в Маб, а Маб – в мечту о малышах с атласными щечками и его синими-пресиними глазами.

Этими глазами смотрели на нее теперь ее двое детей.

– Ты никогда толком даже не поговоришь со мной, разве что о погоде, о детях или об ужине, – с упреком продолжал Майк. – Я не имею ни малейшего понятия, что у тебя в голове, черт возьми. А осмелься я спросить, ты либо начинаешь болтать об Эдди и Люси, либо вешаешься мне на шею и трахаешь до потери сознания…

– Давай без непристойностей, – холодно сказала она.

– …только бы не позволить мне узнать тебя лучше, пусть и случайно. В целом это, конечно, неплохая тактика, но она уже начинает устаревать. – Он замолчал, явно пытаясь совладать с раздражением. Обычно Майк был очень спокоен. Не отстраненно, как Фрэнсис, с его скрытыми глубинами, будто колодец до середины Земли, а очень по-австралийски, как потом поняла Маб. Однако стоило этой расслабленной непринужденности смениться гневом, и он нападал, словно акула, выплывшая из океанской пучины. – Знаю, во время войны тебе пришлось нелегко, но ты так и осталась замороженной. А мне, черт побери, надоело сидеть и надеяться, что ты однажды оттаешь.

Маб спрятала глаза, чувствуя себя трусихой.

– Ты не понимаешь… – начала она.

– Ты ни разу не позволила мне даже попытаться понять.

«Что ж, он прав», – подумала Маб. В тот день, когда она вторично произнесла брачные обеты, ее объял бессознательный страх, что если она позволит этому мужчине узнать ее так, как узнал Фрэнсис, безжалостный мир ударит еще раз и она снова разлетится на мелкие осколки. Открывая сердце до такой степени, искушаешь судьбу, ничего хорошего не выйдет. Она не могла этого допустить. Да и особой надобности не было, поскольку, судя по всему, большинство мужчин вовсе не походили на Фрэнсиса – никакого единения душ с женами они не ожидали. Требовалось лишь мирное сосуществование – муж в своем кругу интересов, жена в своем, оба учтивы друг с другом, оба довольны этим раскладом. Так что Маб спрятала под замок и Фрэнсиса, и ту женщину, которой она когда-то была с ним, и чаще всего ей казалось, что в их отношениях с Майком все отлично.

Но в последнее время начались эти мелкие ссоры.

– Мне очень жаль, что ты во мне настолько разочаровался, – натянуто произнесла она, снимая с кровати чемодан. – Учитывая, что я тебя не пилю, не трачу деньги попусту, содержу дом в чистоте и родила тебе красивых детей…

– Да, да, ты примерная жена. Ты это перечисляешь, будто галочки в списке ставишь: хорошая еда, чистый дом, любящая мать…

– И что ж тут плохого? – парировала она.

Черт возьми, она гордилась тем, что стала ему хорошей женой. Когда выходишь за такого порядочного мужчину, как Майк, он заслуживает получить сполна все, что ему положено, взамен того, что вкладывает. И Маб знала, что добросовестно выполняет свой долг. У него не было причин жаловаться, ни единой.

– Хотелось бы мне знать, любишь ли ты меня хоть немного, – сказал он. – Или согласилась бы на любого проходимца, только бы от него родились дети.

Маб резко выдохнула, как от удара. Он глядел на нее в упор, не сдаваясь.

– Прости, – сказала она наконец. – Мне пора.

– Ты хоть вернешься?

– Если таким образом ты пытаешься выяснить, не завела ли я любовника…

– Да ты последняя на свете женщина, которая завела бы любовника. Для этого тебе пришлось бы подпустить кого-то поближе. – Он тоже шумно выдохнул. – Не уезжай. Поговори со мной, Маб. Это важно.

Нет, хотелось ей закричать, это не важнее того, что мне предстоит сделать! Мне надо посетить сумасшедший дом, чтобы убедиться, не действует ли у нас в стране предатель. Предатель, который продавал военные тайны во время войны из настолько засекреченного места, что мне даже сны о нем видеть не положено. Вот что здесь намного важнее, дорогой!

Но она не могла сказать ему это, никакими словами. Как трудно, когда в браке столько тайн. Муж делил с ней дом, стол и постель – и понятия не имел, сколько Маб ему наврала за все эти годы. Дети начали хныкать, уловив напряжение между родителями. Маб взяла на руки сына и крепко обняла.

– Маме надо уехать на пару дней, Эдди.

Любопытно, это ли чувствуют мужчины, уходя на войну? «Не хочу уходить, но надо выиграть сражение, и я должен это сделать». Она передала Эдди отцу и зарылась лицом в мягкие темные волосы Люси. К радости Маб, малышка Люси не была кудрявой, как некогда ее старшая сестра. Пусть эта Люси и получила то же имя в память о ее погибшей девочке, но она была самой собой, не копией, не заменой.

– Поговорим, когда я вернусь, Майк. – Маб погладила Люси по пухлому запястью. – Обещаю.

– Неужели? – Майк последовал за Маб вниз. Голос выдавал его гнев, но руки, которыми он бережно вел близнецов вниз по лестнице, оставались мягкими. Каждый вцепился в одну его ногу. – Ты ведь вовсе не на девичник едешь, Маб, так? Я знаю, когда ты врешь.

– Сам ты тоже не особо распространяешься о себе. – Маб решилась на контратаку, только бы не отвечать на его вопрос. – Теперь-то ты готов целый день рассказывать, как работаешь в аэропортах, но о твоих военных годах я слышала всего пару слов, не более того.

– Мне не особо приятно заново переживать то время, когда меня сбили над Кентом и комиссовали из-за покалеченной ноги. – Майк опустил малышей на пол, и они потопали к ящику с игрушками. – Теперь твоя очередь.

Вместо ответа Маб чмокнула его в щеку. Он повернул голову и поймал ее губы своими, притянул ее к себе. Маб вложила в ответный поцелуй всю свою ярость, воспламеняясь от его жара. Эта сторона отношений всегда давалась им легче легкого: внутри обоих бушевал неугасимый огонь. Но у нее не было времени. Маб отошла от мужа и обновила помаду на губах перед зеркалом в прихожей.

– Увидимся через пару дней, – сказала она.

– Куда ты едешь? – спросил он, когда она открыла дверь, и что-то страшное было в том, как тихо он говорил. – Почему не можешь мне сказать? Это государственная тайна?

«Да, – подумала Маб, захлопывая за собой дверь. – Так и есть».

Она оставила позади себя, в зеркале заднего вида «бентли», весь кавардак своего второго брака и покатила к «Гранд-отелю», чтобы дождаться Озлу.

– Садись, – без лишних церемоний сказала Маб подруге, втайне наслаждаясь ошеломленным лицом Озлы. – Ты будешь смотреть в карту, а я за рулем.

Глава 70

– Вот вы где! – Бетт села за доску для го и улыбнулась. – Я вас везде искала. Сыграем?

В ответ женщина уставилась на нее без всякого выражения. Ее голова была обмотана бинтами, макушка выбрита.

Продолжая удерживать на лице улыбку, уже натянутую, Бетт разложила черные и белые камни.

– Первый ход ваш.

Остроглазая женщина глядела на доску так, будто видела ее впервые в жизни.

«Это просто из-за лекарств», – уговаривала себя Бетт. Все пациенты сонные после операций. А операции здесь обычно мелкие, незначительные… Бетт протянула руку, дотронулась до кисти женщины… и чуть не подпрыгнула от неожиданности, услышав за спиной голос медсестры:

– В розовом саду вас ожидает посетитель, мисс Лидделл.

«Озла? – Бетт чуть не перевернула стул, поспешно вставая, и на мгновение совсем забыла о своей сопернице по го. – Или Маб? Господи, ну хоть одна наконец-то пришла…»

Но у каменной скамьи в центре облетевшего розового сада она увидела мужчину. Высокий, в добротном пальто, он стоял спиной к Бетт и курил – что-то иностранное, но как будто знакомое…

Сигареты «Житан».

Джайлз Талбот развернулся к ней с заготовленной улыбкой, которая сползла с его лица, стоило ему хорошенько ее разглядеть. Он уставился на Бетт не просто с ужасом, он казался… виноватым. Бетт тоже смотрела на него во все глаза, и пока медсестра монотонно перечисляла правила для посетителей, в ее уме начали соединяться факты, щелкая, как встающий на место под карандашом «омар» в шифровке.

– Так это ты, – сказала она, когда медсестра ушла. – Ты. (Значит, все-таки не Пегги.)

Он изобразил горькую улыбку.

– Привет, Бетт.

Она внимательно изучила своего старого приятеля. Одежда была дорогой, ухоженная рыжая шевелюра блестела на солнце; он сильно преобразился с тех пор, как сновал по Блетчли-Парку в образе типичного взъерошенного ученого. Джайлз. Все это время речь шла о Джайлзе, а не о Пегги. Бетт почувствовала, как ярость вскипает у нее под кожей. Если он до нее дотронется, обуглит пальцы.

– Здесь можно говорить. – Он затушил сигарету, избегая смотреть ей в глаза. – Комнатам для посетителей доверять нельзя, никогда не знаешь, кто подслушивает. – И действительно, поблизости не было никого, в такой холодный день мало кто из пациентов решился выйти на улицу. – А вот в саду… Думаю, здесь нам удастся свободно побеседовать.

– А что еще осталось сказать? – удивилась Бетт.

– Слушай, мне очень жаль, честно. Я не нарочно вляпал тебя во все это. Просто… запаниковал, наверное. Надо было убрать тебя с дороги, прежде чем ты успела переговорить с Тревисом о том донесении.

Значит, это он увидел ту бумагу у нее на столе, пока она пыталась взломать остальные донесения «Розы».

– Я думала, это Пегги, – неожиданно для себя произнесла Бетт. – Ведь она сказала Маб о налете на Ковентри.

– Она о нем узнала от меня. Пегги уже и так злилась на тебя за то, что ты на нее наорала в ПОН. Вообще я собирался сам намекнуть Маб о Ковентри, но подумал, что будет лучше, если это скажет кто-то другой. Вот я и подначил Пегги пожаловаться на тебя. Могло и не сработать, но она сама все выболтала, не пришлось даже напоминать, стоило мне повернуть разговор в нужную сторону.

– Ловко, – признала Бетт. Так оно и было. – А зачем ты здесь, Джайлз? И почему именно теперь?

– Я не думал, что все это так затянется. Пора положить конец нашему противоборству.

Это прозвучало угрожающе, но Бетт настолько переполняла ярость, что места страху не нашлось.

– Мне разрешают видеться лишь с родными, – заметила она. – Кем ты у них числишься, братом, что ли?

– Я убедил клинику закрыть глаза на незначительное нарушение правил ради старого друга. И это ведь правда, не так ли? – Он улыбнулся. – Мы с тобой действительно старые друзья.

– Друзья не запирают друзей в сумасшедшем доме.

– Ну-ну, не такое уж плохое это место. Об этом я позаботился. Уход по первому разряду, бережное обхождение…

– О да, меня очень бережно затягивают в смирительную рубашку, стоит мне пожаловаться. – Бетт будто выплюнула эти слова ему в лицо. – Предатель!

Он смахнул с рукава цветочную пыльцу.

– Я не предатель.

– Ты нарушил Закон о государственной тайне.

– Я патриот…

Бетт расхохоталась.

– Во мне достаточно патриотизма, чтобы пойти на предательство ради высших интересов моей страны, – резко заявил он, одновременно понижая голос. – Пора взрослеть, Бетт. Страны – это высокие сияющие идеалы, но в правительствах сидят эгоистичные и жадные люди. Ты можешь честно сказать, что те, кто наверху, всегда понимают, что делают? – Слова лились водопадом. «Возможно, он рад, что ему наконец-то есть кому выложить все эти тщательно подогнанные доводы», – подумала Бетт. – Сколько раз мы видели, как они портачат с информацией, которую мы им давали? Используют не по назначению, пренебрегают, скрывают от союзников, которым она позарез требуется?

– Не знаю. – Бетт подалась вперед, тоже понизив голос. – Что делали с информацией, никогда меня не касалось. Моим делом было расшифровать и передать дальше.

– Ах ты моя трудолюбивая пчелка. Ну так прими к сведению, что для некоторых из нас этого недостаточно. – Он наклонился так близко, что почти уткнулся в ее лицо носом. Со стороны можно принять их за влюбленную пару, подумалось Бетт: мужчина и женщина склонились друг к другу среди роз, глаза в глаза, не моргая, соединившись в страстном порыве. Только этой страстью была не любовь, а ненависть. – Ладно, может, ты и способна закрывать глаза на то, куда попадет твой труд, и позволить Закону о государственной безопасности возобладать над совестью. Но я не могу. Если я вижу информацию, которой следовало бы попасть к нашим союзникам, а не пылиться в ящике стола в Уайтхолле, потому что нашему правительству не хочется делиться игрушками, я не ищу предлога для бездействия, а действую. Я знал, какие могут быть последствия, я знал, что могут со мной сделать мои же соотечественники, и все равно действовал. Потому что это следовало сделать, если мы хотели разбить Гитлера и его поганую идеологию.

– Решать, что следует делать, не входило в наши обязанности.

– Это обязанность каждого мыслящего человека, особенно во время войны, и не пытайся убедить меня, что это не так. Позволить несправедливости вершиться лишь потому, что правила запрещают тебе принимать меры, – знаешь, после войны немало немцев именно это и говорили в свое оправдание: «Я всего лишь выполнял приказ», но это не спасло их от петли, когда начались трибуналы по военным преступлениям. Однажды я посмотрел на свое начальство, понял, что оно поступает неправильно, и пошел ему наперекор. Связался с человеком в Москве и передавал туда сведения, благодаря которым были спасены тысячи жизней наших союзников в СССР.

– Передавал или все-таки продавал? – насмешливо спросила она.

– Ну да, они мне платят, но сам я денег не просил. Я был готов это делать и просто так.

– То есть ты остаешься патриотом, просто теперь еще и разбогатевшим. – Она еще раз оценила его добротное пальто и преуспевающий вид. – И все это лишь за то, что ты им передавал наши расшифровки?

– И собирал слухи. Женщины любят болтать. Надо довериться женщине и – вот это главное – сказать ей, что влюблен в другую. Либо она расслабится, уверенная, что ты не станешь к ней приставать, либо примет это как вызов и начнет флиртовать. Так или иначе, но язык у нее развязывается.

Бетт недоуменно покачала головой:

– По-прежнему не могу поверить, что никто тебя не поймал.

– Озле это чуть было не удалось, – беспечно признался он. – Я заскочил в Четвертый корпус, когда все таращились на гостившего в БП адмирала, и она меня едва не застукала, когда я переписывал кое-какие бумаги.

Бетт что-то такое вспомнилось.

– И это ты потом донес, будто бы она вынесла бумаги из Третьего корпуса?

Он пожал плечами:

– Она везде совала нос, проверяла, подозревала – а мне не хотелось, чтобы ей поверили.

– Как отважно с твоей стороны, – сказала Бетт. – Еще одним другом пожертвовал.

– Ты ничего не знаешь об отваге. – Джайлз наклонился еще ближе. – У тебя никогда не нашлось бы отваги сделать то, что сделал я, потому что ты – чопорная законопослушная зануда. Ты не смогла бы сделать настолько горький выбор и принять его последствия.

– Но ты-то не принял последствия того, что сделал, не так ли? – прошипела в ответ Бетт. – Это я их приняла. Ты гуляешь на свободе, а меня заперли из-за нервного срыва, которого у меня не было. Ты украл у меня жизнь, потому что я тебя разоблачила. – Она отодвинулась и посмотрела ему прямо в глаза. – И как же с этим мирится твоя совесть?

Он почти незаметно дернулся. «Ага! – подумала Бетт. – Вот оно, слабое место». Ее старинный друг не считал, что поступил плохо, продавая информацию… но знал, что поступил плохо, отправив Бетт под замок.

– Я не хотел, чтобы так вышло…

– Но вышло именно так. Дорога в ад, Джайлз, – напомни-ка, чем она вымощена?

– Ты сама виновата. – Он отвернулся и стал нервно шагать вокруг каменной скамьи. – Ты можешь отсюда выйти, как только захочешь. Отдай мне те расшифровки, и все.

Бетт подумала о сейфе Дилли, о ключике, который уже три с половиной года прятала в туфле, и почувствовала тепло от внезапной вспышки торжества. Джайлз так ловко ее подставил, но вот поездку в Коурнс-Вуд проглядел.

– Я знаю, что ты их спрятала, – напирал он. – Ты узнала что-нибудь еще из остальных шифровок? Там упоминается мое имя?

Бетт не ответила.

– Ладно, не имеет значения. Просто скажи, где они, и я устрою, чтобы тебя выпустили.

– А откуда у тебя такая власть? – спросила она. – Откуда право решать мое будущее?

– Бетт, я ведь теперь сотрудник МИ-5. После войны завербовали. Здесь, в Клокуэлле, не я значусь контактным лицом в твоей анкете, не я занимаюсь твоим делом, но мое начальство не сочтет странным, если я начну принимать в тебе участие, ведь мы когда-то дружили. Я могу вызваться пересмотреть твое дело, а потом доложить, что ты снова в своем уме и владеешь собой. И тогда тебя выпустят.

Свобода. Свежий воздух, гренки с маслом, постель, которая пахнет крахмалом и чистотой, а не застарелой мочой, которую уже не берет стирка… Бетт укусила себя за щеку изнутри. Это лишь иллюзия, и она не позволит задурить себе голову.

– Ты не мог бы кое-что для меня сделать? – сказала она неожиданно для себя. Рука поползла вверх, взъерошила неровно остриженные волосы. – Пожалуйста!

– Все, что попросишь. – Джайлз остановился, взял ее руки в свои. – Я ведь хочу тебе помочь.

– Каждый вечер перед сном говори себе то, что сказал мне теперь. Что ты патриот, а не предатель. Что ты в этой истории герой, а не злодей. – Бетт улыбнулась. – А потом вспомни, что запер ни в чем не повинную женщину в сумасшедшем доме, чтобы спасти свою шкуру, и спроси себя: не правда ли, это геройский поступок, черт возьми?

Он ничего не ответил, но его лицо побелело.

– Кстати, – добавила Бетт, – и давно ты продаешь Москве секреты МИ-5? Дай подскажу: с первой рабочей недели.

Он побледнел еще больше. Бетт села на скамью и подумала: «Шах и мат». Она не знала наверняка, но угадала правильно.

– Не знаю, о чем ты, – сказал он наконец.

Она презрительно улыбнулась.

– Как… – начал он и замолк.

«Мы выиграли войну, и с БП не случилось ничего плохого, несмотря на твои интриги, – подумала Бетт. – Но кто знает, какой вред ты способен причинить теперь, вмешиваясь в дела МИ-5?»

– Советы нам больше не союзники. И как же ты объясняешь это теперь, Джайлз? Ты продаешь секреты противнику и по-прежнему называешь это патриотизмом – или дело уже просто в наличных? А может, – она подняла брови, – речь об инстинкте самосохранения? Либо они получают что хотят, либо тебя выдадут. И ты лишь теперь начинаешь понимать, что ты в их руках, пока им что-то от тебя нужно?

– Это не навсегда. – Он насупился, как упрямый ребенок. – Еще пара вещей, и я с этим покончу.

– Это они тебе так сказали? Или ты сам себе сказал?

Он взял ее за руку. Издалека, в глазах возможных наблюдателей, его жест мог показаться дружелюбным, но на самом деле он отогнул ее мизинец назад чуть ли не до запястья. Резкая боль заставила Бетт вскрикнуть.

– Я пытался договориться по-хорошему, – прошипел он. – Но если ты намерена ломать дурочку, с меня хватит реверансов. Дай мне то, чего я хочу.

– Нет. – Бетт попыталась выдернуть руку.

– Да. Если не дашь, навечно превратишься в слюнявую идиотку. Новый главврач пересмотрел историю болезни пациентки Лидделл и внес предложение для улучшения твоего переменчивого настроения и приступов ярости. Ах да, и распущенности – говорят, ты недавно сделала непристойное предложение санитару, застав его одного в чулане. Нельзя допускать распущенности среди пациентов, это испортило бы репутацию лечебницы. – Джайлз наклонился ближе. – Знаешь, что такое лоботомия? – Он чуть ослабил хватку. – Это популярная в Америке неврологическая процедура. Хирургическое иссечение связей между префронтальной корой мозга и остальными его частями.

Бетт почувствовала, что покрывается гусиной кожей, как будто крыса пробежала по ее оголенным нервам.

– Тебе обреют череп, просверлят в нем дырку, потом засунут туда железяку и будут кромсать, пока не перережут все связи, – безжалостно продолжал он. – Все это время ты будешь в сознании. Медсестры будут побуждать тебя петь песни, читать наизусть стихи, отвечать на вопросы. Процедура заканчивается, когда ты теряешь способность к речи.

Ужас пополз у нее по спине. Бетт так и видела себя на операционном столе, с зажатой в тисках головой, распевающей:

«При Матапане Каннингем

Весь вражий флот разбил.

Помогла ему в этом наша БЕТТ,

Потрудившись что было сил».

А потом она попытается вспомнить следующую строчку – и умолкнет, как ее соперница по игре в го.

– После операции ты будешь в состоянии, которое называется «хирургически вызванное детство». – Его слова волнами катились на Бетт. – Звучит здорово, правда? Кто откажется вернуться в славную пору детства? Да только по второму кругу это может оказаться не так уж весело, после того как заново научишься пользоваться горшком. Ожидается, что ты так и останешься в младенческом состоянии ума, и из тебя сформируют более послушную, нестроптивую личность. Конечно, на деле выходит по-разному. Можешь в итоге просто превратиться в овощ, который будет лежать и ходить под себя следующие пятьдесят лет.

Бетт наконец удалось вырваться. Рука онемела; она прижала ее к груди и дрожала.

– Ты убеждаешь себя, что я лгу. Но все правда. – Он смотрел на нее сверху вниз, закусив губу, как будто это ему причинили боль. – Доктор Ситон просто в восторге от этой процедуры. Он ее уже проделал на нескольких пациентах – возможно, ты заметила результаты. Вообще-то ему не следовало мне говорить, что ты тоже в очереди, все-таки не я назван контактным лицом из МИ-5 в твоем личном деле, но я умею убеждать.

Бетт упала на скамью, хватая ртом воздух. В ее черепе просверлят дырки. Заново научат пользоваться горшком. Ей было нетрудно представить себя сидящей на этой же скамье с бессмысленной улыбкой, смутно вспоминающей какие-то ключи и розы, но не имеющей ни малейшего понятия, к чему это. Сидящей на этой скамье следующие пятьдесят лет. «Ты лжешь», – подумала она. Но сама уже в это не верила.

– МИ-5 не станет оспаривать рекомендации твоего лечащего врача, Бетт. – Джайлз опустился на скамью рядом с ней. – Может, в итоге все и сложится удачно, просто станешь немного рассеяннее. А может, превратишься в пустую оболочку, а в голове у тебя будут не мозги, а толченая репа. – Он повысил голос: – Так что дай мне то, чего я хочу, или скоро окажешься привязанной к столу, а к твоему черепу поднесут дрель.

Бетт завизжала. Она успела закрыть рот руками, чтобы не быть услышанной, но визг продолжался внутри ее головы. Ее голова. Ее мозг. Без своего ума она была ничто. Она только потому и выжила здесь, потому и не свихнулась по-настоящему за эти три с лишним года, что у нее был этот ум.

– Имей в виду, не я это предложил. Я даже не знал, что существует такая операция. Но я позволю, чтобы ее провели. – Он помолчал. – Хочешь знать, почему я наконец-то с тобой говорю? Потому что мне надоело гадать, сообразила ли ты, что это я. Я иду в гору, скоро заведу собственную семью и не хочу из-за тебя рисковать всем этим. Так что скажи мне то, что я хочу знать. Либо ты выходишь отсюда, не имея никаких доказательств против меня, либо остаешься здесь навеки, неспособная эти доказательства вспомнить. Так или иначе, я буду свободен. – Он встал. – Подумай об этом. Мне неприятна мысль, что кто-то станет кромсать твой великолепный мозг, но, клянусь богом, жить на грани мне тоже надоело.

Он подождал.

Бетт набросилась на него. Она не могла остановиться, не могла думать, не могла рассуждать, просто набросилась на Джайлза, чтобы разорвать его на клочки. Она бы выцарапала ему глаза, но он отшвырнул ее, как тряпичную куклу, еще прежде, чем санитары успели к ним подбежать.

– Твоя операция назначена на следующий день после королевской свадьбы. Во второй половине дня. – Он отступил на шаг, поправил галстук. – Я позвоню сюда в то утро. Скажи врачам, что хочешь со мной увидеться. Тогда я поговорю с парнем из МИ-5, который отвечает за твое дело, устрою, чтобы операцию отменили, и предложу сам заняться тобой. А если не скажешь ничего, операция состоится по плану. – Пауза. – Ты мне нравишься, Бетт. Всегда нравилась. Так не вынуждай меня это делать.

Глава 71

– С каких это пор ты водишь машину? – спросила Озла, когда они выехали из Йорка.

– Муж научил. – Не сбавляя скорости, Маб уверенно вписалась в крутой поворот. – Он из Австралии, вырос там, откуда до всего важного восемьсот миль езды, а до всего остального не меньше четырехсот. Вот и сидит за рулем еще с пеленок.

Озла бросила на нее косой взгляд.

– А что ты ему сказала о нашей экскурсии?

– Что еду повидаться со старой подругой. Лучшая ложь – та, в которой больше всего правды.

– Что есть, то есть.

Когда «бентли» притормозил у перекрестка, они обменялись настороженными взглядами. «Может, у нас все-таки получится больше не выпускать сегодня когти», – подумала Озла.

– А раньше ты брюк не носила, – проронила Маб, бросив взгляд на узкие красные штаны Озлы. – Ты выглядела в них коротконогой. Похоже, некоторым карточная система только на пользу…

– А ты не снимаешься в «Касабланке», – парировала Озла, – так что нечего надвигать шляпу на глаз, как дешевая имитация Ингрид Бергман.

Маб ответила испепеляющим взглядом, и обе молчали до подъема на высотные пустоши, где Озла описала Маб дорогу до Клокуэлла.

– Часа два езды, – заключила она.

– А когда доедем, тогда что? – Маб ловко вошла в очередной поворот. – Как мы туда проберемся?

Озла посвятила ее в свой план.

– Вообще-то дежурной медсестре, с которой я общалась по телефону, не полагалось столько мне выбалтывать, но я перевела разговор на королевскую свадьбу, причем надолго, – и знаешь, в нынешнее время у большинства женщин можно выпытать любую информацию в обмен на сведения об этой свадьбе. Я как бы невзначай проговорилась, что в букете невесты будут мирт и лилии, и всё – она была готова сделать для меня что угодно.

– А в букете и правда будут мирт и лилии?

– Да почем я знаю? Я это просто придумала. Что до собственно допуска в учреждение, то поступим так… – Озла перечислила этапы операции. – А если откажутся пускать нас без документов, разводим сырость. «Ах, доктор, этот визит нас так расстроил, ну пожалуйста, мы приехали издалека…» – Озла промокнула воображаемые слезы несуществующим носовым платком. – Просто удивительно, чего только мужчины, даже врачи, не сделают, только бы избавиться от рыдающих женщин.

– А ты умеешь плакать на заказ?

– Конечно. Ужасно полезный навык.

На автомобиль легла тень. Наверное, просто облако заслонило солнце.

– Как ты думаешь, что там произойдет? – спросила Озла.

Маб не отрывала глаз от дороги.

– Мы убедимся, что Бетт насквозь чокнутая, и будем свободны.

– Ну это ты просто надеешься, что так будет, – возразила Озла и, не удержавшись, добавила: – Вообще-то довольно гадко с твоей стороны.

– Я и есть гадкая, Оз. В последнее время мне только об этом и говорят. И ты, и мой… – Она осеклась и замолчала.

– Знаешь, в некотором смысле я даже рада, что ты такая гадкая. – Озла устроилась на сиденье с ногами. – Если Бетт не сумасшедшая и не лжет, нам ведь придется все исправлять. И в такую борьбу я предпочту ввязываться вдвоем с пробивной стервой, а не с неженкой, которая вот-вот грохнется в обморок.

– Убери ноги с кресла!

Озла проигнорировала это замечание.

– А как ты думаешь, кто предатель?

– Например, ты, – предположила Маб.

– Ой, заткнись. Предатель…

– Слушай, а обязательно каждый раз повторять «предатель»? Мне начинает казаться, что я в романе Агаты Кристи, причем в плохом смысле.

– Пытаюсь представить, как можно в нем оказаться в хорошем смысле, и что-то ничего не выходит!

– Например, если труп, который находят в первой главе, твой, – хищно оскалилась Маб.

Машина продолжала подниматься по вьющимся дорогам среди болотистых пустошей.

– Да тебе все это почти нравится, – заметила Озла. – Догадываюсь, что у тебя с мужем вышел знатный скандал, если ты готова радоваться поездке в дурдом в моей компании, дорогуша.

Еще один испепеляющий взгляд.

– Что такое? Страшный взгляд есть, а как же дежурная колкость? Теряешь форму, королева Маб. – Возможно, Озле тоже удастся насладиться этим моментом, хотя бы чуть-чуть. – Ну хорошо, а если вместо «предатель» я стану говорить «информатор», ты так и будешь сверлить меня глазами?

– На информатора я согласна.

– Как мило с твоей стороны. Итак, что, если информатор – кто-то из… наших знакомых?

– Если Бетт знала этого человека, – мрачно ответила Маб, – то мы, скорее всего, тоже его знали. Или ее. Есть большая вероятность, что это женщина.

– Почему ты так решила?

– В БП нашей сестры было куда больше. К тому же женщин обычно не подозревают.

– Ой, не мели вздора! – фыркнула Озла. – Нельзя пройтись с мужчиной, без того чтобы не обозвали вертихвосткой, нельзя поселиться в гостинице, тут же заподозрят, что для свидания с любовником…

– Ну да, женщин подозревают в любовных интрижках, – согласилась Маб, – но в шпионаже – никогда. Никто не верит, что женщины способны хранить тайну.

– Назови три самых быстрых способа сообщения, – процитировала Озла старую шутку, и они с Маб хором закончили ее нараспев:

– По телефону, по телеграфу, по секрету подружке.

– Ты не представляешь себе, как я ненавижу эту присказку, – проворчала Маб.

– Поверь, дорогуша, отлично представляю.

Они замолчали. Автомобиль обогнал дряхлый фермерский грузовик, который еле тащился по неогражденной проселочной дороге. На лобовое стекло брызнула грязь.

– А почему ты поселилась именно в Йоркшире? – спросила Озла.

– Потому что муж получил тут работу и потому что это далеко и от Лондона, и от Блетчли, – исчерпывающе ответила Маб. – Потому что тут нет никаких воспоминаний.

Озла повертела на пальце кольцо с изумрудом.

– Ты говорила, что теперь у тебя семья… – Ох нет, черт побери, не может она спрашивать, есть ли у Маб дети. Между ними еще витал призрак маленькой Люси, незачем сыпать соль на рану.

– У меня близнецы, – неожиданно сказала Маб. – Им полтора года.

Любовь, промелькнувшая на ее лице при этих словах, была первым теплым выражением, которое Озла увидела у Маб с тех пор, как встретилась с ней накануне.

– Я рада за тебя, – искренне сказала Озла. – Как их зовут?

– Эдвард – Эдди. И Люси.

Озла почувствовала, как бесплотное детское запястье выскальзывает из ее пальцев.

– Маб…

– Не надо.

Озла уставилась перед собой на дорогу, теперь вьющуюся вниз по склону.

– Что ж, продолжай меня ненавидеть, – сказала она. – Надеюсь, тебе от этого легче.

– Я тебя не ненавижу, Оз. Я вообще стараюсь не слишком чувствовать – ни любви, ни ненависти. Я люблю Эдди и Люси, потому что нельзя не любить своих детей, и так и должно быть. Но мне легче, если я ничего особо не чувствую в отношении кого-то другого.

– Что легче?

– Держаться.

Дальше они ехали в молчании.

Глава 72

Наступило 12 ноября. До операции Бетт оставалось девять дней, и ее то и дело таскали на врачебные осмотры. Восемь дней до королевской свадьбы, о которой медсестры трещали без перерыва.

– Говорят, подружки невесты будут в белом, но ведь принцесса тоже в белом…

Они болтали и болтали, а Бетт сидела со своей соперницей по го, отчаянно пытаясь заинтересовать ее игрой.

– Ну хоть один ход. Черной фишкой. (Никакой реакции.) А может, в шахматы? – Бетт разложила шахматную доску. – Помните, вы научили меня, как превратить пешку в ферзя?

Никакой реакции. Та самая женщина, которая некогда играла в шахматы словно гроссмейстер, сейчас сидела не двигаясь, с пустым взглядом, и время от времени ходила под себя. Ее глаза были лишены выражения, напоминая закрытые ставнями окна. «Нельзя, чтобы все закончилось так! – мысленно закричала Бетт. – Ни для тебя, ни для меня. Нельзя!»

И тут…

– Сюрприз для вас, мисс Лидделл, – проворковала медсестра.

«Мне зажмут голову в тиски. Завизжит дрель, а потом скальпель с хлюпаньем взрежет мой мозг…»

Неужели операцию передвинули на пораньше? Волна паники накрыла Бетт. Шахматная доска перевернулась, черные и белые фигуры разлетелись во все стороны, когда Бетт попыталась убежать.

Глава 73

Казалось бы, ехать до клиники всего два часа, но все пошло не так. То дорогу размыло, и крюк обошелся в несколько часов, то лопнула шина, а в довершение всего на них обрушился ливень.

– Ну все, – буркнула Озла. – К тому времени, как мы доберемся, часы посещения закончатся.

Волей-неволей пришлось заночевать в какой-то унылой гостинице в двух милях от Клокуэлла. Лишь утром они въехали в ворота лечебницы.

Маб провела «бентли» по территории больницы и припарковалась в указанном месте. Сложностей насчет имен и документов не возникло – так уверенно подошли они к стойке регистрации, покачивая бедрами и сумочками. «Мы пришли проведать нашу сестру Алису Лидделл. Наши имена – миссис Райли и миссис Чадвик», – заявили они. Так звали замужних сестер Бетт.

Дежурная медсестра поднялась со стула.

– Я проведу вас к ней. Конечно, прошу не упоминать во время визита предстоящую вашей сестре операцию.

Сердце Озлы беспокойно заколотилось.

– Какую операцию?

А ведь на подъезде больница выглядела так приветливо: особняк золотисто-коричневого камня с двумя большими флигелями, вокруг сады, сады. Но сейчас яркие лучи зимнего солнца, лившиеся через окна, показались ей острыми, будто готовыми разрезать всех проходящих сквозь них.

– Мы обсудили операцию с ее родителями, то есть с наиболее близкими родственниками. Эта процедура зарекомендовала себя как чрезвычайно успешная для улучшения состояния агрессивных либо эмоционально подавленных пациентов. Всего лишь хирургическое иссечение связей между…

– Скажите это нормальным языком, пожалуйста, – закатила глаза Маб.

Озла схватилась за край стойки. Ее пульс зашкаливал.

– Речь о новом и прогрессивном направлении в лечении душевнобольных. В Америке оно гораздо популярнее, но наш новый главврач хорошо разбирается в новейших методах. – Медсестра улыбнулась. – Это называется лоботомия.

– А что такое эта лоботомия? – спросила Озла. От одного только названия вся кожа покрылась мурашками.

– Совершенно безобидная процедура, уверяю вас. После нее вашей сестре станет гораздо лучше, – лукаво заверила ее медсестра. – Пройдемте.

Сад был засохший и мертвый. Тем не менее по нему бродили одетые в белые халаты женщины с пустыми глазами.

– В свободное время пациенты имеют возможность гулять по территории…

Озла не слушала медсестру. Их подвели к каменным скамьям среди почерневших розовых кустов и велели ждать. Они вот-вот встретятся с Бетт, которую не видели три с половиной года. Беспокойство Маб выдавало слишком частое моргание, хотя со стороны она, с ее франтовато сдвинутой набекрень шляпкой, казалась воплощением спокойной элегантности.

– Нет! – Озла вздрогнула, заслышав этот хриплый вопль. В нем звучало такое отчаяние, что она насторожилась. – Не хочу я никакого сюрприза, я знаю, куда вы меня ведете…

– Ну что за дурочка! Сестры к тебе пришли, сестры! – прозвучал нетерпеливый голос медсестры. – Разве ты не хочешь с ними повидаться?

Появившаяся тощая фигура застыла как вкопанная. Озла и Маб тоже. Вот это – Бетт?.. Бетт, их бывшая соседка по квартире, которая некогда сумела преобразиться из затурканной деревенской почти уже старой девы в свитере цвета моли в блестящую дешифровщицу с прической под Веронику Лейк? Перед ними стояла женщина-призрак, от которой остались лишь кости, жилы и неистовая воля. Ногти обгрызены до крови, светлые волосы криво обрезаны по плечи. Она то и дело теребила эти неровные пряди и вздрагивала от любого звука. Однако Озле не показалось, что Бетт живет в постоянном страхе, – та выглядела слишком доведенной до ручки, чтобы понимать, что такое страх. Она превратилась в трепещущий комок, который держался на одной только ярости, и то из последних сил.

– Прошлой весной она болела воспалением легких, – как будто оправдываясь, пояснила медсестра, заметив их ужас. – Потому она такая худая… Так я вас оставлю. Визиты у нас длятся час.

И она поспешила по своим делам. Бетт продолжала стоять, уставившись на них. В нос Озле ударил запах пота, страха, немытого тела.

– Я… – начала Бетт непривычным для их слуха хриплым голосом, и осеклась. – Не смотрите на меня, я не привыкла, чтобы на меня смотрели, ну, врачи, конечно, постоянно смотрят, и больные тоже, но врачи и больные не ожидают от меня разумного поведения, а вам я нужна разумная, иначе вы уйдете, решив, что здесь мне и место, а это не так… – Она выпалила эту тираду скороговоркой, монотонно, на одной ноте, и остановилась, чтобы перевести дух.

– Бетт… – Неожиданно для самой себя Озла опустилась на каменную скамью, скрестила лодыжки и указала Бетт на скамью напротив, как будто та пришла к ней в гости на чаепитие. «Держим спинку, девочки! – прозвучал у нее в ушах призыв наставниц из пансиона. – Нет такой светской катастрофы, которую нельзя исправить при помощи хороших манер!» – Мы пришли и слушаем тебя. – Озла говорила как можно спокойнее.

Бетт жадно вдохнула. Маб села рядом с Озлой, и Озла ясно, словно газетный заголовок, прочитала в ее глазах: «Сумасшедшая? Или просто до смерти напугана?»

Озла подалась вперед. Поблизости не было никого, кто мог бы их подслушать; можно задавать вопросы.

– Кто предатель?

И на этот раз страшное слово не прозвучало мелодраматически, как в пьесе. Оно прозвучало как истина.

– Джайлз Талбот, – произнесла Бетт, и ужас ледяной волной окатил Озлу. «Нет, – подумала она, – не может быть, не Джайлз, нет…» – но поток слов Бетт уже было не остановить.

Она почти не отрывала взгляда от роз, пока говорила – отрывисто и торопливо. Видимо, она слишком долго ждала этой минуты и теперь спешила, боялась не успеть, опоздать. Наконец она замолчала. Озла посмотрела на Маб и поняла, что обе вспоминают Джайлза – неугомонного рыжего Джайлза, пристроившего на голове нелепо украшенный цилиндр и держащего в руке тарелку хлеба с маргарином. Джайлза, который, как они только что узнали, побывал здесь вчера и угрожал Бетт.

Озла уставилась на свои сжатые руки. Она ожидала услышать что угодно, но только не это.

– Он постоянно собирал сплетни. – Маб запустила пальцы в прическу, испортив тщательную укладку. – Не то чтобы пытался очаровать, чтобы выведать побольше, а просто… с ним было легко.

– Он любил признаваться женщинам, что влюблен в другую, – сказала Бетт. – После этого они либо чувствовали себя в безопасности, либо в них зажигалось желание конкурировать. Так или иначе, языки у них развязывались.

– Он мне однажды сказал, что по уши в тебя влюблен, – ошарашенно проговорила Маб, глядя на Бетт.

– А мне он однажды сказал, что по уши влюблен в тебя, – выдавила Озла, глядя на Маб.

– Мы все ему доверяли, – подытожила Бетт.

– Да уж, он большой молодец. – Озла сама удивилась, насколько бесстрастно звучит ее голос. Она уставилась на изумруд у себя на пальце. – А еще он – мой жених.

Где-то в середине 1944-го она пошла с Джайлзом послушать оркестр Гленна Миллера недалеко от Блетчли-Парка, а потом отплясывала под «Чаттанугу Чу-Чу»[86], прикладывалась к фляге Джайлза и пыталась отогнать воспоминания о танцах с Филиппом, забыть ко всем чертям о своем разбитом сердце. Тогда она и позволила Джайлзу поцеловать ее – музыканты как раз завели «В настроении».

– Могу тебе сказать, для чего у меня сейчас настроение, – прошептал Джайлз ей на ухо; он ее обхаживал весь вечер, пытаясь выведать, что именно она переводит в Четвертом корпусе, но она не выдала ему ни словечка, и когда великолепный, несравненный Гленн Миллер сменил мелодию, Джайлз последовал его примеру. – Ну давай же, Оз. Ты ведь хочешь кое-кого забыть. Там почему бы не попробовать со мной? – И Озла, немного осоловелая и совершенно подавленная, подумала: «Черт возьми, а и правда, почему бы нет?» Куда ее привело хорошее поведение? Да вот сюда, где сердце ее разбито, а сама она донельзя несчастна. Так что они дошли до автомобиля Джайлза, забрались на заднее сиденье, и четыре минуты спустя все было кончено. Озла не ощутила никакой перемены в себе и лишь подумала, что вся суета насчет «этого» была просто болтовней ни о чем – как и, собственно, само понятие любви. «Это все, что ты получишь, – подумала она. – А больше ничего и нет».

Судя по всему, Джайлз тоже не ожидал ничего особенного. Он дружески шлепнул ее по бедру и отвез домой. После этого он продолжал вести себя совершенно как прежде: был ей добрым товарищем, время от времени они ходили на свидания, а после войны даже изредка спали вместе. Забавный, несносный Джайлз, который несколько месяцев назад подгреб к ней ровно в нужную минуту – когда она уже совершенно отчаялась и решила, что, пожалуй, стоит выйти замуж, просто чтобы хоть как-то продолжать жить, – и предложил: «Попробуем, Оз? Ну ее, эту любовь, она бывает только в плохих романах, а вот брак – это для друзей вроде нас с тобой. Что скажешь?»

И тогда она снова подумала: «Черт возьми, а и правда, почему бы нет?» – и позволила ему надеть ей на палец кольцо с изумрудом.

А теперь она слышит, как прежняя подруга утверждает, что ее будущий муж – государственный изменник.

– Твой жених? – Бетт до того побледнела, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. – Он упоминал вчера, что собирается завести семью. Но не сказал… – Она осеклась и стала ожесточенно кусать ногти. – Ты ему говорила, что я тебе написала? Сказала, что едешь сюда?

– Нет.

«А кстати, почему?» Несмотря на шок, Озла задержалась на этом вопросе. Ведь Джайлз знал о Бетт и о Блетчли-Парке; одним из плюсов предстоящего брака Озла считала то, что ей не придется врать мужу о годах войны. Она могла спросить его, как ей быть, когда расшифровала квадрат Виженера, полученный от Бетт. Так почему же не спросила? Какой-то инстинкт заставил ее закрыть рот на замок.

– Ты мне не веришь, – безнадежно простонала Бетт, глядя на Озлу. – Ты веришь ему.

Озла открыла рот, еще не зная, что скажет, но воспоминания начали раскладываться по ячейкам, щелкая, как ключи в замках.

– В июне сорок второго, когда меня потащили к капитану Тревису из-за тех пропавших бумаг… – медленно проговорила она. – Тревис тогда обронил, что кто-то на меня донес…

– Джайлз, – кивнула Бетт. – Он мне сам признался. Сказал, что ты его чуть не застукала, причем не раз, – что-то насчет картотеки в Четвертом корпусе.

Озла вспомнила, как краем глаза заметила промелькнувшую полу чьего-то пиджака. «Я знала, что-то там было не так…» Теперь она все поняла, но лучше от этого не стало.

Маб вступила в разговор:

– Помню один вечер в корпусе отдыха, я тогда уже перевелась в особняк… Джайлз мне все подливал и подливал. Я была в ужасном состоянии… У меня в сумке лежала связка ключей от шкафов с документами. Он сказал, что я отдала их охраннику, когда ушла из корпуса отдыха, но я этого не помнила…

– Пока ты валялась пьяная, он порылся в бумагах в особняке, – жестко сказала Бетт. – Ключи он потом отдал, но сначала от души покопался в чем хотел.

Озла догадалась, что сейчас Маб пытается вычислить, к каким донесениям давали доступ ключи. Но когда Маб подняла подбородок, Озла поняла, что ее бледность объясняется яростью.

– Он меня использовал, – отчеканила она. – Использовал, обокрал, а потом еще утешал.

«А кроме того, настроил нас против Бетт», – подумала Озла. И снова ощутила нечто вроде укола – на этот раз стыда.

Она посмотрела на Бетт, издерганную, отчаявшуюся, израненную. Удалось ли ей сохранить здравый рассудок, проведя больше трех лет в таком месте? Но даже если она и не была полностью в своем уме, то все равно не ошибалась.

– Я тебе верю, – сказала Озла.

– Ты… – Непривычно хриплый голос Бетт упал до почти неслышного шепота. – Правда веришь?

Маб тоже кивнула.

– Мы тебя отсюда вытащим. – Озла осмотрелась, проверяя, не подслушивают ли их. От выделенного им часа уже мало что осталось. – Я поеду прямиком в Лондон и доложу там обо всем. Как только процесс пойдет…

– Слишком долго. Операция назначена на следующий день после королевской свадьбы. Тогда мне в мозг воткнут скальпель… – Бетт задрожала как в лихорадке. – Пожалуйста… Не дайте им сделать это. Вытащите меня сейчас.

На этот раз ей удалось справиться с дрожью и посмотреть им прямо в глаза. Озла и Маб переглянулись.

– У меня есть план, – прошептала Бетт. – Я три с половиной года наблюдала, как все здесь устроено. Итак, начнем. Вы приехали на машине или на поезде?

И три женские головы сблизились, три женщины склонились друг к дружке в окружении умирающих роз.

Глава 74

Озла была само очарование, а Маб внушала трепет, и, глядя на них, Бетт несмело надеялась, что ей действительно удастся сбежать.

Маб властно призвала к себе двоих санитаров, старшую медсестру и пробегавшего мимо дежурного врача.

– Меня чрезвычайно беспокоит состояние здоровья сестры, – заявила она, скрестив на груди руки и постукивая алыми ногтями. – Хотелось бы обсудить ваши методы лечения…

В свою очередь, Озла собрала вокруг себя чуть ли не всех медсестер и большинство пациенток и трещала, как неутомимая мейфэрская сорока:

– …В одном только Вестминстерском аббатстве должны рассыпать двести фунтов розовых лепестков. А одолжит[87] она совершенно роскошную тиару королевы. – Она заговорщически понизила голос, и окружавшие ее женщины тут же подались вперед, чтобы не пропустить ни слова. – Никому не говорите, потому что на последней примерке мистер Хартнелл заставил меня поклясться, что я никому не скажу, но ее величество будет в сиреневом шелке, умопомрачительный наряд…

– А как вы достали приглашения на королевскую свадьбу? – восхищенно выдохнула одна из медсестер.

– Просто мой муж знаком с некими важными людьми из Лондона. Однажды нам довелось повидать самого принца Филиппа. Красавчик каких мало…

Никто не обращал внимания на Бетт, которая крутилась неподалеку – но не слишком близко – от запертого сарайчика с садовым инвентарем.

– Быть может, побольше занятий на свежем воздухе? – вопрошала тем временем у доктора Маб. Было видно, что тот из кожи вон лезет, лишь бы угодить ей. – Сестра всегда обожала копаться в саду. Если это поможет умерить перепады настроения, о которых вы говорите…

– Кто-нибудь хочет «Голуаз»? – Озла пустила по кругу свой портсигар, щедро расточая улыбки. – Все-таки ничто не сравнится с французскими сигаретами, французским бельем и французскими мужчинами! Так вот, у подружек невесты…

– Какого рода садовые инструменты имеются в распоряжении пациентов? – Маб повела всю компанию к сараю. – Я уверена, моей сестре станет намного лучше, если она вернется к любимому занятию. Ну-ка, посмотрим, что у вас тут есть…

Старшая медсестра отперла сарай. За дверью висела связка ключей от калиток во внешней стене, через которые садовники вывозили нагруженные опавшими листьями тачки. Бетт наблюдала за этим сараем уже три с половиной года, и ни разу садовники не оставили без присмотра открытую дверь, даже отходя покурить.

– Говорят, принцесса Маргарет будет в белой органзе, но я думаю, она переменит это решение в последний момент, и поверьте, фурор это вызовет… – Озла осеклась и промокнула лоб. – Ну и духота – вам не кажется?

Все поглядели на затянутое тучами небо.

– Сейчас ноябрь, мэм…

Маб вошла в распахнутую дверь сарая и, насупившись, стала осматривать сельхозорудия.

– Вижу, вам не помешают новые лопаты и совки. Я поговорю с мужем насчет благотворительного взноса. Так… какие еще расходные материалы требуются вашему учреждению?

– Право же, разве никто не чувствует, как жарко? – Голос Озлы неуверенно пополз вверх. Она встала с каменной скамьи, недоуменно хмурясь, – и мешком рухнула на траву.

– Доктора! – заорала Бетт. («Кричи погромче, Бетт, нужно, чтобы в ту секунду абсолютно все головы повернулись к Озле».)

Доктор оторвался от Маб и рысцой побежал к месту происшествия. Медсестры и даже пациентки сгрудились вокруг Озлы, лежавшей на земле с запрокинутой головой; руки и ноги судорожно подергивались.

(«Здешние врачи насмотрелись на эпилептические припадки. Лучше просто прикинься, что испугалась паука!»)

(«Вот увидишь, Бетт, сработает».)

– Сестра, у нее какой-то припадок. Приподнимите ей голову…

Озла еще чуть-чуть подергалась, не перегибая, однако, палку. «Здорово получается», – подумала Бетт, чувствуя, как надежда начинает колотиться об ее ребра.

(«Как только они отвлекутся, Маб сделает свой ход».)

Все глаза были устремлены на Озлу, и тут рука Маб потянулась к крючку с ключами в сарайчике.

(«На ключах нет этикеток, но нам нужен один из тех, что поменьше. Не знаю, какой именно, так что хватай все. Уверена, что сможешь незаметно снять их с крючка?»)

(«Пусть и прошло уже много лет с тех пор, как я тибрила губную помаду в “Селфридже”, но сноровку я не растеряла».)

Бетт едва заметила, как рука Маб взметнулась вверх, словно смахивая что-то со стены, а в следующее мгновение та уже прикрыла дверь сарая и пробиралась между зрителей к Озле.

– Сестренка всю жизнь страдает от этих приступов, ничего опасного, – заявила она. – Отойдите, дайте побольше воздуха…

Веки Озлы затрепетали; Маб помогла ей сесть. Озла раскраснелась и стала извиняться: «Ах, доктор, до чего же неловко вышло…» Краем глаза Бетт увидела, как одна из медсестер поспешно запирает сарай, не удосужившись заглянуть внутрь. Врачи и санитары с трудом удерживали Озлу в вертикальном положении, а она беспомощно висла на предупредительных мужских руках.

– Необходимо увезти сестру домой. – Маб протиснулась сквозь толпу в направлении главного корпуса, медсестры и пациентки последовали за ней. Маб и Бетт удалось оказаться возле двери одновременно, тесня друг дружку. Бетт почувствовала, как три небольших ключа опустились в ее ладонь.

(«А дальше, Бетт, все в твоих руках».)

«Не торопись», – приказала себе Бетт.

Жди, пока Маб и Озлу проводят к автомобилю. Жди, пока все успокоится после припадка Озлы, пока все затихнет в общем зале. Жди, пока медсестры разойдутся по своим делам. Жди.

Но что, если садовники вернутся в сарай и увидят… Бетт подавила приступ паники. Она прождала три с половиной года и не станет теперь портить дело спешкой.

Бетт медленно вышла из общего зала, как будто брела обратно в камеру. Но вместо этого тихо пробралась по коридору и спряталась за шторой. Вообще-то медсестрам, дежурившим на стойке регистратуры, не полагалось оставлять пост без присмотра, но они постоянно это делали. Ведь пациенты такие смирные, нет никакой опасности; а если кто и выйдет в сад без позволения, дальше уткнется в надежную ограду. Сегодня дежурила сестра Роу, и Бетт знала, что та не выдерживает больше сорока минут без сигареты. И действительно, спустя четверть часа терпеливого ожидания она увидела, как медсестра юркнула за угол. Бетт выскользнула за дверь, едва дыша.

Вниз по ступенькам. Бетт вспомнила, как поднималась по ним в тот день, когда ее сюда привезли. Тогда ей почудилось, что она – Алиса, падающая в кроличью нору. «Я больше не Алиса, – подумала бывшая мисс Лидделл. – Я больше не заперта в часах».

Теперь осталось осторожно – не бегом! – обогнуть женский корпус и выйти на задний двор, пригибаясь под каждым окном. Вот и калитка. Бетт проверила время по циферблату на башенных часах: пол-одиннадцатого. Санитары обходили ограду каждый час – значит, оставалось тридцать минут. Она бросилась к калитке, вытряхнула из рукава связку ключей. Первый не подошел. Задыхаясь, она выдернула его, дрожащей рукой попыталась вставить второй, уронила…

– Ты что тут делаешь?

Санитар стоял в нескольких шагах от нее, застегивая надетое поверх формы пальто. Рыжий, тощий, он явно закончил смену и направлялся домой. Тот самый, которого Бетт обслужила в чулане для белья, когда пыталась выяснить, что такое лоботомия. Тот самый, который потом потрепал ее по волосам.

– Тебе не положено быть сейчас на улице, – начал он, приближаясь, и Бетт уже не колебалась. Она запустила ему в лицо не подошедшим ключом, он дернулся, и тогда она на него накинулась. Санитар удивленно вскрикнул, пытаясь ее оттолкнуть, но она молниеносно, по-гадючьи, бросилась вперед и впилась зубами в его щеку. Парень взвизгнул как ошпаренный, и жилистая рука Бетт закрыла ему рот, заглушая крик. Он повалился на землю, и Бетт вместе с ним, ударившись левым боком, но не разжала челюстей, а лишь вонзила зубы еще глубже. В ее ушах звенел странный звук, вроде безумного плача, и Бетт поняла, что сама его издает.

Вся бессильная ярость последних трех с половиной лет волной поднялась до самого горла и взревела, почуяв медный привкус крови санитара. Но не только вкус крови чувствовала Бетт – еще и меловую шероховатость успокоительных таблеток, и пощипывание от антисептика на пальцах медсестер, всунутых ей в рот, чтобы разжать челюсти. Вкус стыда, и отчаяния, и желания закрутить вокруг шеи простыню и повеситься. Вкус непробиваемой твердокаменной ненависти к Джайлзу, и едва ощутимый вкус яда, предназначенного третировавшим пациентов медсестрам и санитарам, и металлический вкус сверла, которому предстояло взрезать ее череп и уничтожить нервные волокна в ее мозгу, изуродовать ее ум, ум криптоаналитика.

– Пусти! – завизжал ей в ухо санитар. Их лица были прижаты друг к другу, как будто они танцевали щека к щеке. – Пусти, чокнутая стерва!

– Нет, – прорычала Бетт, не разжимая зубов, и запустила пальцы в его волосы, чтобы стукнуть головой об землю. Удар, еще удар, и он обмяк. И третий раз – для верности. Мир вокруг гудел. Она наконец разжала ноющие челюсти и дрожащей рукой вытерла рот, чувствуя, что лишь размазывает по губам кровь. Перед ней лежал без чувств мужчина с развороченной щекой – то ли отключился от ударов головой об землю, то ли от боли, но теперь он явно был без сознания. Она проверила его пульс – сильный. Оттащить она его не могла, слишком тяжел, да и прятать было негде.

Оставалось надеяться, что санитара обнаружат не сразу. Содрогаясь всем телом, она поднялась на ноги и заковыляла обратно к калитке. Сначала руки так тряслись, что она не попадала ключом в замок. Во рту все еще оставался медный привкус крови. Второй ключ тоже не подошел. «Ну пожалуйста!» – мысленно взмолилась Бетт, вставляя третий. Ключ повернулся.

Мгновение, и она вылетела из калитки, закрыла ее и заперла снаружи – снаружи стен лечебницы, из которой вышла впервые за три с половиной года. Вниз по заросшему травой холму спускалась к дороге тропинка, которую она никогда прежде не видела. Бетт понеслась по ней, ноги так и мелькали. Она им сказала, где ее ждать; но если их там не окажется…

«Пожалуйста!» – снова взмолилась она.

Но вот и они: Озла с развевающимися на холодном ветру кудрями сидит на длинном капоте темно-зеленого «бентли», а Маб за рулем, откинувшись на спинку кресла, зажигает сигарету со словами:

– …все пытаюсь бросить, но, согласись, неделя, в которую организуешь побег из дурдома, не самое подходящее время для такого.

Обе женщины обернулись, заслышав ее приближение. От Бетт не ускользнуло, как их передернуло при виде ее окровавленного рта. Правда, они попытались не выдать себя, но она все равно заметила. На секунду ее шаги замедлились. Озла сползла с капота и распахнула дверь:

– Едем?

Бетт рухнула на заднее сиденье и вытянулась пластом. Голова закружилась от новых запахов: кожаной обивки, духов «Суар-де-Пари» – Озлы и «Шанель № 5» – Маб… Тут же был и ее собственный запах – страха, нашатыря и пота. «Хочу искупаться».

Маб завела мотор и сделала разворот.

– Только не гони слишком быстро, – сказала Бетт. – Не надо привлекать внимания.

– Спрячься под этим, – велела Озла, передавая ей плед.

Бетт заползла под плед, но не удержалась, чтобы не посмотреть хоть глазком в заднее стекло, когда они свернули с дороги, ведшей к клинике. Позади оставался просто какой-то большой каменный дом с увядшими розами в саду, скрытый за высокими стенами, словно полуразрушенный замок Спящей красавицы. В окно дул ледяной ветер. Пахло папоротником. Воздух свободы…

– Ложись! – прошипела Маб, вжимая педаль газа.

Бетт легла. Голова по-прежнему кружилась. На переднем сиденье Озла и Маб переговаривались вполголоса:

– …как только поймут, что мы не сестры Бетт…

– …даже понятия не имеют, как нас на самом деле зовут…

Из-под пледа вырвался вопрос:

– А вы не знаете, что сталось с Бутсом?

Ошарашенная пауза. Бетт вся сжалась в предчувствии ответа.

– Когда тебя увезли, его вернули в Аспли-Гиз, – сказала Озла. – Наша квартирная хозяйка оставила его у себя. В прошлом году она писала о нем в рождественской открытке.

Бетт зажмурилась. Ее собака жива и в безопасности. Это показалось ей лучшим в мире предзнаменованием.

После этого заговорила Маб:

– А куда мы едем, Бетт?

Бетт открыла рот и снова закрыла. Впервые за три с половиной года ее мнения спрашивают, и ей надо самой принять решение. «Бентли» несся по пустошам, и Бетт Финч зажмурила полные слез глаза, всхлипнув от облегчения.

«Алиса сбежала из Зазеркалья, Джайлз. И теперь она идет по твою душу».

Глава 75

– А почему Джайлз вообще спутался с русскими? – спросила Маб, переключая скорость. «Бентли» теперь несся мимо Блэкпула, далеко на юг от Йорка и еще дальше – от Клокуэлла. – Не спорю, в БП многие любили поразглагольствовать о своей симпатии к красным, но мне всегда казалось, что Джайлзу никакого дела нет до всей этой идеологии.

– По его мнению, БП недостаточно помогал нашим союзникам, – объяснила Бетт. Она уже не лежала, а сидела, цветастое ситцевое платье Маб висело на ее исхудалом теле. А Озла выдала ей гребешок и духи со словами: «Не обижайся, дорогуша, но ты выглядишь как огородное пугало». – Он решил, что это способ помочь Советам выиграть войну, вот и помог. И считает себя патриотом. – Последние слова она произнесла с нажимом, будто плюнув.

– Вообще-то наш премьер действительно очень скупо делился с русскими тем, что мы узнавали из шифровок, – заметила Озла. – Помню, меня это тоже возмущало.

– Да, но ты-то не предала свою страну, – сказала Бетт.

«А была бы я так же верна родине, запри она меня в дурдоме?» – подумала Маб. Если уж начистоту, Джайлз, конечно, посеял семена сомнения, но изоляция Бетт – результат одержимости секретностью в БП. Впрочем, в этом отношении Бетт всегда отличалась несгибаемостью. Не имело значения, что родина ее предала; она принесла присягу и будет верна своему слову до самой смерти. Быть может, как раз этот стальной стержень и помог ей не сломаться среди безумцев.

– Для начала можно обратиться к капитану Тревису, – предложила Озла. – Он теперь живет в Суррее. Тревис нас знает, с его связями будет нетрудно выйти на МИ-5, и тогда…

– Нет, – отрезала Бетт. – Никакого Тревиса, никакого МИ-5. Пока еще нет.

Маб на мгновение оторвала взгляд от дороги и недоуменно вытаращилась на Бетт:

– Но ведь надо срочно узаконить твое положение. Мы и так уже страшно рискуем, потому что помогли тебе сбежать.

– Но вы меня туда и засадили, – отчеканила Бетт.

Натянутая атмосфера, витавшая в салоне «бентли», взорвалась.

– Бетт! – Озла потянулась было, чтобы дотронуться до лежавшей на перегородке между сиденьями руки Бетт, но передумала. – Мы ведь не знали, что они хотят отослать тебя в клинику для душевнобольных. Знай мы это, когда нас допрашивали…

– Я потеряла три с половиной года жизни из-за того, что вы на меня разозлились. – Пальцы Бетт судорожно сжимались и разжимались. – Теперь-то я достаточно наказана? Вы удовлетворены? Слушайте, вы имеете хоть какое-то представление о том, каково мне пришлось в Клокуэлле?

– Конечно, нет. – Они подъехали к перекрестку, и Маб вдавила педаль тормоза так, что их тряхнуло. – И я никогда в жизни не пожелала бы тебе ничего подобного, сколько бы между нами ни было обид. Я всего лишь хочу сказать, что если искать виноватых, то ты и сама не без греха, и потому предлагаю оставить это. В преступлении – в настоящем преступлении – виноват лишь один человек, Джайлз Талбот, а мы с Озлой готовы помочь тебе с ним расквитаться. Так почему нам нельзя обратиться к властям?

Бетт двумя пальцами достала что-то из кармана и показала им. Это был маленький латунный ключик.

– Потому что сначала мне нужно взломать код «Роза».

Глава 76

Минуло уже десять вечера, когда они въехали в Бакингемшир. «Бентли» осторожно продвигался по темным проселочным дорогам.

Около тридцати миль назад все трое замолчали. Бетт знала, что это произошло, когда они проезжали совсем близко от Блетчли-Парка.

– Я там не была с тех пор, как меня перевели в Адмиралтейство осенью сорок четвертого, – неожиданно сказала Маб. – Тогда все еще гудело и жужжало, работало как часы… К тому времени в БП служили тысячи людей. А помните, как поначалу все казалось таким запущенным и мы знали всех в каждой смене?

– А меня уволили в сентябре сорок пятого, – сказала Озла. – Прислали стандартное письмо: «Ввиду прекращения военных действий и т. д. и т. п., соблаговолите убираться к черту и никогда никому не говорите, чем тут занимались, иначе будете повешены, выпотрошены и четвертованы». – Она вздохнула. – Но вычищать все начали еще до моего отъезда. Я была в группе, которую послали в наш старый Четвертый корпус. Нам велели пройтись по каждой дощечке. Раньше, когда донимали сквозняки, в трещины в стенах запихивали бумажки с расшифровками, чтобы не дуло. Пришлось выковырять каждый клочок и все это сжечь.

Бетт хотелось остановиться у ворот Блетчли-Парка, но, с другой стороны, она даже радовалась, что этого делать нельзя, слишком уж велика опасность быть замеченной возле родного поселка. Да и выдержит ли она зрелище опустевшего и заброшенного БП? «Какие вещи мы тут делали! И никто никогда об этом не узнает».

В молчании они свернули во двор, припарковались и, потягиваясь, вылезли из машины. Бетт еще никогда не чувствовала себя такой разбитой: утром она проснулась в камере, к обеду была на свободе, а к вечеру уже успела пересечь большую часть Англии. Неужели все эти события уместились в один-единственный день?

Маб долго пришлось звонить в дверь затихшего темного дома. Наконец заскрипели дверные петли.

– В чем дело? – послышался взволнованный голос вдовы Дилли Нокса. – Что-то случилось?

– Ничего не случилось. – Бетт вышла вперед, и глаза миссис Нокс округлились. – Простите, что беспокоим вас, миссис Нокс, но дело неотложное. Три с половиной года назад я кое-что заперла в сейфе вашего мужа. Теперь я хочу это забрать.

Войдя в библиотеку, Бетт так сильно ощутила присутствие Дилли, что чуть не расплакалась. «Я тебя не предала, – подумала она, проходя мимо его потертого кресла. – Я не сдалась». Маб и Озла остановились поодаль, глядя, как Бетт идет к стене и открывает панель. Глубоко вдохнув, она посмотрела на дверцу сейфа и вставила ключ. Раздался тихий щелчок, и Бетт ощутила его не только слухом, но и самим сердцем. Озла и Маб ахнули, когда она протянула руку и вынула из сейфа папку с «Розой».

– Это и есть оно? – прошептала Озла.

Бетт отнесла папку к бюро Дилли и разложила страницы. При виде знакомых пятизначных блоков кода «Энигмы» ее накрыло такой волной воспоминаний, что она едва удержалась на ногах. И тогда какая-то кошачья, дремавшая часть ее мозга пробудилась и потянулась в жадном ожидании работы. Бетт начала раскладывать листы – первым шло единственное сообщение, которое она уже взломала и пропустила через «Тайпекс» в свой последний день в БП. Бетт заметила, что руки у нее уже не дрожат, а двигаются быстро и четко.

– Смотрите, – сказала она. Маб и Озла подошли, чтобы прочесть, глядя через ее плечо, слова, которые Бетт годами хранила в памяти.

Озла первая поняла, в чем проблема.

– Мы пропали, – лаконично заключила она.

– Здесь нет его имени! – Казалось, еще минута – и Маб взорвется от злости. – Он это знал?

– Он не знал, что конкретно у меня есть. А без имени здесь недостаточно доказательств, чтобы его свалить. – Бетт постучала пальцем по словам «ваш источник в ПОН».

– Но он ведь пошел в наступление, как только ты прочла текст. И устроил, чтобы тебя посадили под замок и ты не могла показать бумагу Тревису. – Маб взяла расшифровку. – Это доказывает, что речь о нем.

– Он может заявить, что источником в ПОН была как раз я. Что это я намеревалась избавиться от него. Если он все перекрутит по-своему, получится похоже на правду – не меньше, чем наша версия. И не надо забывать, это будет версия мужчины, сделавшего достойную карьеру, а не задерганной женщины, сбежавшей из психушки.

– Но даже само обвинение его замарает, – заметила Озла, покусывая покрытый лаком ноготь. – Именно такого рода вещи и рушат карьеру. Особенно когда я впихну ему в глотку его изумруд и начну расписывать влиятельным знакомым, в чем виновен Джайлз. А таких знакомых у меня куча.

– Ну да, он может потерять работу и жить под подозрением. Но меня-то все равно вернут в Клокуэлл и, вероятно, перекроят мозги. – Бетт подняла глаза, уверенная, что так и случится. – Прежде чем мы обратимся в МИ-5, нам нужно больше – мне нужно больше. Нужен текст, где значится его имя, чтобы уже никакое вранье не помогло ему выкрутиться. В одной из этих бумаг, – она веером разложила на столе нерасшифрованные донесения, – может упоминаться его имя. («Надеюсь».) Мне надо их взломать, и немедленно.

Маб забарабанила пальцами по столу.

– Сколько ему понадобится, чтобы понять, что ты сбежала?

– Клиника сообщит в МИ-5, что я исчезла. Но Джайлз не указан в моем деле как контактное лицо, этим занимается кто-то другой. Так что даже если служба раскинет сети, Джайлзу не скажут, что я…

– Но он выведает, – уверенно заявила Маб. – Наверняка отслеживает все донесения, в которых ты можешь упоминаться, – все происшествия. Твой куратор ему скажет, что ты сбежала, и что тогда? Думаешь, он будет сидеть и ждать, пока ты взломаешь этот шифр?

– А может, и не выведает, – задумчиво возразила Озла. – После нашей помолвки я спросила, не может ли он поинтересоваться на работе, что случилось с Бетт…

– Ты правда спросила? – удивилась Бетт.

– Неужели ты думаешь, что за три с половиной года я ни разу о тебе не вспомнила? Конечно, мне хотелось знать. Джайлз немного покопал, но ему отказали в доступе к информации. Сослались на «конфликт интересов», поскольку он когда-то был твоим другом, – пояснила Озла. – Так что если он тебе сказал, что в любой момент может стать твоим куратором, мне кажется, это чушь. Пусть ему и удалось уболтать врачей из Клокуэлла и те выдали ему сведения, но с начальством в МИ-5 это явно не сработало. И если они ему ничего не сказали тогда, сомневаюсь, что скажут теперь, что бы он там ни отслеживал.

– Выходит, одной из нас Джайлз лгал. – Бетт прикусила нижнюю губу. – Но что, если он лгал тебе?

– Не думаю. Обычно он лжет лишь для того, чтобы выставить себя в лучшем свете, а в тот раз без всякого удовольствия был вынужден признать, что его отфутболили как мальчишку. Ему хочется, чтобы в нем видели человека со связями, способного добиться чего угодно.

– И все равно мы очень рискуем, – сказала Маб. – Пока мы теряем время, пытаясь взломать остальные донесения…

– Выбора все равно нет. Если мы пойдем в МИ-5 сейчас, не имея конкретных доказательств, он выкрутится. – Бетт сделала глубокий вдох. – Моя операция назначена на следующий день после королевской свадьбы. Джайлз должен позвонить в Клокуэлл в то утро. Если предположить, что в МИ-5 ему ничего не скажут до того…

– Значит, неделя. – Озла посмотрела на них. – Но наутро после свадьбы мы идем в МИ-5 с тем, что у нас будет на тот момент.

Семь дней, чтобы взломать «Розу» и припереть Джайлза Талбота к стенке. А ведь Бетт пока взломала лишь одно сообщение, и на это ушло несколько месяцев. Неподъемная задача возвышалась перед ней, как скала.

Все трое чуть не подпрыгнули, когда в дверь библиотеки кто-то постучал. Вошла миссис Нокс в ночном халате, в руках поднос.

– Чай, – объявила она, зевая. – И еще я привела в порядок пару спален наверху. Работайте, мои милые. Я пошла спать. Объяснять ничего не надо.

До королевской свадьбы шесть дней. 14 ноября 1947 года

Глава 77

– Она хоть немного продвинулась? – спросила Озла.

– Трудно сказать, – покачала головой Маб.

В последние два дня она наблюдала за работающей Бетт со смесью ужаса и восхищения. Бетт расположилась за большим дубовым бюро Дилли, нарезала уйму картонных полосок, которые называла роддами, и составила наугад списки крибов; еще она ломала карандаш за карандашом и опустошала кофейник за кофейником. Она вела долгие беседы со своим учителем так, как будто он и правда сидел перед ней: «А что, если…» – «Я это уже пробовала, Дилли…» – «А ты не пробовала?..» – а потом на много часов погружалась в отвлеченное молчание.

– Неужели вот так наши спецы и работали в войну? – не без сомнения спросила Маб.

В БП ей довелось потрудиться на разных этапах получения и обработки информации, но ни разу не приходилось подключаться к той стадии, где человеческий мозг совершал начальный прорыв, имевший решающее значение. Маб глядела на Бетт, а та что-то писала, зачеркивала, машинально проглатывала кружку кофе и опять начинала все заново. Так продолжалось уже почти тридцать шесть часов.

– Теперь я понимаю, почему в разведке считали, что в БП служат сплошь малахольные, – сказала Озла и тут же поморщилась, устыдившись этого слова. Но Бетт ничего не заметила. Взлети дом на воздух, подумалось Маб, и то Бетт не обратила бы на это внимания. Она заложила за уши свои грубо остриженные волосы, на щеках горел лихорадочный румянец, взгляд обращен в никуда. Если начистоту, вменяемой она не выглядела.

«А она действительно что-то делает? – подумала Маб. – Или мы просто наблюдаем за тем, как сумасшедшая перекладывает бумажки туда-сюда?»

– Иногда для этого требуются целые месяцы, – сказала Бетт, будто угадав мысли Маб и даже не отрывая взгляда от цепочки букв, вокруг которой составляла сложную диаграмму.

– Месяцев у нас нет, – напомнила Маб. – И даже если ты вычислишь настройки роторов, как ты расшифруешь текст без «Энигмы» или «Тайпекса»?

– В конце войны все машины вывезли из БП, – вспомнила Озла. – Наверное, сдали в утиль?

– Учитывая, что там имелись тысячи «Энигм», «Тайпексов» и «бомб», можно надеяться, что хотя бы что-то уцелело, – заметила Маб.

Правда, она понятия не имела, как в этом удостовериться. Нельзя ведь просто спрашивать у каждого встречного и поперечного, где теперь находятся сверхсекретные дешифровальные машины.

– Не исключено, что мой дядя Дикки сможет что-нибудь обнаружить. Он теперь в Индии, но вдруг его бывшие помощники из Адмиралтейства… – Озла развернулась в вихре широкой юбки и поспешила к стоявшему в коридоре телефонному аппарату.

Бетт так резко подняла голову, что Маб вздрогнула от неожиданности. Было видно, что Бетт не сразу сумела сфокусировать взгляд на лице Маб.

– Кофе? – выговорила она.

– Всенепременно, ваше высочество, – несколько кисло отозвалась Маб, но приходилось признать, что больше ничем она здесь помочь не может. Работать над расшифровкой она не умела, влиятельных родственников, которые пустят в ход связи, у нее не было. Что ей еще оставалось, как не варить кофе? «И вообще – зачем я здесь?» – уныло подумала она, направляясь на кухню Коурнс-Вуд.

– Если той девочке не требуется еще кофе, – донесся от раковины голос миссис Нокс, – я съем свой фартук.

Ничего не скажешь, хозяйка дома хорошо разбиралась в криптоаналитиках.

– Так и есть, – признала Маб.

– Кофейник уже на плите. Поможете мне с посудой?

Маб завязала на талии полотенце поверх своего ситцевого платья с голубым узором.

– Отдохните-ка, миссис Нокс, я и сама справлюсь. После того как мы захватили ваш дом, это будет только справедливо.

– Приятно, что дом снова оживился, – меланхолично проговорила миссис Нокс, вытирая чашку. – Прошло уже почти пять лет с тех пор, как умер мой муж.

– Мы не были знакомы, но мне случалось его видеть… Я работала в другом отделе. Однако не раз слышала, что это был исключительный человек.

– Это правда. Исключительный, но порой он сводил меня с ума. Так бывает с большинством великих. Табак и авторучки у него заканчивались невероятно быстро… А как вспомню, какие счета приходили за воду! Он любил подолгу принимать горячие ванны, когда работал над какой-то задачей. – Миссис Нокс с улыбкой покачала головой. – Мне так его не хватает.

Маб пронзило воспоминание о Фрэнсисе… Как он намыливал щеки перед зеркалом в гостинице в Кезике. Она сглотнула и заморгала, прогоняя видение.

– У вас не найдется еще мыла?

– Боюсь, вон тот кусочек – это все, что у меня осталось. Выразить не могу, как буду счастлива, когда отменят карточки на мыло. – Жена Дилли с любопытством смотрела на Маб. – Мне все кажется, что я вас где-то уже видела, миссис Шарп. Мы не могли встречаться на каком-нибудь концерте в Блетчли-Парке?

– Возможно. Я… Меня тогда звали миссис Грей.

– А-а. – Миссис Нокс бережно взяла чашку из рук Маб. – Примите мои соболезнования, моя дорогая. Я рада, что вы снова нашли счастье.

Маб уставилась на мыльную воду. «Эдди, – подумала она. – Люси». Но под мощной волной любви к детям простирался целый океан плоского, невыразительного ничего. Просто обычно она не хотела себе в этом признаваться.

– Знаете, ведь Дилли – моя вторая любовь, – задумчиво сказала миссис Нокс. – У меня был жених… он погиб во Франции, еще на первой войне. Господи, сколько лет прошло. Когда я получила ту телеграмму… Я еще никогда в жизни не была так уверена, что умру. Но конечно, так не бывает. Какое-то время я думала, что больше никогда не позволю себе настолько привязаться к другому человеку. Но так ведь тоже не бывает. Когда отгораживаешься от жизни, все равно что умираешь. А это отгородило бы меня также от некоего рассеянного профессора, погруженного в перевод папирусов. У него был талант к взлому кодов, и он обожал подолгу лежать в ванне. Было бы очень жаль, если бы так вышло.

– Да, – заставила себя выдавить Маб. Голос ее дрогнул. – Ну вот, это последняя чашка. Пойду посмотрю, почему задерживается Озла… – Убежав в коридор, Маб недолго постояла, вытирая руки о полотенце, которым опоясалась, и тут заметила, что Озла застыла, прислонившись к столику с телефоном. Маб напряглась.

– Что случилось?

Озла подняла на нее глаза с невеселой улыбкой.

– Да все не могу решить, звонить Джайлзу или нет. Надо бы объяснить, почему меня не будет дольше, чем планировалось, что-то наврать… Но меня тошнит при одной мысли о его голосе. – Она провела пальцем по телефонному шнуру. Блеснул изумруд в ее кольце. – Я выставила себя полной идиоткой, доверяя ему.

– Ты не единственная. – Маб подумала о той ночи, когда оказалась пьяная в его постели. – Слава богу, что я с ним не переспала.

– Тебе повезло. В постели он скучнее некуда.

Губы Маб дрогнули от сдерживаемой улыбки. Озла тоже едва не усмехнулась, и они чуть было не расхохотались.

– Так, довольно откладывать, – сказала наконец Озла, снимая трубку.

Маб вернулась в библиотеку. Бетт шагала взад-вперед.

– Ты просто как героиня готического романа, которая вот-вот бросится в колодец, – прокомментировала Маб, но Бетт лишь покачала головой.

– Все зря, – с горечью прошептала она. – Я не успею взломать в срок. Я так давно не работала…

– Позвони Гарри, – перебила ее Маб.

Бетт дернулась.

– Что? – ошарашенно переспросила она.

– Ты не хочешь звонить Гарри, – нетерпеливо сказала Маб, – потому что не виделась с ним три с половиной года и не знаешь, по-прежнему ли что-то для него значишь, и не хочешь думать еще и об этом. Я понимаю. Но нам необходим еще один мозг. Человек, который поможет взломать эти шифровки и не донесет на тебя. – Маб скрестила руки на груди. – Позвони Гарри.

Бетт еще не успела ответить, когда в библиотеку ворвалась красная от ярости Озла.

– Ну, знаете, это уже слишком! – прорычала она. – Нам с Джайлзом адресовали приглашение, и мне придется съездить в Лондон. Миссис Нокс, – обратилась она к вошедшей с кофейником вдове Дилли, – вы позволите Маб и Бетт еще немного попользоваться вашей добротой?

– Конечно, моя дорогая. Я не видала подобного оживления с самого Дня победы в Европе. – И миссис Нокс начала безмятежно разливать кофе по кружкам.

– А кто это призвал тебя в Лондон? – спросила Маб у Озлы.

– Представляешь? Королевский дворец!

До королевской свадьбы пять дней. 15 ноября 1947 года

Глава 78

– Ваше королевское высочество.

Озла смутно видела, как Джайлз кланяется, а прочие гости расходятся по гостиной в личных апартаментах королевской семьи, куда их всех провели. Она не имела ни малейшего понятия, кто это такие, и про себя называла их «камуфляжем». Особенно после того, как, сделав положенный книксен, выпрямилась и увидела прямо перед собой серо-голубое платье, нитку жемчуга, застывшее безмятежной маской лицо… и серьезные голубые глаза на одном уровне с ее собственными.

– Добрый день, приятно познакомиться, – негромко сказала принцесса Елизавета.

В памяти Озлы вспыхнула картина – вокзал, она бежит навстречу Филиппу, поднимает к нему лицо и понимает, что успела позабыть, какие голубые у него глаза. «У них родятся прелестные голубоглазые дети».

– Ужасно рада встрече, мисс Кендалл! – Хорошенькая озорная принцесса Маргарет в кремовом не таясь оглядела платье Озлы, привезенное ее матерью из Парижа: шелк в рубчик густо-лавандового цвета, пышная юбка, широкий кушак, расписанный импрессионистскими завитками, – казалось, талию обвивает венок из кувшинок кисти Моне. – До чего прелестное у вас платье! От Диора?

«Просто веди себя приветливо», – напомнила себе Озла, проходя вместе со всеми к сверкающему хрусталем и позолоченным серебром столу. Они с принцессой Елизаветой опустились на стулья напротив друг дружки в облаке взбитых юбок; каждая пристально изучала свою визави. Собственно, в этом и заключалась суть сегодняшнего обеда. Видимо, кому-то во дворце надоела писанина скандальных газетенок о бывшей подружке принца Филиппа, и потому было решено сделать упреждающий ход: а пригласим-ка мы на обед мисс Кендалл с женихом, пусть они уютно, по-дружески посидят за одним столом с принцессами, никаких обид, а назавтра об этом раструбят все газеты. Озла не знала, смеяться или возмущаться из-за столь неудачного выбора времени. С одной стороны, она бы скорее предпочла наесться гвоздей, чем давиться изысканными блюдами в компании жениха-предателя и кого бы то ни было еще, а уж тем более – рядом с августейшей невестой своего бывшего парня. С другой стороны, Джайлз наверняка решит, что холодность Озлы объясняется нервами из-за обеда в Букингемском дворце, а не тем, что она его раскусила.

– И уж во дворце он не будет думать о Бетт, – заметила Маб. – Следи за ним, Оз. Если тебе покажется, что он встревожен…

Но нет, встревоженным Джайлз не казался, он был чрезвычайно польщен приглашением. Озла понадеялась, что Бетт права: ему не сообщили о побеге пациентки Клокуэлла.

– Ты выглядишь сногсшибательно, – прошептал он на ухо Озле, когда подавали первую перемену блюд. – И как только мне удалось заарканить такую красотку?

«Потому что ты твердо вознамерился меня получить, когда я была готова сказать “да” хоть почтальону», – подумала Озла. С тех пор как она узнала, что за человек ее жених, она много размышляла о его якобы спонтанном предложении руки и сердца. Несмотря на кембриджский диплом первой степени, Джайлз не вращался в одних с ней кругах… и очень хотел в них попасть. «Парвеню, – подумала Озла, награждая Джайлза широченной улыбкой поверх тарелки черепахового супа. – Ты никогда не считал меня другом, лишь очередной ступенькой наверх». Она радовалась, что Филиппа на обеде нет. В отличие от ее омерзительного жениха, Филипп бы сразу понял, в каком она настроении. Он бы ощутил не только ее гнев, но и более глубокое, подспудное чувство – страх от соседства с мужчиной, который был готов отправить женщину на лоботомию, если она не даст ему то, чего он хочет. С мужчиной, способным на все. С мужчиной, за которого она пообещала выйти замуж.

Будущая королева зачерпнула ложкой из неглубокой суповой тарелки марки «Коалпорт», и все последовали ее примеру.

– Надеюсь, вы позволите принести вам мои личные поздравления по случаю предстоящего бракосочетания, мэм, – сказала Озла, беря быка за рога. – От всей души желаю вам счастья.

Взгляд будущей королевы чуть потеплел.

– Благодарю вас.

– Столько шума ради одного-единственного дня, – легкомысленно бросила принцесса Маргарет. – Право же, когда настанет мой час, я, пожалуй, просто сбегаю расписаться в бюро записи актов. Думаю, Филипп тоже бы не отказался. Он всегда предпочитал обходиться без излишних формальностей, мисс Кендалл, – но вы-то, конечно, и так в курсе. Не стану говорить, какое прозвище он придумал для меня в детстве, гордиться тут нечем. – Глаза принцессы Маргарет озорно блеснули. – А как он называл вас?

Озла предпочла бы, чтобы ее поджарили живьем, чем признаться, что Филипп когда-то называл ее принцессой. Спас ее Джайлз, заведя самоироничную историю о школьных прозвищах. Некоторые из сидевших за столом мужчин рассмеялись; принцесса Елизавета заговорила с сидевшей рядом с ней пожилой дамой. На смену черепаховому супу принесли жареных куропаток с картофелем. Принцесса Елизавета снова обратилась к Озле с вежливой фразой о погоде, Озла ответила и взяла за рога уже другого быка.

– Газеты неустанно пишут о предстоящей свадьбе. Полагаю, вы с облегчением предвкушаете, что вскоре их любопытство упадет до привычного уровня.

«Я здесь не для того, чтобы испортить вам свадебные планы, – хотелось ей сказать, а еще лучше – вышить на транспаранте трехфутовыми буквами. – Можно я откажусь от десерта и пойду домой? Мне надо прищучить предателя, а он расселся тут и болтает о своих школьных годах!»

Одна из дам как раз спросила Джайлза, назначена ли уже дата их с Озлой свадьбы.

– Где-то в июне, – ответил он с улыбкой, прижимаясь под столом коленом к ноге Озлы. Озла подавила желание воткнуть ему в бедро позолоченную десертную вилку. – Мы решили пойти против нынешней моды на зимние свадьбы, мэм, – с подобострастной улыбкой обратился он к будущей королеве.

Озла заметила, как нижняя челюсть принцессы Елизаветы чуть-чуть напряглась, когда та зевнула, ни на миллиметр не приоткрыв губ. Что ж, женщина, умеющая зевать с закрытым ртом, определенно заслуживала уважения.

– Свадьба в июне? – Принцесса Маргарет сделала глоток вина. – До чего же оригинально!

Кто-то упомянул военную службу принцессы Елизаветы, и Озла с благодарностью перешла на новую тему. После куропаток на столе появились пышные блины, щедро политые абрикосовым джемом.

– Насколько я понимаю, вы служили в ЖВТК в последний год войны, мэм? Наверное, интересно было работать с моторами и автомобилями?

– Мне понравилось. – В голубых глазах принцессы сверкнули искорки. – Если пройти хорошую подготовку, можно принести много пользы.

– Это действительно так, – согласилась Озла, вспоминая Четвертый корпус.

Принцесса Елизавета склонила голову набок:

– А вы служили, мисс Кендалл?

– Служила, мэм. – Озла принялась за свой блин. – Мне было бы чрезвычайно стыдно ничего не делать для победы.

– Но, кажется, не в одном из женских корпусов?

– Мне бы хотелось рассказать больше, мэм, – Озла проглотила кусочек блина, – но, боюсь, ваше начальство не одобрит.

Будущая королева выглядела ошарашенной. Озла изобразила милую улыбку. Надо запомнить этот миг: она впервые получила удовольствие от одержимости Блетчли-Парка секретностью – и где? Совсем в другом месте на букву Б.

Когда обед закончился, принцесса Маргарет встала, держа в руке новый бокал вина, и подозвала Озлу к окну, якобы чтобы показать ей сад.

– Знаете, ведь это я предложила вас позвать. Лилибет моя идея совсем не понравилась. – Ее глаза озорно блеснули. – Ну давайте же, выкладывайте. Каким бывает Филипп… наедине?

Озла невинно заморгала. Принцесса Елизавета бросила на них взгляд и продолжала кивать, слушая очередной рассказ Джайлза.

– Или, может, в Филиппе и нет ничего особенного, если вы переключились на другого. – Маргарет посмотрела на Джайлза. – Жених у вас весьма симпатичный.

– Но зануда ужасный. («Право же, странно, что предатель может оказаться еще и таким скучным».)

Принцесса рассмеялась.

– Ну так бросьте его! Понятно, что вам нужен кавалер на свадьбу, но потом…

– Совершенно с вами согласна, – ответила Озла.

– А вы, оказывается, вовсе не такая тихоня, какой кажетесь! – ухмыльнулась Маргарет. – Я так и думала. Филипп терпеть не может мокрых куриц.

– Уверена, он будет очень счастлив с вашей сестрой.

– Если ему никто не помешает… Например, мамочка была отнюдь не в восторге. – Маргарет пытливо посмотрела на Озлу: – Послушайте, вот вы его знаете. Скажите – он годится для этой роли? Справится?

Озла вспомнила, что говорила Филиппу в их последнюю встречу на Юстонском вокзале: «Думаешь, тебе подходит роль вечного Альберта при ее Виктории? Я вот так не думаю». И какое у него тогда сделалось лицо… Теперь, глядя на Маргарет, Озла понимала, что в ее власти весьма основательно усложнить вхождение Филиппа в эту семью. Достаточно всего пары капель яда.

– Ему можно доверять, – сказала Озла. – Он не безупречен, и не стоит этого от него ждать. Но он почти сирота, как и я, а для таких, как мы, семья означает все.

– А как насчет родины? – лукаво спросила Маргарет. – Знаете, ведь мамочка обозвала его «фрицем».

– Цитируя его собственные слова, ради Британской империи он почти что совершил убийство. – Озла улыбнулась при виде опешившей Маргарет. – Быть может, однажды, если он научится по-настоящему вам доверять, он расскажет, как участвовал в битве при Матапане.

«Семья – это все», – мысленно повторила Озла. И возможно, всем своим существом стремясь обратно в Коурнс-Вуд, она еще не совсем понимала, что семья у нее есть в большей степени, чем она думает.

– Все прошло просто великолепно! – Джайлз сиял от восторга, выходя из гостиной. – Так и вижу завтрашние передовицы: «Принцессы пообедали в тесном кругу своих близких друзей, среди которых числятся мистер Джайлз Талбот и его невеста мисс Озла Кендалл»…

Озла запустила руку в сумочку в поисках перчаток, надеясь, что Джайлзу не придет в голову пригласить ее на коктейль. Господи, если он еще и попытается затащить ее в постель, ее стошнит.

– Прошу прощения, мисс Кендалл. – Дворцовый лакей нагнал их в отполированном коридоре. – Вас не затруднит пройти со мной? Ваши перчатки… – добавил он с поклоном.

Но когда Озла оставила Джайлза и вернулась в гостиную, там не было никаких перчаток. Лишь Филипп, стоявший у окна, руки в карманах.

– Привет, – сказал он с немного неловкой улыбкой.

Озла внезапно почувствовала, как ее желудок скрутило.

– Привет.

Как его теперь положено называть? В утро свадебного дня его сделают герцогом, но пока он еще не получил этот титул. Чтобы жениться на английской принцессе, он отказался от греческого гражданства, так что Филиппом Греческим тоже быть перестал.

Филипп кивнул лакею в знак того, что их можно оставить вдвоем, и жестом показал, что дверь надо оставить слегка приоткрытой. «Личная аудиенция, – подумала Озла, – но не чересчур личная».

– Я хотел с тобой поздороваться, поскольку не смог присоединиться к вам за обедом. Как все прошло?

– Уверена, тебя проинформировали. – Что-то подсказывало Озле, что Филипп уже успел пообщаться с невестой. – Надеюсь, никто здесь не верит, что я имею какое-то отношение к тем скандальным статейкам.

– Я тебя знаю, Оз. Это совсем не в твоем стиле.

Они уставились друг на друга. Странно было видеть Филиппа без формы с позолоченным позументом; его блестящие волосы теперь сияли над штатским костюмом. Глаза принца остановились на ее изумрудном кольце.

– Я думал, ты терпеть не можешь зеленого, – удивился он.

Так и было. Это началось после бомбардировки «Кафе де Пари», из-за которой в ее кошмарах то и дело мелькало окровавленное зеленое платье. «Озма из страны Оз… доставим тебя обратно в Изумрудный город в полном порядке».

– Я научилась его терпеть, – пожала плечами Озла. – Как и многое другое.

– Маргарет считает, что твой жених кретин.

– Маргарет чересчур много болтает.

– Она также пересказала твои слова обо мне. – Пауза. – Спасибо. Ты могла наговорить ей много чего… Дошло бы до ее сестры, и… Словом, ты могла очень усложнить мои отношения с невестой. И я бы даже не посмел тебя упрекать, учитывая, как все между нами закончилось.

Было заметно, как на его губах плещется целый океан слов. Например: «Я вел себя неподобающим образом». Или: «Я позволил себе привязаться к тебе больше, чем следовало, и в результате причинил тебе боль». Но все это осталось невысказанным. Филипп уже казался более сдержанным, чем запомнился Озле, – как будущий принц-консорт он тщательно взвешивал каждую фразу. На мгновение она пожалела о лихом лейтенанте военных лет, который часто смеялся и болтал все, что придет в голову.

– Выглядишь ты хорошо, – сказал Филипп, изучая ее. – Но мне бы также хотелось, чтобы ты была счастлива. Как по-твоему, Джайлз Талбот и есть тот самый мужчина, который этого добьется?

– Не думаю, что у тебя есть право высказывать мнение о моем будущем муже, – ровным голосом ответила Озла.

– Что ж, справедливо.

– Только не воображай, что я умираю от тоски по тебе, Филипп. – Иногда, даже сейчас, ей еще случалось ощущать болезненные уколы сожалений, но сердце Озлы больше не было разбито. Теперь ее терзали не сердечные страдания, а… – О чем я действительно жалею, – медленно проговорила она, подбирая слова, – это что мне так и не позволили тебя забыть. Когда мне можно будет снова стать Озлой Кендалл, а не бывшей девушкой принца Филиппа? – Она сама ответила на свой вопрос: – Я понимаю, рано или поздно это произойдет. Ты станешь супругом наследницы трона, у вас родятся маленькие голубоглазые принцы и принцессы, у меня появятся собственный муж и дети, и люди постепенно забудут обо всем. Просто хочется, чтобы он настал поскорее – тот день, когда мое имя снова станет принадлежать лишь мне, а не напоминать людям о более важном лице.

Его губы иронически изогнулись.

– Я, пожалуй, могу понять, каково это.

И действительно. Он выбрал женщину, которая стоит выше его – и всегда будет стоять. «Если бы ты женился на мне, – подумала Озла, – ты был бы лейтенантом ВМФ, а к этому времени, возможно, уже и капитаном, и свободно плавал бы по морям, а я бы навсегда осталась женой принца. Но ты женишься на ней и, вероятно, больше никогда не поведешь корабль в бой. И навсегда останешься мужем королевы».

– Знаешь, я думаю, у тебя получится, – сказала Озла. – Помнишь, я говорила тогда на вокзале, что ты никогда не сможешь стать Альбертом при его Виктории. Нет, у тебя получится, Филипп. Я знаю. Ей понадобится кто-то вроде тебя, да и Англии тоже. Человек, который не принимает верность как данность.

«В отличие от Джайлза, рожденного в стране, которую Филипп выбрал для себя и на стороне которой воевал, но отказавшегося сохранить ей верность».

– Спасибо тебе, – просто сказал он. – Она… она делает меня счастливым.

– Тогда я рада, что ты нашел свое место в мире.

– А где твое место, Оз?

– Я стану самым остроумным и успешным сатириком «Татлера», – заявила Озла. – И получу собственную авторскую колонку еще до того, как мне исполнится тридцать, а другие издания будут ее перепечатывать. – Она говорила вроде бы в шутку, но тут же поняла, что именно этого и хочет. Быть может, прежде она не позволяла себе об этом думать, потому что такое желание казалось столь же невероятным, как пожелать луну с неба… Но именно сейчас Озла решила, что получит свою колонку, и это будет отличная колонка.

– Хочешь, я позвоню в «Татлер»? – предложил Филипп. – Могу замолвить за тебя словечко.

– Нет, я хочу добиться этого сама. – И она займется этим, как только закончит с поимкой предателя.

– Тогда буду ждать твоих статей, – сказал Филипп и, чуть помедлив, добавил: – Останемся друзьями, Оз? Я не хочу тебя терять.

– И не потеряешь.

– Тогда возьми вот это. – Он протянул ей бумажку. – Мой личный телефонный номер во дворце.

– Неужто мейфэрской бабочке вроде меня позволено звонить по телефону настоящему герцогу в Букингемский дворец? – притворно удивилась Озла.

– Никакая ты не бабочка, и сама это знаешь. – Было видно, что он колеблется, прежде чем снова заговорить. – Возможно, тебе нельзя мне в этом признаваться, но я в курсе, что во время войны ты не просто печатала какие-то протоколы.

От удивления Озла чуть не покачнулась.

– Что?

– Когда человек побывал на войне, он непременно каким-то образом от нее пострадал… Следы остаются. Нанесенные войной раны. Я знаю ребят, которые после Матапана не выносят громких звуков, и других, которых до сих пор трясет после пикирующих бомбардировок в Средиземном море. Не знаю, чем именно ты занималась, Оз, – в то время я не особо об этом задумывался, – но потом, вспоминая все, я понял… По тому, как ты иногда дергаешься, видно, что не у пишущей машинки ты это заработала. – Он приподнял бровь. – Хотя, надо признать, ты весьма успешно убеждала меня в обратном.

Озла уставилась на него, забывая дышать.

– Скажи мне только одно, – продолжил Филипп. – Что бы это ни было, у тебя хорошо получалось?

– У меня получалось просто великолепно, – сказала она.

– Ну вот видишь. Так что давай больше не будем о тупых дебютантках, ладно?

Она усмехнулась.

– А ведь в качестве королевского консорта ты, возможно, и добьешься разрешения узнать, чем я занималась. Если повезет. В общем, спроси в МИ-5.

– Так и сделаю. – Филипп посмотрел на часы: – Мне пора. Серьезно, не стесняйся звонить, если тебе что-то понадобится. Кто-то из моего штата дежурит у трубки днем и ночью.

– Так теперь у тебя есть собственный штат? – насмешливо спросила она. Он ухмыльнулся в ответ, подошел чмокнуть ее в щеку. Озла ощутила запах незнакомого одеколона. – Приятно было с тобой увидеться, Филипп.

Когда Озлу проводили обратно к Джайлзу, ожидавшему ее между зеркалом и кошмарным средневикторианским натюрмортом, она нашла его в хорошем настроении.

– Для пары перчаток ты отсутствовала ужасно долго, котик. Мне стоит ревновать?

Она одарила Джайлза сияющей улыбкой, обезоруживая его, прежде чем напасть.

– Признайся, ведь это ты рассказал обо мне желтой прессе? – Она бросила это наугад, но не без оснований.

Ему хватило ума принять огорченный вид.

– Всего лишь разок-другой. Знала бы ты, какие деньги они готовы выложить за такое…

«Отлично», – подумала Озла. Теперь она может скандалить с ним до самого Найтсбриджа, а он будет слишком занят извинениями, чтобы даже помыслить о совместных коктейлях или, упаси господь, о постели. Или о Бетт.

– Джайлз Талбот, ты бесстыжий негодяй! – заорала Озла, выдавливая из глаз слезы и сердито шагая по бесконечному дворцовому коридору. Дрожь, которую она ощущала в его присутствии, исчезла, на смену ей пришло облегчение. Теперь можно спокойно от него избавиться и вернуться к Бетт и Маб в Коурнс-Вуд к тому времени, как стемнеет.

К людям, по-настоящему важным для нее.

Глава 79

– Мне сказали, вам требуется спец.

Бетт резко подняла голову. Прислонясь к косяку, в дверях библиотеки стоял Гарри, перекинув через плечо знакомый Бетт старый пиджак. Его черные волосы были короче, чем на ее памяти, – ну да, теперь-то он, наверное, не откладывает неделями поход в парикмахерскую, как прежде, когда проводил по три смены подряд за взломом подлодочных кодов. А она и забыла, какой он великан.

– Ты здесь, – произнесла Бетт, чувствуя, как колотится сердце.

Он прошелся по ней взглядом, и она поморщилась, уловив промелькнувший в его глазах ужас. По крайней мере, теперь она чистая – два часа в ванне миссис Нокс помогли избавиться от больничного запаха, – но истощенную фигуру, неровно подстриженные волосы и обкусанные ногти не спрячешь.

– Гарри. – Она только теперь заметила, каким хриплым стал ее голос из-за ежедневной рвоты.

– Меня впустила миссис Нокс. – Казалось, он готов излиться водопадом слов, но сдерживается. Он говорил осторожно и негромко, как будто боялся вспугнуть дикое животное. – А Маб и Озла, они?..

– Маб варит кофе, а Озлу вызвали в Лондон.

После войны Гарри стал преподавателем в том же кембриджском колледже, который закончил. Маб удалось отыскать его вчера. Бетт почувствовала, как ее рука тянется вверх, чтобы потеребить кончик несуществующей косы, и заставила себя опустить руку.

– Мой колледж задолжал мне пару дней отпуска. – Гарри сделал шаг вперед. – Бетт…

– Как поживает Шейла? – Бетт нужно было узнать, почему Гарри ни разу не навестил ее в Клокуэлле. Правда, она не была уверена, что сможет вынести его ответ. – А Кристофер?

Судя по лицу Гарри, он заставил себя отступить от края незримой пропасти.

– Кристофер… у него все в порядке. Мой отец немного отошел и уже не отказывается с нами общаться; он устроил, чтобы Кристоферу прооперировали лодыжку. Теперь малыш ходит куда лучше, чем раньше. Шейла, конечно, не помнит себя от счастья.

– Это хорошо. – Бетт сделала глубокий вдох. – Маб рассказала тебе о Джайлзе?

– Да, – сказал Гарри и добавил кое-что очень грязное и емкое по адресу Джайлза Талбота. – Только я одного не понял насчет того донесения, которое ты расшифровала. Как так вышло, что советские болтали о Джайлзе по-английски с помощью «Энигмы», притом что для сообщений в собственной системе «Энигмой» не пользовались?

У Бетт было время над этим подумать.

– Скорее всего, они тогда испытывали трофейную армейскую «Энигму» немцев. И возможно, переписывались с куратором Джайлза в Англии, чтобы выяснить, насколько четко она работает, – как знать?

Гарри придвинул к бюро стул.

– Чем я могу помочь?

Бетт подтолкнула к нему зашифрованные депеши. Он просмотрел текст и буквально расцвел в улыбке. Сердце Бетт подпрыгнуло.

– Прямо как в старые времена. – Он вдохнул запах распечаток. – Я ведь теперь занимаюсь фундаментальной математикой – точнее, гипотезой Пуанкаре. В БП мне очень не хватало этого. Наука в чистом виде, а не вопрос жизни и смерти. Но все же, бывает, оглянусь, сидя в кабинете, и понимаю, что скучаю по ночным сменам, кофе из цикория, утреннему потоку донесений с подлодок…

– И еще – как мы работали плечом к плечу в отделе Нокса, и как все бросались к курьерам за новыми шифровками, сбивая друг друга с ног… – А ведь она могла провести так еще целый год, если бы проработала в БП до конца войны. И это тоже у нее отнял Джайлз. Бетт подавила гнев – для него не было времени. – Крибов у нас кот наплакал… – Она показала Гарри, как взломала первое донесение, и он тут же молча взялся за работу. Бетт тоже погрузилась в дешифровку.

– Я начал тебя искать, как только меня демобилизовали, – сказал он где-то час спустя. Негромкие слова падали в тишину. – Твоя мать сообщила, что ты умерла в закрытой клинике. И отказалась даже назвать место, где ты похоронена. (Бетт зажмурилась. «Эх, матушка».) Ты никогда о ней не говорила… а я не понял, что верить ей не стоит. – Мучительная пауза. – Я тебя любил, но бросил одну в том месте…

– Гарри, – в отчаянии оборвала его Бетт, – сосредоточимся на работе, ладно? Я не могу… – Она не стала договаривать.

Он прерывисто выдохнул.

– Ладно.

Бетт уставилась на лежащую перед ней шифровку, но не видела букв. «Я тебя любил». Прошедшее время. Ну что ж, три с половиной года – долгий срок.

Не без усилий она вернулась в водоворот «Розы». Еще час пролетел за работой над возможным крибом, но все окончилось пшиком. Бетт откинулась на спинку кресла. В глазах жгло.

– Почему у меня не получается? – прошептала она неожиданно для себя. – Я бьюсь над этой шифровкой уже три дня, и ничего не выходит. Не могу разглядеть, как она устроена, а ведь раньше могла.

– Получится.

– А что, если нет? А что, если я больше не могу это делать? – Это пугало ее больше всего: не суметь прорваться в код. Больше не улететь винтом головой вниз в Страну чудес, в мир букв и алгоритмов, по которому она когда-то завороженно бродила. А теперь она колотит в ворота Страны чудес, разбивая до крови кулаки, но створки остаются запертыми. – Сколько разума я оставила в клинике?

В лечебнице ей казалось, что она там самая вменяемая, а сейчас, на свободе, она чувствовала себя посаженной в клетку сумасшедшей, которую показывают в балагане.

Огромная рука Гарри потянулась к ней через стол. Помедлив, Бетт дотронулась до его ладони кончиками своих пальцев с обкусанными до крови ногтями.

– Бетт, ты не оставила там ни капли своего разума. – Он твердо смотрел прямо на нее. – Ты снова справишься.

Ее глаза затуманились. Он говорил тепло, спокойно, и он в нее верил.

– Просто… не надо обращаться со мной так, словно я сделана из стекла, Гарри. Сейчас мне некогда разбиваться.

Потом, когда они поймают Джайлза, она позволит себе дрожать и всхлипывать, осознавая весь вред, который нанесла ей клиника. Но не теперь.

Он крепко сжал ее руку.

– Тогда вернемся к работе.

Прошел еще час. Гарри вычитывал цепочки букв, а Бетт работала над новой идеей с крабами и перевертышами, очень в духе Дилли. Когда в коридоре процокали каблуки, оба подняли голову.

– Мы пропали! – воскликнула Озла, врываясь в библиотеку в своем наряде для Букингемского дворца. – Мне не удалось… Гарри!

– Привет, красавица! – Гарри подошел к Озле и поднял ее в воздух, оставив на полу ее лакированные туфельки с перепонкой. – Я думал, ты к этому времени уже выскочила замуж за какого-нибудь герцога.

– Все еще хуже, дорогуша. Я ведь помолвлена с предателем, ты разве не слышал? – Гарри поставил Озлу обратно в туфли, и она повернулась к Бетт. В комнату вошла Маб, вытирая руки кухонным полотенцем. – Я осторожно прощупала всех лондонских знакомых моего крестного, но так и не выяснила, где раздобыть «Энигму».

– Оставь пока «Энигму», – отмахнулась Бетт. – Прежде чем что-то ей скормить, нужно прорваться в код. – Она потеребила неровные концы волос. – А дело у нас идет слишком медленно.

– Надо задействовать побольше мозгов, – предложил Гарри, барабаня пальцами по столу. – Я позвоню Профессору – этот год у него отпускной, и он проводит его в Кембридже. И кузену Морису, он работал над шифрами в Блоке F, а теперь служит в лондонском отделении «Лионского кредита». Если им удастся приехать и поработать хоть пару дней…

– Нам нельзя никому об этом говорить, – возразила Бетт, чувствуя, как в душе нарастает паника. – Нельзя доверять…

– Можно, – тихо, но очень твердо сказал Гарри. – Бетт, мало у кого найдутся друзья, допущенные до работы над разведывательными материалами, да еще и со стопроцентно доказанной способностью хранить тайну. А у нас они есть. Господи, да у кого они вообще есть, если не у нас. Где-то на свободе разгуливает предатель, и у нас считаные дни для его поимки. Давайте позовем тех, кому можем доверять.

– Джайлзу мы тоже доверяли, – заметила Озла.

– В семье не без урода. Сойдемся на том, что он у нас единственный такой. Как-никак нас тщательно отбирали и проверяли на благонадежность. И в целом это сработало, иначе БП не добился бы таких успехов.

Долгая пауза.

– А что мы им скажем? – спросила Бетт, грызя то, что еще осталось от ногтя.

– Что речь идет о БП, – сказала Маб. – Они бросят все и прибегут, в точности как мы. Они всю войну только этим занимались, это у них уже в крови.

– Пойду подготовлю еще несколько постелей, – раздался за спиной Маб голос миссис Нокс. – Хотя держу пари, что спать тут никто не собирается. Боже мой, до чего увлекательно! – И она ушла, отмахнувшись от предложений помочь.

Остальные переглянулись.

– Собрать Безумных Шляпников, – скомандовала Озла, направляясь к телефону. – Рассылаем приглашения на последнее, самое головокружительное Безумное Чаепитие.

Глава 80

Тук-тук.

– Мистер Тьюринг! – поприветствовала Маб темноволосого сутулого мужчину, которого ей случалось видеть бродящим по БП под восхищенный шепот окружающих. – Благодарю вас, что приехали, и простите, что вызвали вас так срочно. – Она протянула ему кружку кофе. За последние несколько дней Маб поняла, как нужно обращаться с криптоаналитиками: укажи им на кофе, укажи на задачу и отойди в сторону. – Работа вон там, в библиотеке Дилли.

Профессор выбрал стул напротив Бетт и Гарри. Бетт подтолкнула к нему стопку изрядно потрепанных шифровок.

– Так-так, посмотрим… – Он начал что-то фальшиво мурлыкать себе под нос, и Маб с трудом удержалась, чтобы не воскликнуть: «Прекратите!» Но не станет же она орать на самого Алана Тьюринга просто потому, что скучает по семье и уже готова взорваться. Утром Маб позвонила домой предупредить, что задержится еще на несколько дней; ее разговор с Майком был полон болезненных пауз и вопросов, от которых ей пришлось увиливать. «Об этом подумаешь потом», – посоветовала она себе.

Тук-тук.

– Вы из команды Дилли? – догадалась Маб, оглядев стоявшую в дверях розовощекую женщину.

– Да, я Филлида Кент. Послушайте, я с радостью помогу, но мне потребуется какое-нибудь разрешение, что ли. Или еще какое-то доказательство, что то, чем вы здесь занимаетесь, не противозаконно…

– Мы над этим работаем. Заходите, подключайтесь…

Тук-тук.

Деловитая блондинка в свитере домашней вязки, худющая как ручка от метлы, вошла в дом, не задерживаясь на пороге, и немедленно чмокнула в щеку миссис Нокс. Маб помнила, что она тоже состояла в команде Дилли. «Я думала, что это Пегги – предательница, – сказала тогда о ней Бетт. – Слава богу, что нет; дешифрует она так же хорошо, как и я».

– Я Пегги Рок, – представилась блондинка. – Прибежала, как только удалось освободиться. Что у вас здесь? И для чего именно мне требуется добыть официальное разрешение?

– Мы это называем «Розой». – Гарри выдвинул для нее стул в той части библиотеки, которую Маб уже мысленно окрестила «островом Спецов», – соединенные вместе бюро и два стола, заваленные дешифровками, карандашами и роддами. Ей вспомнился остров Тупиков неподалеку от побережья Уэльса, куда Майк повез ее в медовый месяц, только здешний остров населяли не странные птицы тупики, а странные криптоаналитики.

– О, привет! – обрадовалась Пегги, увидев Бетт. – А я слыхала, у тебя был нервный срыв.

– Меня подставили, – лаконично пояснила Бетт.

– Вот гад, – заключила Пегги, когда Гарри коротко пересказал ей всю историю. Она оглядела рассыпанные по столу бумаги. – Итак. Давайте я придумаю, как все это официально замаскировать через мой отдел. Скажем… полусанкционированная госбезопасностью операция по изучению остаточных кодов в сугубо научных целях.

Маб подумалось, что это должно удовлетворить всех волонтеров из БП, которым требовалось кое-что более конкретное, чем заверения Бетт, будто работа ведется исключительно в государственных интересах.

– Я поговорю с моим начальником из ЦПС, – продолжала Пегги. – Центр правительственной связи, – пояснила она, заметив недоумение Бетт. – Я там теперь работаю. Со времен ГШКШ название переменилось, но суть все та же: взламываем коды, но уже не на войне.

– А ты не могла бы добыть нам «Энигму» через свой отдел? – вмешалась Маб. – Не верю, что уничтожены все до последней.

Пегги развернулась и пошла к телефону.

– Давайте-ка я позвоню одному парню…

Это по-настоящему удивительно, подумала Маб. Мужчины и женщины из БП приезжали и уезжали из Коурнс-Вуд. Одни принадлежали к Безумным Шляпникам, и когда-то она знала их как облупленных, другие остались шапочными знакомыми, с которыми ей случалось переброситься парой слов в столовой в ночную смену. И все до единого были людьми проверенными. Пегги добыла какие-то таинственные разрешения, проработала двое суток без остановки и уехала с загадочным видом.

Профессор то приходил, то уходил – с неизменно отсутствующим выражением лица, – когда ему удавалось выбраться из Кембриджа. Какой-то очкастый преподаватель Вустер-колледжа явился прямо из Оксфорда и взял в руки карандаш еще прежде, чем Озла договорила: «Эйса, какая прелесть, что ты здесь! Все знают Эйсу из Шестого корпуса?» Приехал и Морис, кузен Гарри, бледный и худой как скелет мужчина, облаченный в самый дорогой костюм, который Маб доводилось видеть. И еще некто по фамилии Коэн – судя по акценту, уроженец Глазго…

Никто не произносил имени Джайлза. Никто не обсуждал его предательство. Никому не приходилось при прощании напоминать, что все следует держать в строжайшей тайне.

– Как мне этого не хватало, – вздохнула Филлида, когда и ей пришлось уйти.

«Да, – подумала Маб. – Мне тоже».

Хотя случались и напряженные моменты.

– Бетт, – сказала Маб, заметив, что ее бывшая соседка по квартире сломала два карандаша за последние полчаса, – возьми паузу на пять минут. Я подровняю тебе волосы.

– Почему? – удивленно моргнула Бетт.

– Потому что тебе требуется капелька заботы, тогда ты снова сможешь сосредоточиться.

В эти дни Маб убедилась, что для работы на высшем уровне своих возможностей криптоаналитики нуждаются в кое-каком уходе. Вспоминая миссис Нокс и ее ироничное потакание странностям Дилли – и то, как она продолжала обеспечивать кружками с кофе неожиданный поток визитеров, – Маб погнала Бетт в ванную, взяла ножницы и принялась приводить в божеский вид обкромсанные белокурые пряди, а Бетт, медленно моргая, постепенно осознавала окружавший ее мир.

– Зачем тебе это? – спросила Бетт, когда Маб разделила ее волосы на косой пробор. – Ты ведь меня ненавидишь, хотя и помогла бежать из клиники.

– Я уже не так ужасно тебя ненавижу, Бетт. – Собственные слова удивили Маб. Она ненадолго задумалась, старательно зачесывая прядь набок, как у Вероники Лейк. После всего, что Бетт пришлось претерпеть в клинике, только каменное сердце способно было осудить ее на вечную ненависть. – Когда я на тебя гляжу, у меня шерсть дыбом встает. И не думаю, что когда-нибудь смогу тебя понять. Но ни одна женщина не должна ходить по свету с таким видом, будто ее ненароком затянуло в молотилку.

И Бетт вернулась к работе, удовлетворенно покачивая ровно подстриженными волосами, а уже через час вычислила положение одного ротора в шифровке, которую взламывала.

– Нам повезло! – Пегги влетела в библиотеку с деревянным ящиком в руках. У Маб даже шея зачесалась. Она еще никогда не видела «Энигму», лишь гораздо более громоздкий «Тайпекс». У обеих машин была та же клавиатура, те же роторы сбоку, но эта казалась более изящной, более компактной… и более опасной.

– Как? – удивленно выдохнул Морис, кузен Гарри.

– Скажем так: не все машинки были уничтожены после войны, – сказала Пегги с типичной для ЦПС скрытностью. – Есть один подземный бункер… неважно где. Мой начальник задействовал кое-какие связи, чтобы позволить мне одолжить машинку. Он тоже работал в БП, это очень помогло.

– А можно надеяться, что в том бункере найдется хоть одна «бомба»? – спросил Гарри, пока Пегги запирала «Энигму» в сейф Дилли. – Это бы очень ускорило процесс – на несколько дней, собственно.

– Думаешь, я могу добыть вам «бомбу» так же просто, как «Энигму»? Это же махина размером с пару гардеробов.

– Да! – хором воскликнули Бетт, Озла и Маб.

– Держу пари, ты уже и справки навела, – добавила Озла. – Готова съесть свои трусы, если это не так!

Пегги снова загадочно улыбнулась.

«Бомба»! Маб терпеть не могла этих тварей, но здесь, в Коурнс-Вуд, от нее мало пользы, разве что кофе разносить. А вот попади им в руки «бомба»…

– Не исключено, что я задала кое-какие вопросы моему начальнику, – признала Пегги. – Не исключено, что несколько «бомб» действительно уцелели и находятся на хранении, и не исключено, что одну из них одолжили для электронно-вычислительных исследований в Лондоне. – Заметив нетерпение слушателей, Пегги отбросила околичности. – Сейчас она в ремонтной лаборатории, и вытащить ее оттуда нет возможности, но у нас может получиться самим до нее добраться. На последние несколько дней перед королевской свадьбой лаборатория закрылась. Я могу организовать доступ, но работать без свидетелей удастся только до дня свадьбы.

Бетт съежилась при одной мысли о том, чтобы покинуть библиотеку Дилли, но все же кивнула:

– Это бы нам помогло.

– И еще одно, – добавила Пегги. – Поскольку она в ремонтной лаборатории, неизвестно, в каком виде мы ее обнаружим.

– В войну починкой «бомб» занимались авиаинженеры, – послышался глазговианский акцент. Это говорил некто по фамилии Коэн. – Мне случалось с ними болтать в столовой БП. Дайте-ка подумать… – И он направился к телефону.

– Нам нужен не только техник, – заметил Гарри, – но и человек, который умеет работать с чертовой штуковиной.

Маб почувствовала, как по ее лицу расплывается настолько широкая улыбка, что, казалось, она доберется до самых ушей.

– Я умею, – объявила она.

Из коридора доносился приглушенный голос Коэна – похоже, он с кем-то пререкался, и через несколько минут он вернулся.

– Альфред теперь в Инвернессе, а Дэвид уехал в Пензанс, но другой парень присоединится к вам завтра вечером.

– Тогда пусть приезжает прямо в Лондон, – сказала Пегги.

К утру они погрузились в разномастные автомобили, помахав миссис Нокс на прощанье. Бетт и «Энигма» были закамуфлированы пледом на заднем сиденье «бентли» Маб. И вот импровизированный миниатюрный Блетчли-Парк снялся с места и пустился в дорогу.

Тук-тук.

Теперь новоприбывшим приходилось стучаться в дверь черного хода в самом хвосте ряда уродливых складов на окраине Лондона. Ремонтная лаборатория оказалась гулкой, пустой и надежно запертой, но после того, как некто подошел к двери и обменялся парой фраз с Пегги, они снова разбили свой табор – на сей раз на обширной ремонтной площадке, где валялись инструменты и немытые чайные кружки.

– Позволь угадать, – обратилась Маб к Пегги, когда Бетт и остальные начали сдвигать столы и раскладывать шифровки «Розы». – Нам ни к чему знать, какие связи ты задействовала, чтобы это произошло?

– Мы никогда не оставляем машины без присмотра, – невозмутимо ответила Пегги, распаковывая «Энигму». – И сюда не приходит никто непроверенный.

В дверь снова постучали, и Пегги впустила Озлу, которая едва тащила запас сэндвичей, печенья и сигарет.

– Я принесла вам подкрепиться, ребята! – Она выгрузила припасы, вложила бутерброд в руку Бетт, зная, что иначе та не притронется к еде, и прошла туда, где Маб трудилась над их общим сокровищем – одолженной из загадочного бункера «бомбой», которая возвышалась в углу наподобие языческого алтаря. – Ну как, получается что-нибудь?

– Барабаны в ужасном состоянии. – Маб потрясла зудящими исколотыми пальцами. Она уже несколько часов распутывала проволоку, используя щипчики для бровей. – Куда запропастился этот чертов техник?

– Насколько я понимаю, он задерживается. Давай-ка я попробую добыть еще пару рук, чтобы помочь тебе с проводами, пока он едет…

Тук-тук.

– Вал Глассбороу! – с благодарностью воскликнула Маб, когда пару часов спустя Пегги ввела еще одну старую знакомую.

– Я теперь Вал Миддлтон. Вам повезло, что я оказалась в городе по случаю королевской свадьбы. – Она отбросила назад гриву блестящих каштановых волос и проскользнула мимо Бетт и спецов, сгорбившихся над шифровками. – Пегги объяснила мне суть проблемы; чем мне заняться?

– Хватай барабан, дорогуша, – подала голос Озла, и сама сидевшая с барабаном на коленях. Защитный пузырь, окружавший Блетчли-Парк, теперь замкнулся вокруг пронизанной сквозняками мастерской, а часы над их головами тикали так же требовательно, как те, под которыми они некогда вкалывали в Парке.

Тук-тук.

Уже давно стемнело, когда Пегги ввела последнего члена команды.

– Простите, что опоздал, – донесся из коридора мужской голос. – Пришлось искать, кто из ребят возьмет к себе детей.

Австралийский акцент не сразу достиг сознания Маб, сосредоточившейся над лежавшим перед ней барабаном. Нахмурившись, она начала выпрямляться, и тут мужской голос произнес: «Маб?»

В дверях с вещмешком в руках стоял ее муж.

– Шестой корпус, – сказала Маб. – Затем Одиннадцатый и Одиннадцатый А, а потом особняк.

– А я работал в Исткоте, Уэйведоне, на внешних постах, – пояснил Майк. – После того как меня сбили, в БП прослышали, что я инженер, шлепнули на стол передо мной Закон о государственной тайне и послали чинить «бомбы». – Он покачал головой: – Так ты была оператором? Я думал, на них работали исключительно девушки из Морского корпуса.

– Поначалу меня вызвали, потому что рабочих рук не хватало, да к тому же я высокая. А потом перевели туда насовсем.

Они работали бок о бок около «бомбы». Озла увела Валери вместе с щипчиками и горкой барабанов в противоположный конец помещения, тактично позволяя Маб поговорить с мужем наедине.

Маб разделяла проводки, а Майк по локти забрался внутрь машины, оставшись в рубашке и подтяжках. Маб едва смела глядеть мужу в глаза. Выходит, Майк числился сотрудником Блетчли-Парка? Ее муж?

– И как только мы там не встретились? – улыбнулся он, проделывая плоскогубцами какую-то тонкую работу. – Меня ведь время от времени звали в собственно БП. Так я и познакомился с Коэном – знаешь, как обычно завязывается дружба в три часа ночи в столовой. Если бы я тебя увидел, то уж точно приметил бы.

– А когда ты там появился, в сорок четвертом? К тому времени в БП уже служили тысячи человек. Нам просто не довелось столкнуться лицом к лицу, вот и все.

Это было вполне возможно – и даже вероятно.

– Так вот зачем ты понеслась на юг в такой спешке. – Майк вытер лоб локтем. – Теперь у меня многое разложилось по полочкам.

– Мне не нравилось тебе врать, – сказала Маб, чтобы не оставлять недомолвок. – Но у меня не было выбора.

– Так положено, – кивнул он.

– Когда ты – один из нас, – согласилась она.

– А он знал? – Майк посмотрел на нее. – Фрэнсис.

– Да. – Она сосредоточилась на барабане, разделяя два измочаленных проводка. – Он не работал в БП, но принадлежал к тому же миру.

– И поэтому вам пришлось легче?

– Мы… Мы даже не успели в этом разобраться.

– Раз уж мы заговорили начистоту… – На лице Майка появилось осмотрительное выражение, как всегда, когда разговор заходил о Фрэнсисе Грее. – Когда я гляжу на тебя, то думаю, как же мне повезло. Когда ты смотришь на меня, то думаешь, что я – не он.

Маб опустила глаза на лежащий у нее на коленях барабан.

– Я не прав? – ровным голосом спросил муж.

– Не прав. – Она разделила два проводка. – Я не думаю о нем, когда гляжу на тебя, потому что постаралась совершенно отгородиться от мыслей о нем. Тогда мне не так больно.

– Мне кажется, ты одним махом отгородилась от нас обоих.

Фрэнсис: кряжистый и бесконечно спокойный; прижимавший ее к себе; редко смеявшийся. Майк: высокий и энергичный; прижимающий к себе их малышей; редко обходившийся без улыбки на лице.

– Возможно, так и есть, – признала Маб, и ее глаза наполнились слезами. Она едва различала провода в барабане.

– Мне нравились его стихи. – Майк потянулся за гаечным ключом. – Читал его книжку, когда служил в ВВС. Пусть мы и прошли разные войны, и пусть он не летал, но я чувствовал, что он ее понял. Войну, в смысле.

– Да, так и было.

Из ее глаз полились слезы. Не потоком, лишь струйкой боли в чистом виде – по мужчине, который стоял среди развалин Ковентри с девочкой в руках, а перед ними расстилались их жизни.

– Знаешь, я ведь не возражаю, чтобы ты о нем говорила… – Голос Майка немного повысился в конце, оставляя недосказанной фразу: «…просто хотелось бы, чтобы ты говорила со мной».

– Однажды я тебе расскажу о нем побольше. – Маб вытерла глаза. – Но сейчас мне хотелось бы больше узнать о тебе. Что это была за работа – чинить «бомбы»?

Муж согласился сменить тему, подумал и ответил со своей загадочной австралийской улыбкой:

– Иногда это значило искать неполадку сорок восемь часов подряд, и рядом девушка из Морского корпуса уже начинала биться в истерике. А какой была твоя работа?

– Нудной. Интересной. Напряженной. Скучной. Всего понемногу. – Маб тоже выдавила улыбку. – Рассказать тебе о той ночи, когда все девушки из Морского корпуса и я разделись и работали в одном белье?

– Ух ты, конечно!

Несколько часов спустя Маб и ее муж огляделись и поняли, что в мастерской остались только они и Бетт. Пробила полночь, наступил канун королевской свадьбы, и «бомба» была готова.

Глава 81

– Завтра, – произнесла сияющая Маб, – а точнее, уже сегодня увидим, что получится, когда мы ее подключим.

Они с мужем ушли последними, рука об руку, замызганные, перепачканные машинным маслом. Один за другим вымотанные до предела Безумные Шляпники возвращались к своим ничего не подозревающим семьям, заползали в неприбранные квартиры, чтобы поспать пару часов, или уходили с Озлой, которая приютила остальных у себя в Найтсбридже.

– А ты будешь спать здесь? – спросил раньше Гарри у Бетт, натягивая пиджак. Этим вечером он ушел первым, сразу после появления Майка Шарпа.

– Я соорудила себе гнездо из одеял в чулане. Пегги не хочет оставлять машины без присмотра. – Кроме того, у Бетт не было никакого желания выходить на улицу, пусть и на самой окраине Лондона, пока Джайлз тоже в городе. – А ты куда – обратно в Кембридж?

– Нет, останусь в Лондоне, пока не доведем дело до конца. Кристофер знает, что у его папы сейчас важная работа, – улыбнулся Гарри. – Кстати, Шейла передает тебе привет.

Бетт вспомнила что-то, о чем до сих пор не думала.

– А ее летчик пережил войну?

– Представь себе, да. Симпатичный парень; она меня с ним познакомила. Шейла проводит с ним два дня в неделю, вторник и четверг, на его квартире в Ромфорде.

Кивнув ей на прощанье, Гарри исчез за дверью.

А теперь ушли и все прочие, и Бетт осталась одна в гулкой мастерской, глядя в бесстрастное бронзовое лицо «бомбы».

– Надеюсь, от тебя будет польза, – произнесла она вслух.

«Сначала накорми меня чем-то полезным», – ответила махина.

Бетт вернулась к «острову Спецов» и снова перелистала стопку сообщений. «Ну давай же, Роза, распускайся», – взмолилась она, вспоминая, что изначально окрестила этот шифр «Розой» из-за того, как он уходил винтом на загадочные глубины, заворачиваясь внахлест. Чтобы взломать абверовскую «Энигму», ей понадобилось несколько месяцев, но сейчас в распоряжении дешифровщиков не было даже нескольких лишних дней.

Пару часов спустя задремавшую над шифровками Бетт разбудил стук во входную дверь.

– Это я, – послышался с улицы голос Гарри.

– Ты так быстро вернулся? – удивилась она, впуская его.

– Встречай старого друга. – Гарри поставил на пол закрытую корзину и поднял крышку. Над краем корзины немедленно появилась серая угловатая голова Бутса.

– Ой… – Бетт рухнула на колени и схватила своего пса. Тот извивался и сопел, пытаясь подпрыгнуть на своих коротких лапах. Бетт не знала, сколько прошло времени, долго ли она обнимала Бутса и говорила ему, как его любит, прежде чем смогла поднять на Гарри затуманенные слезами глаза. – Ты принес его мне!

– Твоя квартирная хозяйка была рада узнать, что с тобой все в порядке. Конечно, я взял с нее клятву держать все в строжайшей тайне. – Гарри поднял корзинку. – Еще раз желаю спокойной ночи, Бетт.

– Останься! – Это слово сорвалось с ее губ прежде, чем она успела его осмыслить.

Он застыл у двери. Большой темный силуэт.

– Или, может, ты не хочешь… – поспешила добавить Бетт. – Всю эту неделю ты… как будто отводил от меня глаза.

Уронив на пол корзинку, Гарри в то же мгновение оказался рядом с Бетт, опустился на колени, и его большая теплая ладонь коснулась ее горла.

– Я не был уверен… Думал, вдруг тебе тяжело даже смотреть на меня, – тихо сказал он.

– Почему?

– Потому что я бросил тебя в том месте. – Он говорил ровным голосом, но пальцы вцепились в волосы и судорожно сжались в кулак. – Когда твоя мать выставила меня из своей кухни, я кое-как добрался до дома и оплакал тебя, а надо было разыскать капитана Тревиса, или Маб, или Озлу. Я поверил этой фурии, а ты так и осталась там гнить…

– Помолчи. – Бетт обвила его шею руками, чувствуя, как колотится сердце. – Ты меня хочешь? Ты меня любишь? Если ответ хотя бы на один вопрос «да» – достаточно и одного! – тогда действуй.

Гарри уткнул лицо в ее ключицу. Плечи у него тряслись. Бетт показалось, что он рыдает, но нет – смеялся.

– Слушаюсь, мэм, – проговорил он, освобождая из петли первую пуговицу на ее платье, затем следующую. Она помогла ему с остальными, сгорая от желания забраться в него и никогда не вылезать. Гарри поднял ее на руки, споткнулся о Бутса и понес ее к чуланчику, не отрывая своих губ от ее. Захлопнув дверь ногой, через секунду он ее снова открыл, выставил Бутса со словами «Прости, дружище», и они упали в импровизированное гнездо из одеял.

Три с половиной года, подумала Бетт, а кажется, что они никогда и не разлучались. Тяжесть Гарри на ней; его рука, ловящая ее запястья и удерживающая их у нее над головой; ее изогнувшаяся спина. А потом они лежали в темноте, грудь к груди, ладонь к ладони, и просто дышали.

– У тебя снова то лицо, – сказал Гарри, вставая, чтобы впустить Бутса. Шнауцер шмыгнул в чулан, громко пыхтя, и с возмущенным видом свернулся калачиком на полу. – О чем ты думаешь? – спросил Гарри, опять забираясь в их импровизированную постель.

– О роддах и омарах, – сонно проговорила Бетт.

– Значит, я угадал. – Смеясь, Гарри натянул на них обоих одеяло. – Боже, как же я тебя люблю.

– Хоть бы шарфик накинула, – укоризненно сказала Озла, глядя на Бетт. На рассвете она и прочие Безумные Шляпники вернулись. – На тебе можно невооруженным глазом пересчитать поцелуи, вертихвостка ты эдакая!

Склонившись над стопкой шифровок, Бетт едва ее слышала. Заколотые карандашом в пучок волосы открывали на всеобщее обозрение шею, испещренную следами страсти Гарри.

Она работала с трех часов ночи, Бутс храпел, улегшись ей на ноги, а ее уже затянуло глубоко в середину винта. Весь тот день и потом, когда по-зимнему рано опустились сумерки, у Бетт росло ощущение, что ей удалось зацепить ногтем край калитки в Страну чудес. «Роза» сопротивлялась, но Бетт крепко за нее схватилась, съезжая все глубже вниз, в середину чашечки. «Я победила итальянскую флотскую “Энигму”, – сказала ей Бетт. – Я победила шпионскую “Энигму”. Не тебе со мной тягаться». И с Гарри «Розе» тоже не стоило тягаться – с Гарри, который сидел за работой рядом с Бетт с тех же трех часов ночи, то и дело наклоняясь, чтобы поцеловать ее в затылок. И с Профессором, и с Пегги, и с тем парнем из Шестого корпуса по имени Эйса, который снова присоединился к ним, приехав из Оксфорда, когда Коэну и Морису пришлось вернуться на рабочие места.

«Сегодня ночью мы тебя разомкнем», – спокойно подумала Бетт.

– Ну все, для начала этого хватит, – сказал наконец Гарри. Давно прошло время ужина, но никто не уходил поесть или поспать – слишком близко они подобрались к развязке, а времени почти не оставалось. – С этим «бомба» уже может начинать работать.

Точнее, ей придется работать с тем, что есть. Он этого не сказал, но все поняли. Часы утекали, как песок сквозь пальцы.

Маб поглядела на перемешанные листки с таблицами, парами букв, квадратами роддов и диаграммами.

– А кто-нибудь умеет составлять меню для «бомбы»? – спросила она. Бетт ответила ей непонимающим взглядом. – Господи, от этого разделения труда в БП одни неудобства!

– Чрезвычайно недальновидно со стороны начальства, дорогуша, – покачала головой Озла. – Неужели они не понимали, что однажды нам понадобятся оперативные знания, поскольку мы будет ловить предателя?

– Вообще-то мне случалось составлять меню в БП… – вызвался Эйса, и вот результат трудов Бетт уже превращается в аккуратную диаграмму.

Маб взяла меню, кивком поблагодарив Эйсу. Все собрались вокруг нее. Майк с горделивой улыбкой глядел, как ловко его жена управляется со спутанной массой штекеров и проводов, будто заклинательница змей, отправляющая гадюк по корзинам.

Валери Миддлтон удивленно распахнула глаза.

– Так вот как оно работает… – восхитилась она.

– Всем отойти, – велела Маб, запуская машину.

Барабаны зажужжали и завертелись. Комната наполнилась механическим гулом, и Бетт почувствовала, что ее будто током пронзает предвкушение.

– Теперь она кажется такой примитивной, – заметил стоявший рядом с Гарри Профессор. – По сравнению с машинами, над которыми я с тех пор поработал…

Барабаны продолжали вращаться, гул становился все громче. Маб выразительно подняла брови.

– Ну что же вы, идите занимайтесь остальными сообщениями, – отогнала она зрителей. – Когда речь о трехроторном армейском ключе вроде этого, работа длится в среднем часа три, а я запущу «бомбу» еще не раз. И даже когда – если – его взломают, нет гарантий, что в этом сообщении найдется то, что нам нужно.

Бетт оторвала глаза от гипнотизирующих барабанов и вернулась к одной из оставшихся шифровок. Она не могла сказать, сколько часов прошло, сколько раз Маб запускала «бомбу», пока остальные нетерпеливо мерили шагами мастерскую. Но настал момент, когда Бетт подняла голову и осознала, что машина встала, барабаны застыли, от тишины звенит в ушах, а Маб проделывает какую-то сложную проверку на «Энигме», которая до сих пор оставалась незадействованной.

– Надо проверить ограничители, – пробормотала Маб. – И найти Ringstellung… этим обычно занималось машинное отделение в Шестом корпусе, но я там пробыла совсем недолго…

Все замерли в напряженном ожидании.

Наконец Маб смахнула с глаз темную челку.

– Готово! Считывай всё! – скомандовала она с довольной ухмылкой.

Эхо радостных возгласов раскатилось по мастерской. Валери пробралась к «Энигме» и под диктовку Маб настроила роторы. «Уже глубокая ночь, – поняла Бетт, потирая ступню о спину Бутса, – даже, наверное, скоро рассветет». Она ощущала стук сердца Гарри, стоявшего за ее спиной. Эйса протирал очки, Пегги пыталась скрепить шпилькой светлый узел своих волос, Озла чуть не подпрыгивала на цыпочках, Профессор переминался с ноги на ногу. Маб прислонилась к одной стенке «бомбы», ее муж – к другой, и оба подбадривали Вал, которая сосредоточенно набирала на клавиатуре зашифрованное сообщение.

– Дай сюда! – Озла выхватила расшифрованный текст, едва тот выполз из машинки.

Бетт хватило одного взгляда, чтобы понять: текст написан по-английски. Но этого было недостаточно Озле: заняв свое место в рабочей цепочке, она стала делить и соединять карандашом пятибуквенные блоки в слова. Бетт не могла больше ждать, она уставилась через плечо Озлы, краем глаза заметив, что к другому плечу пристроилась Маб, а все остальные толпятся у них за спиной.

Губы у всех шевелились, каждый читал расшифрованную «Розу».

С тихим удовлетворением Бетт произнесла, мысленно увидев лицо Джайлза Талбота в обрамлении рыжих волос:

– Попался.

Глава 82

– Джайлз, милый! – Озла постаралась, чтобы ее бодрое приветствие прозвучало совершенно естественно. Она звонила из телефонной будки неподалеку от ремонтной лаборатории; втиснувшаяся рядом с ней Маб молча кивнула, одобряя тон. – Ой, я тебя разбудила?

– Конечно, разбудила, – донесся из трубки сонный голос Джайлза. При звуке этого голоса в глазах Бетт появился тот опасный дикий блеск, от которого у Озлы всегда шли мурашки по коже. После клиники уже никто и никогда не смог бы принять Бетт Финч за незаметную тихую мышку. – Шесть часов утра, между прочим.

Озла жестом отогнала облепивших телефонную будку Безумных Шляпников. Те отошли на шаг, и она принялась за дело.

– Не смей на меня злиться, Джайлз! Я все еще очень сердита на тебя за болтовню с газетчиками.

– Ну я же извинился, – лебезящим тоном напомнил Джайлз. – Надеюсь, ты не собираешься дать мне отставку?

– А стоило бы! – Озла постаралась вложить побольше обиды в свой голос. – Но поскольку я наотрез отказываюсь тащиться на свадьбу без спутника, то можешь считать себя прощенным. Я заскочу к тебе через пару часов…

– Ну что ты, давай я сам тебя заберу.

– В этом нет необходимости…

– Дорогая, это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

Озла не стала спорить. Вдруг он что-то заподозрит, если слишком настаивать на встрече у него.

– Ну ладно. Смотри не опоздай! – Она назвала время.

– Можешь на меня положиться, котик.

«Клянусь, это последний раз, когда ты называешь меня “котиком”, мерзкая ты крыса». Озла повесила трубку и обернулась к Безумным Шляпникам:

– Второй этап операции объявляю выполненным.

Разумеется, первым этапом был звонок в МИ-5, несмотря на раннее время. Но по всем номерам их ждала неудача: то занято, то никто не берет трубку, то какие-то люди торопливо соглашались записать сообщение, но наотрез отказывались выслушать, о чем речь. В ЦПС Пегги тоже не удалось ничего добиться.

– Моего начальника на месте нет, а больше ни с кем я это обсуждать не стану, – пояснила она.

Впрочем, Озлу подобное состояние дел совсем не удивило. Во всей Британии никто – не исключая разведку, правоохранительные органы и полицию любого рода – не найдет сегодня свободной минуты, чтобы их выслушать, ведь вот-вот свершится главное бракосочетание столетия.

– Значит, едем в Лондон, хватаем Джайлза и никуда не выпускаем, пока венчание не закончится, тогда можно будет вручить его МИ-5 вместе с нашими доказательствами, – решила Бетт.

– А зачем его задерживать? Покуда он ничего не подозревает, он от нас не ускользнет.

– А вдруг он решит позвонить в клинику на день раньше, чем собирался, и узнает, что я сбежала? Нет уж, если до завершения свадьбы не получится передать его в лапы полиции, я хочу, чтобы он сидел под замком.

Они в последний раз проверили, не осталось ли в мастерской следов их пребывания, дружески похлопали снова укрытую в чехол «бомбу» и выкатились на улицу.

– Интересно, они хотя бы заметят, что машина теперь куда в лучшем состоянии? – ухмыльнулся Майк.

Некоторые из Безумных Шляпников возвращались домой, завершив свое участие в общем деле: Профессор – в Кембридж, Эйса – в Оксфорд, Валери – к семье, бормоча: «Ума не приложу, что сказать мужу, серьезно, ни малейшего понятия!» Пегги увезла «Энигму» прямиком в ЦПН, пообещав неустанно звонить по всем номерам, пока ее наконец не выслушает кто-нибудь из МИ-5.

Последние пятеро втиснулись в «бентли» Маб и отправились обратно в Лондон: Майк сел за руль (ух, какой красавчик, подумала Озла; у них с Маб вырастут самые высокие в мире дети), рядом с мужем сидела Маб с Бутсом на руках, а на заднем сиденье теснились Гарри, Бетт, Озла и папка с расшифрованной «Розой».

– Вспоминаются времена, когда я ловила попутки в Лондон, а они обычно оказывались набиты летчиками подшофе, – сказала Озла, стараясь не заехать Гарри локтем по уху. – Сидели тесно, как сельди в бочке, а слепые повороты проходили на полной скорости, будучи при этом совершенно в хлам. Удивляюсь, как мы вообще пережили войну.

– А я собиралась устроить сегодня чаепитие под радиотрансляцию венчания, – призналась Маб. – Даже научилась складывать салфетки в виде лебедей.

Последняя реплика почему-то показалась Озле чрезвычайно забавной. Возможно, дело было в недосыпе, а может, в эйфории от того, что сегодня Джайлз Талбот будет повержен. Вскоре все уже рыдали от смеха, а «бентли» несся в центр Лондона – где немедленно попал в поток приехавших на свадьбу автомобилей и застрял.

– Двадцать минут до прихода Джайлза! – Распахнув дверь своей квартиры, Озла ринулась в спальню.

Дорога до Найтсбриджа растянулась на несколько часов; они ползли, ползли, наконец бросили «бентли» на улице и пробежали последние шесть кварталов. Бетт рухнула на пол, зажав Бутса под мышкой, красная, словно телефонная будка, а Маб согнулась пополам, хрипло дыша.

– Теперь-то ты бросишь эти чертовы сигареты? – воскликнул Майк, входя последним: из-за ранения в колено он хромал.

Озла уже успела сбросить измятую юбку и влезала, извиваясь, в узкое платье из серебристого атласа, которое выбрала для королевской свадьбы. Итак, Джайлз постучит в дверь, Озла откроет, уже совершенно готовая для поездки в Вестминстерское аббатство, предложит ему зайти выкурить по сигарете («Милый, у меня сегодня не нервы, а кошмар какой-то!»), и, как только дверь за его спиной закроется, Гарри и Майк его схватят. Остаток дня и всю ночь Джайлзу Талботу предстояло провести в этой квартире – Безумные Шляпники его не выпустят, пока не появится возможность отвезти его и папку с расшифровками «Розы» в МИ-5.

Озла вылетела из спальни, натягивая длинные белые перчатки и втыкая в волосы бриллиантовые заколки.

– Как по-вашему, для выпивки еще слишком рано? – спросила она.

С улицы доносились радостные восклицания и прочий шум. Застегнув на шее несколько ниток жемчуга, Озла взяла предложенную Гарри флягу и отхлебнула. Все ждали стука в дверь. Гарри вышагивал по комнате, напоминая черногривого льва; Бетт грызла ногти; Маб пыталась дозвониться до кого угодно в МИ-5 или ЦПС. Майк, помассировав больное колено, поинтересовался:

– А можно мне врезать этой сволочи?

– Нет уж, я первый, – прорычал Гарри.

– Первой его стукну я, – возразила Бетт. – Как-никак это меня он упек в дурдом.

Минуты шли. Маб включила радиоприемник, и они услышали голоса радиоведущих: «В Кенсингтонском дворце его королевское высочество герцог Эдинбургский… («Вот он, новый титул Филиппа», – подумала Озла.) рядом со своим шафером, маркизом Милфорд-Хейвенским, смотрит на часы, проверяя, не настало ли время для поездки в…»

– А ведь Джайлз опаздывает. – Озла переглянулась с Маб. – Притом что он не опаздывает никогда.

– Может, попал в пробку?

Озла не осмелилась на это понадеяться.

– Майк, оставайся здесь. Если он появится, хватай и держи.

Озла, Маб, Бетт и Гарри направились к двери. Сбросив палантин из чернобурки, который надела бы, если бы действительно шла на свадьбу, Озла накинула вместо него старую надежную шинель Дж. П. Э. Ч. Корнуэлла и понеслась к лестнице. Да нет, не может быть, чтобы Джайлз заподозрил подвох…

Она жила всего в паре миль от Джайлза, но эти две мили приходились на самое сердце города, и поймать такси не было никакой надежды. Людской поток стекал с тротуаров на проезжую часть, кое-где автомобили, гудя, продвигались буквально по сантиметру, но толпа, как река, неуклонно неслась в одном направлении: к Вестминстерскому аббатству. Гарри шел впереди, пробивая себе дорогу сквозь тесные ряды прохожих, Бетт держалась рядом, Озла и Маб – в арьергарде. Низко над головами нависло серое, затянутое тучами небо. Сердце Озлы громко стучало. «Неужели сбежал?»

Больше часа пробирались они по городу. У Букингемского дворца люди выстроились по полсотни в затылок друг другу, подняв в руках зеркальца, чтобы лучше видеть происходящее. Колыхались флаги, трепетали вымпелы, а когда из ворот дворца выехала карета и покатилась в сторону аббатства, по толпе пронесся оглушительный возглас восторга: в карете сидели королева и принцесса Маргарет. Озла успела лишь заметить, что темные волосы подружки невесты убраны белыми цветами, и карета скрылась из глаз. Люди все прибывали. Тогда Гарри скомандовал своим спутницам взяться за руки и так протащил их через толпу. Наконец они сошли с центрального шоссе и нырнули в жилые кварталы, но и там навстречу и мимо них неслись по направлению к аббатству зрители. Вот и дом Джайлза. Бок Озлы кололо как кинжалом, но она помчалась наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Сколько раз они приходили сюда вместе с Джайлзом после свидания, дружески болтая? «Черт», – подумала она, молотя в дверь затянутыми в перчатки кулаками и надеясь, что ее прерывистое дыхание сойдет за возбуждение.

– Джайлз, миленький, ну что ты копаешься. Почему ты задержался?

Нет ответа.

– Я высажу дверь, – предложил Гарри, дергая за ручку, но дверь легко открылась, поскольку была не заперта.

Квартира оказалась перевернута вверх дном. Ящики комода выдвинуты, на полу валяется одежда, у двери рассыпаны монеты, как будто их поспешно пересчитывали и выронили.

Бетт издала страшный бессловесный рык, мало походивший на человеческий.

«Не может быть, чтобы он почуял опасность из-за моего звонка», – лихорадочно думала Озла, проигрывая в голове утренний разговор. Она готова была поклясться, что Джайлз не мог услышать в ее голосе ничего подозрительного. Если она допустила ошибку, из-за которой провалилась вся операция…

– Он собирался к тебе. – Гарри взял перчатки с поставленного на пол безупречного цилиндра: последние штрихи к наряду джентльмена для великосветской свадьбы. – Значит, спугнула его не ты. Что же тогда?..

Маб подняла лежавшую возле кружки с недопитым чаем газету. Первая страница была посвящена свадьбе, но Джайлз оставил открытой одну из последних страниц, с которой смотрело неулыбчивое фото Бетт.

– «Обещано вознаграждение за сведения об изображенной на фотографии женщине», – прочла вслух Маб. – Звонить предлагается по следующему телефону, «семья волнуется». Это номер из МИ-5, или я съем свою шляпку. «В последний раз замечена в Бакингемшире». Черт, неужели кто-то из соседей Дилли мог ее увидеть?

– Какая разница, кто ее видел? Главное, Джайлз теперь знает, что Бетт сбежала, – сказала Озла, чувствуя кислый привкус во рту. – И он должен был понять, что если она добралась до Бакингемшира, то найдет там друзей из БП. Которые ей поверят.

Бетт стояла молча, трясясь от ярости.

– Ну хорошо, значит, он смылся, – заключила Маб. – Но где бы он ни спрятался, ребята из МИ-5 его найдут. Так что держимся плана, представляем им наши доказательства, и пусть сами его ловят.

– Но к тому времени, как они дадут делу ход, может уже настать завтра. А что, если он воспользуется свадебной кутерьмой, чтобы уехать из Лондона на поезде и направиться к Ла-Маншу? Если он покинет страну…

Они переглянулись.

– Далеко он уйти не мог. – Озла потрогала чайник: – Еще теплый. На машине через эти толпы не пробраться – значит, пошел пешком. Скорее всего, на первый же поезд из Лондона. – Она прекрасно ориентировалась в расписании лондонских поездов. – Ближе всего вокзал Виктория.

Это значило, что им снова придется протискиваться сквозь самую гущу столпотворения, но выхода не было. Маб позвонила в квартиру Озлы и велела Майку встретиться с ними на вокзале. Озла понеслась вниз по лестнице, остальные не отставали. Назад на шоссе, где толпа исходила восторженными воплями. Весь Лондон просто сходил с ума. Мимо прокатилась позолоченная карета, запряженная парой белоснежных лошадей, и перед глазами Озлы промелькнуло видение в белых кружевах: августейшая невеста Филиппа.

– Сюда! – воскликнула Озла, перекидывая через руку серебристый атласный шлейф и пускаясь по направлению к вокзалу Виктория сквозь непробиваемую стену свадебного ликования.

Глава 83

«Уйдет!» Это слово просочилось в кровоток Бетт, как яд. Она сомневалась, что МИ-5 найдет Джайлза, если тот успеет покинуть Лондон. Кто знает – вдруг он задействует свои московские связи, чтобы скрыться за границей? В голове стучала одна мысль, скорее необоснованная, но от этого не менее навязчивая: если предатель уйдет от них сейчас, то может больше никогда не попасться.

– Например, по чатэмской ветке он спокойно доедет до самого Дувра. – Маб пробежала глазами по расписанию поездов. – А уж по ту сторону пролива поди отыщи его…

– Есть еще поезд до Брайтона, отходит на двадцать минут раньше. Возможно, он просто бросится на первый же рейс…

– Проверим оба.

Майк и Маб понеслись к брайтонскому поезду, словно пара длинноногих гончих. Гарри направился к чатэмскому. Следом спешила Озла в своем серебристом атласе, прикрытом шинелью, и бриллиантах, а за ней Бетт. В этот день вокзал Виктория походил на сумасшедший дом даже больше, чем Клокуэлл в полнолуние. Из вагонов выплескивались потоки принарядившихся по случаю свадьбы женщин с цветами и флажками в руках, мужчины передавали друг другу фляги, спеша выпить за молодоженов, а дети визжали от восторга. Толпа направилась к лестнице, будто качающийся на высоких волнах корабль; казалось, только Бетт со спутниками пробирались на вокзал, а не с вокзала. Крик застрял в легких Бетт, она не могла толком вдохнуть. «Ему не уйти… Ему не уйти…»

Озла притормозила и стала вертеть головой, из-за чего бриллиантовые розочки чуть не выпали из ее прически. Ее можно было принять за подружку августейшей невесты, исключенную из свадебной процессии и от огорчения сошедшую с ума… «С ума, с ума, с ума…» – набатом гудело в голове у Бетт. Они протиснулись к последнему перрону, Гарри проверил каждую скамейку, а Бетт ворвалась в мужской туалет, высматривая знакомую рыжую шевелюру.

– Эй!.. – возмутился застигнутый врасплох пассажир, обрызгивая собственные ботинки.

За дверь и дальше, назад, ко входу на станцию. Последний поезд уже опустел, пассажиры выбрались на улицу, толпа поредела. Глаза Бетт лихорадочно искали Джайлза. Безрезультатно.

– Слишком поздно… – Слова сами слетели с ее окаменевших губ.

– Сукин сын! – прорычала Озла.

В ближайшей билетной кассе на всю громкость врубили радио. Перекрывая скрежет колес по рельсам, по станции раскатывались звуки трансляции из Вестминстерского аббатства: «Филипп, берешь ли ты эту женщину в свои законные жены?»

– Нет, не поздно, – заявила похожая на миниатюрную львицу Озла и решительно потянула Бетт за собой. Поверх чужих голов Бетт разглядела головы идущих к ним Маб и Майка, но, увы, они не тащили рыжеволосого мужчину. В горле Бетт начало зарождаться рыдание.

«Елизавета Александра Мария, берешь ли ты в законные мужья…»

Внезапно толпа качнулась в сторону, и Бетт его увидела. Лишь на долю секунды промелькнула перед ее глазами фигура мужчины в дорогом пальто и шляпе трилби. Он барабанил пальцами по ручке чемоданчика, поглядывая вдаль на рельсы. В следующий миг пересекавшее перрон радостное семейство в праздничных нарядах заслонило беглеца от Бетт.

Но он там был.

– Джайлз, – прошептала Бетт, и вот она уже бежит к нему, оттолкнув с дороги мужчину вдвое крупнее себя, опрокинув лоток с сувенирными флажками. – Джайлз.

Он не мог ее услышать, но его голова дернулась, как будто он почуял ее приближавшиеся шаги. Бетт увидела, как потрясение волной прокатилось по его лицу. Пусть он и испугался, прочтя в газете об ее исчезновении, – испугался достаточно, чтобы броситься на первый же поезд, – но и представить не мог, как близко она окажется. Бетт Финч, женщина, чью жизнь он изломал, больше не была отгорожена от него стенами и смирительными рубашками, а стояла всего в нескольких футах, нацелившись на него, как острие меча. А за ней и остальные: Озла, Маб, Гарри, Майк. Они тоже заметили врага и окружали его, как гончие.

«Бойся, – мысленно приказала Бетт, чувствуя, как вихрь, поднявшийся от очередного поезда, сдувает ей волосы на лицо. – Вот теперь бойся, предатель».

Джайлз бросил чемодан и побежал.

Бетт понеслась за ним, да и Озла отставала от нее всего на полшага. Серебристый атласный шлейф, выбившийся из-под шинели, развевался за ее спиной, как парус.

Группа школьников перерезала путь Майку и Гарри, замедлив их бег, но длинноногая Маб обогнула детей и вырвалась вперед. Бетт увидела – не услышала, – как вскрикнул Джайлз, завидев над толпой голову Маб: эту валькирию нельзя было спутать ни с кем. Он кинулся в сторону, Маб дотянулась до его локтя, схватила за габардиновый рукав, он споткнулся, но не остановился, а продолжил петлять между вышедшими из последнего поезда пассажирами, устремляясь к лестнице, которая вела на улицу.

Теперь Маб, Озла и Бетт бежали рядом, а Гарри с Майком – где-то позади. Но толпа была слишком плотной, а они выдохлись еще по пути на вокзал. Из прокуренной груди Маб вырывались хрипы. Невысокая Озла почти семенила, шаг сдерживало узкое атласное платье, Озла уже начинала отставать. Бетт попыталась ускорить бег, но ее легкие еще не восстановились после перенесенной в клинике пневмонии. А Джайлз вырвался вперед и уже почти добежал до ступеней. Если он затеряется в безбрежном уличном водовороте… Внезапно Озла бросилась к мужчине, который, прислонившись к стене, мирно читал книгу в кожаном переплете, выхватила у него тяжелый том и запустила им, будто мячом при игре в лапту в Блетчли-Парке, в спину Джайлзу.

Снаряд попал в плечо, и Джайлз споткнулся. Маб только это и требовалось: она нагнала его в три прыжка своих длинных ног, схватила за плечо и потащила обратно, рыча и свирепо скаля зубы.

Джайлз вырвался и понесся прямо на Бетт. В этот миг ей показалось, что все вокруг замерло. С яростным воплем она врезалась ему прямо в грудь и повалила на пол.

В неожиданно наступившей тишине Бетт словно сквозь вату услышала дребезжащие голоса из радиоприемника в билетной кассе: хор Вестминстерского аббатства исполнял ликующее песнопение. Августейшая чета была обвенчана.

Всем телом ощущая, как трясется прижатый ею к полу враг, Бетт посмотрела в его лицо всего в нескольких дюймах от своего, и при виде его слез ее накрыло волной отвращения и бешенства.

– Извини, – прошептал он.

– Мне – не – нужны – твои – извинения, – выплюнула Бетт, все еще пытаясь наполнить легкие воздухом. – Ты – дешевый – никчемный – мелкий – предатель.

– Я не…

– Ты именно это и есть. – Потерявшая туфлю Озла подошла к ним, хромая, и опустилась в волнах серебристого атласа на сплетенные ноги Джайлза. – Даже и не думай о том, чтобы встать. И, кстати, – она стащила с пальца изумруд, – наша помолвка расторгнута. Да и зеленые камни я терпеть не могу.

– Может, двинуть ему? – Майк уперся тяжелым ботинком в лоб Джайлза, испепеляя его взглядом.

Тот лежал, не сопротивляясь, и слезы медленно катились по побледневшим щекам. Собравшийся вокруг народ начинал недоуменно перешептываться.

– Так-так, что здесь происходит? – К ним подошел возмущенный краснолицый полисмен. Мало кому они бы больше обрадовались в эту минуту. – Драка в самый день свадьбы ее высочества? Нет уж, я такого не потерплю, тем более на вокзале Виктория.

Маб попыталась объяснить, в чем дело, подал голос и Гарри, гам вокруг нарастал, какой-то мужчина в форме кондуктора хотел оттащить в сторону Маб, ее муж среагировал мгновенно, и кондуктор мешком рухнул на пол. Размахивая руками, Озла что-то пыталась втолковать полисмену, но тот орал так, что совершенно заглушал ее голос. Одна только Бетт услышала перепуганный шепот Джайлза:

– Что со мной будет?

Бетт с омерзением глядела в глаза человека, похитившего у нее несколько лет жизни, предавшего ее друзей, предавшего будущую королеву, которая прямо сейчас расписывается в церковной книге, Он предал стойкого заикающегося короля, который только что вел эту принцессу к алтарю, предал Черчилля, который, сияя, сидел в аббатстве рядом с новым премьер-министром, – Черчилля, который однажды пришел, хромая, в Блетчли-Парк и сказал им, что без них войну не выиграть. Предал Блетчли-Парк, все, чем БП для нее был, все, что Бетт так любила.

– Что бы с тобой ни случилось, – прохрипела она, – этого не будет достаточно.

– Вы все арестованы! – И после выкрика полисмена начался полный бедлам.

Глава 84

«Я пропустила свадьбу века, – подумала Озла, изучая решетку камеры. – Ну и ладно».

В конце концов полиция арестовала Джайлза, Озлу, Маб, Бетт, Гарри, Майка, владельца книги в кожаном переплете, а заодно и двух кондукторов. Теперь все они сидели в каком-то участке, причем полисмен заявил, что будут мариноваться там до утра, такие-растакие, – или пока не закончатся свадебные торжества, смотря по тому, что из этого наступит раньше. Отправляясь в камеру, Озла видела, как дальше по коридору Маб с Майком заходят в одну дверь, а Бетт, Гарри и Джайлз – в другую. Она даже расслышала, как Джайлз протестует против подобного соседства, но говорил он не очень внятно: на вокзале, когда уже началась общая свалка, но еще не пошли в ход наручники, Джайлз споткнулся о ботинок Гарри, рухнул на землю и вывихнул челюсть. Ах, какая жалость. Озла улыбнулась, разглядывая, во что превратился ее серебристый наряд от Диора, и слушая лязг решеток. «У нас получилось», – подумала она.

Ну – почти получилось. Во всяком случае, Джайлзу Талботу не удастся уболтать полицейских выпустить его до того, как Пегги Рок доберется до кого-нибудь в своем отделе ЦПС и приведет подкрепление, – а если не приведет, то у Озлы оставался особый козырь.

– Если вас не очень затруднит, сэр, – уже успела она обратиться к сержанту, незаметно сунув ему фунтовую банкноту, – можно я на минутку сбегаю к вашему бюро и буквально секундочку поговорю по телефону, прежде чем вы отпустите кого бы то ни было из нас? – Она хлопала ресницами и выжала все, что можно, из своего мейфэрского акцента, давая полицейскому понять, что она девушка из такой семьи, с которой никто не захочет ссориться, когда ее родные явятся во всеоружии спасать свою похищенную принцессу.

– Чертовы бестолковые дебютантки, – пробормотал сержант, но Озла лишь усмехнулась. Эти слова ее больше не ранили. Разве бестолковая дебютантка сумела бы способствовать задержанию государственного преступника? Нет. И все значимые люди – родственные души из БП, принц-консорт будущей королевы, а также чрезвычайно секретный отдел МИ-5, – все они либо знают, либо скоро узнают, что именно она сделала. А если большинство прочих продолжают низко ее котировать, что ж, им же хуже. В глазах тех, кто имел для нее значение, Озла Кендалл себя зарекомендовала.

– Вы совершенно точно не моя жена. – Комментарий прозвучал по ту сторону решетки. Озла подняла глаза и увидела высокого офицера в форме стрелковой бригады.

– Да и мне вроде кажется, что я не ваша жена, – ответила Озла. – Если только меня не поразила молниеносная амнезия.

Офицер обернулся к сержанту:

– С какой стати меня вызывают в тюрьму к какой-то женщине, на которой я не женат?

Его голос показался Озле знакомым…

Сержант вручил офицеру шинель Озлы:

– Здесь на метке ваше имя, майор Корнуэлл. Дежурному следовало лучше проверить… – Услышав шум дальше по коридору, сержант прервался:

– Минутку, я сейчас вернусь…

Он поспешил в направлении гвалта, а Озла посмотрела на потертую шинель, которую таскала за собой с того вечера в «Кафе де Пари». А еще она посмотрела на державшего шинель мужчину: темноволосый, с нашивками майора, на груди Военный крест…

– Вы Дж. П. Э. Ч. Корнуэлл. – Это был он, ее добрый самаритянин, чей низкий голос показался ей таким успокаивающим после взрыва: «Садись-ка, Озма, я проверю, нет ли повреждений…» Озла вскочила на ноги и подошла к решетчатой двери: – А что означают все эти инициалы? Я уже столько лет ломаю голову.

– Джон Персиваль Эдвин Чарльз Корнуэлл, – удивленно представился он, поднося палец к козырьку. – Майор стрелковой бригады. Сначала воевал в Египте, потом вместе с чехословацкими партизанами…

Озла потянулась к нему сквозь решетку, схватила своего доброго самаритянина за воротник, притянула к себе и пылко поцеловала в губы. От него пахло вереском и дымом – тот самый чудесный аромат, который давно уже выветрился из его шинели.

– За мной оставался должок с тех пор, как вы меня вытащили из обломков «Кафе де Пари», – пояснила она, отодвигаясь с легкой усмешкой. – Ради всего святого, объясните, кто такая эта Озма из страны Оз?

– Это потерянная принцесса у Лаймена Фрэнка Баума. Моя любимая книжка. – Он медленно и задумчиво ее разглядывал. – Что ж, приятно с вами познакомиться, Озла Кендалл. Если позволите, замечу, что у вас очень красивый почерк.

– Ох, черт. Значит, вы все-таки получили мои письма в бутылке?

Озла полагала, что те послания ушли в никуда, судя по отсутствию ответов. Правда, БП она в них ни разу не упомянула, но все же…

– Они ждали меня, сложенные в стопку, у моей бывшей квартирной хозяйки, пока я наконец не добрался до Лондона. Тогда я написал вам ответ, но бакингемширский адрес оказался уже недействительным. – Он посмотрел на нее с почти неуловимой улыбкой. – А вы сумели забыть того парня, который разбил вам сердце?

Озла отмахнулась:

– Ну что вы, голубчик! Давным-давно.

– Я рад. Какое-то время мне казалось, что вам было очень грустно.

– Вообще обычно я веселая. Просто так получается, что вы вечно на меня натыкаетесь, когда я впадаю в уныние. То с разбитым сердцем, то под бомбами, то вот в тюрьме…

– Да, кстати, а за что вы попали в тюрьму?

– Боюсь, что не могу сказать. Закон о государственной тайне, понимаете ли.

Майор Джон Корнуэлл провел рукой по волосам. Его лицо снова приняло озадаченное выражение. Но, прежде чем он успел что-то сказать, вернулся сержант:

– Вы свободны, сэр. Прошу прощения за доставленные неудобства. А вам, мисс Кендалл, позволено позвонить по телефону.

– Никуда не уходите, – велела Озла Дж. П. Э. Ч. Корнуэллу, одаряя его ослепительной улыбкой и направляясь к столу с телефонным аппаратом.

Там она выложила на стол свой главный козырь, набрав выученный наизусть номер:

– Будьте добры, я хочу оставить сообщение для принца Филиппа – да, именно, герцога Эдинбургского. Да, я в курсе, что он сейчас за свадебным завтраком. – Она понизила голос и довольно долго что-то шептала, а слушавшие ее полицейские разинули рты. – Нет, других подробностей по телефону сообщить не могу. Но он дал мне этот номер для случаев, когда я буду крайне нуждаться в его помощи, и сейчас я в ней очень нуждаюсь.

Глава 85

*****СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО:

АДРЕСАТУ В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ*****

ПОД СТРАХОМ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ СОГЛАСНО ЗАКОНАМ О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ТАЙНЕ 1911 и 1920 гг.

21 декабря 1947

Наш рыжий болтает без удержу. Когда с ним закончим, рекомендую поместить его в наше учреждение в заливе Килоран в Шотландии как значительно более надежное, хоть и менее приятное, чем клиника, не сумевшая удержать в своих стенах мисс Финч.

И еще одно… есть признаки, что наш рыжий приятель – не единственное задействованное лицо в наших кругах. Как только будет завершено с нынешним делом, предлагаю перенаправить усилия в свете данной информации. Настало время расплатиться по счетам.

– Все какое-то мертвое, – сказала Маб.

– Мертвей, чем Мэндерли после пожара, – согласилась Озла.

Через заросшее тростником озеро Бетт смотрела на особняк в Блетчли-Парке: позеленевший медный купол, фигурная кирпичная кладка на фоне серого зимнего пейзажа. Время от времени кто-то входил в двери, кто-то выходил. Но БП изменился. По случаю Рождества длинные бетонные блоки и старые зеленые корпуса заперли, ставни закрыли, а территория почти опустела, однако дело было не только в этом.

Несмотря на элегантное новое пальто из шотландки и алый шарф, Бетт била дрожь. Она наклонилась, чтобы почесать голову Бутсу, и внезапно подумала, как хорошо, что она пришла сюда не одна.

– Обычно здесь не настолько пусто. Особняк теперь сдают внаем – для курсов повышения квалификации и тому подобного. – В стылом воздухе изо рта Озлы вылетали облачка пара. В расклешенном пальто цвета слоновой кости, отороченном серебристой норкой, с норковым же капюшоном, обрамлявшим ее темные волосы, она походила на фею с макушки рождественской елки. – До Рождества всего два дня, а иначе тут бы везде сновали люди.

– Но не в таком количестве, как в наше время. – Маб тоже разглядывала особняк. – Помнишь, как мы сюда впервые приехали и ты обозвала его не то собором, не то уборной?

А Бетт все еще не могла вымолвить ни слова. Двустворчатые двери особняка, которые она однажды распахнула глубокой ночью под проливным дождем, зажав в кулаке расшифрованные планы сражения при Матапане… Берег озера, где Безумные Шляпники обсудили столько книг… Коттедж, который отсюда не виден, уютный, побеленный известью. Она мысленно открыла его дверь и увидела сидящего за столом Дилли Нокса. «У вас найдется карандаш? Мы здесь взламываем шифры…»

Взгляд затуманили слезы.

– Пойдемте отсюда, – сказала она.

Озла и Маб не стали спорить. Они развернулись и не спеша пошли к воротам, которые больше не стерегла строгая охрана. На земле серебрился тонкий снежный покров.

– Итак, опрашивать нас уже закончили. – Маб шла посередине – темно-зеленые брюки и длинный нефритового цвета жакет, шляпа федора сдвинута набок, едва не закрывая один глаз. – Потому вряд ли снова вызовут в МИ-5.

– Сомневаюсь, дорогуша, – сказала Озла. – А кому-то из вас удалось узнать, с какой стати русские вообще обсуждали Джайлза в шифровках? Я попыталась выяснить, когда меня опрашивал тот тип, но он вдруг стал страшно скуп на слова.

– Пегги мне рассказала после того, как ее опросили, – ответила Бетт. – Я правильно догадалась. Красные захватили немецкую «Энигму», когда фронт передвигался взад-вперед по их территории. Они передали пару-другую сообщений через связного Джайлза в Лондоне, чтобы посмотреть, как получается, – Джайлз надеялся, что они переймут «Энигму» для собственного зашифрованного трафика. А поскольку наши станции Y отслеживали болтовню советских по радиоволнам, они перехватили эти донесения, и шифровки попали к Дилли.

– А как вы думаете, что сталось с Джайлзом? – Маб уставилась на озеро, и Бетт догадалась, что та вспоминает день, когда они с Озлой впервые увидели Джайлза: веселый и дружелюбный, он выходил из воды в одних подштанниках.

– Скорее всего, мы так никогда и не узнаем, – равнодушно пожала плечами Бетт.

– Более того, мне на это совершенно наплевать, – заявила Озла. – Главное, что его убрали подальше.

Они ушли от БП, не оборачиваясь.

– Мы сейчас все на станцию? – спросила наконец Озла. – Мне надо обратно в Лондон, Маб едет в Йорк. Только не говори, Бетт, что идешь в поселок повидаться с семьей.

– Нет. – В семействе Финчей приключился страшный переполох: сначала Бетт бежала из Клокуэлла, затем ее официально оттуда выписали, а после этого ее отец ни с того ни с сего взял и бросил миссис Финч. Он переехал в крохотную квартирку и наотрез отказывался возвращаться. Дом, похоже, придется продать; мать Бетт с воплями улеглась в постель и не желала вставать; никто из братьев и сестер Бетт не хотел брать ее к себе… Сама Бетт решила, что с этим разберутся и без ее участия. – Я подожду здесь. Гарри приедет за мной на машине из Кембриджа.

Озла склонила голову набок:

– Вы с Гарри… Это все еще продолжается? А тебе не хочется чего-то более… как бы это сказать… обычного?

Бетт поняла, что Озла подразумевает замужество. Дети, дом, мужская обувь рядом с ее. Бетт покачала головой, но при этом улыбнулась.

– Это именно то, чего я хочу, и да, все очень даже продолжается.

– А где ты будешь жить? Ты ведь можешь поселиться со мной в Найтсбридже на сколько хочешь.

«Озла такая милая, – подумала Бетт. – Но нет». Проведя три с половиной года в клинике, она больше всего жаждала собственного пространства. Пространства и места, чтобы осмыслить все произошедшее с ней, позволить кошмарам прийти, пройти через них и выйти по ту сторону. Гарри сразу догадался, ей не понадобилось говорить ни слова. Он устроил ее на должность продавщицы в музыкальный магазин Скопелли, а заодно нашел ей комнату: «Мистер Скопелли говорит, что ты можешь пользоваться той спальней на задворках, бывшим бомбоубежищем, пока не обзаведешься собственной квартирой». Бетт представила себе, как станет проводить утро одна, с Бутсом и чашкой чая, слушая партиты Баха; после обеда спокойно стоять за прилавком, а по воскресеньям в молельном доме думать о кодах, пока вокруг нее взмывают к небесам гимны. Гарри будет каждый день приносить ей обед из своего колледжа, а когда семья сможет без него обойтись – оставаться на ночь… Она снова улыбнулась.

Пока что все ее полностью устраивало.

– Я все-таки считаю, что МИ-5 должна выплатить тебе компенсацию, – сердито заявила Маб. – Мало того, что тебя несправедливо заперли, так ты при этом еще и сумела принести им на блюдечке предателя. Отсыпать тебе денежек, чтобы снять квартиру, – самое меньшее, что они могут сделать.

– Возможно, кое-что и получу, но не прямо сейчас. – Бетт вовсе не намеревалась до старости оставаться в музыкальном магазине. «Если хочешь работу, для которой пригодны наши умения, давай ко мне в ЦПС, – сказала ей Пегги после их последнего вызова в МИ-5. – Даже когда войны нет, Британии нужны такие, как мы. Да они запрыгают от счастья, если сумеют тебя заполучить».

«Да», – подумала Бетт. Работа была наркотиком, от которого она не желала очищать свою кровь; ей хотелось к ней вернуться… но не сразу. Больше она не была заключена внутри часов, однако еще не чувствовала, что идет в ногу со временем внешнего мира.

– А чтобы тебе было на что сводить концы с концами, пока эти жмоты из МИ-5 раскроют кошельки, вот. – Озла достала портсигар и вынула из него нечто блеснувшее зеленым. – Заложи в ломбарде.

Бетт посмотрела на кольцо. Изумруд в нем был размером с полупенсовик.

– Ты уверена? – спросила она.

– Вообще у меня была мысль бросить его в лицо Джайлзу, когда нас арестовали, – призналась Озла, – но с другой стороны, с какой стати его отдавать? И кто, кроме героинь романов, швыряется изумрудами, как ракушками? Уж лучше ты благодаря ему снимешь квартиру.

«А может, – подумала Бетт, – оно позволит мне оплатить лечение моей подруги, игравшей в го, которая все еще заперта в Клокуэлле. Попробую узнать, можно ли что-то для нее сделать».

– Спасибо, Оз.

– Дашь сигаретку? – спросила Маб, прежде чем Озла успела убрать портсигар в сумочку. – И огоньку… о, а это что? – Она изучила серебряную зажигалку Озлы. – Дж. П. Э. Ч. К.?

– Достопочтенный Джон Персиваль Эдвин Чарльз Корнуэлл, – ответила Озла, зажигая сразу две «Голуаз».

– Как, черт возьми, ты умудрилась войти в тюрьму с предателем, а выйти с лордом?

– Он пока еще не лорд. Просто его отец – седьмой барон Корнуэлл. У них в Хэмпшире совершенно изумительное поместье. Я туда звана на Новый год – поеду, как только закончу переговоры по поводу моей новой должности с главным редактором «Татлера». – Озла протянула Маб сигарету. – А ты, моя королева, проведешь Рождество в Йорке?

– Вернусь как раз вовремя, чтобы потеплее одеть Люси и Эдди для первой в их жизни игры в снежки. Вы представить себе не можете, в каком восторге Майк от снега. Это потому что он из Австралии. – Маб повертела на пальце обручальное кольцо. – Хорошо будет вернуться домой.

– Забавно выходит, – задумчиво сказала Озла, затягиваясь сигаретой. – Я всегда думала, что у меня нет настоящего дома. Квартиры, гостиницы, жилье, но не дом. И настоящей семьи тоже нет. Ничего такого, частью чего я бы себя чувствовала. – Она обернулась к Блетчли-Парку: – Но вот это место…

– Это место умерло, – напомнила Бетт.

– И все равно это наше место. Наше общее. Поглядите, как все откликнулись на зов, даже те, кого мы едва знали, – Эйса, Профессор, Коэн, кузен Гарри Морис. Все поспешили в Коурнс-Вуд, не задавая вопросов. Тоже в своем роде семья. – Озла улыбнулась. Несколько снежинок легло на ее темные ресницы. – Может, не совсем такая, о которой я всегда мечтала, но все равно считается.

Они стояли под тихим снегопадом, оттягивая минуту расставания. «Озла возвращается в Лондон, – подумала Бетт, – я уеду в Кембридж, а Маб – и вовсе в Йорк». Что бы Озла ни говорила о семье, какова вероятность, что они когда-нибудь снова встретятся, если их больше не соединяет работа в Блетчли-Парке? У них ведь не было ничего общего, кроме БП. Не случись война, их пути и вовсе бы никогда не пересеклись.

– Спасибо, – произнесла Бетт. – Спасибо вам обеим. За то, что помогли мне сбежать из клиники, спрятали меня… – Ей необходимо было сказать им это. Вдруг больше никогда не представится такой случай?

– Ни к чему тут благодарность. – Маб в последний раз затянулась сигаретой. – Долг, честь, клятвы – это не только для солдат. Не только для мужчин.

– Я все равно хочу тебя поблагодарить. – Бетт глубоко вдохнула. Ее глаза затуманились. – И… и прости. Ковентри. Я тебя не предупредила…

Не в силах выдержать их взгляды, она отвела глаза и глядела назад, на Блетчли-Парк.

– Черт возьми, Бетт. – Маб бросила сигарету и затушила ее высоким каблуком сапога. – Есть вещи, которые я не хочу прощать – ни тебе, ни Оз, и, возможно, так никогда и не смогу полностью простить. Но это не значит, что мы не…

Она остановилась и подняла взгляд, изогнув брови под самым выразительным углом.

Их поспешные объятия, всех троих вместе, были крепкими, колючими, неловкими. Бетт ощутила щекой шелковистость норковой оторочки на пальто Озлы, вдохнула знакомые духи Маб.

– Слушайте… – Они разъединили объятия, и Маб припомнила: – Поезда же до самого Йорка ходят отовсюду. Заходите в гости при случае.

– Можем выбрать книжку и снова собрать Безумных Шляпников. – Озла вытерла глаза. – Встречаться в чайной «У Бетти», устраивать Безумные Чаепития с настоящими сконами и джемом…

Бетт заложила за ухо спадавшую на глаза прядь.

– А я теперь читаю «Principia Mathematica», – призналась она. Исаак Ньютон показался ей не слишком увлекательным, но иногда она будто краем глаза замечала, какие интересные спирали начинают мелькать на гранях сложных упражнений, которые ей показал Гарри. Спирали, составленные из цифр, а не букв.

– Ой, милая, только не заставляй нас заниматься математикой! – проворчала Озла. – Как насчет «Путешествия в страну Оз»? Я теперь запоем читаю Баума.

– Слишком фантастично, – не одобрила Маб. – Но вот скоро выйдет новый Эркюль Пуаро…

– По части книжек у нас всегда были разные вкусы, – припомнила Озла.

– Да по части всего на свете, – фыркнула Маб и посмотрела на часы: – Я вот-вот на поезд опоздаю.

Последний кивок, последний взгляд – и вот уже Бетт одна у ворот, только Бутс сидит на мерзлой земле у ее ног, а светлое пальто и зеленый жакет удаляются по дороге.

– Озла! – внезапно позвала она, почти закричала. – Маб!

Они обернулись одновременно, две элегантные брюнетки, так незабываемо появившиеся на кухне Финчей и в жизни Бетт в 1940 году. Бетт набрала воздух в легкие:

– Думал ты, что вечна слава…

Озла подхватила первая:

– …но пробил твой смертный час…

А за ней и Маб:

– …когда девушки из Блетчли…

И они хором, триумфально прокричали:

– …разгадали твой приказ!

И в последний раз на много десятилетий вперед в Блетчли-Парке прозвенел смех дешифровщиц.

Эпилог

Герцогиня Кембриджская заново открывает Блетчли-Парк

Июнь 2014 года

– Готово, снимай всё!

Копия «бомбы» останавливается, и герцогиня Кембриджская, совершающая экскурсию по Блетчли-Парку, улыбается демонстратору. Сейчас этот британский криптоаналитический центр знаменит на весь мир, но во время Второй мировой войны происходившее в усадьбе держалось в глубокой тайне. Именно здесь тысячи мужчин и женщин взламывали якобы нераскрываемые военные шифры стран гитлеровской коалиции. По мнению ряда историков, это достижение сократило длительность войны по меньшей мере на два года.

Герцогиня (урожденная Кейт Миддлтон) выглядела ослепительно в своей военного покроя сине-белой юбке и блузке от Александра Маккуина. В ходе торжественной церемонии она объявила Блетчли-Парк заново открытым после растянувшейся на целый год реставрации. Особняк и окружающие его корпуса восстановили в том виде, в котором они были в годы войны. В мирное время поместье пришло в запустение, но теперь его ежегодно посещают сотни тысяч экскурсантов.

У герцогини имеются и личные причины для визита в БП: ее бабушка Валери Миддлтон, урожденная Глассбороу, некогда работала в Шестнадцатом корпусе. Ступая по ее следам, герцогиня встретилась с такими ветеранами дешифровки, как миссис Маб Шарп, которая работает на неполную ставку в БП в качестве демонстратора работы «бомбы». Девяностошестилетняя миссис Шарп – седовласая и прямая, ростом пять футов одиннадцать дюймов – объяснила внучке своей былой коллеги, как перехватывались и взламывались переданные с помощью раций шифровки.

– Невероятная история, – прокомментировала герцогиня. – В детстве я что-то смутно об этом слышала и часто пыталась расспросить бабушку, но она всегда отмалчивалась и так ничего мне и не сказала.

– В те времена мы об этом не говорили, мэм. Да и сейчас тоже.

На вопрос, нашли ли полученные в БП навыки таких женщин, как она, применение в мирной жизни, миссис Шарп уклончиво улыбнулась:

– О нет… Достаточно того, что сегодня люди ценят наш труд военных лет.

Следует, однако, заметить, что это мнение разделяют далеко не все ветераны Блетчли-Парка – даже теперь, когда срок секретности истек.

Окруженная рослыми детьми, внуками и правнуками, миссис Шарп, похоже, только рада рассказывать посетителям Блетчли-Парка о тех годах. Но другие ветераны не пожелали сделать при жизни свои воспоминания о БП достоянием публики. Доказательством тому могут послужить многие посмертно опубликованные мемуары, такие как «Блеянье Блетчли» пера леди Корнуэлл, урожденной Озлы Кендалл. Остроумная и трогательная книга писательницы-сатирика, колумнистки «Татлера» и лауреатки многих премий, посвященная ее работе переводчицей в Четвертом корпусе, увидела свет лишь после ее смерти в 1974 году. А другие ветераны считают себя навечно связанными присягой. К примеру, известно, что мисс Бетт Финч, до выхода на пенсию много лет проработавшая в ЦПС, некогда была одной из немногих женщин-криптоаналитиков Блетчли-Парка. Однако эта седая дама девяноста восьми лет, обычно одетая в кардиган нежно-лососевого цвета, вежливо отказывается обсуждать свой военный труд:

– Этим я бы нарушила присягу.

Усилия, приложенные служащими Блетчли-Парка для сохранения тайны, не менее примечательны, чем их достижения на почве дешифровки. В эпоху мгновенного распространения информации в социальных сетях кажется просто невероятным, что тысячи мужчин и женщин некогда держали в руках самую взрывоопасную тайну Второй мировой и все до одного (и одной) свято ее хранили. Ведь, как известно, Черчилль назвал их «гусынями, которые несут золотые яйца, но не гогочут».

Несмотря на сегодняшнюю суматоху – вспышки фотокамер, запечатлевающих августейший визит, миллионы посетителей, которые приезжают в БП подивиться на «бомбы», – что-то из былого молчания-золота продолжает витать над этим местом, защищая невысказанные тайны. Несомненно, еще множество нерассказанных историй о Блетчли-Парке остаются скрытыми за семью замками в памяти тогдашних дешифровщиков, а уж они умеют держать язык за зубами.

Теперь стены Блетчли-Парка восстановлены и отремонтированы. Если бы они могли говорить… Но некоторые коды так и останутся невзломанными.

От автора

«Самый большой в Британии дурдом, черт бы его побрал».

Так написал на воротах Блетчли-Парка охранник, и в глазах многих БП эпохи Второй мировой действительно больше походил на сумасшедший дом или какой-то странный университет, чем на сверхсекретное криптоаналитическое учреждение. Дешифровщики то бросали в озеро чайные кружки, впав в задумчивость, то разъезжали на велосипедах, натянув противогазы во избежание сенной лихорадки, то играли в лапту среди деревьев в парке, а еще загорали на лужайке в чем мать родила и смеха ради въезжали в корзине для белья прямо в открытые двери туалетов. Учитывая явную тенденцию БП вербовать книжных червей и чудаков, Парк предсказуемо воспринимался как сборище эксцентриков. Администрация БП невероятно снисходительно относилась к странностям подчиненных – образно говоря, никто не пытался втиснуть четырехгранные втулки в круглые гнезда. В результате эти люди великолепно справлялись с практически невыполнимыми задачами. А ведь союзники вполне могли проиграть войну, если бы не достижения тех, кто кропотливо взламывал закодированные «Энигмой» сообщения, – притом что в странах гитлеровской коалиции, где эти машины использовались для шифрования, считалось, что взломать шифр «Энигмы» невозможно. Во всяком случае, война наверняка продлилась бы куда дольше и стоила бы намного большего числа человеческих жизней.

Еще до объявления войны британская разведка завербовала нескольких преподавателей Оксфордского и Кембриджского университетов, поручив им взломать «Энигму». В своем труде они опирались на достижения гениальных польских криптоаналитиков Мартина Реевского, Ежи Ружицкого и Генрика Зыгальского. Именно благодаря начальным прорывам поляков в этом направлении стал впоследствии возможен успех Блетчли-Парка.

Первые криптоаналитики БП вербовали пользовавшихся их доверием университетских друзей и знакомых. Позже новых служащих начали искать в женских колледжах и бюро секретарских услуг, и постепенно разрозненная организация, изначально разбросанная по нескольким баракам, превратилась в настоящую разведывательную фабрику, где трудились тысячи людей. В определении своей государственной политики Черчилль в значительной степени полагался на полученные из БП разведданные; посетив усадьбу в сентябре 1941 года, он похвалил дешифровщиков за работу и молчание. Безусловно, кое-какая информация по БП все же циркулировала – дневники военных лет и мемуары свидетельствуют, что работникам случалось негласно обмениваться новостями, касавшимися их друзей и близких, – однако внешняя безопасность оставалась непоколебимой. Страны гитлеровской коалиции так и не узнали, насколько обстоятельно Британия читала их почту.

Бремя секретности брало свое: болезни, выгорание и нервные срывы были обычным делом среди сотрудников БП. Для борьбы со стрессом организовывались культурные мероприятия. Пусть дешифровщики и не собирались после работы в литературном кружке Безумных Шляпников, чтобы обсудить «Унесенных ветром» (бестселлер того времени, о котором продолжали спорить и в сороковых годах), и не выпускали еженедельно анонимный юмористический листок, однако в Парке ставили любительские спектакли, проводили шахматные турниры, устраивали музыкальные ревю, занимались шотландскими танцами и многим другим. Служащие усердно трудились и усердно развлекались, а ветераны Парка вспоминали, что нашли там непредубежденность, которой катастрофически не хватало в обычной жизни того времени. Женщины пользовались таким равенством с коллегами-мужчинами, которого во внешнем мире им предстояло добиться лишь спустя годы, а то и десятилетия; гомосексуалы, как правило, негласно признавались и принимались; люди, которым сегодня поставили бы диагноз «расстройство аутистического спектра», спокойно работали, не будучи вынуждены скрывать свою нейронетипичность. Хотя служащие БП временами и шокировали военнослужащих небрежностью нарядов, выбором выражений и фамильярным обращением на «ты», во многих отношениях Блетчли-Парк был истинным воплощением толерантности.

Озла Кендалл – немного измененный портрет реально существовавшей Озлы Беннинг, искрометной красавицы, наследницы крупного состояния. Рожденная в Канаде, во время войны она работала переводчицей в Четвертом корпусе и несколько лет была девушкой принца Филиппа. Я дала своей Озле другую фамилию из уважения к еще здравствующим детям Озлы Беннинг. Настоящая Озла не попала под бомбы в «Кафе де Пари», уже успела выйти замуж к тому моменту, когда ее бывший парень женился на принцессе Елизавете, и после войны была женой дипломата, а не журналисткой.

Но я верно воссоздала общее течение ее жизни, возрождая на страницах книги мою Озлу: одинокую дочь то и дело выходившей замуж великосветской матери (которая действительно постоянно сохраняла за собой номер в «Кларидже»), неугомонную зачинщицу, сумевшую вернуться в Англию при помощи краденого авиабилета, вместо того чтобы переждать войну в Канаде; холеную дебютантку, которая была рада испачкать руки, собирая «харрикейны», прежде чем попасть в Блетчли-Парк благодаря свободному владению немецким. С принцем Филиппом ее познакомила в начале войны подруга (и такая же, как она сама, крестница лорда Маунтбеттена), Сара Нортон, и вскоре они с Филиппом стали неразлучны. Филиппа и Озлу связывали похожее детство – обеспеченное, но одинокое – и склонность к шуткам и розыгрышам. Принц подарил ей свой флотский значок, вывозил ее в свет, когда бывал в городе, и писал ей из плаваний. Ближе к концу войны они постепенно разошлись. Судя по всему, примерно в то же время юная принцесса Елизавета привлекла внимание Филиппа на рождественских выходных, исполнив роль Аладдина в устроенном в Виндзорском замке благотворительном спектакле (он чуть было не пропустил это выступление, поскольку валялся в «Кларидже» с гриппом!).

Невозможно узнать, действительно ли принесенная присяга способствовала отчуждению Озлы и Филиппа и возникли ли у Озлы трудности в БП из-за семейных связей принца, но остается фактом, что в начале войны происхождение Филиппа Греческого вызывало много вопросов. Впоследствии Озла Беннинг была недолго помолвлена с одним проходимцем, но в конце концов стянула с пальца подаренное им кольцо с изумрудом, бросив: «Да и зеленые камни я терпеть не могу!» Она вышла замуж за Джона Патрика Эдварда Чандоса Хенникера-Мейджора, офицера стрелковой бригады, получившего Военный крест за свои подвиги в чехословацком партизанском отряде. В последующие годы он служил в министерстве иностранных дел и стал восьмым бароном Хенникером. Он и Озла действительно отобедали с принцессой Елизаветой и принцессой Маргарет незадолго до королевской свадьбы – похоже, предполагалось, что Озла посоветует невесте, как обращаться с будущим мужем (увы, мы понятия не имеем, обсуждалось ли это за канапе, и если да, то как именно!). Лорд Хенникер однажды с иронией заметил, что таблоиды периодически пытаются раскопать компромат на давнюю дружбу его жены с герцогом Эдинбургским, который впоследствии стал крестным отцом первенца Озлы. Любой, кто интересуется настоящей Озлой, должен прочитать книгу «Дорога к Станции X»: это воспоминания ее подруги Сары Баринг (урожденной Нортон) о времени, которое они провели вместе в Блетчли-Парке. Оттуда я позаимствовала для Озлы Кендалл много хлестких фраз и опасных розыгрышей Озлы Беннинг.

Бетт Финч – вымышленный сплав из двух реальных женщин. Имя одной неизвестно: это дешифровщица, которая вроде бы пережила нервный срыв после того, как распался ее роман с женатым коллегой по БП. В результате ее отправили в лечебницу для душевнобольных из опасения, что в своем разбитом состоянии она может разгласить секретную информацию. Вторая женщина, благодаря которой сложились образ и рабочие достижения Бетт, – Мэвис Ливер, одна из звезд Блетчли-Парка. Мэвис завербовали в БП, когда ей еще не исполнилось двадцати, и там она присоединилась к «Дивам Дилли». Все рабочие успехи Бетт – расшифровка фразы «Сегодня – день минус три», приведшая к победе у мыса Матапан, криб, содержавший одни лишь буквы «Л», взлом абверовской «Энигмы» – позаимствованы из перечня заслуг Мэвис Ливер, одной из немногих женщин-криптоаналитиков Блетчли-Парка. В романе я наделила ее заслугами вымышленную героиню, поскольку не хотела намекать, будто бы одна из величайших легенд БП попала в психиатрическую лечебницу (на самом деле она вышла замуж за столь же блестящего дешифровщика из Шестого корпуса и служила в БП до самого конца войны). К сожалению, мне не удалось выяснить дальнейшую судьбу служащей Парка, заключенной в клинику в результате нервного срыва.

Клокуэлл, как и учреждение в заливе Килоран, вымышлены, но клиники такого рода существовали, и туда попадали не только душевнобольные, но и «мешавшие» кому-то в своей семье женщины. К сожалению, в то время проводилось множество лоботомий. В конце концов эту операцию запретили, признав ее варварской с медицинской точки зрения, но не прежде, чем были искалечены тысячи пациентов. Вероятно, самой известной ее жертвой стала Розмари, сестра американского президента Джона Ф. Кеннеди, страдавшая задержкой умственного развития. В 23 года ей сделали префронтальную лоботомию, пытаясь устранить приступы ярости, которым она была подвержена. Оставшиеся шестьдесят лет жизни она провела в стенах психиатрической клиники, доведенная до умственного уровня двухлетнего ребенка.

Маб – вымышленный персонаж, олицетворяющий многочисленных «рабочих пчелок» БП. Такие женщины происходили из всех слоев общества, среди них были и продавщицы, и дочери лордов. Они расшифровывали сообщения на «Тайпексах», сортировали документы, обслуживали «бомбы» и выполняли множество других задач. Кому-то эта работа казалась скучной, кому-то – увлекательной, но в целом в своих воспоминаниях они тепло отзываются о дружеских и равных отношениях в Блетчли-Парке. Хотя лишь немногие женщины работали на высших уровнях управления и криптоанализа, а платили им, как правило, меньше, чем занимавшим похожие должности мужчинам, все же в БП мнение женщин имело вес, и после войны многим недоставало былого духа товарищества и чувства общей цели.

Оба мужа Маб тоже вымышлены. Образ Фрэнсиса Грея вдохновлен поэтами Первой мировой, такими как Уилфред Оуэн и Зигфрид Сассун, которые увековечили в своих стихах ужасы окопной войны и утрату душевной чистоты. Фигура Майка Шарпа – мой поклон трудолюбивым инженерам Королевских ВВС, благодаря которым «бомбы» не прекращали свое гудение. Мысль о том, что муж и жена могли, сами того не зная, одновременно работать в Блетчли-Парке и не рассказали об этом друг другу впоследствии, может показаться сюжетным ходом, достойным разве что мыльной оперы, но такие случаи действительно известны, причем не один и не два. Были семейные пары, которые поняли это спустя десятилетия совместной жизни!

Образ Гарри вобрал черты двух дешифровщиков Блетчли-Парка. Первый – работавший в Четвертом корпусе Морис Зарб, имевший мальтийские, арабские и египетские корни, потомок известных лондонских банкиров (не желая стирать этого человека из истории БП, я включила его в роман в качестве кузена Гарри). Второй – Кит Бейти, блестящий математик из Шестого корпуса, который работал с Мэвис Ливер и влюбился в нее над роддами и крибами; в итоге они поженились. Подобно Гарри и многим другим мужчинам из БП, Кит испытывал острое чувство вины из-за того, что не может отправиться на передовую. В конце концов он добился разрешения записаться в морскую авиацию, где и провоевал недолгое время, прежде чем вернуться к взлому кодов. Окружающие часто открыто порицали работников Блетчли-Парка, поскольку незнакомцам и неосведомленным о деталях родственникам казалось, что эти здоровые мужчины попросту не желают воевать. А последние не могли разглашать подробности своей службы.

Большинство других упомянутых в романе людей, связанных с Блетчли-Парком, существовали в действительности: Маргарет Рок, Сара Нортон, мисс Синьярд, капитаны Деннистон и Тревис, Эйса Бриггс, Майкл Коэн, Олив Нокс, Иэн Флеминг (позже прославившийся как автор книг о Джеймсе Бонде; в своем отделе военно-морской разведки он отвечал за связь с БП), а также Валери Глассбороу, которой предстояло стать бабушкой Кейт Миддлтон. Алан Тьюринг, один из величайших умов ХХ века, был звездой Восьмого корпуса. Впоследствии он вошел в историю благодаря своему научному вкладу в область информатики и искусственного интеллекта. В 1950-х годах его привлекли к ответственности за гомосексуальность и приговорили к химической кастрации – чудовищная несправедливость, за которую британское правительство впоследствии принесло извинения. Вскоре после этого Тьюринг умер от отравления цианидом – вероятно, это было самоубийство.

Дилли Нокс, один из эксцентричных гениев Парка, был известен рассеянностью, подходом к взлому кодов в духе Алисы в Стране чудес и привычкой набирать в команду только женщин. В отличие от начальников других корпусов, он не считал, что служащих нужно держать в неведении, и утверждал, что подобное отношение вредит работе криптографов, которые в значительной степени полагаются на крибы. Поэтому работавшие у него дамы оказывались, как правило, лучше осведомлены о природе своей работы, нежели их коллеги из других корпусов. Из-за прогрессировавшего рака Ноксу пришлось выйти на пенсию в середине войны, но он до самого конца работал на дому – по слухам, занимался советскими шифровками. Ключ от стенного сейфа в его библиотеке в Коурнс-Вуд так и не был найден после его смерти – вот я и попробовала предположить, что же могло таиться за той дверцей.

Может показаться маловероятным, но в Блетчли-Парке действительно орудовал предатель, передававший во время войны сведения Советскому Союзу. Джон Кернкросс работал в Четвертом корпусе, а затем в МИ-6 и послужил прототипом для образа Джайлза Талбота: рыжеволосого индивидуалиста, убежденного, что Великобритания недостаточно делится информацией с русскими союзниками, и взявшего на себя задачу переправить сотни расшифровок из БП своему связному на стороне СССР. Сделать это было относительно просто, как указывает в романе Озла, поскольку охрана не обыскивала выходящих со смены служащих (да и как можно организовать ежедневный обыск тысяч людей в поисках крохотных бумажек).

Власти раскрыли шпионскую деятельность Кернкросса лишь несколько лет спустя, когда он уже жил за границей, поэтому он не был привлечен к ответственности. До конца жизни он считал себя патриотом, а не предателем, утверждал, что своими действиями спас жизни тысяч советских людей, и отрицал, что после войны продолжал передавать в СССР разведданные. Правда, в МИ-5, МИ-6 и министерстве иностранных дел сидели и другие советские агенты – например, в 1960-х годах на высшем уровне британской разведки была раскрыта организация, известная как Кембриджская пятерка (эту группу англичан завербовали еще во время их учебы в университете). Некоторые из них бежали в Советский Союз и остались там, другие заключили сделку с властями; к суду не привлекли никого. Уже давно утверждается, что помимо Кернкросса и прочих, чьи имена известны, существовали и другие советские агенты, вот я и создала Джайлза Талбота в попытке заполнить эту пустоту. Предполагается, что его разоблачение в финале романа побуждает соответствующие органы к расследованию, которое в итоге приведет к раскрытию Кембриджской пятерки. Во время войны русские использовали собственные методы шифрования, но также экспериментировали с трофейными «Энигмами»; после войны они даже нашли способ сделать такое шифрование более надежным.

Как обычно, ради сюжета я позволила себе некоторые вольности с исторической правдой. Например, не исключено, что я не совсем точно изобразила начало работы Озлы, Маб и Бетт: в 1940 году Блетчли-Парк еще только организовывался, протоколы постоянно менялись, и оказалось очень трудно выяснить, как именно все было устроено в отдельных корпусах. Возможно, что отдел каталогизации/индексирования из Четвертого корпуса, в котором состояла Озла, стал известен как «Прибежище дебютанток» лишь в 1942 году. Прибытие близнецов Глассбороу в Блетчли-Парк изображено в романе несколько позднее, чем на самом деле; йоркская чайная Bettys утратила апостроф в названии лишь в 1960-х; аптека в поселке Блетчли не принадлежала к сети «Бутс», и хотя операторам «бомб» действительно читали краткую вводную лекцию о том, как и почему функционируют эти машины, текст лекции был одобрен лишь после того, как «бомбы» начали использоваться в БП.

Как лицо гражданское, Маб вряд ли долго оставалась бы при «бомбах», поскольку все они обслуживались девушками из Женского королевского морского корпуса (однако факт, что для этого требовался высокий рост, – отсюда и мое предположение, что на замену могли пригласить высокую работницу из штатских). Реальная Озла действительно какое-то время собирала самолеты на фабрике «Хокер Сидли», хотя я не уверена, что женщин туда нанимали на раннем этапе войны, как это изображено в книге. В БП Озла Беннинг прибыла лишь в 1941 году вместе с Сарой Нортон, и они квартировали в Аспли-Гиз до самого окончания войны.

Сцены с участием Озлы и Филиппа пришлось придумывать, поскольку частные подробности проведенных ими наедине минут остаются неизвестными. По возможности я постаралась использовать документированные цитаты из Филиппа (стоическое «Мне просто пришлось смириться с этим и жить дальше» относится к его страданиям из-за заключения матери в клинику и разрушенной семьи; в его дневниковых записях рассказывается о битве при мысе Матапан и других морских сражениях). Но даже в молодости принц был весьма замкнутым; еще более скрытной оказалась Озла Беннинг, так что я была вынуждена включать воображение, чтобы вложить в их уста требуемые реплики. Я постаралась со всем уважением изобразить пьянящую первую любовь двух молодых людей, которым суждено найти счастье с другими, но которые тем не менее, вероятно, разделили в то время очень искренние и важные переживания, учитывая, что они оставались друзьями на протяжении всей своей жизни.

Страшный воздушный налет на Ковентри в конце 1942 года – вымысел, хотя разгром города в ходе более ранней бомбардировки (откуда появился немецкий глагол coventrieren) действительно имел место и стал основой одной из главных загадок Блетчли-Парка. Ходили слухи, будто в Шестом корпусе расшифровали донесение о готовящемся налете, однако Черчилль пожертвовал городом, чтобы враг не догадался о взломе кода. По сей день некоторые ветераны БП подозревают, что сообщение расшифровали достаточно рано, в то время как другие настаивают, что когда это произошло, было уже поздно предупреждать жителей. Лично я склоняюсь ко второй версии. Однако когда пришло время разыграть мою собственную вымышленную драму о налете, о котором знали заранее, но никого не предупредили, я поместила действие в Ковентри как дань этой известной городской легенде.

Нет никаких доказательств, что блистательная Маргарет Рок, которая после Блетчли-Парка сделала долгую, выдающуюся и в высшей степени засекреченную карьеру в ЦПС, знала о скрытом бункере, где были припрятаны на черный день уцелевшие «Энигмы» и «бомбы»… однако до 1959 года подобный бункер действительно существовал, и вполне вероятно, что машины сдавались в аренду в рамках послевоенного бума проектов в области компьютерных наук, финансируемых многими университетами и корпорациями. Тьюринг участвовал в одном таком проекте в Манчестере, а другой финансировался лондонским Биркбек-колледжем. Но даже если проект Биркбек-колледжа и позаимствовал «бомбу» из бункера ЦПС и затем отправил ее в ремонтную лабораторию, все же, по всей вероятности, ее не использовали во время секретной непротокольной встречи дешифровщиков из Блетчли-Парка, пытавшихся поймать предателя накануне королевской свадьбы! И все же… Если бы у гениальных бывших сотрудников БП возникла острая потребность тряхнуть стариной и применить свои навыки в послевоенные годы, не сомневаюсь, что все бы осталось в строжайшей тайне.

Блетчли-Парк наконец-то получил признание за свои достижения во время Второй мировой; его двери распахнулись для посетителей, и вещи, о которых в 1941 году не смели даже перешептываться, теперь открыто обсуждаются в официальном Твиттере БП @bletchleypark. Но означает ли это, что БП и те, кто там работал, поделились всеми своими секретами? Ничего подобного. Вне всякого сомнения, некоторые унесли с собой в могилу самые разные истории – о взломанных шифрах, о неофициальных сборищах, о замятых предательствах…

Я от души благодарна людям, которые помогали мне собирать материал и писать «Код розы». Моей маме Келли, первой читательнице и бесценному критику этой книги. Моему мужу, служившему во флоте с товарищами, которые работали в тех же сферах, что и женщины Блетчли-Парка; он помог мне достоверно изобразить тяготы и переживания такой работы, как и ее последствия для персонала. Моим замечательным партнерам-критикам Стефани Дрей, Анне Феррелл, Лии Нолан, Софи Перино и Стефани Торнтон, чьи комментарии помогли мне обтесать неуклюжую поначалу рукопись, – что бы я без вас делала! Моей коллеге по историческим романам Меган Мастерсон, которая придумала название для томика военных стихов Фрэнсиса Грея. Моему агенту Кевану Лайону и редактору Тессе Вудворд, которые поддерживали эту книгу на каждом этапе. Но превыше всего я чрезвычайно благодарна Керри Ховард, которая, как специалист по истории Блетчли-Парка и писательница, проверила на соответствие фактам каждую страницу рукописи и спасла меня, отметив исторические ошибки до того, как книга ушла в печать. Если после ее кропотливой работы и остались какие-то несоответствия действительности, это уже полностью моя вина.

Благодаря историкам, экспертам и неутомимым работникам фонда Блетчли-Парка наследие БП сохраняется сегодня в бесчисленных подкастах, статьях и научно-популярных книгах, посвященных не только проделанной там работе, но и ветеранам Парка. Пожертвования, гранты и неустанный труд ученых и волонтеров превратили Блетчли-Парк в великолепную достопримечательность, открытую для посещения. Если можете туда съездить, настоятельно это рекомендую: особняк, сады и уцелевшие корпуса позволяют поистине погрузиться в прошлое. Да и другие места, упомянутые в этой книге, достойны внимания экскурсантов. Кезик, где проводят медовый месяц Маб и Фрэнсис, прекрасен в хорошую погоду, а с утеса над Дервентуотером открывается потрясающая панорама Озерного края. В сегодняшнем Лондоне история и современность сочетаются ошеломительным образом, однако теперь город выглядит совсем иначе, нежели в войну, когда дороги были испещрены воронками от бомб, а окна наглухо закрыты черными шторами. «Вирасвами», где состоялось первое свидание Маб и Фрэнсиса, по-прежнему открыт, это старейший в Великобритании индийский ресторан. Ковентри был восстановлен из руин, хотя собор так и стоит без крыши в память о едва не уничтожившем его налете. В великолепном Йорке множество исторических достопримечательностей; обязательно загляните в чайную «У Бетти», где по сей день подают непревзойденный чай со сконами и топлеными сливками.

Блетчли-Парк

Британская «бомба»

«Энигма»

Примечания

1

Tatler – основанный в 1901 году британский журнал о моде и высшем свете. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В Великобритании отмечают День победы в Европе (8 мая) и День победы над Японией (15 августа). Хотя днем окончания Второй мировой войны считается последняя дата, в 1945 году главные празднества были приурочены именно к победе в Европе.

3

Мейфэр – фешенебельный район в центре Лондона.

4

Скон – вид сдобной булочки, традиционно подается с маслом и джемом к чаю.

5

Метод полиалфавитного шифрования текста с использованием ключевого слова. Его изобретение приписывают французскому дипломату и криптографу Блезу де Виженеру (1523–1596).

6

Первая половина названия лечебницы Клокуэлл переводится как «часы».

7

Перевод Г. Островской.

8

180 см.

9

The Bystander – британский еженедельный журнал, выходивший с 1903 по 1940 год.

10

Дебютантка – здесь: девушка из аристократической семьи, вышедшая в свет и представленная при дворе.

11

Достопочтенная – титул дочери британского виконта или барона.

12

На скачках в Аскоте светские дамы традиционно демонстрируют наряды и экстравагантные шляпы.

13

Эдуард Молинё (1891–1974) – британский модельер, основатель одноименного модного дома.

14

Перевод Б. Пастернака.

15

Шордич – рабочий район в лондонском Ист-Энде.

16

Цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Ричард Второй» (пер. А. И. Курошевой).

17

«Кларидж» – фешенебельный отель в центре Лондона.

18

Anything Goes – песня Коула Портера, написанная в 1934 году для одноименного мюзикла.

19

Измененная цитата из пьесы Шекспира «Генрих V» (пер. Е. Бируковой).

20

Англия навсегда, мой принц (нем.).

21

В мае-июне 1940 года войска союзников были заблокированы силами противника во французском порту Дюнкерк. Ценой невероятных усилий большую часть войск удалось переправить морем в Англию, но многие солдаты погибли или попали в плен. Немцы также захватили множество орудий и боеприпасов.

22

Торнфилд-Холл – название поместья из романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр»; Мэндерли – поместье из романа «Ребекка» Дафны дю Морье.

23

Уоппинг – район в лондонском Ист-Энде, в описываемую эпоху сосредоточенный вокруг набережной и доков и потому считавшийся злачным.

24

Женский Институт – сеть общественных женских организаций в Великобритании, занимающихся в основном благотворительностью и культурными мероприятиями.

25

Перевод М. А. Дьяконова.

26

Верхненемецкий (Hochdeutch) – сейчас литературный немецкий язык.

27

Адмиралтейство (Admiralty) – до 1964 года военно-морское ведомство Великобритании.

28

Ньюнэм, Гиртон – женские колледжи в Кембриджском университете.

29

Искаженная цитата из поэмы Альфреда Теннисона «Сон о прекрасных женщинах».

30

Английский поэт XVI века Эдмунд Спенсер, автор поэмы «Королева фей».

31

Второзаконие, 21:18; 20 (искаж.).

32

В целях противовоздушного затемнения в военные годы предписывалось прикрывать все фары и ручные фонарики своеобразными «жалюзи», которые пропускали лишь узкие полоски света, направленные вниз. В результате сильно выросло число дорожных происшествий.

33

Бонд-стрит – улица в центре Лондона, известная роскошными магазинами одежды, обуви и ювелирных украшений.

34

Михей, 7:6.

35

Телеграмма Циммермана – телеграмма, посланная министром иностранных дел Германии германскому послу в США 17 января 1917 г. Расшифрованная британской разведкой телеграмма была передана американским властям и использована президентом США Томасом Вудро Вильсоном для обоснования объявления войны Германии.

36

«Принципы математики» (лат.) – трехтомный труд по логике и философии математики Альфреда Норта Уайтхеда и Бертрана Рассела, опубликованный в 1910–1913 гг.

37

Кен Джонсон («Snakehips») (1914–1941) – популярный в середине 1930-х – начале 1940-х американский джазмен, лидер джазового оркестра, певец и танцор. Описанная сцена достоверно воссоздает обстоятельства его гибели при попадании авиабомбы в лондонский клуб «Кафе де Пари» 8 марта 1941 года.

38

Oh, Johnny, Oh, Johnny, Oh! – популярная американская песня 1917 года на стихи Эда Роуза и музыку Эйба Олмана.

39

Сестры Эндрюс – популярное в 1930—1940-х американское вокальное трио.

40

Агнец Божий (лат.).

41

«Овалтин» – витаминизированный растворимый напиток на основе яичного порошка и солода. Обычно его размешивали с горячим молоком. В 1930–1940-х считалось, что он восстанавливает силы, но впоследствии его стали рекламировать как успокаивающий напиток перед сном. В наши дни особенно распространен вариант с шоколадным вкусом.

42

Enigma означает «загадка» на нескольких европейских языках, включая английский.

43

Лорд Вултон – министр продовольствия Великобритании в 1940–1943 годах. Названный в его честь пирог (корочка из теста или картофельного пюре, начинка из любых доступных овощей) англичане с облегчением забыли, как только закончился послевоенный дефицит.

44

Бэйквеллский пирог – открытый сладкий пирог из песочного теста с прослойкой из малинового джема и миндально-яичной заливкой.

45

«Новый стиль» женской одежды Кристиана Диора, появившийся в 1947 году, отличался женственными силуэтами, очень пышными юбками, изящными шляпками. Во время войны в Великобритании жестко регламентировались фасоны новых женских платьев. Разработанные государством утилитарные модели предполагали простой прямой крой и лишь функциональную фурнитуру.

46

«Сослать в Ковентри» – английская идиома, означающая «бойкотировать», «подвергнуть остракизму».

47

Вероника Лейк (1922–1973) – знаменитая в 1940-х годах американская киноактриса. Свои волнистые белокурые волосы зачесывала на косой пробор с прядью, спадавшей на один глаз.

48

Во время войны лук числился среди наиболее дефицитных товаров в Великобритании: в британском влажном климате его хлопотно выращивать, и раньше его в основном привозили из Франции.

49

«Огород победы» – в годы Второй мировой правительство призвало британцев отказаться от газонов и лужаек и разбить где только можно огороды для выращивания дефицитных в то время овощей. Огороды были разбиты даже в лондонских парках.

50

«Бутс» (Boots) – название британской сети аптек.

51

Эта эпиграмма Дилли Нокса была адресована итальянскому диктатору Бенито Муссолини.

52

Tuxedo Junction – хит 1940 года из репертуара оркестра Гленна Миллера.

53

In the Mood – фокстрот, ставший популярным в исполнении оркестра Гленна Миллера (1939).

54

Moonlight Serenade – популярная баллада в ритме свинга на музыку Гленна Миллера (1939).

55

«Лайзол» – дезинфицирующее средство.

56

Прозвище, которое дали Сталину американцы, сократив английский вариант его имени (Джозеф).

57

Книга Левит, 19:29.

58

По правилам английской орфографии название чайной должно было выглядеть как Betty’s. Причина такого написания неизвестна.

59

«Маленькая принцесса» – роман Фрэнсис Бернетт (1905).

60

Адмирал Карл Дёниц командовал подводным флотом Германии в 1939–1943 гг.

61

Так называемые синоптические журналы (нем. Wetterkurzschlüssel), которые имелись на каждой немецкой подводной лодке, на самом деле были кодировочными книгами. Исходя из заданных в них настроек и ключей радисты субмарин зашифровывали при помощи флотской «Энигмы» донесения о погодных условиях в своей зоне и передавали их на берег.

62

Роттен-роу – предназначенная для верховой езды и конного транспорта немощеная дорога в Гайд-парке. В период Второй мировой войны еще оставалась популярной у светских наездников и наездниц.

63

Строки из «Оды на раздевание возлюбленной» Джона Донна (пер. Г. М. Кружкова).

64

I’m Always Chasing Rainbows (1917) – популярная песня из репертуара мюзик-холлов на стихи Джозефа Маккарти. Мелодия основана на Фантазии-экспромте Фредерика Шопена.

65

Майор Блетчли – один из персонажей романа Агаты Кристи «Н или М?», который вышел в 1941 году. Выбор имени и то, что по сюжету герои охотятся за засевшими в британской контрразведке немецкими шпионами, возбудило подозрения властей, которые опасались, что Кристи каким-то образом в курсе происходящего в БП. В итоге выяснилось, что малоприятный персонаж получил свое имя в память о еще довоенном инциденте, когда писательница на несколько часов застряла на этой провинциальной станции.

66

Крючок, сделанный из проволочной вешалки для одежды, часто служил инструментом для самодельных или подпольных абортов.

67

В 1930-х годах ночное лазанье по крышам зданий стало популярным занятием у кембриджских студентов, особенно после выхода книги «Ночные альпинисты Кембриджа».

68

Строка из Сонета 73 Уильяма Шекспира. Перевод И. З. Фрадкина.

69

Could You Please Oblige Us with a Bren Gun? – шуточная песня Ноэля Коварда (1941).

70

Операция «Факел» (Operation Torch) – высадка союзных войск в Северной Африке (на территории современных Алжира, Марокко, Туниса) в ноябре 1942 года. 13 мая 1943 года войска гитлеровской коалиции в Африке капитулировали.

71

Немецкая субмарина U-559 была захвачена британским флотом 30 октября 1942 года. Спасавшимся с нее немецким морякам было приказано оставить все на борту, и таким образом самым ценным трофеем британцев оказался найденный журнал с настройками ключа «Энигмы» для подводных лодок.

72

Орден Святых Михаила и Георгия – британский рыцарский орден. Используется для награждения лиц, оказавших стране важные услуги, связанные с Содружеством наций или иностранными государствами.

73

Начало стихотворения А. Э. Хаусмана «О, вишня». Перевод В. Широкова.

74

Дерьмо (нем.).

75

Намек на строчку из трагедии У. Шекспира «Король Лир»: «…чтоб знала, что острей зубов змеиных / Неблагодарность детища!» (перевод Т. Щепкиной-Куперник).

76

Прозвище бомбардировщиков «Юнкерс Ю-87», которое они получили за громкий рев моторов.

77

В те времена в Великобритании еще не ввели в употребление пододеяльники.

78

«Щенок» (англ.). Все суда определенного класса (категории) получали названия по букве, обозначавшей этот класс.

79

Георг II (1890–1947), король Греции, находился в изгнании с 1924 по 1935 и с 1941 по 1946 год.

80

Принцесса Марина Греческая и Датская (1906–1968), герцогиня Кентская, двоюродная сестра принца Филиппа Греческого и Датского и тетка принцессы Елизаветы.

81

Принц Альберт Саксен-Кобург-Готский (1819–1861) – супруг и консорт королевы Виктории.

82

Любовь втроем (фр.).

83

Цитата из пьесы У. Шекспира «Генрих V» (перевод Е. Бируковой).

84

Береговая батарея Маркуф дважды отбивала атаку американцев – 7 и 8 июня 1944 года.

85

Позывной офицера германского ВМФ, вероятно, базировавшегося в нормандском порту Сен-Ва-ла-Уг.

86

Chattanooga Choo Choo – получившая популярность в исполнении оркестра Гленна Миллера песня на стихи Мака Гордона и музыку Гарри Уоррена (1941).

87

По британской традиции у невесты на свадьбе должно быть при себе что-то белое, что-то голубое, что-то новое и что-то взятое взаймы (необязательно предметы одежды).

Content

Кейт Куинн
Код Розы

Предисловие

Пролог

Восемь лет назад. Декабрь 1939 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

До королевской свадьбы двенадцать дней. 8 ноября 1947 года

Глава 5

Семь лет назад. Июнь 1940 года

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

До королевской свадьбы одиннадцать дней. 9 ноября 1947 года

Глава 14

Шесть лет назад. Март 1941 года

Глава 15

Глава 16

Глава 17

До королевской свадьбы одиннадцать дней. 9 ноября 1947 года

Глава 18

Шесть лет назад. Апрель 1941 года

Глава 19

Глава 20

Глава 21

До королевской свадьбы одиннадцать дней. 9 ноября 1947 года

Глава 22

Шесть лет назад. Май 1941 года

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

До королевской свадьбы десять дней. 10 ноября 1947 года

Глава 30

Пять лет назад. Февраль 1942 года

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

До королевской свадьбы десять дней. 10 ноября 1947 года

Глава 39

Пять лет назад. Июнь 1942 года

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

До королевской свадьбы десять дней. 10 ноября 1947 года

Глава 50

Четыре года назад. Октябрь 1943 года

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

До королевской свадьбы девять дней. 11 ноября 1947 года

Глава 59

Три года назад. Май 1944 года

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

До королевской свадьбы девять дней. 11 ноября 1947 года

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

До королевской свадьбы шесть дней. 14 ноября 1947 года

Глава 77

До королевской свадьбы пять дней. 15 ноября 1947 года

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Эпилог

От автора

Примечания