Левит Ирина Семеновна

Полное собрание заблуждений

Полное собрание заблуждений

«Военные приключения»@ является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство „Вече“.

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

Составитель серии В. И. Пищенко

© Левит И.С., 2022

© ООО „Издательство „Вече“, 2022

ГЛАВА 1

— Когда-нибудь я сошью себе здесь костюм, — сказал коренастый блондин, скользнув взглядом по вывеске "Салон мод Вениамина Феклистова".

— Зачем? — равнодушно отозвался высокий шатен, пробороздив глазами тонированные окна первого этажа, над которыми размещалась вывеска.

— Хочу, — привел веский аргумент блондин.

— Хоти, — разрешил шатен.

Они шли по тротуару вдоль фасада нового, выстроенного года полтора назад дома, чьи песочного цвета стены очень тонко гармонировали с темно-золотистой тонировкой окон. Тот, кто оформлял салон мод, демонстрировал хороший вкус, что вполне мог оценить блондин, но что было глубоко безразлично шатену.

— Интересно, а сколько стоит сшить здесь костюм? — озадачился блондин, расправив воротник своей замшевой куртки, явно купленной не на барахолке.

— Всяко меньше тех денег, которые ты получишь, — оценил шатен, засовывая руки в карманы ветровки, наверняка приобретенной на каком-нибудь "развале".

— Это уж точно, — ухмыльнулся блондин.

— Но если ты будешь думать не о деле, а о тряпках, то тебе лучше сразу пойти и купить себе тапки. Причем белые и одноразовые, — посоветовал шатен.

— Типун тебе на язык!

— Уж лучше типун на языке, чем пуля в башке.

— Ты это брось, про пулю-то… Мы так не договаривались, — пробурчал блондин.

— Мы договаривались дело чисто сделать, — процедил шатен.

Двое мужчин не спеша дошли до угла дома и свернули во двор. Это был достаточно ухоженный двор, но его портила одна деталь — расположенная рядом стройплощадка, обнесенная, правда, металлической сеткой. На стройплощадке сновали темно-синие робы, увенчанные сверху оранжевыми касками, — вот именно робы, а не конкретные люди, которые совершенно терялись в этом безликом одеянии.

— Умно придумано, — оценил блондин, глядя сквозь сетку. — Эти муравьи в робах — почти что пустое место. Их здесь каждый день видят, пусть не в самом дворе, так рядом.

— Однако могут возникнуть сложности, — проявил скепсис шатен. — У нас, конечно, есть подробный план, но всякие там планы — это бумажки, а в действительности могут возникнуть таракашки. — Он немного подумал и добавил: — Ладно, подстрахуемся малость. Главное, чтобы с девчонкой не обломилось.

— Брось ты! — успокоил блондин. — Всё ведь рассчитано, обломиться ничего не должно, и с девчонкой тоже. За такие деньги наш риск, можно сказать, почти никакой.

— Да, деньги хорошие, — согласился шатен, подумав, что наконец-то купит себе новую машину.

— Ещё какие хорошие! — вдохновился блондин, представив себя в новом костюме от Феклистова.

ГЛАВА 2

"Полное собрание откровений на нашем радио", — раздалось из кухни, и Рита Еланцева, переступив порог дома, первым делом подумала, что откровений на сегодня ей, пожалуй, достаточно.

— Буду с вами откровенен. У нас очень много желающих, целая стопка заявок…

Заместитель председателя оргкомитета Всероссийского фестиваля моды зашелестел в телефонной трубке бумагами, предлагая, судя по всему, на слух оценить, насколько же этих самых заявок много. Звук, доносящийся за тысячи километров из Москвы, был столь явственен, что Рите показалось, будто бумагами трясут прямо около её уха.

— Однако же, — на сей раз "зашелестел" голосом фестивальный начальник, — мы получили весьма авторитетные рекомендации по поводу Вениамина Феклистова и, не считая возможным их проигнорировать, включили в показ семь его моделей. Поверьте, некоторых мы ограничили всего двумя моделями.

"Вот жук столичный. Волну нагоняет! — усмехнулась про себя Рита. — А то, что мы заплатили за показ именно семи моделей, вроде как не в счёт".

Хотя, если же опять откровенно, фестиваль того стоил. Он проводился первый раз, и это был серьезный шанс показать, что и в Сибири есть талантливые модельеры. Конечно, хорошие рекомендации, которые на столичном уровне действительно получил Веня Феклистов, оказались весьма и весьма кстати, но рекомендации — рекомендациями, а конкретный показ — это уже совсем другое дело. Ради этого стоило постараться и ради этого стоило потратиться. А то, что зампредседателя оргкомитета решил изобразить из себя эдакого благодетеля, так это на здоровье. Как говорится, мы люди гордые, но в меру.

Гораздо более сложные чувства вызвал разговор с Клавдией Ольховниковой. К общению с ней Рита совсем не была готова — по той простой причине, что всякое общение меж ними давно закончилось, а если волею обстоятельств и возникало, то не сулило ничего приятного.

— Привет, Маргарита. — Даже здоровалась Ольхов-никова так, словно пыталась укусить.

— Привет, Клавдия, — откликнулась Рита холодно.

— Я знаю, вы с Вениамином собираетесь на фестиваль. Так вот я тоже собираюсь и скажу тебе откровенно: не надейтесь найти каких-нибудь крутых покровителей, которые вам помогут меня уделать. Ничего не выйдет, я тоже в этом бизнесе не первый день. А что касается талантов… — В телефоне раздалось кошачье фырканье. — То тут и так все ясно.

Для Клавдии, разумеется, было ясно, что талант — она и только она. Но для Риты, опять же если откровенно, ясно было другое: в Новосибирске работают два модельера, достойных друг друга, — Феклистов и Ольховникова. Некогда однокурсники по институту легкой промышленности, а ныне стойкие недруги.

— Мамуля, я дома! — перекрикивая радио с его полным собранием откровений, сообщила из кухни Галка.

— А я с продуктами! — отозвалась Рита, подумав, что дочь в очередной раз устроит нагоняй за тяжеленные пакеты.

— Ну и зачем ты опять притащила на себе тонну жратвы? — Галка вышла в прихожую и недовольно уставилась на пакеты.

— А ты когда-нибудь перестанешь критиковать мать? — немедленно отреагировала Рита, прекрасно зная, что не перестанет никогда.

Рите было двадцать, когда родилась Галка. И Рите было столько же лет, сколько сейчас Галке, то есть двадцать три, когда дочь начала критиковать мать. Как только научилась говорить довольно сносно, так и принялась — не зло, но уверенно, с полным осознанием, что по делу. И не собиралась нарушать традицию.

— Не перестану, потому что ты это заслуживаешь, — немедленно подтвердила незыблемость традиции дочь. — И вообще я уже приготовила ужин. Звонил Веник, сказал, что придет на ужин. И затребовал курицу по своему любимому рецепту — на противне под майонезом, с кетчупом, сыром и зеленью. Простенько, но вкусненько.

— Перестань называть его Веником! — изобразила строгость Рита.

— А тебе хочется, чтобы я его звала, как ты, — Веничком? Более ласково?

— Он тебе всё-таки в отцы годится.

— Я готова звать его папой! — хихикнула Галка. — И одновременно сыночком! Потому что Веник у нас существо тонкое, чувствительное, нуждается в заботе и опеке. Чем ты, мамуля, и занимаешься постоянно. И чем предстоит заниматься мне. По наследству.

— Он для меня самый дорогой человек. После тебя, конечно, — уточнила Рита.

— Одновременно со мной, — уточнила, в свою очередь, дочь. — Но я не ревную. Как писал Сент-Экзюпери, мы в ответе за тех, кого приручили.

Рита никого специально не приручала. И Веню — тоже. Но так получилось.

…В академии легкой промышленности вообще с парнями было напряженно, а уж на факультете технологии швейных изделий и вовсе плохо. На всем первом курсе — лишь двое представителей сильного пола: замухрышистый, туповатый Коля Поляков и высокий блондинистый красавчик Веня Феклистов.

Вообще-то Веня появился только во втором семестре — после годового академического отпуска "по семейным обстоятельствам". Что это были за обстоятельства, никто не знал да особо и не интересовался. Заинтересовались самим Веней. И во многом потому, что он напрочь выпадал из модного (а потому банального) образа брутального парня или знойного мачо. Высокий, стройный, голубоглазый, со светлыми волнистыми волосами Феклистов имел вид романтический, поэтический, возвышенный. Он и говорил, словно стихи читал, — от тихой лирики до яростной патетики, в зависимости от обстоятельств, но всегда с глубоким чувством.

Многие девушки косились на красавчика, однако тот вёл себя, как прирожденный дипломат: обласкивал вниманием всех скопом и не отдавал предпочтения никому конкретному. Более того, если кто-то начинал проявлять особую активность, Веня становился печальным и замыкался.

Уже ко второму курсу выяснилось, что Феклисов обладает богатейшей фантазией по части придумывания новых фасонов, охотно раздаривая свои эскизы не только сокурсницам, но и некоторым преподавательницам. А к концу второго курса никем не охмуренный Феклистов превратился во всеобщую подружку, с которой делились девичьими тайнами, у которой плакали на груди и которая всегда давала весьма дельные советы по части общения с мужским полом.

Поначалу Рита Еланцева тоже весьма заинтересованно поглядывала на Веню, но быстро перевела взгляд в сторону студента технического университета Лёшу Зотова, за которого вышла замуж в девятнадцать лет, совершенно не предполагая, что через семь лет Лёша променяет её на питерскую владелицу ресторана. Именно в период предсвадебной суеты Рита и сдружилась с Веней по-настоящему.

Но началось всё с неприятного. Впервые Лёша был представлен обществу на факультетском вечере и вызвал, в общем-то, положительную реакцию. Девчонки жениха в целом одобрили, за исключением Клавдии Ольховниковой, которая скривила губы и заявила, дескать, у парня нет породы.

— Он собака, что ли? — вступился Веня.

— Человек со вкусом дворнягу в дом не приведёт, а уж мужа беспородного тем паче! — отрезала Клавдия.

Рита недолюбливала Клавдию, а в Лёшу была сильно влюблена, и потому слова Ольховниковой восприняла как очередное ехидство, не стоящее серьезного внимания. Веня, однако, отреагировал иначе. К тому времени у него с Клавдией ещё не возникла особая напряженка, но Феклистов её породил, причем на годы вперед. Со свойственной ему эмоциональностью Веня разъяснил, что Ольховникова просто завистница, её от чужих удач жаба давит, а от истинной любви и вовсе наизнанку выворачивает, потому как саму Клавдию любить совершенно невозможно. В ответ была произнесена не менее горячая тирада, и всё закончилось грандиозной ссорой, потушить которую смогло лишь одно: вцепившись одной рукой в локоть жениха, а другой — заступника, Рита спешно покинула поле боя. Однако в самом конце Веня все же успел выпустить последнюю пулю, обозвав обидчицу Клавкой-мерзавкой.

Не догуляв положенное, троица отправилась к Рите домой, где и организовала свой маленький, но полный приятных впечатлений вечер. Раздухоренный Веня преисполнился творческим вдохновением и нарисовал Рите роскошный свадебный наряд, который впоследствии не менее шикарно был воплощен в реальность мамой Феклистова, профессиональной швеей.

Вообще-то свидетельницей на свадьбу Рита планировала свою школьную подружку Инку, которая училась на художницу в Москве. Но Инка прибыть не смогла, и Рита позвала Веню, к которому слово "подружка" приклеилось столь же прочно, как к Ольховниковой — Клавка-мерзавка.

Феклистов действительно превратился в верную подружку, которая удивительно быстро вписалась в Ритину жизнь и осталась там навсегда, потеснив всех прочих подруг, в том числе и Инку. Но именно Инка и внесла ясность.

— Скажи, — поинтересовалась она, — Веня с кем-нибудь романы крутит?

— Понятия не имею. Я вроде всё про него знаю, а тут — просто чёрная дыра. Девчонки его пытаются охмурить, а он сразу в сторону. Я пару раз постаралась у него выведать, так он сразу пресекал, причем становился очень грустным. Честно говоря, я подозреваю, что он… ну, в общем, импотент. И страшно боится, что кто-то прознает.

— Импотент? — Инка покачала головой. — Он несчастный муж.

— Муж?! — изумилась Рита.

— Вот знаешь, кто — "соломенная вдова"? Так вот он — "соломенный вдовец". Жена у него есть, Надежда. Они друг друга еще со школы любили. И сразу после школы поженились, Надежда уже ребенка ждала. Ну вроде всё было замечательно, и беременность без осложнений, а только роды оказались очень тяжелыми. В общем, умер ребенок. А у Надежды голову снесло. Сначала думали, постродовой психоз, бывает, пройдёт, Вениамин даже академотпуск взял, чтобы жену выхаживать. А ей было всё хуже. Предлагали в больницу, но он наотрез. Пока чуть до беды не дошло — она в припадке мать Вени тяжелой табуреткой по голове огрела. Хорошо, та увернуться успела, по касательной получила. Но стало ясно: Надежда почти ничего не соображает, к тому же агрессивная. В общем, положили её в психиатрическую. В отделение для буйных, которым моя тётя Тамара заведует. От неё-то я и узнала. Ну да, тётя не имеет права болтать о пациентах! — неожиданно встала в позу Инка. — Но она правильно сделала, что мне сказала! Я ведь ей о твоем Феклистове целую песню спела, сама на него глаз положила, вот тётя и просветила: дескать, угомонись, у него такая проблема, причем он с женой не разводится, минимум раз в неделю навещает, хотя та ничего не соображает.

— Я заметила, что ты на Веню глаз положила, — сказала Рита. — И вообще-то обрадовалась…

— А я думала, ты в курсе Вениной ситуации. И когда обо всём от тёти узнала, даже на тебя обиделась, — призналась Инка. — Типа, чего ж ты меня не предупредила?

Рита никогда не любила недомолвок, ей с трудом удавалось улавливать всякие подтексты, она предпочитала, чтобы ей дали крепкий щелбан в лоб, нежели тихонько ущипнули где-то сзади, а потому она преисполнилась решимости и отправилась выяснять все до конца к самому Феклистову.

— Всё правда, — горестно признался он. — Я просто не хотел никому ничего объяснять. Даже тебе. У Наденьки шансов нет, да она меня почти и не узнает, а я нормальный мужчина, по идее должен как-то нормально жить, но… Я Наденьку по-прежнему люблю, И ничего не могу с собой поделать. И ни на одну женщину не могу посмотреть вот так… как мужчина. Ни к одной не тянет… совсем… Это, видимо, потому, что я не совсем нормальный всё-таки мужчина. Тряпками занимаюсь и сам — тряпка.

Надежда умерла через месяц после того, как Рита и Веня окончили вуз. Умерла тихо, во сне. Веня несколько дней не просыхал от слез. А потом повесил на самое видное место её большую фотографию, которую никогда не снимал и по поводу которой всегда спокойно говорил женщинам, появлявшимся в его жизни: "Это моя любимая покойная жена". Другая жена у него так и не появилась. А семья образовалась. И это были Рита и ее дочка Галя.

— Между прочим, — сказала Рита дочери, — когда мы с твоим отцом развелись, тебе было всего шесть лет. И в первый класс тебя повели мы с Веней…

— …который, по сути, и заменил мне отца, который со мной вошкался-тетешкался и любит как родную дочь, — немедленно отреагировала Галка. — Мамуля, я все это помню, знаю и обожаю Веника.

— Перестань называть его Веником, — в тысячный раз предупредила Рита и принялась резать помидоры с огурцами, взрощенные, естественно, в парнике, но все равно пахнущие свежестью и летом.

До официального лета оставались две недели, но в последние три дня погода словно сказилась — дул нетипичный для Новосибирска северный ветер, который принес похолодание и мелкий, совершенно осенний дождик. Серые набухшие тучи лениво передвигались по небу, то наползая на солнце, то позволяя ему вонзиться лучами в жаждущую тепла землю, время от времени роняли похожие на острые иголки слезы, затем замирали и вновь принимались капризно плакать.

Феклистов, похоже, ушел из дома в момент короткого небесного просветления, не удосужившись узнать сводку погоды, и теперь явился к Еланцевым в светлых брюках и светлых штиблетах. Светлыми, впрочем, они были с утра, а теперь напоминали нечто с темным бесформенным орнаментом.

— Девули! Это какой-то кошмар! — Веня поддернул светлый плащ с грязным подолом, демонстрируя полное безобразие, в которое превратился его эффектный прикид.

— А ты зачем в такую погоду вырядился, словно плантатор? — совершенно бесцеремонно подколола Галка.

— А при чем здесь плантатор?

— При том, что они живут в жаре и любят рядиться в светлые одежды.

— Но когда я уходил, было солнечно, — принялся оправдываться только что жаждавший участия Веня.

— А когда ты прошел триста метров, полил дождь?

— Откуда ты знаешь?

— Веник! — покачала головой Галка и принялась стаскивать с Феклистова плащ. — Уже три дня стоит поганая погода, а ты все время надеешься, что к тебе она будет благосклонна.

— Перестань его пилить, — вмешалась Рита. — А ты, Веничек, иди в ванную, снимай брюки, пусть маленько подсохнут, потом их тебе постараюсь почистить.

— Вот, учись, Галюсик, твоя мама — добрая женщина. А ты мне только нотации читаешь. — Надул губы Веня, надевая свои персональные тапки, которые, периодически сменяя друг друга, годами хранились в доме Еланцевых.

Феклистов нарисовался в кухне через несколько минут, уже без костюма, но зато в красивом темно-синем шелковом халате — тоже исключительно персональном, оставленном год назад, когда Веня в течение двух месяцев жил у Еланцевых, пережидая ремонт в собственной квартире.

— Кстати, когда я сидел у себя в кабинете, именно дождь навеял мне одну идею, — сообщил Феклистов, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. Он вообще любил свои идеи и мысли проговаривать вслух, разумеется, не первому встречному, но близким людям, кому мог доверить эти самые идеи и мысли, а если близких рядом не находилось, то беседовал с самим собой. Слушая звук собственного голоса, он как бы лучше улавливал смысл самих слов. На сей раз надежные слушатели были рядышком, что Веню изрядно вдохновляло. — Представьте, девули, эдакое соединение делового костюма с вечерним туалетом… У меня почти нарисовался эскиз, не хватало одной детали… совершенно особенной детали… — Он мечтательно устремил васильковые глаза в нависшее за окном серое небо и мгновенно рассердился: — Так нет же, сбили с мысли! В самый неподходящий момент!

— Кто это тебя так обидел? — хмыкнула далекая от творческих фантазий Галка и положила на Венину тарелку куриное филе, примостив сбоку горку салата.

— Хмырь какой-то! Оборванец! — Веня вонзил в курицу вилку. — Сижу в своем кабинете, смотрю на дождь за окном, творю… И тут заходит наш охранник и говорит, что явился мужик с соседней стройки. Вид жуткий! Какая-то немыслимая роба, вся грязная, капюшон, как палатка, на голову наброшен, а под капюшоном физиономия тоже какая-то прокопченная. Они, видите ли, у себя на стройке то ли кабель тянут, то ли что-то с электричеством делают, и он явился проверить наши розетки, потому что из-за этих розеток или из-за их количества у нас может что-то случиться с этим самым электричеством. Тебя нет, я ничего в таких вещах не понимаю, он в своей жуткой робе, но, не приведи господи, вдруг у нас действительно что-то случится!

— Так он посмотрел? — Рита тоже ничего в электричестве особо не смыслила, а угроза остаться без важнейшего признака цивилизации под выходные ее сильно волновала.

— Я отправил с ним охранника. Охранник потом пришел и доложил, что хмырь со стройки заглянул во все комнаты, и вроде всё в порядке. Но из-за этого типа я потерял мысль. У меня в голове крутилась какая-то деталь, необходимая для костюма, а этот тип её, как бритвой, срезал.

— И ты эту деталь так и не нашел? — проявила участие Рита.

— Так ведь не дали! — Веня взмахнул тонкими аристократичными кистями рук, словно отбиваясь от стаи ворон. — Хмырь ушел, так заявился Свят! Представляете, я ведь ему всё сказал! Так нет же! Он мне закатил очередную сцену!

— Н-да… — почти хором отреагировали мать с дочерью.

Святослав Анциферов считался одним из самых модных и самых дорогих в городе парикмахеров. Хотя не дай бог его было назвать парикмахером — только стилистом, и никак иначе! Стилиста с модельером связывали весьма своеобразные отношения. Вот уже два года у Вени был роман с сестрой Свята — Валерией, успевшей к тридцати годам дважды побывать замужем и многократно сменить сферы своих увлечений. В данный момент она (по собственному определению) занималась авангардной флористикой. Что сие означает, объяснить Валерия не могла да и показать толком не умела. Поначалу это был необременительный роман — как и все романы Феклистова, который никому не клялся в любви, не звал замуж, ничего не обещал, однако умудрялся свои любовные истории складывать интеллигентно, элегантно, с полным почтением к даме.

Между тем в последние полгода Веня начал томиться. Не то, чтобы он положил глаз на другую женщину, просто этот глаз всё чаще стал замечать недостатки любовницы: жеманность, капризность, хитрость и, что особо раздражало деликатного в интимных вопросах Феклистова, — стремление по любому поводу впутывать в отношения двоих третьего, а именно брата Святослава, который с азартом профессиональной сплетницы и богемной истеричностью повсюду совал нос.

Три недели назад Феклистов решить порвать отношения. Сделал это деликатно, но довольно решительно. И вот тут началось! Не Валерия, а именно Святослав принялся звонить, подлавливать Веню дома, а дней десять назад вообще явился в салон, где учинил самый настоящий скандал. Без швыряния предметами и драки, разумеется, но с истеричными визгами. Истерик и визгов в респектабельном салоне быть не могло по определению, и директор салона Рита, к которой прибежала со справедливыми жалобами администратор Жанна, вынуждена была вмешаться в действо. Рита терпеть не могла никаких разборок, но бизнес приучил, а самое главное научил: все, что способно причинить ущерб делу, должно решительно устраняться. Рита никогда не была физически сильной женщиной, однако невысокого, изящного Свята сгребла в охапку и, словно увядшую травинку, вышвырнула за порог. Наблюдая процесс вышвыривания, охранник вытаращил глаза, а Веня разве что не прослезился от благодарности. С того дня Анциферов как в воду канул, однако оказалось, всё же всплыл.

— Так этот заботливый братец снова шумел в салоне? — уточнила Рита, прикинув: Свят вызнал, что ее нет в офисе, или ему просто повезло?

— Нет-нет! — тут же принялся оправдываться Феклистов, будто негаданное появление Анциферова было его персональной виной. — Но он снова пытал меня по поводу Валерии, высказывал претензии… Хотя я не понимаю, чего он лезет не в своё дело и почему я именно с ним должен объясняться… Тем более что вчера я ему в очередной раз всё сказал.

— Вчера?! — удивились женщины.

— Ну да. Он в очередной раз звонил! Причем меня окончательно обозлил! — с вызовом произнес обычно незлобивый Веня. — Заявил, дескать, теперь не будет, как прежде, рекомендовать наш салон своим клиентам. Представляете?! Можно подумать, без него мы бы просто пропали! Совершеннейшая наглость!

— Это точно! — поддержала Галка и совершенно некстати хихикнула.

— Чему ты смеешься? — немедленно обиделся Веня, который в отличие от гневливости обидчивостью как раз отличался.

— Я просто подумала, что тебе пора стричься, а Свят теперь тебя может подстричь только вместе с ушами.

— Глупости, — отмахнулся Веня. — Я уже договорился с Раечкой Нефедовой. Она тоже замечательный мастер. А все эти угрозы Святослава… Подумаешь, он порекомендовал нас Лебедевой, этой жуткой безвкусной особе! Зато мадам Грибанова обратилась к нам сама! А я знаю, что она в нашем городе ни у кого не шьет, за границей покупает или по каталогам заказывает. И тем не менее позвонила сама, записала свою дочку на понедельник! Я Святославу вчера это сообщил, по-моему, он аж задохнулся от зависти. К нему семейство Грибановых не ходит. Оно ходит к Раечке Нефедовой! Так сегодня, выясняя со мной отношения, Святослав раза три Грибанову поминал. Обзавидовался весь! Но так ему и надо!

— А кто такая эта Грибанова? — заинтересовалась Галка.

— О!.. — закатил глаза Веня. — Жена очень богатого человека и по совместительству владелица шикарного ювелирного магазина. Ее муж — строительный магнат, по крайней мере, на уровне нашего города. Кстати, он строил дом, где наш салон. И соседний дом тоже он строит. И вообще у него повсюду башенные краны стоят.

— Да, — оценила Галка, — впечатляющая клиентура.

ГЛАВА 3

— Я похудел на три килограмма? — Характерные, чуть на выкате глаза Аркадия Михайловича Казика вывалились из орбит и зависли над не менее характерным массивным носом. — Софочка! Я похудел на целых три килограмма! — завопил он, радостно хлопая себя по объемному, покрытому темными завитушками животу.

Софья Михайловна Казик, высокая, худая, напоминающая мачту корабля-победителя, вершину которого венчал не гордый стяг, а гордый лик с такими же характерными большими темными глазами и увесистым носом, степенно подошла к весам и устремила взгляд на электронное табло.

— Вот видишь. — Аркадий Михайлович задрал лицо вверх. Даже стоя на весах, он почти на голову был ниже своей сестры.

— Всего лишь на три килограмма, — без восторга, но всё же с некоторым удовлетворением констатировала Софья Михайловна. — А по-хорошему, надо бы на тридцать три.

— Да ты что, душенька! — испугался брат.

— Тебе худеть и худеть. Но борьба за каждый твой потерянный килограмм дается мне годом жизни! — И сестра прижала руки к своей плоской груди.

— А ты не борись, твое здоровье гораздо дороже, — заискивающе посоветовал Аркадий Михайлович, задвигая подальше весы, этот предмет своих регулярных волнений.

— Не дождёшься! — развеяла надежды Софья Михайловна.

Аркадий Михайлович, впрочем, и не надеялся. Это был как раз тот случай, когда всякие надежды давно развеялись.

Они практически всегда (за исключением очень короткого времени, когда Софья Михайловна в ранней юности на чуть-чуть сходила замуж, родив сына Давида), жили вместе, и жизнь эта почти всегда сопровождалась борьбой. С детства худая сестра вела героическую и нескончаемую войну с сильно упитанным с детства братом, который, в свою очередь, держал стойкую и весьма успешную оборону. Не то чтобы он не хотел похудеть, — отнюдь. Но ещё больше он хотел вкусно и вдоволь кушать. А эти два желания сосуществовали друг с другом довольно сложно.

— Так и быть, дам тебе на завтрак две печенюшки, — проявила великодушие победителя Софья Михайловна.

"А еще несколько штучек я съем, когда спущусь к себе в кабинет", — подумал Аркадий Михайлович, сладостно представив свой тайничок в шкафу.

Кабинет, где кандидат психологических наук Аркадий Михайлович Казик занимался частной практикой, был расположен в том же подъезде, что и квартира, только этажом ниже. Сегодня, в десять утра, к нему должна была прийти клиентка. Вообще-то страждущие психологической помощи редко являлись в это время — утро не слишком располагало к доверительным беседам. Однако позвонившая по телефону дама хотела именно так, и Казик не стал возражать.

Встреча с ней произвела на Аркадия Михайловича весьма странное впечатление. Почти полтора часа дама ходила вокруг да около, рассказывая о каких-то туманных вещах, за которыми с трудом угадывались конкретные, однако весьма искаженные очертания, после чего сама закруглила беседу, заявив, что в общем и целом всё поняла и не будет более тратить драгоценного времени столь уважаемого психолога.

— Ты знаешь, Софочка, — недоумевал Аркадий Михайлович, — эта дама, может, и поняла всё, но я, признаться, не очень хорошо понял, зачем она явилась.

— Она хотела просто выговориться, — вынесла заключение сестра. — Что тебя удивляет?

— Меня удивляет, что столь приличная внешне дама, безусловно, умная и интеллигентная, мне совершенно безбожно врала. Она назвалась Верой Николаевной, но это вранье. Она якобы пришла посоветоваться по поводу мужа своей племянницы, но это тоже вранье. Она пыталась представить этого мужчину едва ли не идеальным человеком, но это опять-таки вранье. Она явно очень растревожена, но пыталась изобразить лишь легкую обеспокоенность. Она совершенно очевидно нуждалась в совете, но чего-то боялась.

— Но ты хоть в чем-то разобрался?

— В самой малости, — пожал плечами Аркадий Михайлович. — Этот мужчина, может, и очень хороший человек, однако он совершенно очевидно напрягает своих близких. У него, может, очень правильные принципы, но он ими всех достал. Такой образцовый человек, которого всем хочется просто прибить. И эта дама, подозреваю, опасается, что кто-нибудь его в конце концов действительно прибьёт.

— Не преувеличивай! — отмахнулась Софья Михайловна. — Скорее всего, этот образцовый человек просто образцовый зануда. А зануд полным полно, причем чаще всего совсем не образцовых, и, как правило, все живы и здоровы.

— Конечно, конечно, — не стал спорить Аркадий Михайлович. — Но вся эта беседа меня изрядно смутила. Тем более, что я даже не успел дать этой Вере Николаевне никакого дельного совета. До этого просто не дошло. Она внезапно свернула разговор и ушла. Успев, правда, прилично заплатить.

— В конце концов, Аркаша, ты сделал, что следовало, а твоя клиентка сделала, что сочла нужным. И хватит об этом, — поставила точку сестра.

ГЛАВА 4

У Виктора Эдуардовича Лагутина, руководителя регионального представительства Федерального инвестиционного агентства, давно не было столь неудачной командировки.

Он вернулся домой утром в пятницу, пробыв в Москве всего сутки, хотя планировал вылететь из столицы только днём в понедельник. Его ждали пять деловых визитов, в том числе в выходные дни, плюс ужин с давним приятелем, первым заместителем руководителя Федерального инвестиционного агентства Николаем Фомичом Мишаниным.

Однако с самого начала всё не задалось.

Отмена, причем по совершенно уважительным причинам, сразу трех встреч вызвала, конечно, у Виктора Эдуардовича досаду, но вполне терпимую — в конце концов, так сложились обстоятельства и здесь никто не виноват. Четвертую встречу, намеченную на воскресенье, он решил отменить сам: она не стоила того, чтобы торчать в Москве до понедельника. А вот самая важная встреча должна была состояться именно сегодня — по большому счету именно ради нее Лагутин и прилетел в столицу.

Сегодня, в четверг, его обещал принять руководитель Федерального инвестиционного агентства Сергей Сергеевич Шинкаренко. Виктор Эдуардович сам напросился на приём, заготовив несколько серьезных вопросов, и самый главный из них — по крайней мере, для самого Лагутина — был связан с президентом строительной компании "Город" Александром Дмитриевичем Грибановым.

В ближайшие дни должен был состояться инвестиционный конкурс, который решал судьбу заказа на строительство конгресс-холла в Новосибирске — масштабного сооружения, объединяющего бизнес-центр и выставочный комплекс. И этот заказ ни в коем случае не должна была выиграть компания "Город". Ни в коем случае престижный заказ на большие деньги не должен был выиграть Александр Дмитриевич Грибанов!

…Секретаря комитета комсомола инженерно-строительного института Александра Грибанова заведующий отделом студенческой молодежи обкома ВЛКСМ Виктор Лагутин выделил сразу же. Энергичный, деятельный парень, в котором чувствовались ум, дисциплина и правильная идеологическая платформа. В полном соответствии с духом "перестройки и гласности". Именно на таких людей следовало опираться, именно на Грибанова и сделал ставку Лагутин, когда его вызвал первый секретарь обкома ВЛКСМ Николай Фомич Мишанин.

— Значит, так, Виктор. — Мишанин сделал серьезное лицо, однако присовокупил доверительную интонацию в голосе. — Есть мнение, — он поводил глазами по потолку, что для посвященных означало ссылку на обком КПСС и ЦК ВЛКСМ, — выдвинуть тебя на должность секретаря обкома комсомола по идеологии. Как ты на это смотришь?

— Ответственное дело, трудное… но почетное, — сдержанно и при этом с чувством глубокой осознанности произнес Лагутин. По правилам номенклатурного протокола именно так и следовало говорить: открыто показывать карьерные устремления ни в коем случае не полагалось. Кому надо, тот и так понимал. — Сделаю всё, чтобы оправдать доверие.

Эта фраза тоже была из разряда "протокольных", и Мишанин удовлетворенно кивнул: ритуал выполнен, теперь можно приступать к конкретным вопросам.

— До отчетно-выборной конференции два месяца, но уже в ближайшее время надо решить, кто заменит тебя на должности заведующего отделом. У тебя есть кандидатуры?

— Есть, — ответил Лагутин, почти не задумываясь, хотя на самом деле он это обдумал весьма основательно: о возможном служебном перемещении ему шепнули неделю назад, так что разговор с Николаем Фомичом не был особой неожиданностью. — Предлагаю кандидатуру Александра Грибанова, секретаря комитета комсомола инженерно-строительного института. Ему, правда, только двадцать четыре года, но я к нему не первый день приглядываюсь.

— Грибанов? — Мишанин благосклонно кивнул. — Слышал… Толковый парень… Хорошая организация… Несомненно, здесь большая заслуга секретаря… А то, что молодой, так сейчас времена другие. Тебе вот тоже двадцать шесть, а тебя на секретаря метим. Да и мне всего двадцать девять. В общем, готов поддержать. Составляй с ним беседу. Потом доложишь.

Виктор нисколько не сомневался, чем закончится беседа с Грибановым, однако её итог просто потряс.

— За предложение — спасибо. За высокое доверие — спасибо вдвойне, — начал Александр в полном соответствии с протоколом, и Лагутин удовлетворенно подумал, что будет у него человек, всецело обязанный ему, а это очень важно, когда имеешь в аппарате совершенно своего человека. — Но я вынужден отказаться.

— Что-о?! — не понял Виктор.

— Отказываюсь я.

— В каком смысле?

— В самом прямом.

— Если в прямом, — обозлился Лагутин, хотя внешне виду и не подал, — то вот так прямо и объясни: почему ты, комсомольский вожак, отказываешься взяться за более ответственный и сложный участок работы.

— Да я от более ответственного и сложного не отказываюсь, просто я другой участок работы хочу. Я решил на стройку уйти. Хочу профессию иметь. Чтобы крепко, со смыслом. И чтобы с перспективой.

— У тебя есть перспектива. Комсомольско-партийная работа, — каменным голосом проговорил Лагутин. — Ты, может, до секретаря ЦК партии дорастёшь.

— А я хочу дорасти до начальника стройки. Или нескольких строек. И чтобы все знали: я не просто на словах, я на практике своё дело знаю.

Лагутин тоже знал своё дело, а потому давил и напирал, но Грибанов не сгибался даже на градус и не сдвигался даже на сантиметр. В итоге разговор получился долгим, тяжелым и совершенно безнадежным.

Весьма скверно начался разговор и с первым секретарем.

— Значит, послал тебя к редьке с хреном? — с иезуитским участием осведомился Мишанин.

Лагутин заранее приготовил веские объяснения и даже начал их уверенно излагать, однако Мишанин оборвал:

— Брось мне тут речи толкать! Для высоких трибун прибереги. Ты этого парня тянул и ставку на него делал, а он тебя послал. Ты считаешь, что он дурак, а всё совершенно наоборот. В дураках оказался ты. Ты в нем ошибся, хотя в своих кадрах ошибаться права не имеешь. Ты промахнулся и мочканулся. И благодетелем он тебя считать не будет. Свалит на стройку и вычеркнет твою фамилию из своей телефонной книжки.

Виктор молчал, потому что говорить, в сущности, было не о чем. Не находились подходящие слова, кроме матерных, — только их и заслуживал Александр Грибанов, будь он неладен!

— Ладно, — сменил ехидство на деловитость Мишанин. — Мне тут параллельно еще одного человечка рекомендовали. Антона Ряшенцева из Железнодорожного райкома. Толковый, аккуратный, исполнительный… Этот на сторону коситься не станет. А ты учись в людях разбираться.

Через два месяца Лагутина избрали (точнее, неформально. назначили) секретарем обкома комсомола по идеологии. А еще через три месяца Мишанина забрали на повышение в Москву, в ЦК ВЛКСМ.

Перед отъездом Николай Фомич позвал к себе Лагутина.

— Ну вот что, Виктор, я малость осмотрюсь на новом месте, пооботрусь в коридорах и заберу тебя к себе. Обязательно заберу. Мне нужны свои люди. А ты — свой.

Он не спрашивал — он утверждал. И Виктор сделал умный ход: тоже посмотрел внимательно и сказал очень серьезно:

— Я всегда готов вам помочь чем смогу вне зависимости от нашей дальнейшей совместной работы.

В ЦК ВЛКСМ никакой совместной работы не получилось, хотя общение между бывшими коллегами сохранилось. Не успев толком осмотреться и обтереться в комсомольском ЦК, Мишанин через полгода вознесся ещё выше — в ЦК партийный, где снова стал осматриваться и обтираться, напоминая периодически Лагутину о своем намерении перетащить того в Москву.

Виктор всё это время тоже на месте не топтался. Проработав лишь год секретарем обкома комсомола, в начале 1991-го он перешёл на работу в горисполком, чётко сознавая: именно эта власть набирает большую силу. Тем паче что он стал заместителем председателя — непривычно молодым для старой номенклатуры, однако же наглядно демонстрирующим провозглашенный принцип "обновления и ускорения".

В Москву он отнюдь не рвался. Понимал: в этом огромном котле вполне может превратиться в крупинку, которую будет бросать в разные стороны бурлящая столичная жизнь и не ровен час выплеснет за стенки котла или придавит к самому дну. Нет, Лагутин крупинкой стать не хотел. Он предпочитал быть управляющим в княжеском поместье, нежели пажом при королевском дворе.

Как управляющему, ему было передано несколько структур, в том числе совсем новая — комитет по предпринимательству. Но именно из-за этого служебного "участка" у Виктора Эдуардовича впервые прихватило сердце — 19 августа 91-го года, когда произошел путч, призванный смести к чертовой матери всех этих предпринимателей, а заодно и тех, кто ими "рулил". О Мишанине он тогда, конечно, даже не вспомнил, однако же Николай Фомич напомнил о себе сам, позвонив на следующий день после провала путча.

Работник ЦК КПСС был в состоянии более чем удрученном. И Лагутин, работник горисполкома, сделал очередной умный ход:

— Николай Фомич! — Несмотря на малую разницу в возрасте, Лагутин по старой привычке называл Мишанина по имени-отчеству, хотя и перешёл на "ты". — Если что случится, возвращайся в Новосибирск. Здесь всё будет нормально. Здесь тебя помнят. Здесь тебя поддержат.

Обещания давал лично он, но ответственность как бы распределял на всех. Коллективная порука всегда была легче персональной. Мишанин, однако, этой тонкости не заметил. Глубоко вздохнул и произнес проникновенно:

— Спасибо, Виктор. Даст бог, не пропаду.

И действительно, не пропал. Затаился примерно на год, после чего вновь осмотрелся, пообтерся и вылез на белый свет. Старые связи не подвели и в новые времена, бывший партийный работник был пригрет в одном банке, подзаработал кой-какой капиталец, после чего благополучно перекочевал на "демократическую" госслужбу, где одинаково ценили прогрессивные лозунги и опытную номенклатуру.

Лагутина после путча вообще отлично вознесло, и в последующие годы он побывал в должности первого вице-мэра, вице-губернатора, руководителя сначала одного, а потом другого представительства серьезных федеральных ведомств.

Да, у него не было крупномасштабной власти, но зато его власть на вверенной "территории" была безоговорочной. Управляющий княжеским поместьем в этом самом поместье был, по сути, главнее князя.

Правда, два с лишним года назад пришлось пережить неприятные дни. Пошли вполне серьезные разговоры, что возглавляемую им структуру собираются упразднить, но самому Лагутину ничего взамен не предлагалось. Тогда он очень напрягся: совсем без работы, конечно бы, не остался, однако работа работе рознь. Он давно привык быть влиятельным человеком, но по-настоящему влиятельных постов насчитывалось не так уж много, и все они были заняты.

Мишанин, с которым за эти годы у Лагутина сложились приятельские отношения, позвонил исключительно вовремя. Похоже, он и сам это знал, потому как начал разговор без привычных расспросов "за жизнь", а сразу по существу:

— Хочу тебе, Виктор, новость интересную рассказать. У нас тут создано Федеральное инвестиционное агентство. Слыхал небось? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Директором поставлен некий Шинкаренко. Тебе эта фамилия наверняка ни о чем не говорит, но география всё прояснит: питерский он. А для баланса между столицами на должность первого зама назначен я.

— Поздравляю, — вставил-таки слово Лагутин.

— Место хорошее, даже очень. Битвы вокруг шли — Наполеону не снились! — Мишанин хмыкнул, причем довольно злорадно. — Но это уже всё, отгремели бои, пушки зачехлили, перемирие достигнуто. Теперь агентство намерено создавать представительства в перспективных, с нашей точки зрения, регионах. Мы "перспективных" с Шинкаренко меж собой поделили, и мне, ясное дело, Новосибирск отстегнули. А я предлагаю место руководителя тебе. Когда-то ты мне трудоустройство предлагал — помню девяносто первый, ничего не забыл, — а теперь я тебе. Согласно собственным и твоим интересам. Объяснять сейчас твой интерес надо? — И, снова не дожидаясь ответа, сказал: — Думаю, не надо. Особенно в свете последних решений в отношении твоего нынешнего ведомства. В курсе я этих решений и потому говорю со всей определенностью: разгонят вас, даже не сомневайся.

— Я готов, — твердо произнес Лагутин.

— А я и не сомневался, — опять хмыкнул, но уже удовлетворенно Мишанин.

…Встреча с Шинкаренко была назначена на четырнадцать часов, однако Лагутин на всякий случай перезвонил в приемную.

— Виктор Эдуардович! Вы очень вовремя, я только что собиралась звонить вам, — сообщила секретарь Майя Степановна подчеркнуто любезным тоном, который Лагутина мгновенно насторожил.

На примере собственной секретарши он прекрасно знал: если та добавляла в интонацию лишнюю ложку сахара, это означало одно из двух — либо звонил очень важный человек, либо менее важному, но достаточно значительному человеку она намеревалась дать отказ.

— К сожалению, Сергей Сергеевич не сможет вас принять, — подтвердила нехорошую догадку Майя Степановна. — Ваша встреча назначена на два часа, но Сергею Сергеевичу позвонили из аппарата премьер-министра… — секретарь на мгновение запнулась и продолжила: — В общем, это время у Сергея Сергеевича будет занято.

— А другое время? — не отступил Лагутин.

— К сожалению, всё расписано и на сегодня, и на завтра. У Сергея Сергеевича очень плотный график. Но вы можете связаться с Николаем Фомичом, он наверняка вас примет, — посоветовала Майя Степановна и добавила: — Только он сейчас на совещании в Министерстве экономического развития, появится часа в три.

Николай Фомич позвонил в четыре и без всяких предисловий заявил:

— Я сейчас подъеду к тебе в гостиницу. Не будем оттягивать до ужина.

"Что-то случилось", — встревоженно подумал и без того расстроенный вдрызг Лагутин. Беседа с Шинкаренко, к которой он готовился долго и тщательно, полетела псу под хвост. Да, он заранее передал руководителю агентства убойную по своей аргументированности должностную записку, но Виктор Эдуардович по опыту знал: правильно выстроенный разговор всегда сильнее правильно подготовленных бумаг. Особенно, когда время не терпит.

— То, что тебе, Виктор, обломилась встреча с Шинкаренко, знаю, — прямо с порога сообщил Мишанин. — И это плохо.

— Там какие-то дела с аппаратом премьера… — вроде как попытался оправдаться Лагутин, но Мишанин только рукой махнул:

— Там дела похуже. Вместо того чтобы встретиться с тобой, Шинкаренко встречался… — Николай Фомич поморщился, — с Сашей Грибановым!

— То есть как?! — опешил Лагутин.

— А так. Шинкаренко действительно позвонили из аппарата премьера. Фамилии не знаю, врать не буду… но, судя по всему, такая волосатая лапа!.. Сплошные заросли! И звонила эта лапа как раз по поводу Грибанова.

— Но ведь я тебе заранее передал свои соображения… В том числе сведения, которые я получил: Грибанов, вопреки всем правилам, пытается выйти напрямую на вас, минуя региональное представительство.

— Передал. И я их тогда же изложил Шинкаренко. И он согласился: все инвестиционные предложения по нашей линии должны проходить через региональные представительства. Грибанов к тебе ни с чем не обращался в отличие от трех других ваших местных фирм. Следовательно, Грибанов, по определению, к конкурсу не допускался. Ты, конечно, Виктор, нюх имеешь волчий, — воздал должное Мишанин. — Последний день приема заявок — ближайший понедельник. Я тебе вчера по телефону сказал: нет Грибанова на нашем горизонте. Но ты всё равно примчался, чтобы веско, как ты всегда умеешь, прочистить на всякий случай Шинкаренко мозги. И прочистил бы, нисколько не сомневаюсь. Однако вот как всё повернулось…

— И что дальше? — едва справляясь с внутренним бешенством, спросил Лагутин.

— Максимум завтра, в пятницу, от Грибанова поступит заявка на конкурс. Напрямую к нам. И мы её примем, никуда не денемся. А потом… — Мишанин фыркнул, — он этот конкурс и выиграет! Или ты сомневаешься?

Виктор Эдуардович не сомневался. Игры с конкурсами он знал не хуже первого заместителя руководителя агентства, равно как и возможности "волосатых лап", которые могли поднять нужного человека выше любого подъемного крана.

— И вот что я тебе еще скажу, Виктор, — покачал головой Николай Фомич. — Саша Грибанов уже давно не владелец кооператива по строительству сортиров. У него крупная компания с хорошими финансовыми показателями и надежной репутацией. Его кандидатуру поддерживает ваш губернатор. И хотя агентство контролирует, как расходуются выделяемые деньги, а все инвестиционные проекты по нашей линии в Новосибирске идут через тебя, на сей раз тебя обошли. И поверь мне, твоему старому товарищу: не лезь на рожон. Твои личные отношения с Сашей не стоят того, чтобы попадать под асфальтовый каток.

Личные отношения!..

Они оборвались в тот самый день, когда Грибанов отказался стать человеком Лагутина. Хотя, пожалуй, нет. Тогда оборвались хорошие личные отношения и начались другие — тоже личные, но отнюдь не хорошие.

Лагутин прекрасно помнил март 91-го года. Как раз накануне женского праздника. Грибанов, в тот период владелец кооператива, занимавшегося ремонтом квартир и строительством дачных домиков, пришел к недавно назначенному зампреду горисполкома, курирующему комитет по предпринимательству. Грибанову нужно было какое-то разрешение, за которым тот ходил по инстанциям с начала зимы, натолкнувшись в результате на отказ городских чиновников.

Разговор начался с панибратского, причем на "ты", "Привет, Виктор!", продолжился весьма пренебрежительными отзывами о подчиненных Лагутину бюрократах, а закончился тем, что, весьма выразительно хмыкнув, Грибанов вытащил из кармана конверт и положил его перед Лагутиным.

— Это взятка? — угрожающе спросил Виктор Эдуардович.

— Это тебе подарок к Восьмому марта, — ничуть не смутился, а тем паче не испугался Грибанов.

— Я не беру взятки! — Лагутин подцепил конверт двумя пальцами и, словно червяка, отшвырнул на противоположную часть стола, чуть ли не в руки кооператору.

Это было правдой. Ни тогда, ни в последующие годы Лагутин ни разу не позволили себе принять взятку — ни в виде денег, ни в виде особо дорогого подарка. Конечно, в начале приватизации он кое в чем поучаствовал и кое что заполучил — в полном соответствии с тогдашними законами, но не напрямую, через жену и брата, и без наглости, в меру, не вызывая впоследствии никаких нареканий. Этой "меры" ему, отнюдь не жадному до шикарной жизни, не имеющему детей, а соответственно, наследников, вполне хватало для комфортного существования без оглядки на чиновничью зарплату и без грустных дум по поводу дальнейшей старости. Но что касалось взяток… Это было табу.

Нет, им руководила отнюдь не высокая мораль. И не страх разоблачения. Им руководил жесткий и тщательно обдуманный принцип.

Он много раз видел, как благодаря власти обретаются деньги. И он много раз видел, как потом деньги начинают командовать властью. Он был совершенно уверен: достаточно польститься даже на рубль, и тот, кто дал этот рубль, тут же начнет диктовать свои условия. Взятка становилась крючком, на который подцеплялась подчас весьма крупная рыба, и эта рыба была вынуждена тащиться за крючком, который дергал ушлый рыболов. Рыболов мог позволить рыбе свободно плавать, а мог выдернуть на берег, заставив бить хвостом о землю.

Лагутин отнюдь не был равнодушен к деньгам. Но истинную любовь он испытывал только к власти. Пусть ограниченной определенными границами, но абсолютной и неоспоримой в рамках этих границ.

— Я не продаюсь, — произнес Лагутин непререкаемым тоном.

— Ну и зря, — пожал плечами Грибанов и ушел, не попрощавшись.

А через десять дней в самой острой и популярной местной газете появилась критическая статья о бюрократической волоките, чиновничьем произволе и зажиме кооперативного движения с четким указанием фамилии главного виновника. Подписана была статья председателем кооператива "Город". То были времена, когда печатное слово еще воспринималось очень серьезно, и Лагутину пришлось давать объяснения — с его точки зрения, весьма унизительные. Про взятку он, впрочем, предусмотрительно умолчал.

В последующие годы пути Лагутина и Грибанова пересекались многократно, а отношения вполне укладывались в определение "холодная война". Высокопоставленный чиновник время от времени включал "административный механизм", тормозящий то или иное дело богатого бизнесмена, а бизнесмен открыто демонстрировал полное пренебрежение к чиновнику. Каждый нашел самое уязвимое место противника и стрелял туда снайперскими выстрелами. Однако счет между ними сохранялся ничейный.

Когда возник проект строительства конгресс-холла, Лагутин понял, что настал его звездный час, потому как участие в этом престижном и дорогом проекте явно обещало стать звездным часом Грибанова. Поскольку деньги должны были идти через Федеральное инвестиционное агентство, у президента компании "Город" имелся лишь один путь — через региональное представительство.

На сей раз Лагутин не собирался чинить препятствия. Совсем наоборот. Он хорошо всё продумал, заготовил аргументы, спланировал действия и был почти уверен, что произойдет именно так, как надо. Грибанов получит наилучшее экспертное заключение да плюс к тому другую реальную помощь, но прежде придет к Лагутину на поклон и станет вокруг него кружить, и будет чётко знать, кому он обязан, и все, кому надо, это тоже узнают.

Виктор Эдуардович облагодетельствует Александра Дмитриевича, не взяв, разумеется, за услугу ни копейки, и Грибанов будет полной ложкой хлебать это благодеяние, никуда не денется.

Однако всё вывернулось не в ту сторону. Грибанов, вцепившись в идею строительства конгресс-холла, даже на пороге регионального представительства не появился. Он действительно принялся и кланяться, и кружить, но где-то в Москве, в местах для Лагутина труднодоступных и неподвластных, а в итоге… Это был как раз тот самый случай, когда Виктору Эдуардовичу приходилось признать свое поражение.

…Из Москвы он улетел вечером — в Новосибирск прилетел ранним утром.

В Москве было тепло, сухо и пахло летом — в Новосибирске было холодно, дождливо и пахло осенью.

В Москве его никто не ждал. Даже с Мишаниным поужинать не удалось.

В Новосибирске его встречал Антон Федорович Ряшенцев. Некогда надежный завотделом обкома комсомола и уже много лет — верный помощник, человек на все руки и на все случаи.

Домой ехали молча. Ряшенцев вопросов не задавал — он умел не задавать лишних вопросов. Из телефонного разговора, когда Лагутин сообщил о возвращении в Новосибирск, понял: что-то не срослось, причем сильно. Глядя на непроницаемое лицо шефа, чувствовал: тот разозлен и напряженно думает, что с этой злостью делать.

Антон Федорович не ждал шефа до вечера понедельника, договорившись в этот день, в 11.30, посетить салон Вениамина Феклистова. И что теперь?

— Какие будут указания?

Он вынул красивую ручку и солидный блокнот в коричневом кожаном переплете. У Ряшенцева всё было красивым и солидным — за исключением его самого: низкорослого, с покатыми плечами, еще в юности образовавшимся брюшком, с жидкими рыжеватыми волосами и веснушчатым лицом. Он всю жизнь прикрывал красивыми и солидными вещами собственное внешнее несовершенство, изрядно преуспев в этом старании. По крайней мере его костюмы уже долгие годы служили образцом портновского искусства и весьма удачной ширмой для неудачной фигуры. Костюм, который он намеревался забрать у Вениамина Феклистова, обещал придать стройность и респектабельность.

— Сегодня приедешь за мной к двенадцати. В выходные… — Лагутин вылез из машины, ступил на крыльцо, остановился в раздумье. Ряшенцев замер рядом. — В выходные можешь быть свободным. По поводу расписания на понедельник решим чуть позже.

— Я бы хотел отпроситься в понедельник, совсем ненадолго. Я думал, вас не будет и… Я в 11.30 должен быть в салоне Феклистова, — честно признался Ряшенцев.

— Очередными обновками обзаводишься?

Лагутин оглядел помощника с ног до головы, его губы дрогнули то ли в добродушной усмешке, то ли в язвительной ухмылке — даже всё и всегда улавливающий Антон Федорович не понял.

— Феклистов — очень хороший мастер. У него многие приличные люди одеваются, — сказал Ряшенцев только для того, чтобы как-то отреагировать.

— Приличные люди, говоришь? — Лагутин всё же выбрал язвительную ухмылку. — Ну-ну…

ГЛАВА 5

У Александра Дмитриевича Грибанова, президента строительной компании "Город", давно не было столь удачной командировки.

Он провел в Москве четыре дня — очень напряженных и очень успешных. Всё сошлось, всё срослось и всё получилось. Да, результат потребовал значительного времени. И серьезных усилий. И денег потребовал тоже. Но он оказался просто отличным.

Разговор с Шинкаренко тоже порадовал. Суровый и жесткий питерец оказался человеком с пониманием. Амбиции не выказывал, "придворных" вопросов не задавал, но зато четко и ясно расставил все акценты по делу: победа в конкурсе компании "Город" гарантирована, деньги пойдут через Федеральное инвестиционное агентство, причем напрямую из Москвы, основной контроль также будет осуществляться через головной офис.

Грибанова подмывало спросить: какую роль будет играть региональное представительство, но он удержался. И ровно через пять минут получил ответ:

— Обычно мы работаем через свои представительства на местах. Но в данном случае сотрудники господина Лагутина могут быть привлечены нами только для решения каких-то частных вопросов, если они возникнут. Хотя эти вопросы могут и не возникнуть.

Шинкаренко внимательно посмотрел на собеседника. Несколько более внимательно, чем требовали произнесенные им слова. Грибанов снова промолчал, и Шинкаренко продолжил:

— В данный момент я должен был встречаться с Виктором Эдуардовичем Лагутиным. А встречаюсь с вами.

Александр Дмитриевич пару секунд подумал и сказал прямо:

— У нас сложные отношения. Давно.

Сергей Сергеевич неопределенно кивнул:

— Отношения — отношениями, а дело — делом.

Отношения действительно были сложными. И давно.

Поначалу Грибанов этих сложностей не заметил — он отказался стать завотделом обкома комсомола, ну и что с того? Другие желающие найдутся. За два года, проведенные на посту секретаря институтской организации, он понял, что ему не нравится комсомольская работа — много говорильни, много пустых мероприятий, много совершенно невнятных по результату дел. Идеология, одним словом. Он умел с ней уживаться, но он не хотел ей служить вечно.

Саша любил ясность и конкретность. Есть котлован, есть фундамент, есть стены, есть дом. Вот он стоит, и в нём живут люди. А идеология — это воздушный замок. Ни ногой ступить, ни руками потрогать.

Правда, этот замок олицетворял власть — на первых порах маленькую, но способную расти, расширяться, достигать порой необъятных размеров. Ради такой перспективы некоторые были готовы рыть носом землю. Грибанов же предпочитал рыть землю экскаватором. И ради перспективы куда более прагматичной. В первую очередь ради денег.

В конце восьмидесятых он организовал кооператив "Город", куда пригласил только лучших спецов. Этим спецам он платил лучше, чем в любой строительной организации.

Лагутину он тоже решил заплатить, однако тот послал бизнесмена куда подальше. Лагутин выбрал принципы, за которые, по мнению Грибанова, никто не станет платить, но за которые придется расплачиваться.

Все последующие годы Грибанов, поднявшийся в производственно-финансовые выси, с удовольствием топтался на любимой мозоли Лагутина, откровенно демонстрируя к нему полное пренебрежение. Александр Дмитриевич не считал это принципом — скорее неким велением души. Может, в конце концов, влиятельный бизнесмен позволить себе подобную прихоть? Да, за нее тоже приходится платить — Лагутин, влиятельный чиновник, периодически вставляет палки в колеса, — однако Грибанов может себе это позволить. Как шикарную квартиру, мощный автомобиль, дорогие часы.

Проект строительства конгресс-холла сулил очень большие перспективы, и Александр Дмитриевич никак не намеревался его упустить. Чисто объективно его компания была достойна такого проекта. Но руководитель регионального представительства Федерального инвестиционного агентства стоял, как гора посреди ровной дороги. Лагутин явно ждал, когда "Магомет придет к горе", и вот тогда, с высоты своей вершины, он забросает пришедшего камнями. Однако Грибанов вспомнил другое изречение: "Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет", предприняв дерзкий и, как показал результат, успешный маневр.

Грибанов представил, в какую ярость впадет Лагутин, однако сам в эйфорию не впал. Конечно, испытал некоторое злорадство, но не более того. Главное — заказ на конгресс-холл почти стопроцентно его. И если компания "Город" выполнит этот заказ на высоком уровне (в чем Грибанов не сомневался), то будет престиж и хорошая финансовая прибыль. И новые масштабные заказы, причем не только в Новосибирске (на что Грибанов рассчитывал), и, соответственно, еще большая финансовая прибыль.

Александр Дмитриевич вернулся домой в субботу утром. По традиции, установившейся давно и прочно (как и все традиции, которые Грибанов вводил в свою жизнь и жизнь ближнего окружения), завтрак ему готовили либо жена Лида, либо мама Екатерина Иннокентьевна. Обед, ужин мог приготовить кто угодно — офисная повариха, ресторанный повар, домработница, — но завтрак входил в обязанность близких женщин. Он не требовал чего-то особенного, каких-то кулинарных изысков, но, например, яичница должна была состоять из двух яиц с целыми, как солнышки, желтками. Если хоть одно растекалось, он начинал раздражаться. Примерно так же, как при виде скомканного полотенца или плохо завинченной крышечки на флаконе с лосьоном.

Нынешним утром всё было в порядке. Глазунья золотилась ровными полусферами, полотенце аккуратно висело на перекладине, флакон с лосьоном вообще был ещё ни разу не пользованный. Александр Дмитриевич пребывал в отличном настроении.

— Удачно съездил? — спросили жена и мать, усаживаясь за большой обеденный стол по обе стороны от мужа и сына.

Он никогда не посвящал их в тонкости своих дел, но и не отмахивался от их вопросов по делу — информировал в общих чертах, поддерживая ощущение сопричастности.

— Удачно. Мы получим очень хороший заказ. На очень приличные деньги.

— А мы с мамой решили сами сделать заказ! И тоже на приличные деньги! — Карина, единственная и нежно любимая дочка Грибанова, вбежала в столовую в одной пижаме, подскочила к отцу и чмокнула его в щеку.

— Я буду разорен? — Александр Дмитриевич обхватил изящное тельце дочери, прижал к себе, потом отстранился, покачал головой: он не любил, когда по дому ходили в том, в чём ложились в постель. Считал это негигиеничным.

— Да брось ты, папуля! — мгновенно уловила неодобрение Карина. — Я просто услышала твой голос и быстренько спустилась, чтобы тебя поцеловать.

Грибанов едва заметно вздохнул: со второго этажа, где находилась комната дочери, никак не возможно было услышать голоса в столовой. Кариша, пользуясь отсутствием отца, наверняка вознамерилась позавтракать прямо в пижаме.

— Ты врать никогда не умела, а потому уж лучше не берись, — погрозил он пальцем, однако от дальнейшего выговора удержался. — Так какой вы с мамой заказ надумали сделать?

— Он не подорвет наше благосостояние, — с готовностью подхватила далекую от пижамной проблемы тему Лидия. — Мы решили с Каришей заказать ей платье у Вениамина Феклистова.

— А что, нельзя было заказать по французскому каталогу? — несколько удивился Александр Дмитриевич, привыкший регулярно оплачивать парижские счета.

— Ой, папуля! Он тоже классный! И очень модный!

И совершенно прикольный!

— Прикольный? Это, конечно, аргумент, — признал Грибанов, предпочитающий классическую одежду.

ГЛАВА 6

— Ну и где же они есть?! — волновался Феклистов, расхаживая по гостиной, где обычно располагались посетители салона. — Они записались на одиннадцать, а сейчас половина двенадцатого!

— Придут, — успокоила Рита. — А ты себя не накручивай. Мало ли какие у людей, тем более женщин, могут возникнуть обстоятельства.

— Ну, не знаю, — надул губы Веня и тут же растянул их в любезной улыбке, предназначенной появившемуся на пороге Антону Федоровичу Ряшенцеву, которого вполне можно было записывать в постоянные клиенты: у Феклистова он заказывал уже третий костюм.

— Вы удивительно точны, — сделал комплимент Веня.

Сделать комплимент фигуре Ряшенцева он никак не мог. Сложная была фигура — оплывшая, узкоплечая, лишенная более или менее четких пропорций. Только такой мастер, как Феклистов, умудрялся сотворять костюмы, в которых Антон Федорович смотрелся вполне пристойно и даже элегантно.

— Я всегда точен, — отреагировал Ряшенцев. — А вы? Мой костюм готов?

И он посмотрел на Риту, словно на стадии завершения работы именно слова директора салона были наиболее авторитетны.

— Ваш костюм готов. Вениамин еще раз посмотрит, и, если все в порядке, вы сможете его забрать, — сказала Рита и распахнула дверь в примерочную.

Ряшенцев шагнул вперед и тут же замер, потому что в этот самый момент на пороге гостиной появились чуть полноватая, светловолосая, светлоглазая женщина и тоненькая, темноволосая и темноглазая девочка. Про женщину вполне можно было сказать, что она соответствует представлению о русской красавице, а о девочке, что она пока еще не рассталась с образом гадкого утёнка, но уже приобретает черты прекрасного лебедя.

— Здравствуйте. — Женщина окинула взглядом Веню, Риту и Антона Федоровича. — Мы опоздали, — сообщи-ла она как о чем-то совершенно естественном, однако же добавила: — Извините.

Все-таки Лидия Сергеевна Грибанова оказалась достаточно воспитанной женщиной.

— Это мы из-за меня опоздали, — добавила девочка. — Это я виновата.

Похоже, она была еще более воспитанной, нежели её мать.

"Пожалуй, они капиталисты не из крутых, а из интеллигентных", — решила Рита. Крутые ей не нравились. И Вене тоже. Утонченный Феклистов от чужой крутизны терял вдохновение.

Но в данном случае он пребывал в некоторой растерянности.

С одной стороны, следовало посмотреть, как сидит костюм на Ряшенцеве. А с другой, — окружить вниманием новых клиенток.

С одной стороны, пунктуальный Антон Федорович имел справедливый приоритет. А с другой, богатая Лидия Сергеевна сулила заманчивые перспективы.

С одной стороны, Ряшенцев был постоянным клиентом. А с другой, Грибанова вполне могла таким постоянным клиентом стать.

— Господа, у нас возникла некоторая накладка, — пришла на выручку модельеру директор салона, — но никаких проблем при этом не возникнет. Вы, Антон Федорович, кажется, хотели подобрать себе рубашки и галстук к костюму?

— Хотел, — недовольно покривился Ряшенцев, глядя не на Риту, а на Грибановых.

— Вот и замечательно, — постаралась не заметить недовольства Рита, — вам сейчас всё принесут. Я, если не возражаете, готова вам помочь. А Вениамин пока побеседует в своем кабинете с Лидией Сергеевной и…

— Карина, — представилась девочка.

— С Кариной, — повторила Рита и, дабы упредить возможные возражения Антона Федоровича, подхватила его под локоток, аккуратно втолкнув в примерочную.

Костюм уже висел на вешалке и выглядел замечательно. Ряшенцев, похоже, представил свое тело в новой оболочке, и от этого представления явно подобрел.

— Вообще-то я ограничен во времени, — сказал он вполне миролюбиво, — но что поделаешь… Ведь это мадам Грибанова, не так ли?

— Да, — кивнула Рита. — Она должна была прийти к одиннадцати.

— И Вениамин надеялся управиться с ней за полчаса? — Ряшенцев хмыкнул.

— Он рассчитывал, что через полчаса сможет всё внимание уделить вам, — последовал исключительно любезный, но совершенно неопределенный ответ.

Феклистов появился минут через двадцать, в тот самый момент, когда Ряшенцев наконец остановил свой выбор на двух рубашках и двух галстуках.

— О! Прошу меня душевно извинить! — принялся выписывать пируэты Веня, но вполне удовлетворенный предстоящими покупками Антон Федорович великодушно отмахнулся:

— Извиняю, извиняю. — После чего прищурил глаза и ухмыльнулся: — Пусть теперь подождут мадам с мадемуазелью. У них достаточно свободного времени.

Позвучало это несколько более ядовито, нежели предполагала обычная шутка.

— Они смотрят каталоги, — выдавил нейтральную улыбочку Веня, а Рита сказала:

— Я пойду к ним, если что — помогу.

Мать с дочерью сидели на мягком диване и рассматривали альбомы с фотографиями уже готовых изделий и эскизами моделей, не воплощенных пока в материи.

Судя по их оживленному обсуждению различных деталей туалетов, собственной идеи платья они не имели.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— А чем? — спросила Карина.

И правда — чем вполне дельная управительница, но несостоявшаяся модельерша может в данном случае помочь? Высказать мнение человека, который кое-что понимает в одежде, долгие годы сосуществуя рядом с талантом Феклистова, хотя отнюдь не всегда воспринимая результаты этого таланта? Сказать, что собранный у самой шеи треугольником и оголяющий плечи лиф, на который уставилась Карина, вряд ли ей пойдет, потому как угловатые, тощенькие и вздернутые вверх плечи будут смотреться, словно деревянные плечики, на которые повесили тряпку? Но, наверное, девочка гордится своей худобой и считает костлявость верхом красоты. А Ритин вкус (между прочим, хороший вкус) её вовсе не интересует, поскольку известный модельер — Вениамин Феклистов, а про Маргариту Еланцеву никто не слышал.

— Я могу предложить вам кофе, чай, воду, сок…

— Пожалуйста, сок… апельсиновый, — сделала выбор Карина.

Рита подошла к огромному, похожему размерами на бильярдный, столу, где приткнулся телефонный аппарат, нажала клавишу и сказала:

— Света, принеси, пожалуйста, бокал апельсинового сока.

— Свежевыжатого, — добавила Лидия Сергеевна тоном, в котором не было ни малейшего сомнения: в салоне Феклистова способны подать даже свежих устриц. В качестве дополнения к дорогим пуговицам.

— Свежевыжатого, — уточнила Рита.

— Одну минуточку, — пообещала Света и действительно явилась буквально через минуту, из чего Рита сделала вывод, что девушка приготовила сок для себя, но уступила другу. То есть клиенту, который не только всегда прав, но и всегда друг. — Прошу. — Она протянула поднос с бокалом, одновременно пытаясь угадать, кому же он предназначается, в результате получилось, что поднос завис в неопределенности.

Рита и поднявшаяся с дивана Карина потянулись к нему с двух сторон, почти одновременно коснувшись пальцами блестящих краев. Бокал качнулся, четыре руки попытались его удержать и, как во всяком несогласованном движении, сделали только хуже — бокал накренился и со звоном упал на поднос.

— Ой! — пискнула Карина, уставившись на свою едва обозначенную грудь, по которой мгновенно заструилась тоненькая оранжевая змейка.

— Ой! — вторила ей Света, подхватила бокал и принялась балансировать подносом, стараясь не пролить оставшуюся жидкость.

— Кариша! Какая же ты неловкая! — Лидия Сергеевна подскочила к дочери. — Ну кто тебя просил лезть? Тебе бы подали! А вот теперь…

— Это я виновата, извините за это безобразие, — смутилась Рита. — Уноси, — дернула она плечом в сторону Светы, и та мгновенно исчезла за дверью вместе с "безобразием". — Мы сейчас всё устраним. Не беспокойтесь. Сейчас Карина снимет кофточку, и наши женщины всё приведут в порядок. Ничего не будет заметно. Уверяю вас! Извините, бога ради!

Рита суетилась, стремясь немедленно загладить неприятность. Апельсиновое пятно никак не сочеталось с голубым шелком дорогой кофточки — так же, как нанесение урона клиенту никак не соответствовало имиджу респектабельного салона.

— Да ладно, перестаньте вы волноваться, никакой трагедии не произошло, — проявила великодушие Грибанова.

— Ерунда, конечно! — подхватила Карина. — Подумаешь, сок! Я сейчас пойду в туалет и сама замою.

— Ну зачем же сама?! — продолжала суетиться Рита. — Наши женщины сделают, следа не останется!

— Мне все равно нужно в туалет, — сказала Карина. — Просто в туалет. А кофточка — это заодно.

— Ну да, конечно, — закивала Рита. — Я провожу. Хотя кофточку лучше наши женщины…

— Уже идите наконец, — распорядилась Лидия Сергеевна. — Я вас здесь подожду. — И добавила с усмешкой: — Есть вещи, которые человек должен делать исключительно сам. Даже если имеет возможность нанять кучу помощников.

Карина хихикнула, и Рита тоже улыбнулась. Похоже, Грибановы хорошие клиенты — не только по своим финансам, но и по характеру.

…Пропади пропадом Венина деликатность, которую Рита так ценила!

Пропади пропадом тактичность персонала, которую Рита так прививала!

Пропади пропадом Лидия Сергеевна Грибанова, которая…

Ну куда же они все запропали?! Ну почему никто не идет?! Ну чего они ждут?!

Рите казалось, что она сидит вот так вечность. В туалетной кабинке не было окна, и Рита совершенно не могла понять: на улице всё еще день или уже ночь? Впрочем, нет, — ночи никак не могло быть, вечером помещение ставили на сигнализацию, и охранник Лёня проверял каждый угол. Однако ведь он мог в этот угол в женском туалете и не заглянуть. Что тут искать? Что проверять? Ведь здесь нет окна. Но Лёня выключил бы свет. А свет горит. Лёня его не выключил. И те двое не выключили тоже. Как хорошо, что они не сделали хотя бы это. Иначе Рита просто сошла бы с ума. В собственном салоне. В собственном туалете. Упершись коленями в стенку унитаза.

Надо понять, сколько прошло времени. Надо всего лишь посмотреть на часы. Она не слышала, но почти физически ощущала, как они тикают на руке. Изящные, золотые, с четырьмя маленькими бриллиантиками. Лучше бы они были с кукушкой.

Она в очередной раз попробовала пошевелить кистями рук и в очередной раз почувствовала, как скотч впивается в кожу.

Она в очередной раз попыталась выгнуть шею и в очередной раз поняла, что даже краем глаза не сможет увидеть циферблат.

Она в очередной раз попыталась издать хотя бы слабый звук и в очередной раз осознала, насколько слабы ее губы в противостоянии с плотной, липкой лентой.

Рита Еланцева сидела на полу туалетной кабинки с залепленным ртом и замотанными за спиной руками, которые, в свою очередь, были почти впритык примотаны скотчем к батарее.

Она не могла не то, что встать, но даже приподняться: все тело тут же, казалось, начинало разламываться.

Она не могла не то, что закричать, но даже раздвинуть губы — вся кожа на лице тут же, казалось, начинала лопаться.

Рита могла лишь тихо стонать, но этот стон в дальней кабинке туалета, отделенного от коридора умывальной комнатой, никто не в состоянии был услышать.

Она тоже сначала ничего не услышала — наверное, из-за сильной струи воды, которая лилась из крана. И не увидела — вероятно, потому, что большое зеркало висело над умывальником сбоку от двери. Она стояла рядом с Кариной, которая по-простецки, ладошкой, замывала апельсиновое пятно на кофточке. Рита пыталась помочь, но девочка отмахивалась — похоже, эта ситуация ее забавляла.

Эти двое появились так неожиданно, словно материализовались из воздуха, пропитанного ароматом хвойного леса: по указанию Риты в туалетной комнате всегда поддерживали этот аромат. Дверь даже слегка не скрипнула: по указанию Риты ее петли содержали в идеальном порядке.

На их лицах были надеты маски. Не те, что показывают по телевизору на лицах бандитов или спецназовцев, а самые что ни на есть карнавальные — кота и мышонка. Тома и Джерри.

— Ни звука! — прошипел "кот", в мгновение сцапав Карину и приставив к ее горлу нож.

— Только пикни! Девчонку прирежем и тебя тоже! — предупредил "мышонок", скрутив Рите за спиной руки и зажав на всякий случай ладонью рот.

От ладони пахло резиной, перед самыми глазами Рита увидела край обычной хозяйственной перчатки, из которой торчали рыжеватые волосы. А потом она увидела моток скотча и почувствовала, как он затягивается на ее руках. А затем что-то липкое и плотное впилось в ее щеки и губы. И прежде чем мерзкий "грызун" поволок ее в туалетную кабинку, швырнул на пол лицом к унитазу и примотал к батарее, она успела, кажется на всю жизнь, запомнить застывшее лицо Карины, ее часто-часто хлопающие ресницы и нож, упирающийся острым концом в тоненькую шею.

— Рита!

— Карина!

— Вы здесь?!

Голоса, поначалу едва слышимые, становились все громче и громче… Дверь распахнулась…

— Рита! — испуганно вскрикнул Веня.

— Где Карина?! — ошалело закричала Лидия Сергеевна.

— Подождите! — отчаянно крикнула Света и с силой сдернула с Ритиного лица ленту.

Рите показалось, что с нее содрали кожу.

— На нас напали! — Она буквально взвыла от боли и ужаса. — Я не знаю, что с девочкой!

— Боже! — выдохнул Веня и привалился спиной к косяку двери.

— Доченька! — прошептала Лидия Сергеевна и опустилась прямо на пол.

— На помощь! — завопила Света, вцепившись двумя руками в Феклистова и Грибанову.

ГЛАВА 7

К концу совещания все изорались в дым — причем в самом буквальном смысле слова. Последствие никотиновой зависимости густым туманом нависло над столом, заставленном пепельницами, и даже, кажется, клубилось от шума, крика и матерных слов.

Нормальное совещание — активное, продуктивное и вполне дружественное. А как иначе?

Грибанов долго и тщательно подбирал себе команду и теперь был доволен каждым. В данный момент за столом сидели только пятеро — первый заместитель, заместитель по производству, заместитель по экономике и финансам, главный архитектор и руководитель юридической службы. Именно с ними необходимо было обсудить начало работы над проектом под названием "Конгресс-холл".

И обсуждение шло именно так, как и следовало на начальном этапе, — очень похоже на скандал в цыганском таборе. Хотя, может, в таборе всё совсем не так — по этой части Грибанов себя специалистом не считал. А вот по части строительного бизнеса — да, очень даже считал. И был твердо уверен: приступая к новому и крупному проекту, очень полезно устроить "мозговой штурм" с теми, у кого хорошие мозги, — пусть даже этот штурм превратится в настоящую бойню. Потом, когда закончатся оры и споры и в "сухом остатке" возникнет окончательное решение (его, Грибанова, решение), всё будет четко, выдержано, организовано, без пререканий, суеты, отступлений от намеченного плана — почти занудно. Он привык работать именно так, и его это устраивало.

Дверь распахнулась, и в кабинет с подносом в руках вошла Наталья Николаевна. На подносе стояли фарфоровые чашки — три с чаем и две с кофе. Секретарю не требовалось спрашивать, кто что изволит пить, — она и так знала. Кофейные чашки были именно кофейными, то есть маленькими. За иные Грибанов ее распилил бы на части. Зато первый заместитель Алексей Семенов зацеловал, если бы она перепутала их с чашками для бульона.

— Пожалуйста, чистые пепельницы, — просеменила на высоченных каблуках Ксения. И зависла над столом таким образом, чтобы именно Грибанову продемонстрировать изгиб тонкой талии, дугу округлой попки и стройность длинных ножек.

Александр Дмитриевич отвел глаза. Но не во избежание искушения, а для подавления желания сказать какую-нибудь гадость.

Он обожал Наталью, с которой учился еще в институте, и терпеть не мог Ксению, которую Наталья привела полгода назад. Первую, давно немолодую и отнюдь не красавицу, он почтительно именовал секретарем. Вторую, весьма молодую и привлекательную, презрительно называл секретуткой.

— Мы здесь еще с часок поругаемся, Наталья Николаевна, так что постарайтесь пока ни с кем не соединять, — любезно предупредил Грибанов секретаря. — А вы слишком медленно убираете пепельницы, — не преминул он высказать претензию секретутке.

После совещания Грибанов прошёл в кабинет к Алексею Семенову. Собственный кабинет следовало привести в нормальное состояние — чтобы всё вновь лежало на своих местах, чтобы стулья ровно стояли вокруг стола, чтобы карандаши и ручки аккуратно торчали из нефритового стакана, чтобы бумаги были разложены по папкам, чтобы…

— Какая же ты все-таки зануда! — периодически сетовала Наталья. — Причем зануда с извращениями — не в целом, а в каких-то отдельных мелочах.

— Я не зануда, — отнюдь не обижался начальник. — Просто у меня свой порядок, и я его придерживаюсь.

Грибанову было совершенно все равно, писать ли дорогим "Паркером" или ручкой за пятьдесят рублей. Но ручка обязательно должна была быть капиллярной, а стержень темно-синим.

Ему было безразлично, насколько тщательно вытирают пыль на шкафах в его кабинете. Но на письменном столе не должно было быть ни единой соринки.

Его нисколько не волновало, из какого материала сделана его мебель. Но рабочее кресло должно было быть непременно с высокой спинкой и только чёрным.

Что там приписывают знаменитому Генри Форду? "Мои автомобили могут быть любого цвета, но только чёрными".

Да, у Александра Дмитриевича Грибанова был свой порядок. В конце концов, он имел на это право. Почти как Генри Форд.

В кабинете Алексея Семенова всё было иначе. Груды всякой всячины — наваленной, раскиданной, приткнутой в самых разных местах, — создавали ощущение, будто первый зам постоянно находится в стадии переезда. Таков был порядок Семенова, и Грибанов не возражал. В конце концов, Семенов тоже имел на это право.

— Твой заклятый друг Лагутин на тебя ещё не выходил? — спросил Алексей.

— И не выйдет. По крайней мере, в ближайшее время. Он свои амбиции прибережет до поры, когда первые деньги поступят. Вот тогда наверняка попытается напакостить. Но как-нибудь справимся. — Грибанов поозирал-ся, выискивая хоть один свободный стул, не нашёл, сгреб с первого попавшегося рулон бумаги, скинул его прямо на пол и уселся. — Есть ещё несколько деталей, которые хочу обсудить только с тобой…

Он не успел продолжить — в кабинет буквально влетела Наталья. В руке она держала мобильник, который Грибанов забыл в своем кабинете.

— Саша! — Из глаз секретаря буквально выплескивалась тревога. — Это Лида! Она в истерике!

— Лида?! В истерике?! — не поверил он.

За пятнадцать лет совместной жизни он не то что истерик — особо бурных эмоций у неё не замечал.

Грибанов взял телефон, пребывая в некотором удивлении, но отнюдь не волнении. А потом долго слушал — по крайней мере, ему казалось, что бесконечно долго, хотя, наверное, всё это было совсем не так, — и сказал коротко:

— Оставайся на месте. — Затем вытер взмокшее лицо не платком, как обычно, а ладонью и скомандовал: — Срочно сюда Борисевича!

— Что случилось? — спросили Алексей и Наталья почти в один голос, понимая, что срочный вызов начальника службы безопасности мог означать в данный момент лишь одно — беду.

— У меня похитили дочь. — Грибанов совершенно почерневшими глазами уставился на телефон и вдруг заорал: — Я их всех поубиваю!

ГЛАВА 8

— То есть ты хочешь сказать, что дочка Грибанова исчезла?

Лагутин посмотрел на своего помощника так, словно тот поведал о разорении самого Грибанова. С изумлением посмотрел и большим недоверием. Правда, без злорадства, которое непременно бы испытал, случись директору компании "Город" сесть в долговую яму.

— Она не исчезла. Её похитили, — отчетливо произнес Ряшенцев. — Двое типов в идиотских карнавальных масках. Почти на моих глазах. Ну, не на глазах, конечно, — внес он поправку, — но практически в моем присутствии.

Вообще-то Ряшенцев обо всем докладывал шефу уже во второй раз. Первый раз эмоционально, несколько путано и до того, по-видимому, фантастично, что Лагутин спросил:

— У тебя, Антон, с головой в порядке?

У Ряшенцева с головой было в порядке. По крайней мере, сейчас. А тогда, когда поднялся весь этот гам и набежали люди, наперебой передавая информацию о случившемся, и Антон Федорович, поддавшись общему порыву, тоже оказался у дверей туалета, а охранник стал всех оттеснять в сторону служебного коридора с криком: "Отойдите! Здесь могут быть следы!", Ряшенцев не только обомлел, как и многие, но и почувствовал смятение. Если бы это был кто угодно, но только не Грибанова, ничего подобного он бы не испытал. Конечно, удивился. Разумеется, посочувствовал. Но ни в какую растрепанность чувств не впал и потерю равновесия в голове не ощутил. Однако в модном салоне украли дочь строительного магната. Почти из рук директрисы. Буквально под носом у матери. В непосредственной близости от помощника Лагутина. Последнее по большому счету и было самым важным.

Отношения Лагутина и Грибанова — совсем не тайна. Отношения Лагутина и Ряшенцева — тем более. И если у Грибанова случаются серьезные проблемы в присутствии Ряшенцева, то круг замыкается. Антон Федорович не просто верный помощник Виктора Эдуардовича — он, по сути, его тень. А тень только в сказке существует отдельно от ее обладателя.

— Н-да… Попал ты, Антон, в историю. Специально не придумаешь… Полиция, конечно, сама тебя со мной и Грибановым не свяжет. Но Александр Дмитриевич наверняка просветит. И в тебя, боюсь, теперь вцепятся. И постараются всех собак навешать, — мрачно изрек Лагутин. — Не исключаю публичного скандала, будь оно неладно!

— Вы что, считаете, в похищении могут обвинить меня?! — изумился Ряшенцев.

— Нет — меня! А тебя — в сообщничестве!

Ряшенцев помотал головой, словно стряхивая с себя нечто омерзительное, и стал похож на собаку, стряхивающую с себя воду. Легкие жидкие волосы мгновенно рассыпались и повисли, как собачьи уши.

— Но ведь нужны доказательства… — пробормотал он.

— Да, нужны. Но никаких доказательств не будет, взять их неоткуда.

— Ну вот! — радостно "завилял хвостом" Антон Федорович.

— Зато шум поднимется. И придется давать какие-то публичные объяснения. И хуже того — оправдываться перед московским руководством. Я это всё с Грибановым проходил. Он тогда мелким кооператором был, а теперь…

Лагутин обозлился. Почти так же сильно, как в Москве, узнав, что Грибанов его обошёл. Он, Лагутин, — власть. А власть, которая вынуждена оправдываться, — слабая власть. А если еще придётся признаваться, что твой помощник посреди рабочего дня просто за костюмчиком явился и потому в историю влип, вообще станешь всеобщим посмешищем.

Это что ж за такие поганые дни пошли?!

На столе зазвонил телефон. Лагутин зло глянул на красный огонек, означающий вызов из приемной, и ткнул пальцем в клавишу громкой связи.

— Виктор Эдуардович, пришел полковник Плахов. Вы договаривались, — напомнила секретарша.

"Ну да, — досадливо подумал Лагутин, — за сынка своего ходатайствовать явился. Чтобы тот из Высшей школы экономики на хорошее место в Москве переместился". И тут же подумал уже без досады, а даже с некоторым воодушевлением, что именно сейчас визит заместителя начальника областного УВД очень даже кстати.

— Иди, Антон, к себе, — кивнул Лагутин на дверь. — Я сейчас кое-что выяснить постараюсь.

Разговор о сыне, предварительно начатый еще зимой, завершился минут за семь. Конечно, Виктор Эдуардович всё понимает и, конечно, окажет содействие, благо, соответствующие связи имеются.

Григорий Васильевич Плахов крайне признателен? Считает себя вечным должником? Не стоит! Солидные люди могут себе позволить такую роскошь, как взаимопомощь.

— Вы всегда могли на меня рассчитывать, а теперь особенно, — заверил полковник. — В жизни ведь всякое случается.

Он встал и протянул ладонь. Лагутин пожал ладонь и чуть задержал её в своей руке со словами:

— А теперь у меня есть к вам дело, Григорий Васильевич.

— Всегда пожалуйста, — с готовностью откликнулся полковник и снова опустился в кресло.

— Вы ведь знаете Александра Дмитриевича Грибанова, президента компании "Город"? — спросил Виктор Эдуардович, нисколько не сомневаясь, что конечно же знает.

— Известный товарищ… — подтвердил Плахов.

— И знаете, какая беда у него сегодня произошла?

— То есть? — удивился Плахов, и Лагутин озадачился: по идее уж кто-кто, а замначальника УВД должен быть в курсе.

— У этого известного товарища неизвестные господа сегодня похитили единственную дочь.

— Что-о?!

Такое изумление полковник сыграть никак не мог, и Лагутин не просто озадачился, а совершенно конкретно насторожился. Получалось, Грибанов всё скрывает. По крайней мере, на данном этапе. Но почему?

— У Грибанова сегодня похитили дочь, — повторил Виктор Эдуардович.

— У нас нет такой информации… — с сомнением произнес полковник.

— Значит, Грибанов этот факт решил скрыть. Похоже, решил обойтись силами собственной службы безопасности.

— А вы… откуда? — нахмурился Плахов.

— Случайно. Стечение обстоятельств.

И Лагутин рассказал всё, что узнал от Ряшенцева.

— Странная ситуация… — покачал головой полковник. — По-хорошему, вмешаться бы надо. — По лицу Плахова было видно, что вмешиваться ему совсем даже не хочется. — Но заявления у нас нет. И никакой информации — официальной, сами понимаете, — тоже нет. Ни от семейства, ни от этих модников… из салона. То есть ни от потерпевших, ни от свидетелей. Разве что ваш Ряшенцев…

— От Ряшенцева ничего не будет.

— Ну а тогда… — Полковник вздохнул, причем с явным облегчением. — Оснований у нас нет. Если к Грибанову сунемся, скажет, что дочка заболела или куда-нибудь уехала, или еще что… В общем, пошлет куда подальше, несмотря на чины. Кто другой не насмелился бы, а этот… сами понимаете.

— Понимаю, — подтвердил Лагутин. — И я вам всё рассказал совсем не для того, чтобы вы начинали дело… или открывали… или возбуждали… не знаю, как вы это формулируете. Это неважно.

— А что важно?

— Я глубоко убежден, что украсть дочь Грибанова могли только с одной целью — ради выкупа. Никаких других причин не вижу. Так вот: в самое ближайшее время Грибанов получит очень выгодный подряд на строительство конгресс-холла. Это очень большие деньги. И к Грибанову они придут довольно скоро, по крайней мере, первый транш, то есть первая часть. А контролировать расходование средств будет Федеральное инвестиционное агентство и я как руководитель регионального представительства. Вы не бизнесмен, полковник. Но вы полицейский. И потому не можете не задуматься над таким совпадением: человек стоит на пороге получения дорогого заказа и в это время у него похищают дочь. А человек сей факт почему-то скрывает.

— На что вы намекаете? — Плахов напрягся.

— На государственные интересы, которые переплелись с личными. У Грибанова личные интересы. Если его дочь действительно похитили ради выкупа, то выкуп назначат не на тысячи рублей, а на многие, многие тысячи долларов. А может, и не на тысячи. Да, Грибанов богатый человек, но он не хранит крупные суммы в тумбочке — они в обороте. Из оборота деньги не вытащишь за считанные дни, а похитители явно не собираются ждать месяцами. Значит, он будет вынужден срочно найти очень крупную сумму.

— Есть варианты: банк, партнеры, друзья… — предположил Плахов.

— Разумно мыслите, полковник. Только, во-первых, нужно будет предоставить гарантии, что деньги вернутся кредиторами, а во-вторых, и это самое главное, сами деньги нужно будет вернуть.

— Можно подумать, Грибанов живет на жалованье и посадит семью на хлеб с водой, — буркнул полковник.

— В том-то и дело, что не посадит, — покачал головой Лагутин. — Я знаю Грибанова много лет. Он крохи от своего бизнеса не отдаст. И он вывернется. Но тут-то и возникают государственные интересы, которые я представляю. Средства на строительство конгресс-холла — надежнейшая гарантия и одновременно отличный способ восстановить потерянное.

— Но вы же сами сказали, что здесь всё будет под вашим контролем.

— Сказал. Но я вам скажу и другое: любая стройка полна черных дыр. Здесь существует масса различных схем, как внешне совершенно легально можно наворовать приличные суммы. А если речь идет о масштабной стройке… Допустим, потом можно провести различные экспертизы, ревизии, аудиты… и кое-что вытащить на белый свет. Но это будет потом. И разбираться придётся задним числом. И неизвестно, к чему эти разбирательства приведут. А я отвечаю за государственные средства сейчас. И обязан сделать всё, чтобы они были использованы на то, на что предназначены, а не на решение личных проблем господина Грибанова.

— Что вы от меня хотите? — Полковник потер переносицу, на которой резко обозначились глубокие волны.

— Я хочу, Григорий Васильевич, — Лагутин подался вперед, словно сокращая дистанцию взаимопонимания, — чтобы вы помогли выяснить: кто похитил дочь Грибанова. В случае, если выкуп будет выплачен и Грибанов попробует задействовать государственные деньги, эти деньги можно будет вернуть.

— Отнять у похитителей?

— Разумеется. Но необязательно. Если найдем похитителей, то Грибанов, который наверняка будет тщательно скрывать свои неприятности, сам что надо из них вытрясет. Деваться ему некуда. А если не вытрясет, то всё равно его финансовые схемы не сработают. И ему придется любым способом вернуть деньги государству. А вы ведь, полковник, такой же государственный человек, как и я, не правда ли?

— Вы всё-таки предлагаете начать официальное расследование?

— Нет. Я предлагаю начать расследование неофициальное.

— Вот как? — Плахов помолчал, потом покачал головой. — Это сложно. Совсем в тайне, я имею в виду от Грибанова, это сохранить трудно. У него хорошая служба безопасности и у него есть в нашем ведомстве свои люди. Да и вообще… у нас в управлении могут начаться ненужные разговоры… А я ведь не могу этим расследованием заняться самолично.

— То есть вы отказываетесь? — сухо осведомился Лагутин, наблюдая, как глубокие волны пошли уже по всему лицу Плахова.

— Я этого не сказал, — набычился полковник. — Есть вариант. Причем совершенно неофициальный.

— Я готов его выслушать. — Голос Лагутина слегка помягчел.

— Есть один человек, к нашему ведомству отношения не имеет. Он психолог. Кажется, доцент педуниверситета.

— Психолог?! Доцент?! Вы шутите?

— Я вообще редко шучу. А сейчас и подавно. Сам я с ним не знаком, но я хорошо знаю подполковника Орехова из городского уголовного розыска, а тот, в свою очередь, знает этого человека. Так вот этот человек помогал Орехову, конечно, совершенно неофициально, раскрывать убийства. Причем оч-чень заковыристые убийства, скажу я вам.

— Я могу более подробно переговорить с вашим Ореховым?

— Не можете.

— Это ещё почему?

— Потому что он в отпуске, где-то в Горном Алтае, забурился основательно, даже мобильная связь там не работает. При особой надобности найти его там, конечно, можно, но зря это. Я Орехова давно знаю: он чужую славу не скрадет, но и свою не отдаст. И если считает, что Казик этот сильно ценный кадр, значит, так оно и есть.

— Казик — это прозвище?

— Фамилия это. Смешная, конечно. Но мужик серьезный. Я в управление вернусь, координаты его найду. А уж договаривайтесь вы с ним сами.

— Дорого запросит?

— Не знаю. По крайней мере с Орехова всяко брать было нечего.

И Плахов посмотрел на часы. Не на свои — на Лагутина. Очень хорошие и очень недешевые часы.

ГЛАВА 9

Вадиму Борисевичу приходилось решать разные проблемы и разводить разные ситуации, но такого он не ожидал. Ничто ничего не предвещало, хотя он умел просчитывать разные варианты, особенно плохие.

Этот вариант он не просчитал. Точнее — смирился с его невозможностью. А если ещё точнее — сам Грибанов заставил смириться.

— Моя жена не отправится к парикмахеру в сопровождении охранника. Моя мать не пойдет к врачу в сопровождении охранника. Моя дочь не станет посещать детский праздник в сопровождении охранника. А я не стану мотаться по стройкам в сопровождении охранника. Мы не заключенные, чтобы рядом с нами постоянно маячили охранники, — жестко и непреклонно пресек в свое время Грибанов инициативу Борисевича приставить к семейству телохранителей.

Сегодня рано утром Вадим уехал в Кемерово — по несложному, но срочному делу. Известие о похищении Карины его застало в тот самый момент, когда в деле была поставлена точка.

Всю обратную дорогу он почти не отрывался от телефона — наушник мобильника превратился в пчелу, которая жужжала и жалила в самый мозг. Три раза он разговаривал с Грибановым. Тридцать три раза — со своим заместителем Андреем Поповым. Вадим ничуть не сомневался, что его ребята сделают всё как надо и насколько в их силах. Попов информировал его о каждом шаге, это были самые разумные шаги, и потому Вадим решил не ехать в салон мод Вениамина Феклистова, а отправиться напрямую домой к Грибанову.

Дверь открыл сам Александр Дмитриевич. Его сухощавое лицо походило на маску, где живыми оставались только глаза — злые и решительные.

— Проходи в гостиную. — Он взял с обувной полочки одноразовые тапочки и протянул Вадиму.

Совершенно машинально взял и совершенно машинально протянул.

Каждый раз, бывая у Грибановых, Вадим получал подобные тапочки. Другие, весьма, впрочем, нечастые, посетители дома их получали тоже. Наверное, одноразовые тапочки закупили оптом.

В гостиной собралась вся семья. Вернее, весь её взрослый состав, который без единственного ребенка был погружен в атмосферу полного сиротства. Лидия Сергеевна полулежала на диване с закрытыми глазами, судорожно сцепив руки на груди. Екатерина Иннокентьевна сидела, опершись локтями на стол и прижимая к щекам платок, — влажный и совершенно мятый, какого обычно у матери Александра Дмитриевича сроду не бывало.

— Может, пройдем… поговорим? — Вадим кивнул Грибанову в сторону двери.

Обсуждать дела в присутствии женщин ему не хотелось. Точнее, он не знал, стоит ли это делать в их присутствии. Он не мог предугадать, как они станут реагировать, чувствовал, что реакция эта будет очень болезненной, и знал, что сейчас не до эмоций, по крайней мере, ему не до этого — он должен работать с трезвой головой и холодным сердцем. Да, вот именно так — с холодным сердцем. А иначе никакой нормальной работы.

— Нет! — Лидия вдруг резко открыла глаза. — Мы договорились!

— Да, договорились! — Екатерина Иннокентьевна скомкала платок и зажала его в кулаке. Будто это был вовсе не кусочек тончайшей материи, а кастет, которым она намеревалась раскроить череп противнику.

— О чем? — не понял Борисевич, обращаясь к главе семейства.

— Мы все проблемы и все действия, и вообще всё будем обсуждать вместе. Это наша общая беда и наше общее дело. Поэтому вместе, — сообщил Александр Дмитриевич как о чем-то не слишком его радующем, однако неизбежном.

— Мы хотим всё знать, и мы всё выдержим, — тихим, совершенно мертвым голосом произнесла Лидия.

— Да, — эхом отозвалась Екатерина Иннокентьевна.

Вадим пододвинул стул и сел — так, чтобы всех держать в поле зрения. Он подумал и решил, что, пожалуй, не будет ни истерик, ни даже слез — они выдержат, и они имеют право всё знать. Или почти всё — с поправкой на особые обстоятельства. В конце концов, это их дочь и внучка, и это самое дорогое, что у них есть, и они готовы ради этого самого дорогого на всё, в том числе на то, чтобы зажать самих себя в кулак, как кастет перед жестокой дракой.

"Повезло Грибанову, — подумал Вадим. — Единственный мужик в доме, но вокруг — крепостные стены".

— Могу сообщить общую информацию, на данный момент, конечно, — произнес он. — Во время вашего с Кариной посещения, Лидия Сергеевна, никто посторонний в салон не заходил. И вообще с самого утра никто из посторонних не приходил. В салоне есть два входа. Один основной, в холл, где сидят охранник и администратор. Допустим, кто-то из них может отлучиться, но вдвоем они не отлучаются никогда. Так что незаметно зайти нельзя.

— Если только эти двое не прохлопали глазами, — мрачно предположил Грибанов.

— Да, если только, — согласился Борисевич. — Но я сейчас рассматриваю ситуацию "по правилам". Так вот по правилам мимо них даже кошка не прошмыгнет. И оба — администратор и охранник — клянутся, что сегодня никто из чужих не прошмыгивал. Но есть еще другой вход — служебный. Он со стороны двора. Дверь там железная, открывается и запирается ключом, а ключи хранятся у охранника и у директрисы салона Еланцевой. Служебным входом постоянно не пользуются, его открывают, когда привозят ткани, еще какие-нибудь заказы, когда приходят ремонтники, ну и прочее. В общем, не столько служебный вход, сколько чёрный. Персонал обычно заходит в салон через основной вход еще до появления клиентов. Если верить работникам, никто сегодня служебным входом не пользовался, и все ключи на месте. Наши ребята проверили. И дверь заперта. И никто не пытался её вскрыть — никаких, даже малейших повреждений.

— Кто-то из персонала наверняка врет, — вновь предположил Грибанов.

— Само собой, — опять же согласился Борисевич. — Похитители ведь не могли влететь, как черти, через дымоход. Тем более что никакого дымохода в салоне нет.

— Мог кто-нибудь проникнуть в здание заранее, например, в выходные дни? — Александру Дмитриевичу это показалось вполне логичным.

— Если верить, что в этом деле не замешан охранник, то это тоже почти невозможно. Он уходит из салона последним. Проверяет каждый угол и всё ставит на сигнализацию. У них мощная сигнализации, не пожалели денег на охрану своих тряпок.

Вадим хмыкнул. К тряпкам он относился равнодушно и не понимал, как можно тратить сумасшедшие деньги на простецкую майку, у которой с изнанки прилеплен лейбл с каким-то супер-пупер или откровенно дурацким названием.

— Правда, сигнализацию включают в разное время, потому что в разное время уходят с работы. Бывает, сами портняжки задерживаются, когда заказов много и они срочные. Еланцева иногда засиживается, если за день со своими делами не управляется. Феклистов никогда не является раньше десяти утра, но может запросто уйти после одиннадцати вечера. Как Муза велит и как вдохновение поведет!

Вадим снова хмыкнул. Не то чтобы он не признавал вдохновения, но был уверен, что работать исключительно по вдохновению — это удел дилетантов. Профессионал же работает — когда надо.

— Так вот в нынешние выходные никто не работал. Даже Феклистов.

— А почему — даже он? — не понял Грибанов.

— Потому что у него сейчас горячая пора. Готовится к какому-то крутому московскому фестивалю и творит в поте лица. А в выходные не творил. Он со своей подружкой Еланцевой ездил за город к знакомым. Что за знакомые — проверим, — пообещал Борисевич уж точно без вдохновения.

В перспективность разработки знакомых он не верил — нутром чувствовал, что это пустое. Однако же профессионал своё чутье уважает, но в абсолют не возводит. Абсолютными, и то с некоторыми допусками, бывают только факты.

— У него с Еланцевой роман? — спросил Александр Дмитриевич.

— Боже мой, какая глупость! — раздался тяжкий вздох Лидии. — Они просто вместе работают и давно дружат. С юности. Это хорошо известно.

— Дружат? — недоверчиво хмыкнул Грибанов.

— Но ты ведь тоже вместе работаешь и давно дружишь с Наташей. С юности.

— Ну да. Согласен.

— Как похитители пробрались в салон, пока непонятно, — продолжил Вадим. — Но с большой долей вероятности можно предположить, где они прятались. Салон занимает помещение в торцевой части здания: холл, затем дверь в другой большой холл, который они называют гостиной, из этой гостиной с окнами во двор вход в две примерочные, одна из этих примерочных одновременно служит кабинетом Феклистова. Он работает именно здесь. Из гостиной дверь ведет в другой коридор, где расположены туалеты для клиентов. Затем коридор под прямым углом поворачивает направо, дальше находятся служебные помещения…

— Хватит! — оборвал Грибанов. — Это мой дом. Я его сам строил. И мне не надо описывать его планировку!

— Я не описываю планировку, — сдержанно возразил Борисевич. — Я объясняю, где могли прятаться похитители. Там, где коридор сворачивает направо, в самом углу, ниша для труб. Она маленькая и тесная, но если ужаться, в нее могли бы втиснуться двое мужчин. И могли бы наблюдать одновременно за туалетами, за коридором, который ведет в гостиную, и за коридором, который ведет в служебные помещения. Очень удобный наблюдательный пункт. Правда, долго в нем не высидишь. И это еще раз говорит о том, что похитители, если они действительно прятались там, пробрались в салон сегодня.

— Вадим! — неожиданно подала голос Екатерина Иннокентьевна. — Зачем вы всё это рассказываете? Разве это поможет найти Каришу? Какая разница, как эти люди попали в салон? Какая разница, где они прятались? Смысл ведь имеет только одно: где Кариша?

И она заплакала — молча, не прикрывая глаз, судорожно сжимая платок.

В самом деле — зачем? Какая им разница? Это для него, Вадима Борисевича, имеет смысл разобраться, как всё произошло, иначе он не поймет, что делать дальше и где искать, и кто эти люди, которые украли, словно породистого щенка, девочку Карину.

— Екатерина Иннокентьевна, вы сами хотели знать подробности. — У Вадима от природы был тихий, мягкий, совсем не соответствующий его работе голос, а тут он намеренно постарался придать ему ещё большую теплоту и задушевность. — Но если вам тяжело слушать…

— Нет-нет! — вскрикнула она испуганно, хотела что-то добавить, но осеклась, прерванная резким телефонным звонком.

Звонил один из двух стационарных телефонов. Грибанов и тут придерживался своих порядков: да, есть мобильные телефоны, но должны быть и стационарные — на всякий случай. Причём два. В данный момент звонил тот, чей номер знали только самые приближенные люди.

Грибанов схватил трубку с такой силой, что, будь она из обычной пластмассы, наверняка бы рассыпалась.

— Грибанов слушает!

Обычно он просто говорил: "да". На другом конце провода держали паузу, и он повторил, едва сдерживаясь, чтобы не заорать:

— Грибанов слушает!

Вадим подошел к телефону и осторожно, словно опасаясь быть застигнутым врасплох, нажал клавишу встроенного в аппарат диктофона. Александр Дмитриевич в последний момент забыл это сделать. Впрочем, у него имелся начальник службы безопасности, у которого не было дочери, у которого никого не похищали и который обязан был во всём подстраховывать. Не так уж много это требовало профессионализма. Вполне хватало обычной предусмотрительности.

— Говорите!

Александр Дмитриевич словно гвоздь в стену вбил. А точнее — клин-бабу в мерзлую землю. Такой твердый, ровный, тяжелый голос у него становился в минуты высочайшего напряжения и величайшей опасности. И бешеной злобы. И, возможно, страха. Свой страх Грибанов никогда не проявлял, но сейчас Борисевич был уверен: этот страх есть, его много, и он тяжелее любой клин-бабы.

Похоже, на том конце провода наконец заговорили, потому что Грибанов заговорил в ответ:

— Я понял… Где Карина?.. Сколько?.. Какой срок?.. Никакого шума не будет… Полиции не будет тоже… Позовите Карину!.. Я должен услышать дочь!.. — И отчаянно стараясь казаться спокойным и уверенным: — Кариша, деточка! Они с тобой хорошо обращаются? Правда хорошо? Не беспокойся, я всё решу. Ты держись! Ты…

Трубка повисла в его руке, посылая в пространство короткие равнодушные гудки.

Следующие минуты Вадиму казалось, что он наблюдает какую-то фантасмагорию: мятущиеся женщины, надрывные эмоции, бессвязные слова… И Александр Дмитриевич, напоминающий быка, изготовившегося к бою.

— Карину похитили ради выкупа. — Грибанов взял за плечи мать и усадил на диван. Обнял жену и усадил рядом. Женщины не сопротивлялись, они как-то разом обмякли и умолкли. — Всё дело только в этом. — Президент компании "Город" вздохнул, причем с облегчением. — Похитители знают, что с меня можно взять много. Они много и требуют. Два миллиона.

— Рублей?! — растерянно посмотрела на мужа Лидия.

Тот покривился:

— Два миллиона рублей для меня не деньги. Долларов.

— Долларов?! — ахнула Екатерина Иннокентьевна, которая долгие годы служила архитектором на скромной зарплате и до сих пор не могла до конца осознать, что деньги, заработанные ею за всю жизнь, — это мелочь на шпильки по сравнению с деньгами её сына.

— Долларов… Два миллиона… — всё так же растерянно протянула Лидия и вдруг встрепенулась, вскочила со стула, схватила мужа за рукав. — Когда?! Саша, скажи мне: когда?!

— Сегодня понедельник. Они дали срок до субботы.

— Почему до субботы?! Ну почему до субботы?! — Лидия принялась дергать мужа за рукав, словно из этого рукава должны были посыпаться купюры.

Он прекрасно понимал её. И прекрасно знал: будь у него возможность, он бы прямо сейчас набил деньгами сумку и отправился вызволять дочь.

— Лида, — произнес он мягко, — ты же понимаешь, я не храню два миллиона долларов в тумбочке. И в сейфе не храню тоже. Они вложены в дело, они работают, и я не могу разобрать строящийся дом и отнести тем ублюдкам кирпичи с арматурой. И даже переписать на них дом не могу, они его не возьмут.

— Ты что, отказываешься платить? — в ужасе прошептала Лидия.

— Саша, тебе негде взять эти доллары? — эхом отозвалась Екатерина Иннокентьевна.

И тут Грибанов не выдержал.

— Вы спятили?! Обе?! — взорвался он. — Вы считаете, что я держусь за свои кирпичи?! Да весь мой бизнес не стоит Кариши! Но я должен найти наличку! Вы понимаете?! Много налички! Это невозможно сделать за день! И за два дня я тоже не смогу! И ничего продать быстро не смогу, потому что я строю дома и продаю дома, а это не делается мгновенно! Но я найду деньги! Это даже не обсуждается!

— А может, всё-таки попытаться найти похитителей? — Вадим очень хорошо понимал, насколько это трудно, но он также понимал и другое: похитители слишком часто берут деньги, но не возвращают похищенных.

Женщины уставились на Борисевича, будто он сказал нечто совершенно несусветное, и Вадим тут же пожалел, что открыл при них рот.

— Не попытаться, а найти! — приказал Грибанов. — Непременно и независимо от того, успею я заплатить или нет.

— Вы погубите Каришу! — отчаянно вскрикнула Лидия.

— Если мы не найдем похитителей, — почти зловеще произнес Грибанов, — кто-нибудь другой попытается похитить тебя или маму. И я вынужден буду окружить каждую из вас ротой автоматчиков, и вы даже за дверь квартиры не выйдете без этой роты, и в гости будете ездить на бронетранспортере. Это как с шантажистами: один раз прогнешься, и прогибаться будешь всю оставшуюся жизнь. И жизнь эта превратится в кошмар. А я такое не позволю! Я готов заплатить и заплачу! Но они заплатят тоже! — И повернувшись к Борисевичу, спросил: — Тебе всё ясно, Вадим?

— Мне — да, — спокойно подтвердил начальник службы безопасности, с сомнением глянул на женщин и предложил: — Может, мы обсудим детали в вашем кабинете?

— Нет! — с дружным ожесточением воскликнули мать и жена. — Мы тоже!..

Они столь же дружно осеклись, гневно уставившись на Борисевича, и тот понял: никаких мужских разговоров не получится. Ни сейчас, ни, похоже, потом. Подобная перспектива отнюдь не вдохновляла, однако надежда на то, что ситуация изменится в удобную для него сторону, явно была уж совершенно бесперспективной.

— Хорошо, — кивнул муж и сын, — но при одном условии…

— Мы обо всём договорились! Мы всё обсуждаем вместе! — резко перебила Лидия.

— Но при одном условии, — повторил Грибанов. — Вы обе, — он строго посмотрел на жену и мать, — держите себя в руках, ни в чем не упрекаете, ничего не требуете, ничего самолично не предпринимаете… одним словом, не мешаете работать. Понятно?

Женщины напряженно молчали.

— Понятно? — Александр Дмитриевич сделал шаг к двери.

Вадим с места не сдвинулся. Он нисколько не сомневался: всё поймут, всё примут, никуда не денутся.

— Да, Саша, — ответила за двоих Екатерина Иннокентьевна. — Мы будем вести себя правильно. И мы не будем мешать. Мы готовы помогать.

— Насчет помогать, только тогда, когда я скажу.

— Конечно, Саша.

— Вадим, какие у тебя соображения?

Борисевич отодвинул стул и сел на него верхом. Он предпочитал сидеть именно так — если, разумеется, позволяли обстоятельства. Сейчас они позволяли. Сейчас никакие церемонии не предполагались.

— Первым делом, — сказал он, — необходимо понять: кто мог знать, что вы, Лидия Сергеевна, вместе с Кариной идёте сегодня к Феклистову.

— Это знал сам Вениамин, — немедленно отреагировала Лидия. — Я разговаривала непосредственно с ним, в четверг утром. У меня был номер его мобильного телефона.

— А кто этот номер вам дал?

Лидия воздела взор к потолку, поводила глазами вокруг люстры, затем уставилась на Борисевича:

— Я не помню. Это было давно, несколько месяцев назад. Кто-то из знакомых дал, а я взяла на всякий случай… Я тогда не собиралась у него ничего шить.

— Тогда вы, может, помните, кому в эти дни говорили про свой поход в салон?

Лидия вновь задумалась, затем пожала плечами:

— Я не помню… Я вроде ни с кем это не обсуждала… Кроме Карины… Ну, вот еще Екатерине Иннокентьевне сказала… и Саше…

— С чего вы вообще собрались к этому Феклистову?

— Ни с чего особенного. Мы с Каришей… — она глубоко вдохнула воздух и тихо выдохнула, — видели передачу по телевизору, показывали его модели, Карише понравилось. А потом Раиса Нефедова… я у неё делаю прическу… говорила о нём.

— Она сама завела с вами разговор?

— Нет, этот разговор завела я. И Раиса очень хвалила Феклистова.

— То есть она знала, что вы к нему пойдете?

— Нет, она просто знала, что я им интересуюсь. А вообще я ни с кем особенно не советовалась. Я просто видела его работы и мне понравилось, и Карише тоже…

Пытаться что-то уточнять дальше сейчас было бессмысленно — Вадим это понял. Человек, которого заставляют вспомнить всё и всех, причем немедленно, обычно начинает путаться даже в именах близких родственников.

— Лидия Сергеевна, — сказал он, — вы чуть позже как следует подумаете и запишите всё на бумаге. А мои ребята поработают с сотрудниками салона.

— Да-да… — покивала Грибанова.

— А теперь следующий момент, — продолжил Борисевич. — Вы опоздали и столкнулись с другим клиентом. С Ряшенцевым Антоном Федоровичем.

— Да, мы пришли, а там уже был мужчина. Кажется, его назвали как-то вот так… Антоном… возможно, Федоровичем. А кто он такой? — настороженно поинтересовалась Лидия.

Вадим покосился на шефа и натолкнулся на две короткие молнии, которые метнулись и погасли. Это было ещё ничего. Когда ему самому сообщил столь неожиданную новость Попов, а Вадим передал ее Грибанову, то в ответ услышал выражения, допустимые только в мужской компании, причем весьма специфической.

— Это помощник Лагутина, — процедил Александр Дмитриевич.

— Боже мой! — прошептала Лидия, для которой фамилия Лагутин значила пусть не столько, сколько для ее мужа, но тоже многое. — Но ведь тогда… это означает…

— Ничего это пока не означает и не проясняет, — разочаровал Вадим. — Это пока всего лишь один из фактов, который может оказаться чистой случайностью.

— Случайностью?!

— Я не знаю. Но ребята выяснили, что Ряшенцев действительно был записан на то время, когда явился. Он договаривался через администратора, правда, тоже в четверг, но вечером.

— Ну вот! — Лидия посмотрела с надеждой.

— Мы обязательно отработаем эту версию, — пообещал Борисевич.

— Но прежде всего надо отработать версию салона. — Грибанов отнюдь не светился вдохновением.

Лагутин, который стоит за спиной Ряшенцева? Слишком просто. И потому слишком странно. Лагутин — опытный аппаратчик, а значит, специалист по интригам. В аппаратных играх нельзя делать простые шаги, интриги не терпят примитива. Хотя… как говорится, всё гениальное просто. А Лагутин пусть не гений, но, без сомнения, талант. И ничего не забывает. По крайней мере, плохое. И способен отомстить, и пробовал это делать не раз, и буквально на днях у него ничего не получилось. В четверг днем он подчистую проиграл игру под названием "Проект конгресс-холла". В четверг вечером Ряшенцев записался в салон к Феклистову. Лидия записалась в салон в четверг утром. Слишком всё быстро. Слишком сжато по времени. Хотя в пределах возможного, особенно если предположить, что гнусный план разрабатывался не шаг за шагом, а методом мозаики: в разных местах намечались разные точки, а затем всё соединялось в четкий рисунок.

— Без кого-то из сотрудников салона это провернуть было невозможно. Ни при каких обстоятельствах, — произнес Грибанов.

— Скорее всего, так, — согласился Борисевич.

— И прежде всего надо разобраться с этой директрисой. Сок, который пролила то ли Кариша, то ли сама эта… как ее там… Еланцева, — банальный трюк. И связанные руки с заклеенным ртом — банальное алиби. И самую полную информацию о клиентах и их визитах имела она. И никто не смог бы всё организовать удачнее, чем эта дамочка.

— Да, — вновь согласился Вадим. — С ней мои ребята будут разбираться в первую очередь.

— При чем здесь твои ребята?! — рявкнул Грибанов. — С ней разбираться должен лично ты! Понимаешь, лично! Если всё это затеяла она или если она была главным помощником, то она очень умная, очень дерзкая и совершенно сволочная! И ты должен её раскрутить на все витки! Ты это обязан уметь! Закрути, в конце концов, с ней роман! Она одинокая баба, ты что, не сможешь?!

— Не знаю… — сдержанно сказал Вадим. — Но при необходимости, постараюсь.

"Потому что я — профессионал. А настоящий профессионал способен и через воду с огнем пройти, и через роман. Хотя очень не хочется", — добавил он мысленно.

…Борисевич покинул дом Грибанова, позвонил Попову, сообщил, что едет в офис, сел в машину, но с места не стронулся. Надо было подумать — спокойно и в одиночестве.

Человек, который позвонил Грибанову по телефону, говорил измененным голосом, требования выдвигал четко, но не угрожал. Карина была, конечно, напугана, но не так, чтобы панически, и это несколько успокаивало.

Вадим не решился напомнить Грибановым, что неоднократно настаивал на охране членов семьи, а они столь же неоднократно отказывались. Они отказались от этого и на сей раз, но Вадим уже и не требовал. Александр Дмитриевич прав: похитителям не нужны ни мать, ни жена, ни тем более сам Грибанов. Им не нужно загонять семью в угол, а тем паче выводить из игры главу компании "Город". Им нужны два миллиона долларов, которые отнюдь не смогут гарантировать загнанные в угол люди. И еще: они требуют, чтобы всё обошлось без лишнего шума, а этого не избежать, если пострадает ещё кто-нибудь.

Похитители выдвинули жесткое условие: никакой полиции. Никто и не собирается туда обращаться. Собственной службе безопасности доверия больше.

Самое главное — следовало хотя бы приблизительно понять: кто эти похитители? Речь, разумеется, пока не шла об именах, но из какого "слоя"?

Из местного криминалитета? Сомнительно. С этими ребятами Борисевич давно и четко всё развел по местам. И прежде всего благодаря давнему знакомству с Гапоновым, главным "авторитетом", который когда-то состоял солдатом в подразделении, где совсем молодым офицером служил Вадим, и который был обязан Борисевичу жизнью.

Криминал, правда, мог оказаться заезжим. Или местным, но совершенно случайным, типа отмороженных сопляков. Однако и это было сомнительным. О серьезных заезжих обязательно предупредил бы Гапонов. А сопляки… им такое серьезное, хорошо спланированное и четко организованное дело было бы не под силу.

Такое провернуть могли бы серьезные конкуренты Грибанова по бизнесу. Но с ними сам Грибанов давно договорился, и никого на данный момент не устраивало нарушать установившийся баланс. Новые и солидные конкуренты со стороны тоже вряд ли могли возникнуть незаметно от того же Грибанова, но их следы пока не обнаруживались. А мелкие любители подхалтурить на строительстве дачных беседок в расчет не шли. Умыкнуть дочь президента компании "Город" — это вам не спереть три ржавых гвоздя.

Имелись, правда, конкуренты по жизни. И одного из них вполне можно было зачислить в ранг "тяжеловесов". Слишком многое на данный момент указывало на Виктора Эдуардовича Лагутина, но это-то и смущало. При всех своих сложностях и при всей своей жажде мести Лагутин вряд ли бы стал столь грубо "подписываться" на деньги. На него это не похоже. Но, может, в этом как раз суть тонкой и дерзкой игры?

Впрочем, есть и другие версии. Карина — жертва совершенно иных разборок. На её месте вполне мог оказаться кто-то из значимых фигур, но кто-то совершенно другой. Потому что дело не в Карине, и не в ее отце, а в том месте, где произошло преступление, и в тех людях, которые там работают. И здесь одно из двух — либо кто-то решил подставить Феклистова и Еланцеву, либо они сами вознамерились извлечь выгоду из похищения девочки.

Однако одно точно, Грибанов здесь прав: без помощи сотрудника салона провернуть операцию было бы практически невозможно. Кто же эта сволочь? Сам портной? Его ближайшая сподвижница? Какая-то второстепенная фигура типа охранника или девицы, подававшей сок?..

Грибанов опять же прав: в первую очередь надо поработать с Еланцевой. Она заправляет всеми делами, и она была в центре всего.

Интересно, что это за баба? "Закрути с ней роман"… Отличный приказ, ничего не скажешь. Конечно, если понадобится, он его выполнит. Но уже заранее с души воротит…

ГЛАВА 10

— Вот что я тебе скажу, Аркаша: мне совсем не нравится эта история. Совсем!

Софья Михайловна Казик смотрела на брата так, словно он попал в дурную компанию с гарантированно скверными последствиями.

— Я тебя умоляю, Софочка! Кому это может понравиться? Кроме откровенных мерзавцев, разумеется.

— Перестань валять дурака, я совсем не об этом! — Скорбь в глазах мгновенно сменилась негодованием. — Похищение ребенка — это ужасно! Но то, что этим собирается заниматься не полиция, а ты, — еще ужаснее!

В конце концов, когда ты лезешь искать убийцу, это не так страшно. Убитому человеку ты уже не навредишь. Но девочка, — да поможет ей Бог! — жива, а если ты сделаешь что-то не так… Аркаша, не бери грех на душу!

— Софочка! — Аркадий Михайлович молитвенно сложил руки. — Я ничего не знаю про полицию. Но я знаю, что у господина Грибанова есть очень профессиональные люди, может, даже более профессиональные, чем в полиции. Им я ничем не смогу навредить. И еще я знаю, что у господина Грибанова есть деньги. Много денег. И я так думаю, его деньги и есть причина того, что случилось с его дочкой. А это значит: все не до такой степени страшно.

— Тогда что от тебя хочет этот чиновник? И почему он обратился к тебе? Вот уж он-то точно должен был обратиться в полицию. И я совсем не поняла: при чем вообще здесь этот Лагутин? Аркаша, это очень сомнительная история!

…Встретиться с Лагутиным Аркадий Михайлович согласился, во-первых, потому, что не счел нужным отказывать большому чиновнику, а во-вторых, из чистого любопытства: уж слишком загадочно изъяснялся Виктор Эдуардович по телефону.

Если бы встреча состоялась не в солидном кабинете при полном параде, а на пляже в одних трусах, профессиональный психолог сразу бы определил профессионального начальника — по взгляду, жестам, манере разговаривать. В Лагутине чувствовались та убежденная сила, небрежно прикрытый снобизм и привычка держать дистанцию, которые присущи многим людям, давно укоренившимся в руководителях. Причем совершенно определенных — тех, кто хоть и сидит в высоком кресле, однако кресло это крутящееся, и крутануться оно может в любом направлении либо по воле другого руководителя, либо по стечению обстоятельств.

— У меня к вам дело. Очень конкретное и сугубо конфиденциальное. Если хотите, почти государственной важности, — сказал Лагутин, и Аркадий Михайлович мгновенно насторожился: никакой "государственной важности" он категорически не хотел.

— Вам, похоже, уже что-то заранее не понравилось, — проявил догадливость Виктор Эдуардович. — Но у меня для вас вполне достойное предложение, я бы даже сказал: благородное.

— Слушаю вас, — довольно уныло произнес Казик, ничуть не обольщаясь словом "благородное".

Однако то, что он услышал, вызвало почти оторопь. Как истинный еврей, он способен был принять почти все, но только не угрозу ребенку — для всякого истинного еврея нет ничего более святого, чем дети, даже если они чужие. Несколько минут он сидел молча, усваивая информацию, испытывая сложную смесь чувств, состоящую из возмущения, удивления, где-то даже страха и… под конец недоумения.

— Вы хотите, чтобы я поймал похитителей? Именно я?

— Ни в коем случае! — заверил Лагутин. — Я не предлагаю вам кого-то ловить и кого-то вызволять. Этим пусть занимается Грибанов и его люди. Я хочу знать имена похитителей, а уж непосредственно с ними пусть разбирается сам Грибанов. Лучше, если я узнаю эти имена до того, как девочку вызволят. Но я согласен узнать и после. Однако не через десять лет и не через год, а самое большее — через месяц.

— Но зачем это нужно лично вам? Вы — друг Грибанова?

— Совсем наоборот. У меня довольно тяжелые отношения с этим господином. Если бы это было не так, я бы не стал обращаться к вам, причем по большому секрету. Но я вынужден начать частное расследование, потому что замешаны государственные интересы. Вернее, государственные деньги. А еще точнее — государственные деньги, находящиеся под контролем ведомства, которое я представляю. То есть и под моим личным контролем…

— Только одно тебя оправдывает, Аркаша, — девочка. Быть может, тебе действительно удастся ей помочь. Хотя если этим негодяям нужны всего лишь деньги её отца, и они их получат, и ничем не обидят девочку, всё равно это такая страшная душевная травма для ребенка! — Софья Михайловна не слишком была склонна к сантиментам, но сейчас аж передернулась всем своим худым телом. И тут же возмутилась: — Но Лагутина тоже в первую очередь интересуют деньги!

— Совершенно верно, — согласился брат. — Однако есть ещё одно обстоятельство… Виктор Эдуардович был со мной предельно откровенен. Я бы сказал: откровенен до цинизма. И это меня смущает. Ты же знаешь, душенька, старый принцип: хочешь что-то надежно спрятать, положи на самое видное место. Так вот мне кажется, своей откровенностью господин Лагутин прикрывает какие-то тайные помыслы. И я хочу узнать, что это за помыслы. Вполне допускаю, они могут быть связаны с похищением девочки.

ГЛАВА 11

Господи, как же она тогда перепугалась!

Эти безумные животные маски, мышонок и кот, — как насмешка изувера. Этот нож у горла девочки — уже вполне серьезно. Эта беспомощность в туалетной кабинке — совершенно омерзительно…

Когда её освободили, хотелось рыдать и орать, но она молчала, потому что внутри все оцепенело. Когда её поначалу пытались расспрашивать, она очень плохо соображала, поскольку все мысли слиплись в жесткий комок. Но когда примчались люди из службы безопасности Грибанова во главе со свирепым бугаем по фамилии Попов, принялись везде рыскать, терзать всех вопросами и вообще вести себя как хозяева, она вдруг очнулась, сосредоточилась и обрела внутреннюю уверенность. В её салоне случилась беда. Очень большая беда. Но она — директор этого салона, а значит, не вправе впадать в панику.

Под конец "рысканий" и "терзаний" Попов собрал всех работников в гостиной.

— Значит, так, господа-товарищи. — Он обвел присутствующих мрачным взором. — Что тут и как произошло, мы выясним. Причастен ли кто-то из вас к этой истории, раскопаем. Но если не хотите заранее больших проблем, лучше вам всем рот себе самыми суровыми нитками зашить. Чтобы ни звука ни маме с папой, ни мужьям с женами, ни любовникам с любовницами. Не было здесь сегодня ничего! И Грибановы к вам не приходили! Собирались да раздумали. Иначе… — Попов пошевелил губами, словно приноравливаясь впиться кому-нибудь в горло, — сильно плохо вам придется. И всем вместе, и каждому по отдельности. Понятно?

И, не дожидаясь ответной реакции, двинулся к дверям, сопровождаемый грозной свитой.

Минуты три после их ухода в гостиной царила почти мертвенная тишина, а затем вдруг всё взорвалось. Кто-то принялся рыдать, кто-то возмущаться, кто-то просто что-то говорить… Вениамин Феклистов возлежал в кресле, прикрыв глаза, прижав руки к груди, и походил на умирающего.

— Прошу тишины! — рявкнула Рита.

Она никогда не кричала на сотрудников и уж тем более не рявкала, а потому это возымело мгновенный эффект. Все разом умолкли, будто крик и шум издавал телевизор, а кто-то взял и выдернул шнур из розетки.

— Вот что я вам скажу, друзья. — Ее голос стал ровным и спокойным. Как всегда. — Я понимаю что вы сегодня пережили…

Сотрудники завздыхали.

— Но я ведь тоже пережила… — вежливо напомнила она, чем едва не вызвала новую бурю эмоций. — Но сейчас мы это не обсуждаем! — Рита поспешно пресекла попытку обрушить на неё потоки сочувствия. — Я уверена, никто из вас к этому похищению не причастен. Я не понимаю, как это всё могло произойти. Но я убеждена, что вы здесь ни при чем. И я хочу обратиться к вам с просьбой. Эти господа из службы безопасности всем нам угрожали, а я хочу обратиться с просьбой.

Коллектив с готовностью замер.

— Пожалуйста, сделайте всё, что они велели. Они, может, и мужланы, но они, наверное, знают своё дело. А мы знаем своё. И всем нам будет плохо, если они наше дело разрушат. А они могут. Они сильнее. Если господин Грибанов захочет, от нас даже воспоминаний не останется.

Рита покосилась на Веню. Он перестал походить на умирающего и стал похож на давно умершего — серозеленый, с пятнами на обычно ухоженном, а теперь разом увядшем лице.

Тут наконец до сотрудников дошло: прежде, чем всех погубит строительный магнат, салон погибнет из-за потери его главного вдохновителя. И все немедленно кинулись к Феклистову — кто с водой, кто с платком, а кто просто с добрым словом.

— Ах, не надо! — ожил Веня. — Это нервы… Я должен прийти в себя…

— Сейчас тебя увезут домой, — сказала Рита Феклистову и добавила, обращаясь уже ко всему коллективу: — На сегодня все свободны. И, пожалуйста, ведите себя так, как мы договорились. Будто ничего не произошло.

По-хорошему, ей тоже следовало отправиться домой. Но она отправилась в свой кабинет и принялась разбираться в бумагах, что-то считать, писать… в общем, заниматься делами, которые вполне могли подождать, но которые Рите были совершенно необходимы именно сейчас, потому как и у нее были "нервы", и ей тоже нужно было прийти в себя, а рутинные дела позволяли хоть немного отключиться от того ужаса, который она пережила.

В дверь кабинета деликатно постучали.

— Маргарита Викторовна, — осторожно позвал охранник Лёня. — Вообще-то уже поздно… А вы одна остались…

Рита посмотрела на часы — половина одиннадцатого, надо же, а она и не заметила. Провалилась во время, погрузилась в бумаги, утонула в собственных мыслях…

— Да, поздно, пора…

— Может, проводить вас?

— Спасибо, не надо, мне недалеко.

Дождь закончился, оставив после себя тяжелую сырость и неуютную прохладу. Рита жила всего в трех кварталах от салона на непривычно тихой для центра города улочке в квартире уже умерших родителей, в старом доме, выстроенном буквой "П", с высокой аркой, украшенной заметно облупившейся лепниной. Эту арку она всегда, еще с детства, немножко побаивалась. Со стороны улицы над ней обычно висел яркий фонарь, забивавший своим светом тусклые, часто перегоравшие лампочки над подъездами во дворе, отчего по вечерам арка превращалась в тоннель, ведущий в черноту. На сей раз привычный фонарь не горел, и уже не только выход, но и вход в арку был погружен в темноту.

Возможно, если бы Рита не старалась внимательно смотреть под ноги, обходя лужи, она бы вовремя заметила этих двоих. А может, и не заметила бы, потому что не было их поблизости, и вообще никого не было. Привычно тихая улочка — совершенно безлюдная по случаю неуютной погоды.

Они выскочили из арки и даже если бы не налетели на Риту, а побежали в противоположную сторону, она всё равно бы страшно испугалась и закричала, правда, совершенно беззвучно, потому что в минуты страха у неё все надрывалось внутри и ничего не вырывалось наружу. Они походили на гигантских жуков — черных, гладких, с огромными панцирными головами. Они двигались бесшумно, но тяжело, расплескивая ногами воду, и эта вода крупными брызгами летела прямо в Риту. А потом она увидела прямо перед глазами жуткую блестящую лапу, и шарахнулась в сторону, и буквально влепилась в стену дому, отчаянно прикрывая лицо сумкой. Она крепкокрепко зажмурилась, ощущая, как металлическая застежка сумки царапает кожу, но была не в силах оторваться от своего зыбкого щита.

И тут же она услышала топот, яростный рык, звуки ударов, короткий смачный мат, какой-то лязг, рев мотора, визг шин — и всё это сжалось в одно мгновение.

— Не бойтесь, — раздался тихий, слегка прерывистый голос.

Рита осторожно разомкнула веки, всё также судорожно сжимая сумку, сдвинула её чуть пониже, выглянув через край, словно через забор.

Метрах в двух стоял невысокий крепкий мужчина и смотрел на неё умными грустными глазами — такими были глаза у сенбернара Чарли, который долго жил в Ритином доме и умер в глубокой старости восемь лет назад.

— Целы? — Мужчина глубоко вздохнул, пару секунд подержал воздух во рту, выдохнул и заговорил ровно, без всяких прерывистостей: — Похоже, они не успели вас задеть. С вами всё нормально, по крайней мере, внешне. Так?

— Мне кажется…

Рита словно увидела себя со стороны: перепуганная тетка с мокрыми ногами, грязными пятнами на вишневом плаще, похожая на глупого страуса, который, не найдя кучи песка, спрятался за какую-то ерунду.

А потом она увидела другое — довольно качественную куртку с оторванной и свисающей на грудь частью воротника и широкий крутой лоб, с которого падали на куртку крупные капли крови.

— Ой! — вскрикнула она. — Вы ранены!

Мужчина тыльной стороной ладони прикоснулся ко лбу, поморщился:

— Чёрт! Достали-таки.

Мгновенно навалившийся несколько минут назад страх столь же молниеносно шмыгнул куда-то в подворотню, и Рита решительно сказала:

— Я здесь живу, прямо в этом дворе, вы обязательно должны пойти со мной, у меня дочка почти что врач, она посмотрит вашу рану.

— А это как — "почти что"? — неожиданно улыбнулся мужчина.

— Она учится на последнем курсе медакадемии, будет хирургом.

— Неудобно как-то. — Мужчина тряхнул головой, и три кровавые капли неровными бусинками посыпались на грудь.

— И куртку вашу постараюсь привести в порядок. Хоть немного… — добавила Рита с сомнением.

— А вот это уж вряд ли. — Глаза мужчины стали еще печальнее.

По части куртки он, похоже, сомнений не имел: годится в лучшем случае для копания на огороде.

— Всё равно пойдемте. — Рита шагнула вперед и тут же качнулась в сторону, будто ее высоченные каблуки вдруг стали резиновыми.

И в ту же секунду мужчина подхватил её под локоть со словами:

— Я вас провожу. Вы, похоже, свои туфли повредили.

Он стоял совсем близко и был с Ритой одного роста — по крайней мере, с учетом десятисантиметровых каблуков.

"Совсем не громила, — отметила Рита, — но смелый. И деликатный. Черт с ними, с туфлями, зато хороший повод хоть как-то его отблагодарить. Деньги вряд ли возьмет, но от медицинской помощи не откажется. И с заменой куртки что-нибудь придумаем. В конце концов, Веня новую сошьет".

Дверь открыла разъяренная Галка.

— Ты спятила?! Я с середины дня дозвониться до тебя не могу! В салоне все как вымерли. У тебя "абонент временно недоступен". Временно — это сколько? Вечность?!

И тут только Рита сообразила: служба безопасности Грибанова выдернула из розеток городские телефоны, а потом никто из сотрудников об этом и не вспомнил. Мобильники тоже потребовали отключить, и об этом она также забыла, и нисколько не встревожилась, что никто ей не звонит.

— Хорошо, я всё-таки достала Веника! У него тоже был вырублен телефон — видите ли, он принял таблетки от головной боли и спал! Спасибо, к ночи проснулся вместе с телефоном.

— Да, — поспешно сообщила Рита, — он себя плохо чувствовал.

— По-моему, он вообще какой-то плохо вменяемый, — снизила тон Галка. — А почему ты в грязи? И вообще качаешься?

— Каблук… Я сломала каблук. Или оба…

И в этот момент дочь, препирающаяся с матерью прямо на пороге, при открытой двери, наконец заметила мужчину, скромно стоящего на площадке у стеночки.

— А это кто?

— Сейчас всё тебе объясню.

Рита схватила мужчину за руку и буквально впихнула в квартиру, плотно закрыв дверь и одновременно скинув туфли, отчего сразу стало заметно, что мужчина хоть и не велик ростом, однако может смотреть на Риту чуть-чуть свысока.

— Вот это да! — Галка вытаращила глаза, затем их сузила, после чего произнесла тоном, каким в фильме "Покровские ворота" громоподобная врачица говорила "Будем брать!": — Немедленно проходите на кухню!

Мужчина, предусмотрительно стащив удобные мягкие ботинки, покорно поплелся в указанном направлении, а Рита следом, довольно нелепо приговаривая:

— Я тебе всё объясню… Вот сейчас всё объясню…

— После! — отрезала Галка. — Сначала окажем медицинскую помощь.

И принялась её оказывать, довольно ловко манипулируя головой мужчины.

Когда доброе дело было закончено наложением на лоб стерильной салфетки с пластырем, начинающий хирург чуть отстранилась, оглядела пациента, словно картину, и удовлетворенно хмыкнула:

— Ну вот, почти как новенький, самое главное, жить будете и, может, даже припеваючи.

— Спасибо, — откликнулся мужчина тихим мягким голосом и улыбнулся.

Рита заметила, что улыбка у него тоже мягкая и какая-то тихая. Приятная улыбка. И совсем не геройская. Она не любила геройских мужиков, таких в её жизни было несколько, и каждый раз (последний раз полгода назад) она убеждалась, что всякие там супермены, ковбои и мачо — всего лишь яркие обертки, в которые упаковано хлипкое желе.

— Ой, это вам спасибо! Огромное спасибо! — запоздало опомнилась Рита. — Если бы не вы…

— А что такое?! — тут же подхватилась Галка. — Ты его не на улице нашла?! — Она снова оглядела мужчину, как картину, но теперь уже не ограничилась раненой головой, пробороздив взглядом до самых ступней. — На бомжа вы точно не похожи, — вынесла она заключение.

— А были сомнения? — Мужчина снова улыбнулся.

— Вообще-то я на эту тему даже не напрягалась. Вижу, что башка разбитая, ну и всё — профессиональный долг! — важно сообщила будущий хирург. — А вы вообще-то кто?

— Я Вадим Юрьевич. Если хотите, просто Вадим.

— Хочу, — кивнула Галка. — Хотя по возрасту вы мне в отцы годитесь. Но мы, молодежь, демократически продвинутая. Нам на возраст начхать, главное, что б человек был хороший.

— Он хороший! — немедленно заверила Рита. — Он меня от хулиганов спас.

— От хулиганов?!

— Ну… я не знаю… может, инопланетян…

— Инопланетян?! Мама, — голос Галки приобрел интонации психиатра, — это Вадим головой повредился, а у тебя вроде повреждений не заметно. Кстати, — обратилась она к новому знакомому, — меня Галиной зовут, а ее — Маргаритой Викторовной. Но можете просто Ритой называть. Это даже будет лучше с учетом, что я, например, Бабу-ягу последний раз боялась лет в шесть, а моя мамуля до сих пор боится инопланетян.

— Они были похожи на огромных жуков! — внесла поправку Рита.

— И прилетели на тарелке, — хмыкнула дочь.

— Они приехали на мотоцикле, — сказал Вадим. — И были одеты в костюмы байкеров, с массивными шлемами. Но было темно, и к тому же ваша мама сильно напугалась.

— Они на меня напали! И грязью обдали! И туфли я из-за них испортила!

— Напали?! — ужаснулась Галка, напрочь проигнорировав грязь и каблук.

— Да, прямо возле арки. Но Вадим Юрьевич… Вадим… меня спас. Кажется, он даже с ними подрался… Но я не видела… Я зажмурилась…

Про сумку, превращенную в щит, Рита умолчала.

— Это похоже на следы драки. — Вперилась взором в Вадима Галка. — А больше ничего не повреждено? Давайте я вас внимательно осмотрю.

— Не стоит, всё нормально, правда. Да они особо и не дрались. Ударили меня всего один раз и смылись на своем мотоцикле. Какие-то хулиганы, явно из демократически продвинутой молодежи, — усмехнулся Вадим. — Байкеры в моем возрасте — явление редкое.

— Кошмар! — вынесла заключение Галка и решительно скомандовала: — Сейчас мы будем ужинать! И вы, Вадим, тоже! Снимайте свою драную куртку, отправляйтесь в ванную мыть руки и приходите на кухню.

Вадим появился через несколько минут, и Рита отметила, что на нем хорошая рубашка — не брендовая, но и не дешёвка с лотка. И сам он внешне вроде ничего особенного, однако производит впечатление вполне приличное: плотная, но не обрюзгшая фигура; коротко подстриженные, но явно не собирающиеся редеть волосы; лишенные утонченности, но при этом вполне гармоничные черты лица… И глаза — не то, чтобы красивые, но притягивающие: темно-карие, умные и чуть-чуть печальные. "Как у сенбернара", — вспомнила Рита.

— Куртку вашу очень жаль, — сказала она, пододвигая Вадиму тарелку со свиной отбивной и жареной картошкой. — Но вы не расстраивайтесь. Мы вам сошьём ничуть не хуже. Даже лучше.

— Сошьете? Сами? — переспросил Вадим, покосившись на тарелку с тушеной капустой, которую хозяйка придвинула к себе.

— А то! — откликнулась Галка, вгрызаясь в яблоко. — Вы знаете, кто моя мама?

Вадим, пережевывая мясо, поводил головой из стороны в сторону.

— Она — директор салона Вениамина Феклистова! Вы когда-нибудь слышали о таком?

Вадим, всё так же двигая челюстями, кивнул.

— Ну вот. А к тому же Веник наш самый близкий друг. Он вам куртку сварганит — высший класс! Еще радоваться будете, что так пострадали.

— Я уже радуюсь. — Вадим в очередной раз улыбнулся. — Разбили лоб, а тут вы, без пяти минут хирург. Разорвали куртку, а тут ваша мама, директор модного салона. Просто везение какое-то. На все проблемы есть профессионалы.

— А вы, — ухмыльнулась Галка, — случайно не профессиональный спасатель?

— В некотором роде… Когда-то я был военным. А теперь в банке охранником работаю.

— Во как?! А я думала, охранники в банке — это молодые парни, здоровенные такие, с автоматами и кулаками-булыжниками.

— А я, значит, старый и неказистый?

— Да нет, — ничуть не смутилась юный хирург. — Вы, конечно, не старый, но для крутого парня… всё-таки не совсем молодой и не шибко здоровенный. Да и лицо у вас не дебильное, и голос… — Галка хихикнула. — Не обидитесь, если я скажу, какой у вас голос? — И не дожидаясь ответа, сообщила: — Вам в самый раз детишкам на ночь сказки рассказывать.

— Перестань! — вмешалась Рита, но, в свою очередь, вмешался Вадим:

— Не все, кто в охране, в бронежилетах с автоматами бегают. Некоторые на вахте сидят, а некоторые — в кабинете. Разные дела есть… — добавил он туманно.

— А вы где сидите?

— В данный момент — на вашей кухне. А вообще — в кабинете. Но, начиная со вчерашнего дня, вообще нигде конкретно не сижу, потому как в отпуске. Вот сегодня вечером возвращался из гостей домой, проходил мимо вашего дома, а тут такая напасть на вашу маму.

Минут через сорок он засобирался.

— Может, вызвать такси? — предложила Рита. — Вам далеко? Я оплачу.

— Я сам могу оплатить. Но я недалеко живу. — Вадим посмотрел на свою смертельно раненную куртку.

— Вот мои телефоны. — Рита протянула визитку. — Вы мне завтра же позвоните насчет новой куртки. Мы вам быстро сошьем, только вам надо будет прийти к нам в салон.

— Не стоит беспокоиться.

— Нет-нет, — запротестовала она, — обязательно!

И вообще, может, вы мне оставите свой телефон?

— Конечно-конечно… Вот номер мобильного, мало ли какая вам помощь понадобится…

И он вновь улыбнулся — ободряюще и успокаивающе одновременно.

— Спасибо. Знакомство с вами — самое приятное, что произошло со мной сегодня, — сказала Рита.

— Должен признаться, у меня то же самое, — отозвался Вадим.

ГЛАВА 12

Выйдя из дома Еланцевой, Борисевич первым делом позвонил своему заместителю Андрею Попову, выслушал его информацию, дал соответствующие указания.

Затем перезвонил Валере Зубову, которого считал самым надежным человеком, когда речь шла о тонкой сыскной работе и устройстве захватывающих спектаклей. Валера был терпелив, дотошен и весьма артистичен.

— Тех гадов я не отследил, — сообщил Валера. — Они на своей тарахтелке оказались шибко шустрыми и дунули через проходные дворы. А я, сам понимаешь, сразу за ними припустить не мог. Но ребята заметные, если, конечно, натуральные, так что порыщем.

— Если натуральные, — повторил Вадим. — Но тебе персонально будет завтра другое задание. Скучное, но необходимое. А теперь можешь отправляться домой.

…Это была замечательная по своей простоте операция!

Как наилучшим образом познакомиться с женщиной и максимально быстро втереться к ней в доверие? Стать ее спасителем.

Как стать спасителем в центре большого города, в течение каких-то десяти минут, в ситуации, когда женщина всего лишь идет с работы домой? Инсценировать нападение хулигана и прикинуться прохожим, благородно кидающимся на помощь бедняжке.

Банально, конечно, но действует почти безотказно.

Хулиганом предстояло стать Зубову, благородным прохожим — естественно, Борисевичу.

Они сидели в машине Валеры напротив дома Еланцевой и просто ждали. И недоумевали: какого чёрта эта дама торчит в своем офисе? По их представлениям, сегодняшний день был не самым вдохновляющим для ударного труда.

Она появилась почти в одиннадцать часов — шла на высоченных каблуках, ловко и почти воздушно лавируя между лужами. По мнению Вадима, на таких каблуках невозможно было даже удержать вертикальное положение, не то что двигаться. А она двигалась легко и естественно. И вполне устойчиво.

— Сейчас до арки допорхает, и — вперед, — предупредил он Зубова.

— Пугану, как полагается, — хохотнул Валера и принялся выбираться из машины.

И в этот момент из арки высунулись — пока лишь осторожно высунулись и тут же растворились в темноте проёма — двое: с ног до головы в байкерском прикиде, даже шлемы не сняли.

— А это что за перцы черные? — напрягся Вадим и тоже вылез из машины, прикрываясь корпусом джипа.

Байкеры выскочили из арки в тот самый момент, когда Еланцева, внимательно глядя себе под ноги, пыталась обойти очередную лужу. Она не закричала — как в немом кино с ужасом шарахнулась к стене дома, скукожилась, нелепо закрывшись сумкой. В первый момент именно это её спасло — рука в черной мотоциклетной перчатке не добралась до лица, скользнув по сумке. А в следующий момент Вадим вцепился пальцами во вторую руку, устремленную к прежней цели, крутанул испытанным приемом, шарахнул её об угол стены, заметил, как в зазоре между курткой и перчаткой мгновенно побагровела разодранная кожа, услышал короткий, приглушенный шлемом мат, сделал выпад в сторону, нога предательски заскользила по мокрому асфальту, и он почувствовал, как сзади его схватил за ворот куртки второй байкер и с силой, с треском ткани, дернул назад. Это был непрофессиональный захват, и в одно мгновение — совсем короткое мгновение — Вадим подумал: правильно, что не вмешивается Зубов, он тут лишний. И тут же поплатился за секунду расслабления — шершавая тяжелая перчатка со всего маху ударила его прямо в лоб. Удар был быстрым, но реакция Вадима сработала еще быстрее, — кулак прошел по касательной, однако это был всё равно весьма ощутимый удар.

Горячая кровь заструилась по лицу, Вадим резко развернулся и увидел, как черные спины метнулись в арку, а затем услышал, как взревел мотор. Мотоцикл бешенным зверем рванул на улицу, разбрызгивая дождевую воду.

В принципе получилось именно так, как и планировалось, — дерзкие хулиганы, перепуганная женщина, благородный спаситель. И даже ещё лучше получилось — ужин, милая беседа, договоренность о новой встрече… О таком продолжении Борисевич даже не мечтал.

Уже дома, сидя в своем любимом кресле под любимым, довольно старым и никак не вписывающимся в его новую обстановку торшером, Вадим вновь и вновь вспоминал каждую деталь и ни в чем не мог себя упрекнуть. Всё действительно прошло хорошо. Даже отлично. Если не считать неожиданно возникшего вопроса: хулиганствующие байкеры — это случайный поворот его сценария или это продуманный ход сценария чужого?

Конечно, те двое могли быть самыми обычными и совершенно случайными хулиганами или грабителями. Однако… Байкеры — люди моторные. В прямом и переносном смысле. Их кайф — шум и скорость. Если бы двое мотоциклистов с ревом пронеслись по улице, на ходу сорвав потехи ради с Еланцевой шарфик или выхватив ради корысти у нее сумку, Вадим бы не удивился. Но они тихо сидели в засаде, пристроив мотоцикл в глубине арки, — причем именно той арки, в которую намеревалась войти Маргарита.

А если они специально поджидали именно Еланцеву? Тогда байкерский прикид — то, что нужно. Особенно шлемы хороши. Байкер в шлеме — как строитель в каске. Никого не удивит. А лицо надежно скрывает.

Завтра с утра он даст задание порыскать среди байкеров — поболтать, повынюхивать, поразузнавать. Но шансов найти этих двоих крайне мало. Был бы еще мотоцикл крутой, тогда куда ни шло. В Новосибирске классных автомобилей — как снега зимой, но классные мотоциклы на каждом углу не стоят. У этих ребят мотоцикл был обычный — Зубов разглядел. А вот номера не увидел — грязью были заляпаны. То ли намеренно, то ли опять же случайно — дождь и грязь как-никак. Поди разыщи обычный мотоцикл без всяких примет.

Хотя одна примета имелась. И вот уж точно — случайная. Рана на запястье у одного из байкеров. И еще что-то, связанное с его рукой, однако Вадим никак не мог сообразить, что именно. Какая-то деталь — неброская, можно даже сказать, естественная, но всё же… Конечно, подобные приметы хлипкие, искать по ним бессмысленно, однако если в ближайшие дни — до того, как рана затянется, — они попадутся на глаза, это будет кое-что значить.

И всё же: нападение на Еланцеву — это на редкость удачное для Вадима стечение обстоятельств или чьё-то намеренное действо? Да, с этим придется разбираться. Никуда не денешься. Потому что всё, что связано с Маргаритой, может быть связано и с Кариной.

"Закрути с ней роман"… Грибанову хорошо принимать такие решения — не ему их выполнять. Впрочем, он, Вадим, тоже не собирается. В этом деле он всегда следовал только собственному желанию. А Маргарита Еланцева никакого желания не вызывала. Неприятия, впрочем, не вызывала тоже.

Нормальная женщина сорока трех лет — именно на столько она и выглядит: ни годом моложе, ни годом старше. Не красавица, но вполне симпатичная. С фигурой конечно же не модели, но весьма стройной. Без броских красок, но и не бледная поганка. Светлое лицо, светлые глаза, светлая косметика… О такую взор сразу не зацепится, однако зацепившись, не станет тут же искать, куда бы быстренько переместиться. Единственная примечательная деталь — волосы: густые, медового цвета, забранные на затылке в хвост, спускающийся почти до пояса. Интересно: у нее волосы крашеные? Скорее всего, крашеные, небось уже седина есть, которую нужно прятать, и она прячет вполне натурально.

Да, вполне нормальная женщина. Но он предпочитает Других.

Например, таких, как Оленька. Блондиночка двадцати семи лет, маленькая, изящная, трогательная до невозможности. У нее было нежным все — голосок, кожица, губки, ручки… Она постоянно искала его ласки, она готова была принять ее в любой момент и в любой форме и напоминала котенка, обретшего наконец своего хозяина и готового бесконечно урчать. Она обцеловывала его чуть ли не с головы до ног, награждая самыми умильными словами. Она обожала его бесконечно разглядывать и гладить. Она всё делала так, будто вальсировала.

С Оленькой Вадим был трепетным возлюбленным — изысканным, утонченным, порхающим. Как мотылек…

Совсем другим он становился с Тамарой. С этой тридцатипятилетней фурией — высокой, статной, с огненными волосами, угольными глазами, раскаленным телом. Она вся состояла из неистовства. Она не ласкала — терзала, не целовала — впивалась, не шептала — кричала. Ей не нужны были, как Оленьке, долгие прелюдии — ей нравились буря и натиск. Она не жаждала уступать и отдаваться — она предпочитала наступать и брать.

С Тамарой Вадим был безумствующим любовником — изощрённым, мощным, неутомимым. Как тигр…

Ему нужна была Оленька, и ему нужна была Тамара. Только в разное время, в разных обстоятельств и под разное настроение. Женщины никак не соперничали, так как понятия не имели о существовании друг друга. Они отнюдь не претендовали на то, чтобы остаться с Вадимом раз и навсегда, поскольку имели мужей. Они были не глупыми, не истеричными, не назойливыми и не стервозными женщинами — они просто получали свою порцию удовольствия и приключений.

Они никогда не приходили к Вадиму домой. То есть в ту квартиру, которую он считал своим домом, — двухкомнатную, современную, приобретенную у Грибанова на деньги, заработанные у Грибанова, на выгодных условиях, предложенных Грибановым. Эту квартиру Вадим с самого начала сделал такой, какой хотел, — своей крепостью. И теперь наслаждался покоем, уютом, комфортом и полной защищенностью от внешнего мира, в котором он вполне успешно жил, но который не хотел впускать в свой дом.

Оленька и Тамара были из внешнего мира. И в эту квартиру путь им был закрыт. Как, впрочем, и всем остальным. Любовниц и прочих гостей он принимал в своей прежней однокомнатной квартире, расположенной в другом районе и даже на другом берегу реки, однако не на выселках, а в десяти минутах ходьбы от станции метро. И телефон Оленька с Тамарой знали только мобильный. И никогда без звонка не являлись.

Замечательные женщины — стоит ли мечтать о ком-то другом? А уж тем более о Маргарите Еланцевой с ее сорока тремя годами, взрослой дочерью и возможным соучастием в преступлении…

Он, разумеется, не выпустит её из рук. И будет, если понадобится, изображать из себя ухажера. И влезет, коли надо, к ней в душу. Потому что дело есть дело.

Однако он обойдется без объятий. И не нарушит границу между легким флиртом и любовной связью. Потому что категорически не хочется.

Он, конечно, профессионал. Но всё же по другой части.

ГЛАВА 13

— Ты хочешь выбросить деньги? Нехай, бросай! Но совсем необязательно в мою сторону. Зачем мне этот костюм за такие деньги? Мне что, нечего носить?

— Софочка, у тебя будет нарядный костюм от самого Вениамина Феклистова! Причем за деньги господина Лагутина. Он обещал оплатить все издержки. А как иначе я под благовидным предлогом могу познакомиться с господами из салона? Я же не зайду к ним и не попрошу стакан воды? Конечно, я так думаю, воду они мне дадут, но информацию вряд ли, — увещевал сестру Аркадий Михайлович Казик.

— Пусть этот костюм он шьет тебе, — нашла альтернативу Софья Михайловна.

— Но ведь я три месяца назад купил себе вполне приличный, — воспротивился брат.

— Ничего. Будет еще один новый. В конце концов, если этот Феклистов такой мастер, может, сделает тебе костюм, в котором ты будешь выглядеть хотя бы чуть-чуть стройнее.

— Я, между прочим, и так похудел на три килограмма!

— О, я тебя умоляю! Какое достижение! Вот если бы ты похудел на тридцать три килограмма!..

Договориться о встрече с модным модельером оказалось совсем непросто, что весьма удивило Казика. Он полагал, состоятельному клиенту везде и всегда рады.

— Тысяча извинений! — щебетала администратор, представившаяся Жанной. — Но Вениамин в настоящее время крайне занят. Он готовится к фестивалю моды в Москве и вынужден отказываться от новых клиентов.

Девушка явно давала понять, что старых все же не отвергает, а потому у Казика есть надежда пусть не в данный момент, но впоследствии попасть именно в эту категорию, и тогда он всегда будет вправе рассчитывать на особое расположение.

Настойчивыми уговорами Аркадию Михайловичу все же удалось продвинуться на пару шагов вперед, вынудив администратора соединить его по телефону — нет, не с самим Феклистовым! — но директором салона.

— Я пропал! — едва ли не с ходу возопил Казик, чем совершенно явственно напугал Маргариту Викторовну Еланцеву.

— В каком смысле?! — ошарашенно спросила она.

— Я психолог! Я должен выступать в Париже на крупной международной конференции! Но я порвал свой дорогой выходной костюм, и теперь я в отчаянии! У меня плохая фигура, и я не могу пойти в магазин и просто так купить подобающий костюм! Ну вы же лучше меня знаете: в наших магазинах либо подделки, либо что-то на стандартную фигуру! А я должен прилично выглядеть! На этой конференции соберутся сливки нашего психологического сообщества! Причем мирового сообщества!

Про "мировые сливки" он вставил совершенно намеренно: модельер, который рвется показать себя в Москве, вряд ли откажется продемонстрировать себя в Париже. И неважно, что среди психологов, а не кутюрье, однако же в столице моды как-никак.

— Да-да, конечно, — "клюнула" директриса. — Мы постараемся вам помочь.

Она так и сказала — "мы", что сразу определило главное: эти двое на самом деле одно целое. Именно так они себя воспринимают. Именно так их и следует воспринимать Казику.

— Я пойду с тобой! — тоном приказа заявила Софья Михайловна. — А то этот модник с его буйной фантазией тебе что-нибудь такое придумает… Стыдно будет людям показаться.

— Я только рад, Софочка! — заверил брат, который и впрямь побаивался, что ему придется отбиваться от буйных фантазий известного модельера.

Вениамин Феклистов принял Аркадия Михайловича в своем кабинете — большой, почти квадратной комнате, выходящей окном во двор. Треть ее представляла собой смесь "уголка отдыха" с примерочной — здесь стояли диванчик, два пуфика, журнальный столик, инкрустированные полочки с набором каких-то альбомов и шкатулок с портняжными принадлежностями, а также деревянная подставка в виде лестницы, куда, похоже, модельер загонял свих клиентов, когда желал получше рассмотреть либо подол платья, либо низ брюк. На этом "пространстве" царили порядок, изящество и уют. Зато другие две трети комнаты, отгороженные неким подобием этажерки с горшочками переплетающихся зеленых вьюнов, создавали полное представление о том, что есть такое "творческий беспорядок". У Аркадия Михайловича аж глаза разбежались от обилия бумажных листов, карандашей, ручек и фломастеров, различных кусков ткани, ножниц, аксессуаров и прочих непонятных вещиц. Единственное, что производило более или менее внятное впечатление, — это гигантский стол с приткнутым на углу компьютером.

— Прошу, — указал Феклистов на "уголок отдыха". — Здесь я принимаю клиентов. А там я работаю.

— Ой, извините! — в проеме двери образовался охранник, а рядом с ним мужик с чемоданчиком. — Вот мастер пришел, это по поводу кондиционера.

— Какого кондиционера? — не понял Вениамин.

— Который сломался. Или что, уже не надо? Если не надо, то тогда всё равно за вызов платите, — недовольно пробурчал мужик.

— Надо, надо! — поспешно заверил охранник. — Маргарита Викторовна велела.

— Ну, если Маргарита Викторовна… — мгновенно сдался Феклистов и вздохнул, обращаясь к Казикам: — Пройдемте в соседнюю комнату.

Эта комната уже совсем не напоминала кабинет и служила, судя по всему, исключительно для примерочных целей, одновременно сохраняя некий антураж гостиной с журнальным столиком и мягким диванчиком, куда и уселись Казики.

— А вы, Аркадий Михайлович, встаньте! — взмахнул рукой Феклистов, словно намереваясь подкинуть нелегкого Казика легким перышком.

Аркадий Михайлович тут же подскочил, почти приняв "стойку смирно".

— Нет-нет! — На сей раз махнул лишь тонкими изящными пальцами Феклистов. — Стойте нормально… естественно…

После чего принялся кружить рядом, склоняя голову в одну сторону, в другую, прищуриваясь, приподнимая и опуская брови, прицокивая языком…

— М-м-м-да… — протянул он задумчиво и вдруг вскричал: — Всё будет именно так!

Как "так", Казики не поняли, переглянулись и… преисполнились почтения, на несколько секунд даже позабыв, зачем явились. Через мгновение, впрочем, вспомнили, и Аркадий Михайлович, сунув руку в карман и скосив глаза, провёл пальцем по экрану мобильного телефона.

— Именно так, — повторил уже весьма деловито Вениамин, выхватил из шкатулки сантиметр и принялся им буквально опутывать Аркадия Михайловича, умудряясь одновременно что-то помечать в лежащем на полочке блокноте.

И в этот момент голосом администратора Жанны ожил селектор.

— Вениамин, к вам господин Ряшенцев. — И спустя пару секунд: — Я сказала, что у вас посетитель, но он меня не послушал.

— Жанна, — с упреком промолвил Феклистов, но продолжать не стал, потому как в дверь постучали. — Войдите, — разрешил Вниамин и развел руками: дескать, что поделаешь, коли администратор не справилась со своими обязанностями.

— Ничего, — проявил великодушие Аркадий Михайлович.

— Прошу прощения, — лишенным малейших извинительных ноток тоном произнес Антон Федорович Ряшенцев, коротко кивнув Феклистову и Казикам. — Я буквально на минуту. Хочу еще один галстук у вас подобрать.

Вениамин ткнул пальцем в клавишу селектора:

— Света, зайди в примерочную. — И уже обращаясь к Антону Федоровичу, уточнил: — Сейчас Света вам поможет.

— Благодарю, — кивнул Ряшенцев.

Света появилась буквально тут же, выдала всем слегка заискивающую улыбочку, распахнула дверь перед Ряшенцевым.

— Кстати, — притормозил на пороге Антон Федорович, — что-нибудь слышно про эту похищенную у вас девочку, дочку Грибанова?

Света издала какой-то икающий звук и быстро шмыгнула за дверь, а Вениамин замер, словно его облили ледяной водой и мгновенно заморозили.

— А что такое? — немедленно заинтересовался Аркадий Михайлович. — Здесь кого-то похитили? Правда?!

— Горькая правда! — подтвердил Антон Федорович, напрочь проигнорировав "обледенелость" Феклистова. — Дочку очень богатого человека. Причем директора салона связали и к батарее приковали. Я в это время был здесь, — доверительно сообщил Ряшенцев. — Но уж не знаю, чем дело кончилось, я быстро ушёл, очень спешил. Решил, если надо, полиция вызовет меня в качестве свидетеля. Но не вызвали. Видать, тут и без меня свидетелей хватило. Вениамин, что с вами? — наконец обратил он внимание на модельера.

Феклистов беззвучно шлепнул губами и завороженно махнул ресницами. Ряшенцев недоуменно пожал плечами и спросил:

— Так мне галстуки где покажут?

— В гостиной. Пожалуйста, подождите там, Светлана сейчас принесет, — быстро проговорила образовавшаяся на пороге Еланцева.

Шустрая Света явно успела ей всё донести — Казик это сразу понял. Слишком строго и сосредоточенно выглядела директор салона.

— До свидания, — кивнул Ряшенцев и удалился.

При появлении Еланцевой Феклистов ожил. А ожив, засуетился. Принялся перебирать ногами, наматывать на руку сантиметр, крутить в пальцах ножницы… В общем, из ступора вышел, но душевое равновесие не обрел, чем до невозможности обрадовал Казика.

Как там великий поэт говорил: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын"?

Антон Федорович, конечно, далеко не Александр Сергеевич, однако тоже молодец. Хотя, возможно, и сукин сын. Как свою роль сыграл — не придерешься! А всё потому, что сыграл с удовольствием. Даже с вдохновением! Придется Лагутину раскошелиться на новый галстук для своего помощника. Ведь не может же болтливый Ряшенцев уйти без покупки? Конечно, не может. Нечего подозрения вызывать.

А вот Феклистов, совершенно очевидно, хоть натура и творческая, однако отнюдь не по части актёрства. "Если его ошарашить, он мгновенно посыплется", — наставлял Антон Федорович. И ведь прав оказался, даже не на сто, а на двести процентов. Тонкая психика, чувствительная душа… Но как-то уж больно сильно Вениамин испугался. И Света тоже перепугалась до полусмерти. И у Маргариты Викторовны явно всё внутри дребезжит. Почему?

За репутацию салона опасаются? Вполне вероятно, и даже наверняка. Но этого явно недостаточно. Похоже, сильно запугали их всех. А кто это такой грозный? Тут сомнений нет: люди Грибанова ужаса нагнали. Значит, действительно господин Грибанов решил похищение дочери окутать тайной. Зачем? Лагутин выяснил, что в полицию так никто и не обращался. Получается, прав Виктор Эдуардович: скорее всего, дело в выкупе.

— Аркадий Михайлович… и…

— Софья Михайловна, — последовала подсказка.

— Да, и Софья Михайловна… — Еланцева вцепилась в свой "хвост" и принялась его теребить. — Я вас очень попрошу… Просто очень!.. Забудьте всё, что вы сейчас услышали. Пожалуйста! — буквально взмолилась она.

— Почему? — спросил Казик, и Еланцева растерялась.

Она стояла и молчала, как девочка-двоечница, которая не успела придумать ответа, почему не только не выучила урок, но и вовсе его прогуляла.

— Маргарита Викторовна, — заговорил Казик доверительно, — мы с сестрой поняли, что нас совершенно случайно посвятили в чужую тайну. И даем вам честное слово, что будем молчать.

Еланцева посмотрела с благодарностью, а Феклистов облегченно вздохнул.

— Только должен вам заметить, — продолжил Аркадий Михайлович, — что долго вы и ваши сотрудники не продержитесь. Как мы поняли со слов этого говорливого господина, весь салон в курсе похищения девочки. Правильно?

Маргарита Викторовна кивнула.

— А поскольку вы столь пылко просите нас с сестрой всё позабыть, я делаю вывод, что вам всем велели рта не раскрывать. И судя по вашему общему испугу, велели в самых жестких формах. Так вот, поверьте мне, очень опытному психологу: в таком напряжении ваш коллектив жить не сможет. Кто-нибудь обязательно сорвется и весьма скоро. Причем, если просто проговорится, это будет отнюдь не самое страшное. Куда страшнее — всеобщая истерия, которая непременно приведет к взрыву, скандалу, ну и прочим трудно прогнозируемым последствиям.

— Что же нам делать? — в смятении спросила Еланцева.

— Попросить моей помощи. Вениамин ведь пошел мне навстречу с костюмом. Я тоже готов. Тем более что вы ничем не рискуете, я и так всё знаю от того болтливого господина.

— Ритуля! — воскликнул Феклистов неестественным фальцетом. — У меня фестиваль! Я не смогу в таком состоянии!..

— Да. — Маргарита Викторовна тревожно посмотрела на Вениамина. — Мы готовы. Скажите, что вы намерены делать и сколько мы вам должны заплатить.

— О деньгах пока не будем, я пишу сейчас научную статью о психологических аспектах восприятия в творческом коллективе, а потому некоторая работа у вас будет полезна для моих личных интересов, — соврал Казик. — А что касается конкретных действий… Сначала я плотно пообщаюсь с вами обоими, и вы мне детально расскажете всё, что здесь произошло. Я должен точно понять суть проблемы. А затем я пообщаюсь с членами вашего коллектива. Это первый этап. А дальше посмотрим. Вас это устраивает?

— Боюсь, у нас мало выбора, — произнесла горестно Еланцева.

— Ритуля! У нас вообще нет никакого выбора! — вновь воскликнул, но уже нормальным голосом Феклистов.

ГЛАВА 14

Вадим лёг спать в три часа, а в семь его же разбудил звонком Гапонов. Вчера Борисевич рассказал ему про Карину Грибанову — без утайки, но под большим секретом. И попросил аккуратно разузнать: не замешаны ли в этом деле люди из близкого Гапонову "ведомства". Никто из криминальных структур к похищению отношения не имеет — таков был ответ "авторитета", который пообещал: если что интересное узнает, тут же выйдет на связь.

А следом позвонил Грибанов.

— Я только что общался с этими гадами. — В трубке что-то скрипнуло, похоже, зубы. — Изволили сообщить, что у них всё в порядке.

— А Карина?

— Была с ними, сказала несколько фраз. Но одну важную: с ней они прячут лица под масками.

— Это хорошо, — произнес Вадим. — Я скоро приеду.

— Давай, жду тебя дома. — И, понизив голос до шепота, Грибанов добавил: — Мои женщины, конечно, в трансе, но придется их полностью держать в курсе.

— А может, не стоит? — предложил Борисевич.

— Не стоит. Но я обещал.

Что особо ценил Вадим в своем шефе, так это твердость в обещаниях. По крайней мере, тех, которые он давал людям из своего ближнего круга.

…Парень по имени Николай, выполняющий функции консьержа-привратника-охранника в подъезде Грибанова, ни в какой ближний круг, разумеется, не входил, хотя и значился в ведомстве Грибанова. И он, и двое его напарников, Алексей и Павел, работавшие по принципу "сутки через двое", были подобраны службой безопасности компании "Город" и формально в этой самой службе числились. Они были слишком мелкими сошками, чтобы Борисевич знал их лично, однако всё же знал, поскольку время от времени сталкивался с ними в подъезде. У Николая он даже помнил фамилию — Королев. Но помнил исключительно потому, что тот сам пару раз представлялся.

Насчет Николая у Борисевича давно имелись сомнения. Слишком говорлив и общителен, что вполне могло раздражать солидных обитателей подъезда. В какой-то момент он даже распорядился Королева уволить, но неожиданно вмешалась Екатерина Иннокентьевна Грибанова. Оказывается, многие жильцы, особенно пожилого возраста, очень даже ценили доброжелательность и услужливость консьержа-привратника-охранника. Николай никогда не гнушался поднести тяжелую сумку до лифта, предупредить об очередном мероприятии коммунальной службы, вызвать какого-нибудь монтера или передать нужное сообщение соседям. "Хороший парень, устраивает нас", — сказала Екатерина Иннокентьевна, и Вадиму этого было достаточно. Раз обитатели грибановского пентхауса довольны, то мнение всех остальных в особый расчет не бралось, тем паче что никаких жалоб на Николая не поступало.

— Здравствуйте, Вадим Юрьевич, — расплылся в улыбке Королев.

Точно так же он расплылся и накануне, но Борисевич лишь машинально кивнул — не до "здоровканий" ему вчера было.

— Здравствуйте, Николай, — откликнулся он на сей раз и спросил: — В доме порядок?

— Образцовый!

И тут Вадим сообразил, что вообще-то сегодня Николая никак не должно быть. Он дежурил вчера, а сейчас почти половина девятого, и свою смену ему уже следовало передать.

— Вы ведь вчера работали. Почему не ушли домой? — строго спросил он.

— Так сегодня моя смена, — удивился Королев. — Вчера Паша должен был заступить, а Лёша в деревню уехал, ему завтра выходить.

— А почему Паша вчера не заступил? — нахмурился Борисевич.

Ему не нравились подобного рода переработки. "Сутки через двое" — это был оптимальный режим, чтобы человек мог нормально делать свое дело. А дежурить на посту без продыху двое суток — это уже не охранник, а непонятно кто.

— Да приболел он… — Королев посмотрел куда-то в сторону, и Вадиму это совсем не понравилось.

— Чем приболел?

— Ну-у…

— Я жду.

Николай вздохнул и произнес нехотя:

— Да, Вадим Юрьевич… тут такое дело… Паша позавчера у кого-то на дне рождения погулял… Ну получилось так… У товарища близкого… Всякое ж бывает…

— Перепил то есть? — уточнил Борисевич, и Николай сквасил губы.

"Хороший парень" не хотел выдавать чужое похмелье.

— Но ведь он всегда на работе, как стекло! Мы ж все… Вы ж знаете!.. Да Паша бы никогда в плохом виде на работу!.. Вы ж знаете!

— Передай Павлу, а заодно Алексею, а заодно сам запомни: еще раз кто-то из вас не выйдет на дежурство по причине похмелья, сразу же будет уволен.

…Грибанов еще раз прокрутил телефонную запись. Тот же ублюдочный своей нахальной ненатуральностью голос. И голосок Карины — вполне натуральный. Перепуганный, конечно, но не панический.

"Папа, они со мной всегда в масках".

Это хорошо, конечно. Если бы они не скрывали своих лиц… Хотя сейчас самый дохлый отморозок знает: коли морду свою показываешь, значит, деньги тебе платить не имеет смысла, потому как жертву ты свою в живых не оставишь.

Вот только об этом думать нельзя. Ни в коем случае!

А подумать надо о другом. Сверхчувствительный микрофон поймал посторонние шумы — такие же, как вчера. Или очень похожие? Вчерашнюю запись ребята тщательно проверили и уверены, что это шум улицы. К сожалению, самой обычной улицы, никаких специфических звуков, хоть как-то указывающих на местонахождение.

Звонили, как и в первый раз, с таксофона. И Вадим не мог не признать: умно. Ещё пару лет назад таксофонов в городе почти не сохранилось. Но состоялись выборы в областное Заксобрание, на них заявился один из начальников телефонной компании, который в соответствии с наказами избирателей кое-где таксофоны навтыкал. И, как выяснилось, не зря — пусть не активно, но ими пользовались. Вадим понимал: таксофонов, конечно, мало, однако засечь конкретного человека, который предпочёл такую связь, практически невозможно. Хотя, с другой стороны, есть надежда пусть приблизительно, но вычислить территорию, по которой передвигались похитители.

Года полтора назад Борисевич настоял, чтобы купили устройство, позволяющее быстро фиксировать место, откуда поступают звонки. До сего времени в нём не возникало надобности, и вот теперь возникла. Сегодня звонили с таксофона в Академгородке, в тридцати километрах от центра города. Однако Вадим не обольщался: вовсе не факт, что Карину укрыли именно в Академгородке. Туда ее могли просто перевезти на машине "для связи".

Ну и какой напрашивается вывод?

Эти сволочи таскают девочку на улицу — значит, хотят, чтобы папаша не слишком волновался, и вместо того чтобы пить транквилизаторы, собирал деньги. Это обнадеживает. Но они сильно рискуют — Карина всё-таки не кукла, которую сунул в сумку, и никто ничего не заметит. Хотя если приобнять девочку, аккуратно приставив к ее боку нож, то она и будет куклой, причем тряпичной.

Карина говорила про маски. Эти типы что же, в масках вываливают на улицу? Сильно сомнительно. Значит — что? Они могут завязать Карине глаза, нацепив поверх темные очки. Сейчас многие носят очки, похожие на мотоциклетные, под ними не только глаза — всего человека спрятать можно. Они могут гримировать до неузнаваемости собственные морды. Они могут… да что угодно могут придумать! Из дома — два шага до машины с тонированными стеклами, из машины — полшага до таксофона, и всё в обратном порядке. Никто ни на что не обратит внимания, особенно утром, даже ранним утром, когда люди не моционы устраивают, а по делам спешат. Впрочем, есть собачники, выгуливающие свои животины, но ранний выгул — это необходимость. Раз-два — сделал дело и назад. Неспешные променады обычно в это время никто не совершает.

Борисевич рассуждал вслух, устраивая променады, моционы или как там ещё это назвать по гостиной, а Грибановы в шесть глаз смотрели на него и ждали.

— Карина сейчас в безопасности, уж вы мне поверьте, — сказал он как можно увереннее, и это, кажется, у него получилось, потому что Лидия Сергеевна и Екатерина Иннокентьевна едва заметно, но с явным облегчением вздохнули, а Александр Дмитриевич спросил:

— Ты познакомился с Еланцевой?

— Еще как!

И Вадим рассказал — как.

— Думаешь, нападение на неё — случайность? — усомнился Грибанов, и Вадим честно ответил:

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Ну так бери её в оборот! У тебя теперь всё в руках!

"И этими самыми руками хватай ее за длинный "хвост" и тащи в любовные приключения, — подумал Вадим и представил, как его пальцы сжимают упругие "медовые" волосы. — Ну уж дудки! Обойдемся без романов".

Из дома Грибановых он поехал в офис, провёл оперативное совещание, выслушал свежую информацию, раздал новые задания, потом занялся анализом всего, что уже получено и что необходимо ещё получить…

В районе часа дня он принял решение пригласить Еланцеву на обед — именно на обед, а не на ужин, который мог предполагать "продолжение", коего он категорически не хотел. И вдруг забеспокоился, как бы Маргарита уже не отобедала, и тогда придётся устраивать вечерние посиделки, и выкручиваться из ситуации. Впрочем, одернул сам себя, с чего это он решил, дескать, Еланцевой захочется "продолжения банкета"? Совсем не исключено, что она откажется даже от тарелки салата. Подумаешь, какой донкихот!.. Или донжуан…

Он взял телефон, приготовившись набрать номер Еланцевой, но телефон вдруг зазвенел, и на экранчике высветилась букву "М", которой накануне Борисевич обозначил Маргариту.

— Здравствуйте, Вадим. Это Рита Еланцева, которая из салона…

— Очень приятно, — отозвался Борисевич.

— Я звоню, чтобы напомнить про вашу куртку. Мы обязательно сошьем новую, наша договоренность остается в силе. Вы можете прийти в удобное для вас время, только, пожалуйста, предупредите заранее.

Вадим ухмыльнулся. Договоренность остается в силе… удобное для вас время… предупредите заранее… Директриса! Бизнес-вумен! А от хулиганов за сумку пряталась. Еще бы подолом прикрылась!

— Спасибо за напоминание и за то, что вы готовы сшить мне новую куртку. Но у вас есть возможность отблагодарить меня прямо сегодня.

— Да?.. — едва уловимо насторожилась Еланцева.

— Я приглашаю вас со мной отобедать. — И, выдержав секундную паузу, добавил: — В удобное для вас время.

— Да?.. — вновь повторила Еланцева, но на сей раз, кажется, улыбнувшись.

Или Вадиму почудилось? Впрочем, никакого принципиального значения это не имело.

— Хорошо, — просто согласилась она. — Но если вас устроит, где-нибудь в районе трех. Я пока занята.

— Я заеду за вами, — пообещал Вадим и подумал, что "чистого" обеда, пожалуй, не получится — скорее полдник. Кстати, а чем или кем она занята — уж не той ли парочкой, что торчит в салоне уже больше двух часов?

О "парочке" ему сообщил Валера Зубов, который с самого утра дежурил поблизости от парадного входа в салон, а попросту говоря, следил за теми, кто заходит-выходит, и вообще за обстановкой. Если похитители как-то связаны с сотрудниками, то могли и проявиться. Сомнительно, конечно, но кто знает. Недалеко от служебного входа в са лон аналогичным высматриванием занимался другой парень, но от него ничего интересного не поступало. Дверь служебного входа сегодня вообще никто не открывал.

Валера сообщил также о том, что в салон наведывался Ряшенцев, но пробыл недолго и вышел с коробкой для галстука. Тоже, конечно, примечательный факт, но, может, и не примечательный вовсе. Ряшенцев вчера получил новый костюм, а сегодня решил прикупить ещё и галстук. Не исключено, хотел это сделать опять же вчера да не успел — не до него всем стало. Ряшенцева, конечно, следует взять на заметку, но с ним пока всё ясно, никуда он не денется. А вот неизвестная парочка… По словам Зубова, они торчали в салоне уже более двух часов.

— Может, они себе тряпки на всю оставшуюся жизнь заказывают? — предположил Валера. — Но ты мне на всякий случай пришли кого-нибудь для подстраховки.

В половине третьего Зубов позвонил вновь:

— Они вышли. Сфотографировал их ещё раз в нескольких ракурсах. Отправляюсь следом.

— Давай. А я отправляюсь обедать с Еланцевой.

— Между прочим, я с утра ничего не ел, — то ли пожаловался, то ли похвалился Зубов.

В ресторане было малолюдно, тихо и уютно.

— Где предпочитаете расположиться?

Вадим почему-то не сомневался, что Рита пойдет к столику в противоположном углу от окна. Он давно заметил, что женщины определенного возраста обычно предпочитают не подставлять лицо свету, который так и норовит подчеркнуть намечающиеся или уже вполне определившиеся морщинки. Но Рита пожала плечами, дескать, ей все равно, и Борисевич провокационно двинулся именно к окну. Около столика все же малость потоптался, ожидая, какое место выберет отнюдь не юная Еланцева, и она выбрала — самое для нее невыгодное. Солнце нагло смеялось ей в профиль, демонстрируя Борисевичу тонкие лучики, разбегающиеся от уголка Ритиного "подсвеченного" глаза, и две не глубокие, но все же заметные бороздки на ее шее, и еще одну на переносице.

Сорок три года — меньше не дашь ни за что!

За салатом и свининой под ананасами разговор склеился как-то удивительно быстро и легко, однако это был разговор обо всём и ни о чём — эдакий светский трёп. Вадим рассказывал про себя всякие истории, по большей части вранье. Рита говорила о Феклистове, предстоящем фестивале моды в Москве, и, кажется, чистую правду. Из этой болтовни Борисевич никак не мог выхватить ничего, что бы представляло для него хоть в малой степени ценную информацию, и он никак не мог найти тот крючок, за который можно было бы зацепиться. О вчерашнем инциденте с нападением Рита словно забыла, и Вадим, не выдержав, спросил:

— Вы не догадываетесь, кто и зачем на вас вчера напал?

— Нет. — Мотнула она своим "хвостом".

— И даже об этом не думали?

— Думала. Но ничего не надумала. И решила, что это просто хулиганы. Разве это удивительно? Тихая улица, арка, опять же фонарь над аркой почему-то вчера не горел… Наверное, они подумали, что это очень удобно.

— И часто фонарь не горит? — уточнил Вадим.

Рита задумалась.

— Почти всегда горит. А вчера — нет.

— Так, может, это неслучайно?

— Почему? — Глаза Риты чуть расширились.

Пожалуй, у нее были хорошие глаза — светлые и, как пишут в книжках, ясные. Солнечный луч, убегая от маленькой тучки, скользнул по ее гладким волосам, по вздернутой над лбом чёлочке и рассыпался золотым песком. Пожалуй, волосы у неё тоже были хорошие — густые и длинные. В сорок три года женщины редко имеют длинные волосы и ещё реже стягивают их в "хвосты". Но никакой дисгармонии — вроде как иначе и не представишь.

— Я не знаю — почему. — Вадим поморщился, но лишь потому, что ему совершенно не понравились собственные мысли о ее глазах и волосах. Мыслить следовало совершенно о другом. — Может, у вас что-то произошло. Не в тот, разумеется, момент, а раньше. Что-то такое, из-за чего на вас совсем неслучайно напали.

— Нет! Ничего такого! — замотала она головой, и "хвост" весьма энергично зашлепал по её спине.

Ну что ж, отметил Борисевич, по крайней мере тайны она хранить умеет. Даже в таких, довольно непростых обстоятельствах. Или до такой степени ребята из его службы запугали? Ну, конечно, они же обещали за длинные языки от салона место мокрое оставить. А салон для Еланцевой — это дело жизни и судьба Феклистова. Вчера она заявила ребятам, что он её самый близкий друг. И почему-то не возникло сомнения, что — да, всего лишь друг. И ничего большего. А вот интересно: у нее друг в ином смысле есть? А что, вполне притягательная женщина… Если, разумеется, рассуждать вообще, вне всякой связи с ним, Вадимом. Ему нравятся существенно моложе и такие, как Оленька и Тамара. А эта совсем другая. Ничего общего. И даже чуть-чуть похожего. Совсем не его вариант.

— Кстати, я тут по городу мотался и прикатил к вашему салону минут на тридцать раньше. Видел, от вас такая парочка выходила, очень примечательная. Ваши клиенты?

— Парочка? — переспросила Рита и вдруг схватила бокал с водой, до которого весь обед не дотрагивалась, сделала два больших глотка. — А… да… это брат с сестрой. Он психолог… Смешной немножко. И фамилия у него довольно смешная — Казик. Он костюм заказывал, а его сестра давала указания.

"Заказывал костюм почти четыре часа? — мысленно спросил Борисевич и сам себе ответил: — А вот это уже просто хохот".

И в этот момент в кармане раздался звонок.

— Извините, — кивнул Вадим Рите и вытащил телефон. — Я обедаю, — предупредил он на всякий случай Зубова.

— Тогда я тебе малость аппетит подпорчу. Или, наоборот, усилю, — сообщил Валера. — Эти двое доехали до дома, адрес я записал, толстяк высадил тетку и поехал дальше. И знаешь, куда направился? Прямиком в региональное представительство Федерального инвестиционного агентства, где помощником руководителя ударно трудится Ряшенцев.

ГЛАВА 15

Два миллиона долларов…

Президент компании "Город" мог заплатить такие деньги и не разориться. Люди, которые затеяли преступление, об этом догадывались. Или точно знали.

Это важно?

Возможно, — да, возможно, — нет. Борисевич разберётся.

Бандюган Гапонов сказал: криминалитет здесь ни при чём.

Правду сказал?

Александр Дмитриевич считает: мог и соврать. Борисевич уверен, что нет.

Получается, искать надо среди вполне добропорядочных граждан. А это кто? Партнеры, конкуренты, чиновники, приятели или совершенно посторонние?.. Круг обширен и неясен. Но Борисевич сейчас отрабатывает все позиции.

Два миллиона долларов…

Похитители хотят получить деньги, а больше им ничего не нужно. "Мы люди мирные, но безденежные", — так они заявляют. Если не темнят, то еще ничего, можно стерпеть. А если это только первый шаг? Тогда какой будет второй? И в какую сторону? Кто-то придумал многоходовку? Но в чем её смысл: в его бизнесе? в его семье? исключительно в нём самом?.. Они потребовали, чтобы он не смел подключать полицию. Он и не собирается. Полиция не понимает этих тонкостей и может всё испортить. А здесь, как у саперов, ошибиться нельзя. Здесь ставка — вся его жизнь, Кариша.

Но у него есть Борисевич. Борисевич разберется. Должен разобраться.

Два миллиона долларов…

Он их, конечно, добудет, однако всё не так просто. Два "лимона" в натуральном виде — не две тысячи, пусть даже долларовые. Деньги вложены в бизнес и оттуда их не вытащишь, как из кармана. Не возьмёшь и у банка — сразу круги пойдут… И у конкретного человека не возьмёшь — кто их в сейфе держит? Начнёшь брать частями — уже не крути, штормовые волны поднимутся.

У Лидии есть ювелирный магазин, вполне, кстати, приличный. Он подарил ей этот, совершенно не интересующий его самого бизнес три года назад. Давно собирался подарить что-нибудь "дельное" и вот придумал. Он не хотел, чтобы его жена превратилась в женщину, чьи интересы скукоживаются до салона красоты, дорогого бутика, бесконечных пререканий с домработницей и терзаний по поводу того, что у взрослеющей дочери появляются собственные интересы, а слишком занятый муж уделяет ей недостаточно внимания. Он вдоволь насмотрелся на подобных женщин, все они казались ему на одно лицо (пусть даже весьма ухоженное) и одно нутро (довольно пустое), вызывали скуку и раздражение. У него было конкретное дело, и у жены должно было быть какое-то конкретное заделье. Иначе получатся только салоны, бутики, пререкания, терзания…

За три года магазин, который назывался банально, но вполне объяснимо — "Лидия", окреп и, если так можно выразиться, расцвел. Причем во многом благодаря Лидии. Не то чтобы она оказалась особо успешной бизнесменшей, — скорее покладистой хозяйкой, которая не захлебывается от амбиций, не качает права, не пускается в авантюры. Если бы всё было не так, магазин уже превратился бы в жалкую лавочку, и это в лучшем случае. Лидии казалось, что именно благодаря её хорошему вкусу, обходительности, аккуратности с деньгами, умению "держать фасон" бизнес развивается и приносит прибыль. Грибанов соглашался, хвалил и вообще морально поддерживал. Жена действительно была в этом деле на своём месте. Но ещё более "на месте" была Вероника, директор магазина, которая тонко чувствовала конъюнктуру, имела широкие связи, прекрасно разбиралась в финансах и тоже великолепно "держала фасон" — в том смысле, что умела руководить, создавая видимость, будто на самом деле руководит Лидия. Грибанов сам подсунул жене Веронику, дополнительно приплачивая той за "фасон".

Вчера вечером Александр Дмитриевич позвонил Веронике домой и, ни словом, разумеется, не обмолвившись о цели своего интереса, спросил, на какую сумму в магазине лежит товар. Лидия, конечно, это не знала, но Вероника помнила. О побрякушках на два миллиона долларов не было и речи, но всё же кое-что имелось.

Сегодня утром дома он завел разговор о драгоценностях, однако жена лишь головой покачала:

— Саша, эти люди их не возьмут.

— Почему? — Он прекрасно разбирался в фундаментах, опалубке и стройматериалах, но ничего не смыслил в ювелирных изделиях.

— Потому что мой магазин торгует не турецким ширпотребом, а фирменными украшениями. Пусть это не сплошь эксклюзив, и всё же это вещи, которые… понимаешь, у них есть своё "лицо"…

Ну конечно, он совершенно отупел, он не в состоянии понять простейшее: продать приличные цацки, не оставив следов, практически невозможно. Это ведь не стодолларовые бумажки. А если побрякушки оптом попытается продать Лидия, то это тоже не останется незамеченным, да и быстро это не сделаешь.

Увы, Новосибирск — город большой, но два миллиона долларов наличкой тайно собрать почти невозможно. Особенно, если эти тайны будут касаться компании "Город". Значит, надо искать в Москве. Только там можно затеряться. Но здесь Борисевич ему уже не помощник. Здесь исключительно его, Грибанова, персональный вопрос. И он уже начал его прорабатывать.

До разговора с нужным человеком оставались три часа. Александр Дмитриевич не спал всю ночь и теперь чувствовал давящую тяжесть в голове и глазах. Надо было попытаться заснуть, хотя бы на полтора часа. Но не в кабинете, где он привык работать и не привык отдыхать. Впрочем, и сам внеурочный сон, и возвращение среди дня домой тоже не входили в его привычки.

Грибанов жил в собственном доме. Не в загородном коттедже, прелесть которого не понимал, а именно доме: четырнадцатиэтажной "свечке", где обитали, разумеется, и другие люди — сплошь солидные, денежные и, в общем-то, приличные. Этот дом построила компания "Город", и её президент с самого начала обустроил себе двухуровневый пентхаус с двумя расположенными по разным сторонам входами. Один был парадным, в сущности, обычным входом в квартиру, а другой — запасным, предназначенным для домработницы и прочей обслуги, появляющейся в основном тогда, когда Грибановы вынуждены были устраивать приемы в собственной квартире.

Вот именно, что вынуждены. Подобные приемы, пусть даже очень редкие, Александр Дмитриевич терпеть не мог, предпочитая проводить их в ресторанах. Он вообще не любил посторонних людей в своем жилище. Посторонние люди нарушали сложившийся в восприятии Грибанова домашний порядок, ходили, подражая западным традициям, по квартире в уличной обуви, порой умудрялись забредать в "хозяйские покои", пользуясь унитазом и раковиной, которые отнюдь не предназначались для чужих нужд. После подобных приемов Александр Дмитриевич заставлял домработницу тщательно перемывать всю квартиру, лично меняя в туалетных комнатах полотенца и пипифакс.

Александр Дмитриевич открыл дверь своим ключом, взял с левой полки домашние туфли, аккуратно поставил на правую полку туфли уличные. Он никогда не путал "право" и "лево" ни в делах, ни в быту. Всё должно было стоять на своих местах. Всё на своих местах и стояло… до вчерашнего дня.

Надо поспать, хотя бы немного, иначе мозги будут тупыми, а мысли вялыми. Разговор же с нужным человеком предстоял серьезный и ответственный, можно сказать, сверхпринципиальный разговор ожидался. Но прежде следовало тщательно вымыть руки — "смыть улицу" со всей её даже малозаметной грязью, бактериями, инфекцией. В квартире шесть ванных комнат, Грибанов специально так заказывал — индивидуально для каждого, живущего в доме, плюс две "гостевые", в том числе рядом с входной дверью. Ею, точнее умывальником, пользовались все члены семьи, когда заходили в квартиру. Мыть руки перед едой Александра Дмитриевича приучили в детстве. Мыть руки сразу после улицы он давно приучил дочь, жену и мать.

Вздремнуть Грибанов намеревался в кабинете на диване — только там и никак не в спальне на кровати. Для спальни требовалось раздеться, принять душ, снять покрывало и залезть под одеяло. Он не хотел тратить время на все эти обязательные процедуры, а иначе просто не мог. Растянуться поверх покрывала да еще чего доброго в уличных брюках?.. Совершенно неприемлемая ситуация. Лидия тоже, если намеревалась днем отдохнуть, ложилась на диван в своей комнате. Нормальная ситуация.

Его кабинет находился напротив комнаты жены, откуда раздавалась тихая музыка. Когда Лидии бывало грустно, она любила слушать Шопена. Александру Дмитриевичу не хотелось сейчас общаться с женой, утешать, что-то обещать… Ему хотелось хоть немного поспать. Ему обязательно нужно было хоть немножко поспать. Но если он сейчас укроется в своем кабинете, а Лида выйдет в прихожую и обнаружит его уличные туфли, то не поймет, отчего он не дал о себе знать, и обидится, почему он не заглянул к ней, и решит, что случилась какая-то новая беда.

Он только подумал о беде и тут услышал карканье вороны — негромкое, но какое-то зловещее. Отродясь в окрестностях его дома не было ворон. Птица каркнула пару раз и замолкла. Отбилась, видать, от своих и перепугалась собственного одиночества. А у Александра Дмитриевича нехорошо екнуло в груди, хотя он никогда не был мнительным и не верил в дурные приметы.

— Лида! Я дома! — сказал он громко и толкнул дверь.

— Да-да, всё в порядке, не волнуйся.

Лидия сидела на диване и говорила по мобильному телефону. Увидела мужа и, ойкнув, откинулась на подушки. Телефон издал какой-то писк и отключился.

— Господи, Саша! — выдохнула жена. — Как ты меня напугал!

Конечно, он был не прав. Надо было позвонить и предупредить, он обычно всегда предупреждал о своем приходе. У него слишком большая квартира, чтобы услышать, как открывается входная дверь. И он никогда не приезжает с работы так рано.

Грибанов сел рядом на диван, обнял жену, почувствовал, как вздрагивает ее мягкое плечо.

— Екатерина Иннокентьевна ушла, а я позвонила маме, но ничего ей не сказала про Каришу. Я ей сказала, что у нас всё в порядке.

— Правильно, — согласился Александр Дмитриевич. — Она в Германии, а мы здесь, она ничем нам не поможет, только нервничать будет. Это сейчас лишнее.

Из кармана раздалась бодрая "ария тореодора" — именно так Грибанов обозначил звонки начальника службы безопасности.

— Это Борисевич? — встрепенулась Лидия.

— Слушаю тебя, Вадим. — Грибанов полминуты слушал и сказал: — Приезжай сейчас ко мне домой.

Они зашли в квартиру вместе — Вадим и Екатерина Иннокентьевна.

— Мы встретились у подъезда, — сообщила мать сыну и невестке, словно те подозревали, что она специально поджидала Борисевича где-нибудь за углом. — Я просто вовремя вернулась. Ведь у Вадима есть новости, правда?

Она напряженно уставилась на Борисевича, но тот молчал. Ждал указаний.

— Пройдемте в гостиную, — распорядился сын и начальник, со странным чувством наблюдая, как женщины чуть ли не бегом устремились в комнату.

Любопытство, перемешанное со страхом и надеждой? Впрочем, о чем это он? Какое любопытство? Только надежда! И неизбежный страх. Разве сам он чувствует что-то другое?

У Борисевича, конечно, никаких таких эмоций не было. Борисевич — профессионал, у него холодная голова и спокойное сердце. Так и должно быть. А иначе нельзя.

Борисевич рассказывал сухо и по-деловому — про обед с Еланцевой, про визит Ряшенцева и про психолога Кази-ка, который несколько часов торчал в салоне Феклистова, а затем направился прямиком к Лагутину.

— Как ты сказал его фамилия — Казик? — переспросила Екатерина Иннокентьевна.

— А в чем дело, мама? — скривился сын.

— Ни в чем, Саша, совершенно ни в чем. Просто фамилия такая… странная…

— А фамилия Лагутин у тебя странностей не вызывает? — процедил Александр Дмитриевич.

— Саша! Может, всё это он?! Это он всё устроил — с Каришей, с нами?! — неожиданно выкрикнула Лидия.

— Перестань! — Грибанов почувствовал, как к горлу подступила ярость и вот-вот готова выплеснуться прямо на ковер.

— Он что-то задумал, — спокойно сказал Вадим. — В любом случае он в курсе ситуации. Ряшенцев был на месте преступления, случайно или намеренно, но оказался. Это факт, который приходится учитывать.

— Каришу украл Лагутин! — вновь отчаянно выкрикнула Лидия.

— Лагутин — умный человек, — с отвращением произнес Грибанов. — Он изощренный интриган и очень острожный. Идти на преступление, причем ради денег, — это на него не похоже.

— Если Лагутин причастен к похищению Карины, то вся эта суета Ряшенцева — слишком грубая работа. Но Лагутин, очевидно, что-то задумал, — повторил Вадим. — Помощник мог оказаться на месте преступления случайно. Однако комбинация с психологом уже не случайность. Казик якобы заказывал костюм. Но я что-то не слишком верю.

— Так, может, это никакой не психолог? — Лидия уже не кричала, напротив, почти перешла на шепот и смотрела с подозрением.

— Он тот, за кого себя выдает. Мы это проверили за десять минут. Я пока не пойму, зачем Лагутину понадобился психолог. Но постараюсь понять.

ГЛАВА 16

— Знаете, что я вам скажу? Ваш Антон Федорович оказался исключительным артистом. Прямо-таки заслуженным артистом! Честное слово, если бы я ничего не знал, если бы мы с вами заранее не договорились, я бы во всём ему поверил!

Казик сидел напротив Лагутина, расточал комплименты его помощнику и краем глаза наблюдал, как "заслуженный артист", скромно умастившийся за маленьким столиком, делает вид, будто речь идёт совсем не о нём, и при этом розовеет круглыми щеками.

— Артист, значит? — Левый уголок рта Лагутина дернулся вверх. — Много твоих достоинств знал, Антон, а вот, оказывается, новый открылся.

Виктор Эдуардович усмехнулся, но от этой усмешки щеки Ряшенцева мгновенно утратили свою розовость.

— Я старался, — пробормотал Антон Федорович.

— Как всегда, молодец, — отдал должное начальник и, уже без всякой усмешки уставившись на Казика, начальственно спросил: — Ну а вы? Что сделали вы?

"Кажется, он уже записал меня в свои подчиненные", — отметил Аркадий Михайлович, однако возражать не стал. Стоит ли в данном случае обращать внимание на подобные мелочи? Это как раз тот случай, когда даже Софочка скажет, что подобными мелочами можно пренебречь.

— После того как Антон Федорович столь искусно выдал чужую тайну, я весьма мило пообщался с Маргаритой Викторовной Еланцевой и Вениамином Феклистовым. Я им объяснил, насколько полезно мое участие, и они согласились с моими доводами.

— Вот прямо так сразу и согласились? — Уголок рта снова дернулся вверх.

— А вы зря сомневаетесь. Когда люди растеряны и напуганы, они с большой охотой принимают помощь и особенно от постороннего человека. И знаете почему? — Казик выдержал паузу, но очень короткую. — Многие считают, что посторонние люди более непредвзято смотрят на их проблемы, а потому способны более успешно эти проблемы решать. В принципе в этом есть своя правда, хотя и не всегда. Опять же с посторонними людьми нередко гораздо проще откровенничать. Вы же наверняка знаете этот хрестоматийный пример: никому так не изливают душу, как случайным попутчикам в поезде. Вот я и оказался весьма кстати таким попутчиком.

— Так что вы выяснили? — Лагутин глянул на часы, явно давая понять, дескать, ему некогда слушать разглагольствования, а хочется услышать отчет по существу.

— Прежде всего я выяснил, что все сотрудники салона совершенно запуганы этими господами из службы безопасности Грибанова. Господа строго-настрого велели всем помалкивать, пообещав в противном случае оставить от салона лишь печальные воспоминания. Сотрудники совершенно не хотят никаких воспоминаний и даже после предупреждения директора, что я и так в курсе, вели себя крайне настороженно. При этом, естественно, клялись, что вообще ничего знать не знают, что для них это полная неожиданность и так далее.

— И вы им поверили? — хмыкнул Лагутин.

— Я обошел все помещения и, кажется, понял, где могли прятаться похитители, — оставил вопрос без ответа Казик. — Недалеко от туалета есть небольшой технический отсек, там вполне могут поместиться двое мужчин и замечательно наблюдать за всем происходящим. Я почти уверен: они прятались именно там. Но как они умудрились пройти незамеченными? Вот это я никак не пойму. У главного входа сидит охранник и администратор. Черный вход всегда закрывается на ключ…

— Что же тут непонятного? — перебил Виктор Эдуардович. — Кто-то из этих раздающих клятвы сотрудников взял ключ и открыл дверь.

— Да-а? А каким образом этот кто-то узнал, что в салон пожалует мадам Грибанова, да еще выяснил, когда именно она пожалует?

— Фамилии всех посетителей администратор заносит в компьютер и время посещения записывает, — подал голос Ряшенцев. — Я тоже звонил администратору, и меня записали.

— Вот-вот! — прямо-таки обрадовался Казик. — Вы позвонили в салон, и администратор вас записала. А мадам Грибанова сочла сей путь слишком длинным и позвонила напрямую Вениамину Феклистову. И о ее визите знали только Феклистов и Еланцева. И её фамилию администратор внесла в компьютер только тогда, когда мадам Грибанова объявилась собственной персоной. Вы же понимаете, что за какие-то полчаса похищение не организуешь?

— Феклистов и Еланцева могли рассказать кому-то из сотрудников. Что тут странного? — пожал плечами Виктор Эдуардович.

— Могли. Но не рассказали. Не сочли нужным…

— И вы им поверили? — вновь хмыкнул Лагутин.

— А почему я должен им не верить? — отреагировал наконец на заданный вопрос Аркадий Михайлович. — Если они не причастны к похищению, то в их интересах убедиться, что к нему не имеет или, наоборот, имеет отношение кто-то из сотрудников. И тогда им просто выгодно назвать того, кому они сообщили про визит мадам Грибановой. А если Феклистов с Еланцевой к преступлению причастны, то им еще выгоднее, чтобы я считал, будто о мадам Грибановой знал весь салон. Логично?

— Допустим, — сдержанно согласился Виктор Эдуардович. — Однако всё равно именно портному и его директору легче всего было организовать похищение.

— Вы абсолютно правы! — заверил Казик. — Но как раз это… — он развел руками, — меня и смущает. Уж слишком очевидно всё указывает на конкретных людей. А меня в подобных делах очевидности настораживают… Впрочем, я убежден, что ситуацию вокруг салона нужно более тщательно изучить. И я это сделаю. Но есть второй момент, и не менее важный, — ситуация вокруг семейства Грибанова. А вот с какого бока тут подобраться, я пока не знаю. И вы мне здесь не помощник. Я вообще не имею об этом семействе никакого представления.

— По части общего представления я вам как раз кое-чем помогу. Журнал я вам приготовил, "Деловая жизнь", двухнедельной давности. Здесь пишут об этой семье и даже есть фотографии. Антон! — распорядился Лагутин. — Подай!

Ряшенцев шустро соскочил со своего места, обогнул кресло, в котором сидел Казик, подбежал к противоположной стороне начальственного стола, взял с полки совсем новый глянцевый журнал и вручил его Лагутину.

Аркадий Михайлович отметил, что для осуществления данной процедуры самому Виктору Эдуардовичу достаточно было всего лишь приподняться и протянуть руку.

Лагутин быстро пробежал пальцами по листам, открыв журнал на нужных страницах.

— Почитайте, это статья про Грибановых. А вот на этой фотографии вся семья.

В центре снимка, как и полагается, находился глава семейства — высокий, поджарый, с сухощавым лицом, на котором застыло выражение вежливой отстраненности. Фотография, похоже, была сделана на каком-то официально-банкетном мероприятии, поскольку Грибанов был в смокинге, а стоящая рядом с ним чуть полноватая, но вполне фигуристая блондинка в элегантном вечернем платье держала в руках бокал с вином. Судя по устремленному взору голубых глаз и чуть вытянутым губам, фигуристая Лидия Сергеевна что-то в данный момент говорила худенькой, похожей на обернутый в красивую тряпочку скелетик девочке, и это "что-то" дочку Карину совершенно очевидно смешило — она едва сдерживалась, чтобы не прыснуть. На заднем плане снимка был запечатлен мужчина лет сорока, который застыл с полукивком, обращенным к женщине, чью внешность определить было совершенно невозможно, поскольку она стояла к фотографу практически спиной.

— А это, простите, кто? — спросил Аркадий Михайлович, постучав пальцем по мужчине.

— Это Вадим Юрьевич Борисевич, начальник службы безопасности компании "Город", — охотно пояснил Ряшенцев. — Человек в доверии. У семейства Грибановых, имеется в виду.

— Серьезный человек, — признал Лагутин. — Хотя по лицу не скажешь. По лицу скажешь, что он в каком-нибудь институте истории работает кандидатом наук. На доктора, пожалуй, не тянет.

И вновь посмотрел на часы. Высокопоставленный начальник опять стал тяготиться пустыми разговорами. И даже не столько тяготиться, сколько напрягаться. Этот Казик разглагольствует, куда-то в сторону откатывается, а на самом деле… Не прост, совсем не прост. Но потому Плахов его и рекомендовал.

— А эта женщина — кто?

— Рядом с Грибановым или рядом с Борисевичем? — уточнил Ряшенцев, заглядывая Казику через плечо.

— Ну, с Грибановым, я так понимаю, его жена…

— А вторая, у которой лица почти не видно, — вероятно, его мать, Екатерина Иннокентьевна. По крайней мере, похоже. Она живет с сыном.

— Ага-ага… — покивал Аркадий Михайлович и вдруг резко свернул разговор: — С вашего позволения я откланяюсь. В общем и целом я перед вами отчитался, ничем конкретным вас не порадовал и не огорчил, нахожусь пока в совершеннейшем тумане, но буду из него выбираться. А что делать? — задал он риторический вопрос, который, как известно, вовсе не предполагает ответа.

— Уж что-нибудь делайте, — ответил тем не менее Лагутин.

Последнее слово, пусть даже лишенное ясного смысла, но зато явно предполагающее руководящее указание, должно было, естественно, остаться за большим начальником.

— Кстати, у вас какой-нибудь папочки не найдется? — задал уже совсем не риторический вопрос Аркадий Михайлович, повертев в руках маленькую барсетку.

— Найдется.

На сей раз Виктор Эдуардович соизволил сам сунуть руку куда-то под стол и вытащил пластмассовую папку.

— Премного благодарен, — разве что не поклонился Казик, положил в папку журнал и, наконец, покинул кабинет.

…Дома никого не было, что Аркадия Михайловича откровенно порадовало. Отсутствие сестры позволяло всласть нарушить диету. Конечно, Софочка предусмотрительно разложила в холодильнике всё по порциям, однако же это не означало, что остальные продукты заперла под замок. И пусть придется выслушать очередную нотацию, но это будет потом, зато сейчас…

После плотного обеда Аркадий Михайлович вовсе не испытывал, как многие, желания отправиться "на боковую". Напротив, умиротворенный желудок переставал требовать к себе внимания, уступая пальму первенства мозгу. Даже Софочка вынуждена была признать, что её брату особенно хорошо думается именно в состоянии сытости, чему она нашла весьма едкое объяснение: "Просто твоя голова давно срослась с животом".

Срослась не срослась, однако думалось на сытый желудок действительно хорошо, и в данный момент это было весьма кстати.

Сложные чувства вызывал у Казика господин Лагутин. Поблуждав накануне в Интернете, Аркадий Михайлович кое-что узнал о жизни Виктора Эдуардовича, но сведения эти ничем особенным не впечатляли, поскольку, как принято говорить, носили в основном официальный характер. Ни компроматов, ни комплиментов, ни каким-либо "вкусных" подробностей. Всегдашний чиновник и многолетний начальник, умудрившийся, по крайней мере внешне, сохранить гладкую и чистую биографию. Мало какому всегдашнему чиновнику и многолетнему начальнику такое удается.

О Грибанове в Интернете тоже имелись упоминания, но всё, что мог почерпнуть Казик, вполне укладывалось в информацию про многих других серьезных бизнесменов. Опять-таки ни компроматов, ни комплиментов, ни каких-либо "вкусных" подробностей.

Но с чего вдруг чиновник Лагутин столь крепко и при этом тайно озаботился проблемой бизнесмена Грибанова? Да, у Виктора Эдуардовича есть тому объяснение: забота о сохранности государственных денег, которые контролирует ведомство Лагутина. Однако Казик не очень поверил — без всяких объективных обоснований, чисто интуитивно. И думал об этом со вчерашнего дня, даже искал в том же Интернете хоть какое-то упоминание о Грибанове и Лагутине в связке, но ничего интересного не нашёл.

За исключением одной — чисто биографической — детали.

Про Грибанова писали, что ещё в институте он возглавлял комсомольскую организацию. Про Лагутина сообщалось, что он был заведующим отделом студенческой молодежи обкома комсомола. По времени эти два периода биографии обоих совпадали, и получалось, что Грибанов с Лагутиным обязательно должны были пересечься. Более того, один вроде как значился начальником другого.

У Лагутина с Грибановым сложные отношения. Виктор Эдуардович это не скрывает. Но истинные причины этих сложностей, равно как и своей озабоченности по поводу трагедии Грибанова, явно прячет. Подозрительно…

И Ряшенцев подозрителен тоже. Аркадий Михайлович нисколько не кривил душой, когда говорил, что Антон Федорович — замечательный актер. Спектакль в салоне тот сыграл на редкость убедительно.

А может, эти двое сами причастны к похищению Карины Грибановой? Но тогда зачем им доморощенный детектив? Или его хотят использовать для каких-то непонятных пока целей?

Этого только не хватало — оказаться между молотом чиновника и наковальней бизнесмена! Нужно отказаться от расследования, как-то выкрутиться, придумав убедительную отговорку. Да, надо! Однако Виктор Эдуардович из рук не выпустит. А это еще те руки… Кто такой психолог Казик по сравнению с крупным чиновником? Мелкая рыбешка в поварешке. Выплеснет в унитаз — следов не останется.

Аркадий Михайлович ощутил болезненный спазм в желудке, поморщился и отправился на кухню. Отрезал кусок колбасы, прожевал, и желудок мгновенно расслабился.

А вот и нет! Не дождётесь! Не в первый раз выкручиваться, выкрутимся и на сей раз!

Следующий колбасный кружок юркнул в рот, и сердце успокоилось. И голова просветлела.

Господин Лагутин затеял какую-то игру с господином Грибановым и решил, что господин Казик будет мальчиком на подтанцовках? Или мальчиком для битья? Как бы не так!

Аркадий Михайлович ничего не наврал Виктору Эдуардовичу про салон и его обитателей, однако же совсем искренним тоже не был.

Софочка всегда пеняет, что брат упускает мелочи, но тут он не упустил. В задушевной беседе о том, кому Маргарита Викторовна и Вениамин могли поведать про намечающийся визит Лидии Сергеевны Грибановой, оба на несколько секунд задумались, потом Феклистов ресницами захлопал, а Еланцева, напротив, реснички опустила и глазки на друга своего скосила. Вениамин тут же замер, а Маргарита Викторовна поспешно заверила, что никому никто из них ничего не говорил.

Казик тогда сразу заподозрил, что дружная парочка малость темнит. Вот только зачем? Может, конечно, за всем этим стоит сущая ерунда, к примеру, какой-нибудь давней знакомой походя сказали и теперь опасаются, как бы у этой самой знакомой неприятности не случились. А может, тут что-то серьезное…

Но вот Виктора Эдуардовича информировать пока на сей счет не за чем. И вообще информировать его о чём-то надо осторожно. Пусть пока думает, будто Казик со своим поручением справляется ни шатко ни валко. Посмотрим на его реакцию. Всё равно как-то должен реагировать, вот тогда и постараемся понять, зачем господину Лагутину понадобился доморощенный детектив.

В любом случае и в модный салон, и в чиновничий кабинет дорожка протоптана. Но вот как её протоптать к Грибанову?

Аркадий Михайлович вынул из папки журнал, развернул его на нужных страницах, прочитал статью и с особым внимание принялся разглядывать фотографии.

…Сестра конечно же обнаружила подъеденную колбасу, исчезнувшую из кастрюли котлету, излишне сократившийся в размере батон хлеба, заметно опустевшую баночку с джемом — и устроила нагоняй. Аркадий Михайлович смиренно слушал, традиционно каялся, привычно врал, обещая больше никогда и ни за что, отчего Софья Михайловна негодовала с особой неистовостью и… безнадёжностью.

Очередная "разборка" грозила затянуться надолго, но страстный диалог на тему вечной проблемы оборвал телефонный звонок. Точнее, звук птичьей трели, который издавал телефон, запараллеленный с квартирой-офисом, расположенной этажом ниже.

— Это ко мне! По делу! — обрадовался Казик и, шустро выскочив в прихожую, схватил трубку.

Обрадовался он напрасно, потому как мужчина на другом конце провода не просто просил встречи с психологом, но настаивал, чтобы встреча эта произошла незамедлительно. К столь поспешному визиту клиента Аркадий Михайлович не был готов. Более того, он сегодня уже изрядно устал от общения, он перенапрягся в битве с сестрой, его мозги вообще были повернуты совершенно в иную сторону, ему никак не хотелось погружаться в чужие переживания — он жаждал отдыха и покоя. Но мужчина настаивал тихим, мягким, почти задушевным голосом, который, однако, не оставлял иллюзий, что от обладателя этого голоса удастся отвертеться.

— Ну, хорошо, — сдался Казик, положил трубку и уныло уставился на сестру.

Ему очень хотелось сочувствия, но… увы.

— На ужин будешь есть овощную запеканку и творог, — мстительно пообещала Софья Михайловна.

"Интересно, в кабинете ещё осталось печенье или я его доел?" — тревожно подумал Аркадий Михайлович.

…Посетитель явился вовремя — минута в минуту. Вежливо извинился за свою настойчивость, деликатно попытался разуться, скромно уселся в предложенное кресло. У него были грустные "собачьи" глаза и ещё более задушевный, нежели по телефону, голос. Казик отметил, что таким голосом говорят либо актеры, играющие роль добрых сказочников, либо врачи, исполняющие обязанности психотерапевтов.

Мужчина поведал, что не женат, имеет двух любовниц, очень славных, но совершенно разных, и он совершенно запутался в этих женщинах, и понимает, что не очень прилично вот так метаться из стороны в сторону, и надо прибиться к одному берегу, однако ничего не получается, потому как обе нравятся и обеих хочется сохранить. А вот буквально на днях появилась третья женщина, которая никаких особых чувств пока не вызывает, но не исключено, тут тоже что-то завяжется…

Через час мужчина вдруг встрепенулся, издав тяжкий вздох:

— К сожалению, меня поджимает время, но я надеюсь, вы не будете возражать, если я обращусь к вам вновь?

И, получив благосклонное согласие, положил на стол двести долларов.

— Ты заработал за час двести долларов? — приподняла брови Софья Михайловна. — Ты что, спас этого человека от самоубийства?

— Вовсе нет, Софочка, — ухмыльнулся Аркадий Михайлович. — Это плата за возможность меня пощупать.

— Пощупать?!

— В фигуральном, конечно, смысле. Этому господину совершенно не нужны мои консультации. Ему нужен я сам.

— С какой стати?!

— А с той, душенька, что меня, похоже, взяли на прицел. Пока очень аккуратно взяли, но… В общем, это следовало ожидать.

— Что ты несешь, Аркадий?! — В глазах сестры полыхнул испуг.

— Дело в том, Софочка, что ко мне сейчас приходил начальник службы безопасности компании "Город" Вадим Юрьевич Борисевич. Я узнал его по фотографии.

ГЛАВА 17

Тихий семейный ужин плавно перетек в скандал. Точнее — сразу в два скандала, последовавших друг за другом.

Начала Галка:

— Это как понимать?! Я что, малолетка-недоумок? Или болтушка-трепушка? У вас, просто как в триллере каком-то, крадут девчонку! Мою мать, словно пучок соломы, связывают и чуть ли не в унитаз засовывают! Всякие там головорезы грозятся от салона вашего даже стен не оставить! А я ничего не знаю?!

— Ну как же, Галюсик! — заегозил Феклистов. — Мы же тебе сейчас всё рассказали!

— Ах, рассказали! — заклокотала разъяренной орлицей Галюсик. — Не рассказали, а ты просто проболтался! Ты думал, я в курсе, и ляпнул, что про украденную девочку пока ничего не слышно! Я тебя прижала, вот ты и раскололся! А я совсем даже не в курсе была, моя драгоценная мамуля решила изобразить из себя партизанку. А ты, Веник, почти что мой отец, стал ее сообщником! У вас такой ужас, а я совершенно не в курсе! Получается, вы мне не доверяете?!

— Нет! — в едином порыве поднялись мать и почти что отец.

— Что — нет?! — грозно уточнила дочь.

— В смысле — да, доверяем то есть!

— А почему мне ничего не рассказали?!

— Я хотела, — принялась оправдываться Рита. — Но просто не успела. Вчера был такой день… Я поздно пришла… И опять же… — она покосилась на Веню, — так все случилось, и я пришла не одна… с этим Вадимом… Он ушел поздно, и уже не было сил рассказывать… А утром времени не было, ты ведь в академию торопилась… Ну вот… А сегодня мы бы обязательно… только Веничек опередил…

— А кто такой Вадим? — заинтересовался Феклистов.

— Как это кто? Спаситель партизанки! Она что, тебе не… — Галка осеклась, с удивлением уставившись на мать.

— Какой спаситель? — насторожился Веня. — От чего спаситель?

— Ну, понимаешь… — вновь принялась оправдываться Рита. — Вчера вечером, прямо около дома, на меня какие-то хулиганы напали… А тут этот мужчина… Вадим… мимо проходил и вступился… Я его и привела домой…

— Ему по башке эти сволочи долбанули прямо до крови и куртку разодрали, — негодующе добавила Галка. — А тебе, Веник, моя драгоценная мамуля ни словечком не обмолвилась?

И вот тут разнос учинил Феклистов.

Он бегал по кухне, как разъяренный лев, он махал руками, будто перепуганная курица, он бурлил возмущением, словно перекипающий котел.

— Ну хватит! — не выдержала наконец Рита. — Почему я должна перед вами постоянно оправдываться?! Я о каждом вздохе обязана вам докладывать или я имею право хоть немножко подышать в одиночестве?! Чего вы оба на меня налетели? Одному одно не рассказала, другому — другое… — Она возмущенно обвела взглядом дочь и друга и сосредоточилась на друге. — Да ты вчера, когда всё это с девочкой случилось, был в невменяемом состоянии! Ты ведь у нас натура тонкая, чувствительная, ты так рассыпался, что я уж думала, тебя сегодня не собрать.

— А я собрался! — выкрикнул Феклистов.

— Но ты сегодня тоже толком работать не мог! Вчера не мог и сегодня не мог! А у тебя фестиваль на носу! Тебе творить надо! Ведь этот фестиваль… Боже, в чем я тебя убеждаю?! И вот теперь я тебя должна была еще попугать? Чтобы уж до кучи? Чтобы ты потерял всякое вдохновение и окончательно расклеился?!

— Ты плохо обо мне думаешь, — хныкнул Веня.

— Я о тебе думаю очень хорошо, — вздохнула Рита, — но я знаю твои слабые стороны.

Все выплеснули эмоции, все друг друга поругали и затихли. Зачем выяснять отношения в близком кругу, если непонятно кто и когда за границами этого круга захочет выяснить свои отношения?

— Эта история меня действительно выбила из колеи, — признался в очевидном Веня и закатил к потолку глаза, будто именно оттуда, сверху, на него должно было снизойти успокоение и вдохновение. — Но я должен собраться. Обязательно! Может, мне обратиться к этому Казику? Как к психологу?

— Может, — согласилась Рита. — Мне кажется, после общения с ним в коллективе несколько спало напряжение.

— Вы о чем говорите? — вдруг строго спросила Галка. — И вообще, о чем думаете?

— А что? — удивились Рита с Веней.

— О каких-то успокоениях и расслаблениях! Я вас, зрелых товарищей, совершенно не понимаю.

Зрелые товарищи с удивлением уставились на молодую поросль.

— Девчонку, конечно, жалко. Но у неё такой крутой папаша, что он как-нибудь разберется. А кто разберется с вами? Вообще-то как раз с вами и разберутся, причем все кому не лень. Какого лешего девчонку именно у вас украли? Сами говорили, она с мамашей без всякой охраны к вам явилась. Значит, на поводке не ходит. Ну и тырили бы ее где-нибудь на улице. Так нет, у вас весь сыр-бор устроили. Так что теперь вы — крайние.

— Не сыпь соль на рану! — взмолился Феклистов.

— Да хоть сахар на синяк! — фыркнула почти что дочь. — Вам надо не душеспасительные беседы с психологом проводить и не расслабуху устраивать, а защищаться! Причем немедленно!

— Каким образом?! — хором воскликнули Рита и Веня.

— Частного детектива нанять! Чтобы он раскопал, с какого такого лешего эта напасть именно на вас свалилась!

— Ты с ума сошла! — всплеснул руками Веня. — Ещё на какого-нибудь проходимца напоремся! Вон недавно по телевизору показывали: мужик представлялся частным детективом, а на самом деле был охранником в магазине и жуликом.

— Кстати, насчет охранника! — вдохновилась Галка. — Что там, мамуля, Вадим говорил? Он, кажется, из бывших военных и тоже охранником работает. Причем в банке. А в банке проходимцев не держат!

— Ты что же, предлагаешь мне позвонить Вадиму и… О чем я его должна попросить? Поработать частным детективом? — растерялась Рита.

— Ну, что-нибудь в этом духе. А почему нет?

— Но ведь охранник и даже бывший военный — это несколько другое…

— А ты откуда знаешь, каким он был военным? Может, он в разведке служил? А что? — вновь вдохновилась Галка. — Вполне подходит. Физиономия умная, манеры обходительные, глаза такие…

— …грустные… — отметила Рита.

— …проницательные, — уточнила дочь. — И… — она многозначительно хмыкнула, — с явным интересом на тебя, мамуля, поглядывал.

— Не болтай ерунду! — неожиданно для себя смутилась Рита и от этого смущения даже рассердилась. — Он просто приличный человек. Но я его совсем не знаю. И я его должна о чём-то просить да к тому же все секреты ему выдавать? А потом явятся эти… от Грибанова и сотрут наш салон в порошок?

— Ну, во-первых, просить тебя никто не заставляет, — назидательно изрекла Галка. — Ты просто предложишь ему работу за деньги. У Вадима отпуск, он всё равно болтается без дела. Кстати, куртка у него, конечно, была недешёвая, но сегодня охранникам, даже в банке, никто бешеные деньжищи не платит. Так что вполне может согласиться подработать. А во-вторых, эти ваши секреты — смех один. Куча народа про всё знает. Допустим, салонные ваши будут помалкивать, хотя сомневаюсь, что все они такие стойкие. Ну, так еще этот… как его там… клиент ваш с длинным языком…

— Ряшенцев, — подсказал Веня.

— Ну вот, Ряшенцев, он, может, уже половине города растрепал. По крайней мере при психологе же ляпнул? Так что эти… грибановские… замучаются виноватых искать.

— Господи, до чего ж ты, Галюсик, разумная! — умилился Феклистов.

— Конечно, разумная, — как нечто само собой разумеющееся признала Галка. — И психолога тоже подтяните, тем более что он, кажется, чуть ли не сам вызвался. Хорошая парочка получится: один — специалист по боевым действиям, другой — по копанию в людях.

— Да уж, — покачала головой Рита, — парочка, может, и хорошая получится, только если сложится…

ГЛАВА 18

Закон подлости сработал безотказно. Стоило Вадиму провалиться в сон, как его тут же из этого провала выдернули. И вновь Гапонов.

— Значит, так. По поводу девчонки никакой новой информации у меня нет, — сказал он. — А вот по поводу дамочки, которую мотоциклисты зашибить пытались, кое-что имеется. Ребята мои байкеров прошерстили. Это как раз не шибко сложно — байкеры, они, как волки, в стаи сбиваются, и все их тропы мы знаем. Так вот, никто из них никаких наездов на твою дамочку не делал. И вообще у них в тот вечер полный глухняк был, никто почти не тусовался. Зато инцидентик возник — у одного пацана мотоцикл спёрли. Мотоцикл так себе, средненький, а пацан и вовсе плохой на голову. У пацана на Западном жилмассиве деваха живет, он к ней вечерком намылился, да ножками, видать, было лень, на автобусе западло, а на такси не по средствам, вот он на тарахтелке своей и прикатил. Ясно дело, в хату тарахтелку не попрёшь, так он её на цепь посадил у фонарного столба. Сколько-то там часов пооттягивался у подружки, а когда вывалился назад, только одну цепь со вскрытым замком и обнаружил. Рыдал там или матерился, не знаю, но в полицию попёрся. А в полиции, сам знаешь, особо когда байкер заявляется, не шибко-то когти рвут. Но всё-таки протокол составили и даже, уж не ведаю, как пацан сговорил, на место происшествия сержанта отрядили. Наверное, потому раздобрились, что до этого самого места метров триста всего топать было. Ну, притопали, а мотоцикл на месте стоит, к столбу приткнутый. В общем, радости полные штаны — и пацану, и ментам-понтам. Пацан тарахтелку свою не профукал, а менты-понты наверняка приписали себе раскрытие преступления по горячим следам. Вот ты теперь и соображай: похоже, кто-то драндулет специально ради твоей дамочки умыкнул, попользовал и, чтобы лишних проблем не создавать, обратно на место вернул.

— Получается, неслучайно все это… — проговорил Борисевич. — Не просто хулиганье какое-то…

— Ну, похоже, что так. Со смыслом. Если, конечно, мотоцикл — тот и воры — те. В общем, информацию я тебе слил, а ты уж соображай.

Гапонов испарился из эфира, а сон улетучился в окно. Вадим поёрзал в постели, поворочался с бока на бок, улегся на спину и уставился в потолок злыми глазами. Вот ведь зараза! Сегодня у него был тяжелый день, а завтра, похоже, будет еще тяжелее, и нужно быть выспавшимся, бодрым и свежим. Но не получается! Не зря говорят, что бессонница изматывает не вынужденным бодрствованием, а вынужденными мыслями. Ладно, если пустыми, но чаще — тревожными. Борисевичу вдруг и в самом деле стало тревожно.

В своей прежней военной жизни он не раз имел дело с психологами, однако не потому, что испытывал потребность, а потому, что такого общения требовала его работа. Вадим не любил и по большому счету побаивался психологов, которые ему напоминали охотников, хитро расставляющих свои ловушки.

С Казиком по идее всё должно было сложиться иначе. Это Вадим расставлял ловушки, но его не отпускало ощущение, что в любой момент он сам ухнет в какую-нибудь яму, или услышит лязг капкана, или запутается в хитро сплетенной сети.

Он рассказал Казику историю, в которой правдой были две любовницы и ещё одна женщина, блуждающая где-то рядом, но сущим враньем — терзания на сей счет. С какой стати ему терзаться? Он кому-то что-то должен? Или он кому-то из двух женщин что-то недодает? Они вполне довольны, а он встречается сначала с одной, потом с другой, и это создает гармонию в его жизни. Если понадобится, он закрутит роман и с Маргаритой Еланцевой и тоже, без сомнения, будет на высоте, и отнюдь не станет мучиться угрызениями совести.

Но перед Казиком он изображал из себя человека в сомнениях, с подчеркнутым вниманием слушал всякие психологические словеса, одновременно стараясь прикрыть собственную душу и проникнуть в чужую. Это была тяжкая работа, от которой у Вадима через час вспухла голова, но эта работа, увы, не принесла какого-то конкретного результата. Он так и сказал Грибановым, когда приехал к ним домой после сеанса у Казика: без сомнения, умный и, скорее всего, хитрый, но непонятно, зачем он понадобился Лагутину.

— Пожалуй, здесь больше подошла бы женщина… — задумчиво проговорил Александр Дмитриевич.

— В каком смысле? — не понял Вадим.

— Я просто думаю, женщина могла бы понять этого психолога лучше. Психологи больше расположены к женщинам. — И Грибанов посмотрел на мать.

— Ты хочешь, чтобы к нему пошла я? — У Екатерины Иннокентьевны вдруг стало такое лицо, словно ей предложили нечто совершенно немыслимое, например, полететь в космос или поплавать среди акул.

— А почему нет?! — вдруг вскипел сын. — Ну не Лида же!

Лидия Сергеевна мгновенно вжалась в спинку кресла и ошарашенно захлопала ресницами.

— Она и так на грани истерики! Она сорвётся и всё сорвет нам! А ты опытная женщина и у тебя всегда была железная выдержка! И вообще… женщины твоего возраста, — выдавил Грибанов извиняющимся тоном, — вызывают меньше подозрений. Ну… ты понимаешь…

— Да, я понимаю! — Голос Екатерины Иннокентьевны прыгнул гуда-то высоко вверх. — Старухи безопасны. — Голос ухнул куда-то глубоко вниз. — Но я не могу.

— Господи, мама, никто не называл тебя старухой! — Александр Дмитриевич поморщился и принялся тереть шею, словно пытаясь разогнать застоявшуюся кровь. — Просто я хочу сказать, что из вас двоих только ты…

— Я не могу! Я никак не могу! — с надрывом повторила Екатерина Иннокентьевна. — Моих нервов тоже не хватит, я тоже всё испорчу, честное слово! Я, конечно, держусь и буду держаться, но… Я слышала карканье вороны… сегодня… вечером… Я так испугалась!

— Ну и что?! — рявкнул Грибанов. — Я тоже слышал! Сегодня! Днем! И что?! Ты никогда не слышала ворон?

— Я никогда не слышала их из нашей квартиры. Это какой-то знак, Саша! Дурной знак, — почти прошептала Екатерина Иннокентьевна.

— Я тоже слышала… кажется… — пролепетала Лидии Сергеевна, и в её глазах отразился испуг.

— Когда кажется, креститься надо! — резко оборвал Грибанов. — На большом дереве, которое в нашем дворе, раньше собирались стаи ворон. Но их оттуда вывели. Возможно, кто-то ещё по старой памяти случайно залетает. А вы обе панику наводите! — Несколько секунд помолчал и произнес: — Черт с ними, с воронами. А всякие предрассудки вообще оставьте, иначе я вас обеих не к психологу, а к психиатру направлю. Но коли с вами и психологом не получается…

— Я что-нибудь придумаю, — сказал Борисевич. — Я найду варианты, как с этим Казиком состыковаться и его основательно прощупать.

Он не знал, как будет эти варианты искать. На тот момент он просто пообещал — твердо и уверенно. Как и должен был пообещать начальник службы безопасности. А потом всю дорогу до дома думал над этой вроде бы не самой замысловатой задачей, у которой пока никак не находился ответ. Это в книжках герой приходит к подозреваемому, треплется с ним о всякой ерунде, и тот за ерундой выбалтывает самое важное. Казик не выболтает и просто так в руки не дастся — в этом Вадим был уверен. Уверен до того самого момента, пока около подъезда собственного дома вдруг не услышал звонок мобильного телефона, а вслед за ним голос Риты.

Он долго и воистину с наслаждением слушал её взволнованную, полную извинений, опасений и просьб речь. В те минуты он готов был не просто закрутить с Ритой роман, как предлагал Грибанов, но даже почти жениться. Впрочем, вот именно почти.

— Я согласен вам помочь, — произнес Вадим, едва сдерживая ликование. — И я готов завтра встретиться с вашим Казиком и обсудить, что мы будем делать вместе. Только вы больше об этой истории никому ни слова.

— Что вы! — воскликнула Рита. — Я до смерти боюсь людей этого Грибанова! Если они узнают, что я всё рассказала вам, они меня просто убьют!

— Не убьют, — пообещал Борисевич и ухмыльнулся.

Вообще-то он до сих пор удивлялся, как информация, о которой знают столько людей, еще не пошла гулять по городу. Видать, его ребята и впрямь нагнали большого страха.

Лежа в постели и глядя в потолок, Вадим еще раз прокрутил в голове весь разговор с Ритой, а заодно варианты намеченных сценариев своего завтрашнего общения с Казиком, и решил, что день выдался хоть и тяжелый, но продуктивный. И сведения Гапонова тоже, в общем-то, радовали. Он спросил самого себя: с чего бы вдруг? Поерзал в постели и признал: потому что нападение мотоциклистов и просьба самой Риты всё больше и больше уводят подозрения от самой Еланцевой.

Она совершенно не интересовала его как женщина. Он не собирался выполнять указание Грибанова. Но ему почему-то с облегчением думалось, что, скорее всего, не придется хватать Риту за ее длинный, какой-то не по возрасту "хвост" и призывать к ответу.

…В восемь утра раздался звонок Грибанова.

— Эти сволочи придумали новый фокус. Они позвонили и сказали, что около въезда во двор, под деревом у ворот, для меня лежит пакет с видеозаписью Карины. Я ничего не смог у них выяснить, они сразу отключились.

— Вы взяли пакет? — поспешно спросил Борисевич.

— Взял! И уже посмотрел! Там действительно видеозапись Карины, с датой и временем. Они записали её сегодня в шесть утра.

— Вы спятили! — мгновенно забыл о субординации Вадим.

— Что значит — спятил?!

— Вы ни в коем случае не должны были даже прикасаться к пакету!

— Не будь идиотом! — рявкнул Грибанов. — Они не будут мне подбрасывать взрывчатку! Если у меня отвалится башка, у них отвалятся деньги!

— Всё равно! Вы ничего не должны брать сами! — упёрся начальник службы безопасности, понимая, что, в общем-то, шеф прав. — Мы не знаем, какая дурь у них на уме.

— У них нет дури, у них есть ум, — раздраженно признал Грибанов. — Они сообразили, что ты можешь напичкать мои телефоны всяческими техническими прибамбасами, и если они дальше будут трепаться, вычислишь, откуда они выходят на связь. Поэтому и трепались буквально пару секунд. Готов поспорить, что ничего путного твои ребята засечь не смогли.

Борисевич спорить не собирался. И не собирался признаваться в собственных проколах. В целых двух проколах, один из которых он мог предусмотреть, а второй — никак. Технические "прибамбасы" установили с запозданием, а надо было это сделать сразу после похищения Карины. Впрочем, это всё равно пока мало что давало. Похитители звонили с таксофонов. Схему их размещения служба безопасности добыла, но пока толку от этого почти никакого не было. И вообще похитители изменили технологию общения явно по другой причине. Можно один раз вывести девочку из укрытия, второй… но ведь постоянно делать это не будешь. Гораздо проще и надежнее записать её на видеокамеру с датой и временем.

Так что запоздалая операция с телефоном — это, конечно, прокол, но не смертельный.

А вот второй прокол и вовсе из категории трудно предсказуемых. По периметру дома служба безопасности установила видеонаблюдение всего двора. Огороженного, между прочим, двора. Но похитители подбросили пакет в нескольких метра от этого ограждения, уже в "мертвой зоне". Что ж, они действительно не дураки и заранее определили, до каких пределов распространяется территория видимости. И тут на любую подстраховку Борисевича они придумают свою. Сунут, к примеру, пакет в камеру хранения на вокзале.

— Ты чего молчишь? — спросил Александр Дмитриевич.

— Думаю…

— Собираешься установить наблюдение в окрестностях моего дома? Чушь! Они второй раз по тому же сценарию ничего мне подбрасывать не станут.

— Не станут, — согласился Вадим. — Это тупиковый вариант.

— А какой не тупиковый? — зло проговорил Грибанов.

— Я сегодня встречаюсь с Казиком. Еланцева наняла его и меня для расследования похищения.

— Еланцева?! Наняла?! Тебя и этого психолога?! Она хочет узнать, кто похитил мою дочь?! — изумился Грибанов.

— Она боится за свой салон. И она хочет узнать, почему всё это случилось в её салоне.

— Она ненормальная или очень хитрая?

— Она вообще может быть здесь ни при чем.

— Да ну?! — Из телефонной трубки брызнул яд.

— Я пока не разобрался. — Вадим поморщился.

— Так разбирайся поскорее! — приказал шеф.

Встреча была назначена на половину одиннадцатого в кафе недалеко от салона. Рита предлагала собраться у неё дома, но Казик выбрал "нейтральную территорию". Борисевич не возражал, даже наоборот, "нейтральная территория" устраивала его гораздо больше. Он придумал три разных сценария, но все они предполагали, что через некоторое время Риту следует "отстегнуть". В смысле избавиться от её общества, оставшись с психологом наедине. Вот именно вдвоем в общественном месте, а не втроем с Маргаритой в интимной обстановке. Кафе в этом плане подходило вполне, поскольку выпроводить, даже под самым благовидным предлогом, хозяйку из собственной квартиры было бы и неприлично, и подозрительно.

На подъезде к кафе Вадим получил информацию: Казик уже на месте, Еланцева ещё в пути. Её задержал неизвестный мужчина, которому она подробно объясняет, где находится областная больница. Неизвестный мужчина был запланирован заранее — Борисевичу нужны были буквально несколько минут, чтобы в отсутствии Маргариты изобразить удивление от неожиданной встречи с психологом.

Удивление получилось мастерски. Вадим сразу заметил Казика за столиком в углу, слегка смутился, однако не стал изображать, будто видит психолога впервые, вежливо кивнул и прошествовал в другой угол. Теперь можно было быть относительно спокойным за то, что Аркадий Михайлович не станет при Маргарите восклицать: "О! Да мы вчера познакомились!"

Казик действительно ничего такого говорить не стал, хотя, судя по всему, немало удивился, когда появившаяся в кафе Еланцева устремилась сначала к Вадиму, а потом, подхватив Борисевича под руку, едва ли не подтащила к столику Аркадия Михайловича со словами:

— Прошу прощение за опоздание, меня тут по дороге задержали… Познакомьтесь, пожалуйста.

"Она явно нервничает", — отметил Борисевич, едва заметно покосился на Казика и представился:

— Вадим Юрьевич.

— Очень приятно. Аркадий Михайлович, — правильно отреагировал Казик.

— Ну вот. — Рита опустилась на стул между мужчинами и почти умоляюще произнесла: — Я очень надеюсь на вашу помощь.

— Всё, что смогу! — заверил Казик.

— Постараюсь, — уклончиво пообещал Борисевич.

Подошел официант, принял заказ — по чашке кофе для каждого и три пирожных для одного Казика.

— Если бы моя сестра Софочка узнала, что я ем пирожные, она бы меня прибила. Она неустанно борется за мою фигуру. О! Если бы вы знали, какой она боец! Но я очень изворотлив, хотя иногда несу потери. Вот уже потерял три килограмма! — Казик прыснул и похлопал пухлой ладонью по своему пухлому животу.

Рита заулыбалась, как-то разом расслабилась, а Вадим усмехнулся. Молодец психолог, ловко разрядил атмосферу!

— Я думаю, Маргарита Викторовна, вы подробно изложили Вадиму Юрьевичу вашу проблему? — легко перешел к делу Аркадий Михайлович.

— Подробно, — кивнул Борисевич.

— Значит, не надо повторять? — уточнила Рита.

— Не надо, — дружно подтвердили мужчины.

— И что мы теперь будем делать?

— Что касается нас с Вадимом Юрьевичем, то, думаю, мы обсудим план наших совместных действий. — Казик бросил быстрый взгляд на Борисевича. — Но прежде позвольте, дорогая Маргарита Викторовна, поинтересоваться: у вас есть враги? У вас лично? У Вениамина Феклистова? У вашего салона, наконец?

Это был правильный вопрос, Вадим сам хотел его задать, поскольку информация, которую успела собрать служба безопасности, была какая-то блеклая и малоинтересная. Никаких явных врагов, никаких особых столкновений, никаких острых отношений ни с полицией, ни с бандитами. Респектабельный и спокойный салон мод.

Имелись, правда, в городе конкуренты. По большей части незначительные, за исключением одного — Клавдии Ольховниковой…

— Враги у меня и у Вени?.. — Рита пожала плечами. — Ну… так, чтобы уж совсем враги… Я даже не знаю. Мы ведь никому не пакостим.

— А конкурентам? — подсказал Борисевич. — Или у вас совсем нет конкурентов?

"Если она скажет, что нет, то дело здесь нечисто", — решил Вадим.

— Есть, — признала Рита. — Но… не сочтите, что я преувеличиваю, тем более хвастаюсь, — принялась она вдруг оправдываться, — у Вениамина в нашем городе есть только один реальный конкурент — Клавдия Ольховникова. Может, слышали про её салон мод?

— Увы, — развел руками Казик.

— Нет, — соврал Борисевич.

— Мы вместе учились в институте, на одном курсе. У нас было двое самых талантливых ребят — Веня и Клавдия. И про них с самого начала знали: они обязательно станут известными модельерами. Конечно, им кто-то завидовал, но не так, чтобы уж сильно злобно. Веня с Клавдией между собой сначала нормально общались, мы все нормально общались, а потом мы с Веней сдружились, а с Клавдией разошлись… Хотя на меня Клавдии и тогда, и сейчас наплевать. Кто я для неё такая? Бесплатное приложение к Феклистову.

— Ну что уж вы так о себе? — укоризненно возразил Аркадий Михайлович. — Вы — директор салона. И делами, насколько я понял, руководите вы. И если бы не вы, Феклистову, наверное, пришлось бы сложно. Он ведь… — Казик закатил глаза к потолку и щелкнул пальцами, — где-то там… в творческих небесах…

— Вот именно — творческих, — с нажимом произнесла Рита. — Менеджеров много, а творцов — ну так, чтобы по-настоящему творцов! — мало. Клавдия, между прочим, сама хороший менеджер, и получше меня, а вот творец… Нет, она действительно очень талантливый модельер, но Веня… Как бы это вам объяснить…

Рита намотала кончик "хвоста" на палец — получилось что-то типа кренделя. Потом размотала, зажала в кулаке — получилось вроде кисточки. Поводила этой кисточкой по ладони — получилось вроде как краску на мольберте смешивает.

"Понятно, зачем она в возрасте за сорок носит девчачью прическу, — хмыкнул про себя Вадим. — Затем же, зачем священники постоянно таскают с собой бусы, называя их чётками".

— Веня, он, как композитор, у которого музыка в голове рождается… или в душе… в общем, где-то внутри. Она рождается сама по себе… или откуда-то с небес приходит… И как композитор перекладывает свои фантазии на ноты, Веня воплощает свои фантазии в одежде. Он сочиняет швейную симфонию, очень мало интересуясь, кто ещё какие симфонии пишет и какие мотивы сейчас особенно на слуху. А Клавдия всегда знает, где какие тенденции, у кого что лучше получается и какие нюансы особенно модны И она берет всё это и сочиняет не симфонию, а попурри. Очень талантливые, очень интересные и, в общем-то, довольно оригинальные, но…

— То есть занимается плагиатом? — подсказал Казик.

— Да нет, это совсем не так. Просто у Клавдии не хватает собственной фантазии, но она умеет ловить чужие идеи, как-то их смешивать, преобразовывать и выдавать совершенно новый продукт. Причем этот продукт очень нравится клиентам. У Вени есть вещи, которые можно показывать на подиуме, но которые вряд ли кто отважится носить в обычной жизни. А у Клавдии носить можно практически всё. Хотя, конечно, есть вещи специально для показа, но они для того и предназначены.

— Короче говоря, — понял Вадим, — типичная конкуренция в творчестве. Феклистов и Ольховникова постоянно пытаются друг друга обойти и потому дерутся.

— Ничего подобного! — воспротивилась Рита. — Веня никаких драк не устраивает. Он вообще старается не обращать внимания на Клавдию. Если она его не цепляет, то он о ней вроде как и забывает. Веня в принципе незлобливый человек, совсем незлопамятный и, если его особо не трогать, легко всё прощает. Много лет назад Клавдия у него почти что украла курсовую работу по моделированию, так он повозмущался день да и выкинул из головы.

— А как это — почти что украла? — заинтересовался психолог.

— А это значит, что она украла у него оригинальную идею вечернего платья. Ну пусть не украла напрямую — позаимствовала. Как водится, что-то смешала, преобразовала… Никто из наших девчонок этого делать не стал, а Клавдия — пожалуйста.

— А что, позаимствовать мог кто угодно?

— В общем-то, да. У Вени привычка есть, наверное, не очень правильная, но каждый творит, как ему удобно. Он прежде, чем модель воплотить или даже нарисовать, обязательно должен о ней рассказать. Вот ходит, руками машет и рассказывает, как ему это представляется. Обычно рассказывает мне, может даже поздно вечером позвонить, а уж если рассказать некому, то будет рассказывать самому себе. Понимаете, ему надо не просто представить, увидеть новую модель — ему это надо вроде как услышать. Вот он и в институте рассказал чуть ли не при всем курсе о своей будущей курсовой, а Клавдия кое-что и прибрала. Но тогда она ещё не умела так виртуозно перелопачивать чужие идеи, поэтому, как у нас говорят, швы получились неровные. Девчонки с курса ей большой скандал закатили, а Веня… ну, пообижался малость и довольно быстро на всё плюнул. Дескать, у него еще куча всяких идей есть.

— М-да… м-да… очень интересно… очень… — пробурчал себе под нос Казик.

Вадим эту оценку совсем не разделял. О чём идет речь? О каких-то творческих переплетениях? О заскорузлых претензиях? О делах давно минувших лет?

Вспомнила бабушка, когда девушкой была.

Всё гораздо проще. Есть клиенты, есть деньги, есть конкуренция. Нормальный бизнес. Или, быть может, в данном случае совсем ненормальный.

Что-то Еланцева не договаривает.

— Вы с Ольховниковой общаетесь? — спросил он.

— Редко.

— В последний раз — когда?

— Несколько дней назад.

— А точнее?

— В минувшую пятницу. Дело в том, что… — Рита опять накрутила кончик "хвоста" на палец.

Кажется, она вновь собралась куда-то в дебри, но Вадиму это надоело, и потому он резко перебил:

— Кто позвонил первым?

— Клавдия.

— Зачем?

— Она сказала, что тоже собирается на фестиваль моды в Москву… Это очень интересное мероприятие, для нас важное, и для Клавдии тоже, потому что… — Рита осеклась, уловив нетерпеливый взгляд Борисевича. — И это, в общем-то, всё.

— То есть она позвонила, чтобы поделиться радостью от будущего совместного с вами пребывания на фестивале? — хмыкнул Вадим.

— Ну… скорее не так. Она хотела уколоть, дескать, не одних нас на этот фестиваль пригласили… Это очень важно, чтобы именно пригласили.

— И вас этот звонок не удивил?

— Вообще-то нет… — Рита пожала плечами. — Я же сказала: она хотела уколоть.

"Бабские фортели", — презрительно подумал Борисевич. Он терпеть не мог все эти подковырки насчёт новых кофточек, успешных любовников, выгодных поездок и прочей дребедени, которая якобы повышает женский рейтинг. Впрочем, почему только женский? Новые машины, красивые любовницы, выгодные командировки… Мужики не лучше. Вадим был прагматичным работягой, ценившим конкретный результат. Получилось, как хотел, или не получилось. Вот и весь твой рейтинг…

Пока получалось криво. По крайней мере к Карине Грибановой это никак не пришивалось.

— Вы не говорили Ольховниковой, что к вам собираются Грибановы?

— А зачем? — удивилась Рита.

— Чтобы уколоть, — вновь хмыкнул Вадим. — Всё-таки сильно солидные клиенты.

— Нет, не говорила. — Она явно поняла подтекст и посмотрела с укором. — Во-первых, я тогда не знала об этом визите. А во-вторых, у нас и другие солидные клиенты есть. И вообще, никогда не поверю, что Клавдия из чувства мести ко мне и Вене могла бы похитить девочку. Причем такую, как дочь Грибанова. Она ведь не сумасшедшая.

Где-то в недрах сумки заиграла музыка. Рита вытащила телефон, прижала к уху и через пару секунд свела к переносице брови:

— Жанна, передай ему, что я скоро буду. — Потом отняла от уха трубку, но брови в первоначальное положение не привела. — Извините, мне надо срочно вернуться в салон.

Вообще-то Борисевич планировал подать сигнал дежурившему неподалеку Андрею Попову, чтобы он зашел в салон и потребовал директора. Появление человека, уже виденного во главе группы сотрудников службы безопасности Грибанова, должно было внести некоторую панику и немедленное желание вызвать Еланцеву. Однако никакого сигнала он не подавал — кто-то опередил.

— Явился какой-то полицейский капитан. Срочно вызывает меня.

— Что ему надо? — напрягся Вадим.

— Понятия не имею. Официант! — крикнула Рита. — Принесите счёт!

Она вытащила кошелек, но Казик шустро перехватил ее руку:

— Я вас умоляю! Это я здесь объедался пирожными. И вообще, я какой-никакой, но всё же мужчина.

— Конечно, мужчина! — поспешно согласилась Еланцева и почти бегом понеслась из зала.

— А мы с вами еще пообщаемся, — не то спросил, не то констатировал Аркадий Михайлович, одарив Борисевича любезной улыбкой. — Вы ведь не возражаете?

— Отнюдь, — отправил ответную улыбку Вадим. — Только выйду на минуту. Сами понимаете…

Он зашел в туалет, убедился, что место интимных надобностей никем не востребовано, и набрал номер Попова.

— К нашей директрисе явился полицейский. Проверь, что там такое.

— Заметил, проверю, — отозвался заместитель.

Борисевич открыл кран с холодной водой, ополоснул лицо, тщательно вытер его бумажным полотенцем, почувствовав, как к коже прилила кровь, а вместе с ней бодрость.

"Первый тайм мы уже отыграли…" — вспомнились слова старой песни. Теперь наступает второй и, скорее всего, более сложный.

На столе перед Казиком стояли две новые чашечки кофе и тарелка с двумя пирожными.

— Я позволил себе сделать еще один заказ. Вы не против?

— Благодарю. — Борисевич опустился на стул, отхлебнул кофе и произнес: — Но ещё больше я вам благодарен, что вы не стали посвящать Риту в историю нашего знакомства.

— Как можно! Визит клиента — это всегда секрет! — всплеснул пухлыми ладонями Казик и весьма многозначительно ухмыльнулся.

Эта ухмылка Вадиму не понравилась.

— Вам кажется странным, что Рита обратилась за помощью к такому человеку, как я? — спросил Борисевич.

— Вовсе нет. Она считает вас своим спасителем, а всего остального она про вас совсем не знает. Между прочим, отнюдь не редкая ситуация, особенно для женщин: в критический момент хвататься за руку малознакомого, но чем-то отличившегося мужчины.

— Ну да, мужчины, который со своими мужскими комплексами хватается, в свою очередь, за руку совсем незнакомого психолога.

Вадим постарался изобразить эдакое легкое презрение к самому себе, однако у Казика это почему-то вновь вызвало многозначительную ухмылку. И такая реакция не понравилась ещё больше.

Какого чёрта он себя так ведет? Считает, что знает мои слабости, и теперь вознамерился попользоваться? Уверен, что в этом деле будет главным? Надеется, что я у него стану мальчиком на побегушках? Рассчитывает, что обведет и меня, и Еланцеву вокруг пальца? Планирует, что обстряпает свой интерес с Лагутиным за наш счёт?

— Никаких мужских комплексов у вас нет, — доверительно сообщил Казик. — Две дамы сердца у вас, возможно, есть. И даже, возможно, намечается третья. Но никаких душевных терзаний вы по этому поводу не испытываете. Хотя весьма убедительно изображаете.

— То есть?.. — Борисевич почувствовал, как внутри всё напряглось. А по позвоночнику, словно молния, пробежала и ударила прямо в затылок, отчего в голове мгновенно стало очень горячо. Так бывало у него в минуты совершенно неожиданной и непредсказуемой по последствиям опасности.

Дурацкий вопрос. Дурацкая реакция. Но ему нужны были хотя бы несколько секунд, чтобы обрести равновесие, собраться и приготовиться к импровизу — придуманные заранее сценарии общения с Казиком явно шли псу под хвост.

— Я просто хочу сказать вам, уважаемый Вадим Юрьевич, что ваш визит ко мне был продиктован исключительно желанием со мной познакомиться. Если бы вы могли предугадать, что милейшая Маргарита Викторовна задумает познакомить нас сегодня, вы не стали бы вчера себя столь сильно обременять да к тому же за двести долларов. Или вы рассчитываете, что я вам эти деньги верну?

— Ни на что я не рассчитываю! — отрезал Борисевич. — И вообще: за кого вы меня держите?

— Я вас держу за очень серьезного человека, — всё с той же вкрадчивой доверительностью произнес Казик. — За начальника службы безопасности строительной компании "Город" Вадима Юрьевича Борисевича. Заметьте, вы мне свою фамилию не называли, а я знаю. Только очень вас прошу: не пытайтесь убедить меня, что я ошибся. Это будет не очень умно, а вы, как мне кажется, умный человек.

В голове уже ничего не горело. Напротив, в ней было, как в холодильнике, — свежо и прохладно. Так бывало в минуты совершенно ожидаемых и предсказуемых решений. Он действительно не дурак. И он не станет на вопрос: "Кто съел на кухне всю банку варенья?" отвечать, что это Карлсон прилетал.

— Как вы меня вычислили? — Он строго уставился в круглые черные глаза, которые разом утратили свою маслянистость.

— Я вас не вычислил, — уже без всяких улыбочек и вкрадчивой ласковости совершенно серьезно сказал Казик. — Я узнал вас по фотографии в журнале "Деловая жизнь". Там статья про господина Грибанова и фотографии. На одной из них запечатлены вы.

— И моя должность написана?

Борисевич не знал ни про какой журнал. И про то, что его физиономия там пропечатана, не знал тоже. Его не интересовали все эти средства массовой информации — у него была другая работа.

— Нет, — сказал Казик, — под фотографией стояла подпись "Грибанов со своей семьей".

— Тогда откуда вы узнали, кто я есть?

— А мне это сообщил Виктор Эдуардович Лагутин. Неужели вы не догадались?

— Почему я должен догадываться? — Вадим по-прежнему осторожно ступал по зыбкой почве.

— Потому что вчера, судя по всему, ваши люди за мной следили. Вообще-то мне следовало сообразить, что вы никак не обойдете неустанным вниманием салон Феклистова, возьмете на карандаш каждого, кто там объявится, в том числе Антона Федоровича Ряшенцева, заинтересуетесь моим весьма долгим в салоне времяпрепровождением и проследите, куда я отправлюсь дальше. Да, мне следовало сообразить, однако я упустил из виду это простое в принципе обстоятельство.

— Как же вы так прокололись? — позволил себе издевку Борисевич.

— Вероятно, чисто интуитивно не предал этому особого значения. А когда вы вчера ко мне пришли, сразу всё понял. И, поверьте, нисколько не расстроился. И уж совсем обрадовался предложению Маргариты Викторовны оказать ей помощь в компании мужчины, в котором, по описанию, я сразу признал вас. Особенно примечательным было описание вашего голоса. "Такой тихий, мягкий, очень приятный. Прямо как у доброго доктора". Она рассказала мне о вашем исключительно благородном поступке и, поверьте, говорила о вас с большой симпатией. Вы молодец, Вадим Юрьевич, с психологической точки зрения вы нашли совершенно беспроигрышный ход, как познакомиться с нужной вам женщиной. Даже пожертвовали своей одеждой и лицом. — Казик почти с восхищением глянул на кусок пластыря, который по-прежнему красовался на лбу Вадима. — Хотя, по моему мнению, ваши коллеги несколько перестарались. Маргарита Викторовна поверила бы вам и без такой натуралистичности.

— Те люди были не моими коллегами. — Борисевич потрогал пластырь и поморщился.

— Да? — удивился Аркадий Михайлович.

— Я действительно планировал так, как вы сказали. Но на Еланцеву напали другие люди.

— Какое странное совпадение…

— Более чем. И вот с этим как раз разбираются мои коллеги. Если это стечение обстоятельств, то и чёрт с ним. Если на Еланцеву напали те, кто похитил Карину, то зачем? Они могли с ней поквитаться в туалете салона. А если это некто третьи… то кто они такие и чего добивались?

— Так ей не исключено угрожает опасность? — встревожился Казик.

— Не исключено, но мои люди её охраняют. Тайно, разумеется.

— О! Тогда можно особо не волноваться, — тут же успокоился Аркадий Михайлович, умиротворенно сложил руки на животе и даже глаза прикрыл. Ни дать ни взять вознамерился вздремнуть. Потом вдруг повел носом, словно принюхиваясь, вскинул веки, с любопытством уставился на Борисевича, — А почему вы не спрашиваете, что меня связывает с господином Лагутиным и почему господин Лагутин так озаботился дочкой господина Грибанова? Вы ведь наверняка догадались: если господин Ряшенцев присутствовал при похищении, если потом появился я, если после салона я отправился к господину Лагутину… то совершенно очевидно, что господин Лагутин проявил вполне конкретный интерес.

Именно это интересовало Вадима больше всего. Но именно этот вопрос он остерегался задавать напрямую. Казик явно вёл свою игру, явно прописал свой сценарий, и пока Борисевич вынужден был его сценарий принимать. И не делать поспешных шагов. Пусть первым ступает этот толстяк, а уж там посмотрим: то ли двинуться следом, то ли рядом, а то ли обогнуть на повороте.

— А зачем мне спрашивать? — с легким равнодушием пожал плечами Борисевич. — Вы же сами захотели со мной столкнуться, значит, сами всё и расскажете.

— Я захотел не столкнуться, — последовала немедленная поправка, — а соединиться. Это две большие разницы. Вы согласны?

— Допустим.

— А знаете, почему я этого хотел?

— Вероятно, сообразили, что, просто налетев на меня, можете изрядно поломать себе кости. — Вадим критически посмотрел на круглые бока Казика и прикинул, что до костей добраться, пожалуй, будет трудновато. — И решили стать моим союзником. Вот только вряд ли это одобрил бы господин Лагутин.

— О! Даже боюсь об этом подумать! — горячо заверил Аркадий Михайлович. — Но что делать бедному еврею, когда его со всех сторон обложили данью?

— Ну вот что, хватит! — Борисевич вдруг обозлился. Всё это кружение вокруг да около, многозначительные ухмылки и словесные пируэты ему действительно надоели. Он и сам умел кружить, ухмыляться и выписывать пируэты. Ничем таким его не удивишь и не запутаешь. Одно раздражение вызовешь. — Такой бедный еврей, как вы, всегда припасет себе что-нибудь на черный день. А потом еще окажется богаче двух не самых бедных русских.

— А вы случайно не антисемит? — с нарочитой встревоженностью осведомился Казик, и Вадим понял, что этого "колобка" просто так не ухватишь. Вывернется, выскользнет и укатит туда, куда захочет.

"Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…" Чёрта с два кому-то удастся повторить фокус лисы.

— Мне наплевать на любые национальности и на вашу тоже, — сказал Борисевич. — Мои люди навели о вас справки, вы действительно психолог, хотя мы несильно копались в вашей биографии. Надо будет, покопаемся получше и выкопаем что-нибудь интересное. И сообразим, зачем Лагутину вы могли понадобиться в деле, которое никак к вам не лепится. Хотите, чтобы мы серьезно говорили? Я готов. Но если вы хотите мне морочить голову, то не надейтесь.

Вадим попытался встать, но Аркадий Михайлович ловко ухватил его за локоть.

— У меня просто своеобразные манеры. — В голосе Казика проскользнули извинительные нотки. — Но я ни в коем случае не хочу морочить вам голову. И хотя моя сестра Софочка часто называет меня вруном, в данном случае говорю чистую правду.

— Вот и говорите, — буркнул Борисевич.

— Я сам, по доброй воле, пошёл с вами на контакт по нескольким причинам. Прежде всего потому, что я… м-м-м… не самый смелый человек. Да-да. Когда-то я перешел дорогу весьма крупному чиновнику и за это поплатился. Я всю жизнь жил в Киеве и вынужден был бежать в Сибирь. С тех пор я сильно побаиваюсь людей, которые сидят в высоких чиновничьих креслах. У меня никогда не было серьезных конфликтов с крупными бизнесменами, но я догадываюсь, что они тоже не ангелы. И вот теперь представьте: меня вызывает большой чиновник Лагутин и весьма настоятельно предлагает разобраться, кто похитил дочь большого бизнесмена Грибанова. Причем сделать это в абсолютной тайне. Что я должен был предпринять? Вы скажете, что я мог отказаться. А я вам скажу, что никак не мог. Мне уже выдали секрет, а секрет — как кредит, его нужно отрабатывать. В противном случае… Дальше Сибири мне бежать только на Северный полюс, но там я уж совсем не выживу.

— Но с какой стати вам, совершенно незнакомому человеку, выдавать секреты? Да к тому же превращать вас в сыщика?

— Вы действительно плохо покопались в моей биографии. В Киеве я не только работал психологом, но и частным детективом. И конфликт с влиятельным чиновником имел отношение отнюдь не к психологии, а к моим расследованиям. Моя сестра Софочка категорически не хотела, чтобы здесь, в Новосибирске, я вновь вернулся к детективным делам. И я, в общем-то, не собирался, однако пришлось… И получилось, что я в этих делах принес кое-какую пользу. — Казик улыбнулся, причем не без легкого самодовольства. — Кто-то Виктору Эдуардовичу об этом поведал, дав, вероятно, весьма лестные характеристики. В результате он и обратился ко мне.

— У него есть влиятельные друзья в полиции, — заметил Борисевич.

— Полагаю, именно из этого ведомства он и получил информацию обо мне. Но! — Казик воздел палец к потолку. — Насколько я понимаю, господин Грибанов в полицию не обращался. Следовательно, задействовать официальные органы Виктор Эдуардович никак не мог. Даже неофициально. Потому как уж там-то об этом секрете узнал бы не один человек. Так что я оказался хоть и незнакомым, но единственным, кому можно было доверить это дело.

— Лагутин всё узнал от Ряшенцева, — не спросил, а констатировал Борисевич.

— Однако Антон Федорович оказался свидетелем случайно, — уточнил Казик. — У него заранее был назначен визит на то самое время, когда и произошла вся эта беда. Впрочем, вам легко проверить.

— Проверили, — кивнул Вадим. — Внешне всё так и выглядит.

— А вот вчерашний визит был, разумеется, подстроен. Чтобы я якобы совершенно неожиданно обо всём узнал. Вы, вероятно, об этом догадались?

— Примерно, — вновь кивнул Вадим. — Но Лагутин вам объяснил, зачем ему понадобилось влезать в эту историю?

— Объяснил. Виктор Эдуардович предполагает, что речь идёт о выкупе. Причём весьма солидном. И что деньги ваш Александр Дмитриевич в конечном счете позаимствует из тех средств, которые ему выделят на строительство конгресс-холла. А ведомство Лагутина контролирует правильное использование этих средств, и потому сам господин Лагутин хочет выяснить — кто похитители. Но! — На сей раз Казик устремил к потолку сразу всю ладонь, покрутил пальцами, словно пытаясь ухватить воздух. — Что-то меня беспокоит в этих объяснениях. Я не могу уловить — что конкретно, это нечто трудноосязаемое. Но я чувствую: есть какой-то другой мотив и, подозреваю, не самый уважительный. Тем более что Виктор Эдуардович откровенно недолюбливает вашего Александра Дмитриевича.

— Вам как психологу любопытно докопаться до мотива?

— Видите ли, уважаемый Вадим Юрьевич. — Казик вздохнул, посмотрел на Борисевича с неожиданной грустью. — Я никогда не был женат и у меня нет детей. Но у моей сестры Софочки есть сын Давид, мы воспитывали его вместе, и я его очень люблю. И вообще… вы думаете, для нас, евреев, самое святое — это Тора? Да, конечно, Тора, особенно для верующих людей, — это закон жизни. Но в жизни для нас, евреев, самое святое — это дети. Ваш Грибанов может оказаться очень плохим человеком, но его ребенок не должен отвечать ни за чьи грехи. И никто не должен использовать ребенка в своих грешных помыслах. Поэтому я предлагаю вам свою помощь. Поверьте, она не будет вам лишней.

Из кафе они вышли вместе, но каждый направился к своей машине. Казик на прощание помахал рукой, словно давнему другу на вокзальном перроне. Борисевич тоже собрался изобразить дружеский прощальный жест, но вместо этого схватился за телефон.

— Ты знаешь, зачем полицейский капитан пожаловал к Еланцевой? — спросил Попов.

— Ну и зачем? — спросил, в свою очередь, Борисевич.

— По поводу охранной сигнализации. Пришел систему покруче предлагать. Причём это не капитан от полиции, а прямо-таки полковник от бизнеса. Лихо пытался Еланцеву на серьезные бабки раскрутить, но дамочка крепенькой оказалась и довольно ловко отказалась. В общем, вывернулась так, что и она не при дополнительных тратах, и капитан не при больших обидах.

— Всего-навсего? — уточнил Вадим.

— Абсолютно.

— Тогда это неинтересно.

— Зато вовремя. Не пришлось мне очередной раз страху на салонных дамочек нагонять.

— Еланцева не такая уж пугливая, — отдал должное Борисевич.

ГЛАВА 19

— Знаешь, что я тебе скажу? Ты затеял опасную игру, — скорбно изрекла Софья Михайловна. — Если этот Лагутин узнает, что ты связался с этим Борисевичем… Аркаша, нам ничего не останется, как бежать в Америку и сесть на шею Давиду.

— В Америку? Хм-м… А я сказал Борисевичу, что у меня только один путь — на Северный полюс. Вот видишь, Софочка, оказывается, всё не так плохо. Как в том анекдоте про еврея, которого съел чёрт. Сначала бедный еврей сильно расстроился, а потом понял, что два выхода, но у него есть.

— Все шуточки шутишь, — поджала губы сестра. — Я, по крайней мере, знаю английский язык, а ты не сможешь купить даже булку хлеба, потому что Давид живет в районе, где нет русских. Впрочем, — добавила она мстительно, — уж тогда ты точно сбросишь куда больше трех килограммов, потому что у тебя не получится втихаря покупать себе печенье и колбасу. У тебя, во-первых, не будет заначки, а во-вторых, ты не объяснишься с продавцами.

— Какая же ты бываешь жестокая, Софочка! — издал тяжкий вздох Казик.

— Жестоким тебе будет Лагутин, если узнает, — уже без всяких подначек сказала сестра.

— А он узнает. — На лице Аркадия Михайловича разлилась безмятежность. — Я ему расскажу. А что страшного? Наоборот, всё очень даже хорошо! Виктор Эдуардович хотел, чтобы я вошел в доверие к Еланцевой? Так вот она меня даже на работу наняла. Его интересует окружение Грибанова? Так вот я в деле с его начальником службы безопасности. Спасибо наивной Маргарите Викторовне, которая умудрилась позвать на помощь, по сути, двух шпионов, причем один из них именно тот, от кого она надеется защититься. Вот такое замечательное стечение обстоятельств. Виктор Эдуардович должен быть просто счастлив.

— Ты собираешься рассказывать ему абсолютно всё? — усомнилась Софья Михайловна.

— Я буду с ним правдив… Процентов на девяносто. Тогда десять процентов он даже не заметит, — ухмыльнулся Казик. — И с Вадимом Юрьевичем тоже буду правдив… насколько получится.

— Смотри, Аркаша, — покачала головой сестра, — не запутайся в своих хитростях.

— А когда я в них путался?

— Например, когда из кафе пришел. Сказал, дескать, только пил кофе, а при этом на джемпере у тебя застряли три крошки от пирожного.

"Вот так прокалываются опытные разведчики, на сущих мелочах", — подумал Казик и тут почувствовал, как в его голове забегала шустрая мыслишка.

Мелочи… мелочи… А ведь это любопытно… очень даже… Это обязательно надо проверить…

Он схватил телефон и набрал номер Борисевича.

— Вам удалось договориться о встрече с Ольховниковой? — едва услышав голос Казика, спросил тот.

— Удалось, причём она весьма оперативно назначила мне встречу, я даже не ожидал. Она сказала, что вопрос, который интересует меня, ей тоже интересен.

— Хорошо, после возвращения жду вашего звонка.

Похоже, начальник службы безопасности был сильно занят, сквозь трубку прорывался какой-то отдаленный и весьма возбужденный говор, а интонации самого Борисевича явно выдавали желание побыстрее отключиться.

— Подождите!

— Ну? — прозвучало это не слишком любезно. Даже мягкость голоса не скрывала нетерпения.

— Я тут подумал об одной детали. Весьма и весьма любопытной. Вы предположили, что похитители прятались в техническом отсеке около туалета. Они могли видеть, как в этот самый туалет направились Маргарита Викторовна и девочка. А если бы они туда не направились? Еланцева ведь предлагала просто забрать кофточку и почистить. Это Карина решила проявить самостоятельность. И вообще никакого сока могло не быть. Тогда как бы Карину стали выкрадывать? Вы ведь наверняка об этом думали?

— Допустим, — произнес уклончиво Борисевич.

— Так вот мне в голову пришла одна идея. У похитителей должна была быть стопроцентная возможность контролировать ситуацию. Они должны были совершенно точно знать, что происходит в кабинете Феклистова, и в зависимости от этого выстраивать схему похищения.

— Подать сигнал им могла только Еланцева. В какой-то мере Феклистов… То есть мы опять возвращаемся на круги своя?

— Совсем необязательно. Есть совершенно другой вариант. — Казик выждал несколько секунд, Борисевич не торопил. Похоже, уже сам перестал торопиться. — Феклистов всегда принимает клиентов в своем кабинете, это хорошо известно. Значит, самое верное средство держать ситуацию под контролем — это установить в его кабинете "жучок". И слушать всё, что там происходит. Улавливаете?

На сей раз паузу взял Борисевич. И молчал не меньше минуты, после чего произнес с некоторым удивлением:

— А ведь это действительно вариант. Почему я об этом не подумал?

— Увы, мы часто упускаем мелочи, — деликатно утешил психолог.

— Хороша мелочь! — явно хмыкнул специалист по безопасности. — Я сейчас отправлю ребят в салон, пусть поищут. Скорее всего, "жучок" уже сняли, но может остаться какой-то след. В любом случае докопаются, кто за последнюю неделю заходил в кабинет. Вряд ли прослушку установили месяц назад — слишком опасно, в любой момент могли чисто случайно обнаружить.

— Если "жучок" уже убрали, надо обратить внимание, кто заходил по меньшей мере дважды.

— Это уж само собой.

На сей раз Борисевич был явно недоволен указаниями Казика. Что он, в конце концов, совсем дилетант?

— Надеюсь, — с легким оттенком подобострастия поинтересовался Аркадий Михайлович, — вы сообщите мне результат ваших поисков?

— Надейтесь.

— А я вам сразу же перезвоню, как только пообщаюсь с госпожой Ольховниковой.

— Это уж само собой, — повторил Борисевич.

Клавдия Григорьевна Ольховникова внешне являла собой полную противоположность Маргариты Викторовны Еланцевой. Высокая, дородная, со жгуче-чёрными волосами и почти такими же глазами, с внушительными бедрами и впечатляющей грудью, нарочито подчеркнутыми красным облегающим платьем. В ней всё выглядело величественным, начиная от фигуры и заканчивая низким голосом. Единственной деталью, "выпадающей из картины", были тонкие губы, похожие, несмотря на умелый макияж, на неровную, постоянно колышащуюся ленточку. Она махнула Казику ладонью в сторону кресла, стоящего у противоположного края внушительного стола. Ладонь, пожалуй, тоже "выпадала" — маленькая, изящная, с длинными пальцами.

Повод для встречи с Ольховниковой выглядел весьма красиво. Доцент кафедры психологии педуниверситета проводит исследование психологии творчества людей, которые занимаются дизайном одежды, и пришел к широко известной в городе руководительнице салона мод в надеже получить ответы на ряд специфических вопросов, а также рекомендацию: с кем ещё из коллег Ольховниковой полезно будет Казику пообщаться. Покопавшись в Интернете, Аркадий Михайлович выписал несколько фамилий, которые, дополнив Феклистовым, и принялся зачитывать Клавдии Григорьевне.

Первая фамилия вызвала у Ольховниковой иронию, вторая — сарказм, третья — презрение, а четвертая — вопрос:

— С Феклистовым вы тоже намерены встретиться?

— А вы не рекомендуете? — почтительно поинтересовался Казик.

Губы Ольховниковой изогнулись волной, однако ни одного слова эта волна не выплеснула на "берег".

— Вообще-то я слышал, — быстренько принялся заполнять паузу Аркадий Михайлович, — что в нашем городе есть два самых лучших модельера: в первую очередь вы, а во вторую — Феклистов. Причем вы оба особо интересны с точки зрения психологии именно потому, что у вас совершенно разные подходы к творчеству. Это правда?

— Правда, — величественно кивнула Ольховникова. — И с Вениамином, и с Маргаритой Еланцевой, которая у него заведует салоном, я знакома со студенчества. С Вениамином у меня разные подходы к творчеству, а с Маргаритой — к бизнесу. В отличие от этой парочки я в своем салоне всем руковожу сама.

— Да что вы говорите! — восхитился Казик.

— Вот именно! Это Вениамин может себе позволить фантазиями заниматься и не заботиться о том, как зарабатывать деньги. А Маргарита может себе позволить быть рыбкой-прилипалой и не думать о том, как лучше удовлетворить запросы клиентов.

— Но у них вроде успешная фирма… — изобразил растерянность Аркадий Михайлович.

— Вот именно что "вроде"! — фыркнула Ольховникова. — Конечно, Маргарита с её аккуратностью и усердием более или менее разобралась, как вести дела, чтобы не прогореть в любой момент, но разве же это настоящий бизнес? Топчется на месте и никакого развития! Потому что бизнес, особенно наш, требует свежих идей и определенного риска. А она с Вениамином даже на московский фестиваль ринулась уже после того, как я туда собралась.

— Фестиваль? А что за фестиваль, если не секрет?

— Да никакого секрета! В Москве будет проходить фестиваль моды, куда приглашены региональные мастера. Естественно, самые лучшие, причём в первую очередь имеющие солидные рекомендации. У меня их целых три! Ну и Еланцева тоже что-то там добыла… уж не знаю, кто подписался под Феклистова.

— А он… не совсем достоин?

— Я бы так, конечно, не сказала… — попыталась проявить объективность Клавдия Григорьевна. — Он достаточно профессиональный мастер… не лишённый оригинальности, что на фестивалях ценится… Но! — Она вдруг всколыхнулась в кресле, а губы и вовсе изогнулись дугой. — Мы создаем одежду для людей, которые эту одежду собираются носить в соответствии с модой. Вениамин, разумеется, вынужден шить такую одежду, чтобы зарабатывать деньги, но его всегда тянет на безумные фантазии. Фестивальный показ это только приветствует, фестиваль дает для этого широчайший простор. Высокая оценка на фестивале — это репутация. Оригинальность — это имя, которое запомнится. Вениамин, конечно, получил прекрасный шанс и будет за него цепляться руками и ногами. И будет днями и ночами придумывать что-нибудь необыкновенное. А Маргарита днями и ночами станет порхать рядом, оберегая Венечкино драгоценное вдохновение и озираясь, как бы кому ещё не пришли в голову его светлые идеи. Конечно, она мечтает втиснуться в первую группу показа, но я не думаю, что это ей удастся.

Губы растянулись в весьма ехидную улыбку, и Казик понял, что в эту самую "первую группу" втиснуться намеревается как раз Ольховникова.

— А зачем надо втискиваться? — Вот этого он как раз не понял.

— О! Это очевидно, — одарила Казика покровительственной улыбкой Клавдия Григорьевна. — Есть разные виды показа. В данном случае это совсем не концерт, где самое вкусное приберегают на десерт. Это своего рода конкурс идей, где в выигрыше будет тот, чья идея не только понравится больше, но и раньше. Представьте: вы демонстрируете наряд, где присутствует, к примеру, оригинальный покрой воротника. Устроителям и публике очень нравится. А через десять минут кто-то другой демонстрирует пусть не в точности такой, но похожий покрой воротника.

Уверяю вас, интерес будет уже значительно ниже. Сливки, так сказать, уже сняты.

— Но ведь это в некотором роде плагиат? — осторожно предположил Аркадий Михайлович.

— Отнюдь. В нашем искусстве многие идеи витают в воздухе, существуют общие тенденции, те или иные особенности моды, а потому определенные пересечения неизбежны. И весь вопрос: кто-то пересечётся с тобой или ты пересечёшься с кем-то. Поэтому на данном фестивале самое удачное — это попасть в первую группу показа.

— То есть жребий?

— Увы. — Лицо Ольховниковой приобрело кислый вид. — Это определяют сами организаторы. Как захотят, так и сделают. И понятно, что участники здесь заранее будут наступать друг другу на подолы. Вениамин, конечно, это и в голову себе не берет. Он ведь мнит себя неповторимым творцом! А вот Маргарита…

"Её госпожа Ольховникова явно намеревается как следует подвинуть могучим бедром, — подумал Аркадий Михайлович, — и, похоже, не только её". Вслух же произнес, придав голосу максимум доверительности:

— Я пока не знаком с этими господами, но буквально перед визитом к вам краем уха услышал, что в салоне Феклистова какие-то серьезные проблемы.

— Да?! — Черные глаза сверкнули искрами, а тонкие губы превратились в кольцо, сквозь которое полыхнуло пламя. — Неприятности? Какие?! — И тут же искры погасли, а губы сомкнулись, словно створками прикрыв горячую печь. — Довольно неожиданно… А в чем всё-таки дело? — произнесла Ольховникова таким тоном, каким спрашивают о чём-то в общем любопытном, но не слишком принципиальном. К примеру, о засухе где-нибудь в Африке.

— По правде говоря, не знаю. Может, это вообще всего лишь слухи, — пожал плечами Казик.

— Наверное, не могут заплатить за показ всех моделей на фестивале. Эти москвичи три шкуры дерут! — добавила Клавдия Григорьевна довольно искренне.

Салон Ольховниковой Казик покинул через час с небольшим и тут же позвонил Борисевичу.

— У меня странное чувство, Вадим Юрьевич. С одной стороны, эта дама хоть и тщательно скрывает, но явно боится Феклистова. Боится не вообще, а применительно к фестивалю в Москве. Вы бы видели, как она обрадовалась, узнав, что в его салоне возникли проблемы. Клавдия Григорьевна не самая хорошая актриса, хотя, безусловно, умеет очень быстро взять себя в руки. А с другой стороны, именно потому, что она не самая хорошая актриса, мне показалось, она понятия не имеет о действительной проблеме, которая возникла в салоне. Так что я, пожалуй, зря потратил время.

— А вот я не зря, — откликнулся Борисевич. — Мои ребята нашли в примерочной Феклистова "жучок", причем довольно мощный. Он был припрятан за батареей, куда уборщица почти никогда не заглядывает, особенно когда отопление отключено. Судя по пыли, стоит он там не больше недели.

— Очень интересно! — обрадовался Казик.

— Ещё бы. И особенно интересно: почему его оттуда вовремя не забрали? Не смогли или не захотели?

— Н-да, интересно… — пробормотал Казик. — Особенно последнее.

ГЛАВА 20

Уже где-то на десятой минуте разговора Вадиму стало тошно.

Упёртый буквоед. Педант и зануда. Ходячий свод правил, установленных единолично и не подлежащих пересмотру. "Наперстки" в виде кофейных чашек, одноразовые тапочки у порога, карандаши с обязательной резинкой на конце… И эта придуманная им дурь в виде семейного совета. Видите ли, он так договорился со своими домочадцами, и теперь Вадим вынужден отчитываться о проделанной работе не только перед начальником, но также перед его женой и матерью. И чувствовать себя садистом, измывающимся над женщинами.

Конечно, женщины стараются проявлять выдержку, но они отнюдь не супергерои. И периодически впадают если не в истерику, то в состояние довольно близкое. И никогда толком не поймешь, какая муха окажется для них наиболее кусачей.

Лидия Сергеевна вдруг панически отреагировала на "жучок", найденный в кабинете Феклистова. Оказывается, она только сейчас по-настоящему осознала, насколько серьезные люди похитили её дочь. А прежде она надеялась, что это залётные воришки, которым вдруг подвернулась удача?

Екатерина Иннокентьевна неожиданно всполошилась по поводу Казика. Специально засланный шпион, который хочет выведать все тайны и, разумеется, нанести непоправимый вред. Какой именно вред? Неважно. Самое главное — непоправимый.

У женщин свои страхи и своё мнение по поводу этих страхов, а Вадиму приходится вести с ними успокоительные беседы. Ничего страшного, не стоит волноваться, всё под контролем. Он что, психолог? Он начальник службы безопасности, который занимается расследованием, и в этом расследовании любая зацепка — возможность сделать шаг вперед. А умиротворяющие сеансы пусть проводит муж и сын. Но он вместо этого устраивает коллективные обсуждения чужой работы. И при этом помалкивает, как добывает чёртовы два миллиона долларов. По крайней мере Борисевича он в известность не ставит. И домочадцев, вероятно, тоже. Ну как же, будет он распространяться о своих финансовых делах!

Эмоции грибановских родственниц, конечно, действуют на нервы. Хотя эти эмоции — жалкие всхлипы по сравнению с истерикой, которую закатил Феклистов, узнав про "жучок". Вот уж когда заместитель Вадима Попов наслушался про тайные происки врагов, мечтающих, судя по всему, выведать секреты покроя штанов! Пересказывая Борисевичу эту бурную сцену, обычно мрачноватый Попов аж рассмеялся. Но при этом воздал должное Еланцевой, которая прицыкнула на дорогого друга, напомнив, что украли не его творческие фантазии, а вполне конкретную девочку.

Нет, Маргарита и Вениамин в этой истории явно ни при чём. "Жучок", приткнутый за батарею, — их волне надежное алиби. Им этот "жучок" совершенно не был нужен. Слушать самих себя? Глупо. А уж оставлять его после похищения — ещё глупее. Вполне могли бы выкинуть куда-нибудь на помойку.

А если Грибанов прав, и это всего лишь дерзкая игра? Именно в расчёте на почти стопроцентное алиби? И нападение на Маргариту — подстраховка на случай, если за ней следят? Дескать, пожалуйста, она сама — жертва, в салоне её только связали, а на улице попытались если не убить, то хотя бы пристукнуть. И просьба о помощи — тоже тонкий ход по принципу: трудно убежать, беги навстречу?

Может такое быть? Теоретически — да. А практически…

Вадим в это не верил. Или не хотел верить? Он задал себе такой вопрос сам и сам же на него ответил: да, верить не хочет. Не желает он думать, что Еланцева столь ловко крутит своим "хвостом". Почему не желает? "Закрути с ней роман!" Дурь дурацкая. Если Маргарита столь хитра, то крути не крути, всё равно выйдет полный облом. И будешь чувствовать себя столь же полным идиотом.

У него есть Олечка и есть Тамара — молодые, красивые и ни в чем не замешанные. Они его ни на что не нанимали, их не надо вызволять не из какой беды. С ними связывают пусть не самые возвышенные, но со всех сторон приятные отношения, а других отношений и не надо.

Еланцева же возвела его в ранг спасителя. И он вынужден играть эту роль. Или это уже не совсем игра? Нет, он отнюдь не проникся её проблемами — он просто выполняет свою работу. Но у него есть повод оправдывать Маргариту. Вполне конкретный повод.

На "жучке" были обнаружены два отпечатка — один указательного пальца, довольно размытый, а второй большого пальца, вполне чёткий. Попов снял отпечатки всех работников салона, и уж что совершенно точно известно: это не пальцы Еланцевой и Феклистова.

По поводу всех остальных ясность появится уже сегодня, однако Борисевич не обольщался. Никто, кроме Еланцевой, не имел права находиться в кабинете Феклистова в его отсутствии. А в его присутствии в этот кабинет-примерочную, запиравшийся на ключ, ход имели лишь администратор Жанна, девушка в должности "принеси-подай" по имени Света, двое закройщиков и дежурившие посменно охранники. Остальным там просто нечего было делать. Имелась, правда, ещё уборщица, работавшая в салоне всего месяц. Но её запускали в кабинет тоже под присмотром, по меньшей мере охранника, однако в происки тётеньки с веником Вадим совершенно не верил. Вот уж кто спокойно поставил бы "жучок", не наследив, так это уборщица. Кого удивят резиновые перчатки на её руках?

Между тем человеку, который принес "прослушку", не удалось воспользоваться перчатками — ни резиновыми, ни самыми обыкновенными. Чай не какой-нибудь там девятнадцатый век, чтобы в мае в перчатках разгуливать. Значит, в кабинете он находился не один, действовал прямо-таки в экстремальной ситуации, умудрившись отвлечь внимание, вероятнее всего, Феклистова, и сунув "жучок" за батарею. Причем сунул уж как получилось: довольно криво. В принципе это мог быть кто-то из работников салона. Вениамин уж точно не стал бы следить за каждым движением своего человека, словно сторожевой пес. Однако и убрать "жучок" тем же манером не представляло никакой особой сложности. И всё же никто ничего не убрал. Почему, спрашивается?

Не захотел? Вряд ли. Как же не захотеть, если и нужды уже нет, и знаешь, что "пальчики" свои наверняка оставил?

Получается — не смог?..

И в этот момент "ожил" телефон.

— Быстро включи телевизор! — проорал Вадиму Попов. — Второй канал! По местным новостям дали анонс про Карину!

— Быстро включите телевизор! Второй канал! Местные новости говорят про Карину! — скомандовал Борисевич, нисколько не заботясь, что этот дом — совсем не то место, где он может отдавать приказание, которое Грибановы тем не менее кинулись выполнять сразу втроем.

— …А теперь подробнее об этих и других новостях, — сообщил ведущий, молодой парень со взбитой челкой и нарочито серьезным лицом. — За несколько минут до эфира мы получили очень важную информацию. Совершено дерзкое преступление. — Лицо ведущего из серьезного превратилось в суровое. — У президента строительной компании "Город" Александра Грибанова неизвестные преступники похитили единственного ребенка — пятнадцатилетнюю дочь Карину. Мы оперативно связались с дежурной частью полиции, однако там заявили, что подобными сведениями не располагают. Между тем информация получена нами из весьма проверенного источника, и это дает основания предполагать следующее: либо правоохранительные органы намеренно скрывают факт похищения, либо они и в самом деле не в курсе, поскольку данный факт скрывает сам господин Грибанов. Мы пока не можем сказать, какова причина такого поведения, но в ближайшее время попытаемся связаться как с Александром Грибановым, так и с руководством полиции, о чем проинформируем наших телезрителей в следующем выпуске новостей. А теперь о других событиях…

— Твою мать! — Грибанов с остервенением стукнул по кнопке пульта, после чего непогасший экран мгновенно утратил звук.

— Проклятье! — сдержался от более крепких выражений Борисевич.

— Что теперь будет?! — ошарашенно воскликнули женщины.

Ответом им была тишина. Словно тяжелая густая вата заполнила пространство до самого потолка, поглотив даже малейшие шорохи. Вадим почувствовал, что ему трудно дышать — почти совершенно невозможно. Ещё мгновение — и он просто задохнется.

Ни за что! Он остервенело тряхнул головой, схватил ртом тугой воздух и зашёлся в кашле. Этот простой, чисто физиологический порыв вдруг разом всё изменил. Грибанов с силой обрушил кулак ему на спину, а женщины испуганно ойкнули, после чего Лидия Сергеевна поспешно проговорила:

— Я сейчас принесу воды.

— Всё в порядке, — прохрипел Борисевич.

— Я всё равно принесу воды. И таблетку, — вновь сказала Лидия Сергеевна и быстро вышла из комнаты.

— Не надо! — прокашлял ей в спину Вадим, но Грибанов отмахнулся:

— Пусть несёт. — После чего выждал несколько секунд и спросил: — Ну что предпримем дальше?

Борисевич сделал несколько глубоких вздохов, помолчал, выравнивая дыхание, и, наконец, произнес как можно спокойнее:

— Будем звонить на телевидение и узнавать: кто слил информацию.

— И они тебе сразу всё так и выложат?! — обозлился Грибанов.

— Просто так не выложат, — согласился Вадим, — но… я сейчас подумаю. У нас есть время, пока идут новости.

Он взял пульт и включил звук, сел в кресло и уставился в экран. Наверное, у него было очень сосредоточенное лицо и очень профессиональный вид, потому что Александр Дмитриевич замер, стоя рядом, а Екатерина Иннокентьевна буквально на цыпочках прошла к дивану и затихла в уголке. Появилась Лидия Сергеевна со стаканом воды и таблеткой, попыталась всучить их Борисевичу, но муж одернул:

— Не лезь к нему.

— …На данный час это все новости. Я, Денис Лоскутов, прощаюсь с вами. Вновь встретимся в двадцать один тридцать, — пообещал телеведущий. — Обо всём интересном, что происходит вокруг, вы можете сообщить, позвонив нам в редакцию по телефону… — И он продиктовал номер.

— Значит, так, — встрепенулся Вадим. — Всё вполне даже может получиться к лучшему. Надеюсь, эти сволочи следят за новостями. Александр Дмитриевич, предлагаю схему…

Грибанов выслушал предложения без комментариев, согласно кивнул.

— Может, я пойду сварю кофе? — подала голос Лидия, однако муж вновь досадливо отмахнулся:

— Сиди тихо и не мешай. Поставь в беззвучный режим свой мобильник и отключи звонок у городского телефона.

А то сейчас начнут трезвонить любители посмотреть новости. Да не у этого! — Грибанов выхватил из рук жены телефон, чей номер знали лишь особо доверенные, а также те, кто похитил Карину. — У обычного телефона отключи звонок.

Лидия посмотрела укоризненно, но возражать не стала, убрала звук, затаилась мышкой рядом со свекровью.

Вадим набрал Попова:

— Лёша, всех в полную готовность. Если эти следят за новостями, — он не стал уточнять, кто "эти", заместитель и так понял, — то должны будут сюда звонить. Засекайте номер. Наверняка это опять будет таксофон, у тебя есть схема. И немедленно посылай туда людей. И одновременно ко всем таксофонам в округе. Всё, жди сигнала. — После чего кивнул на мобильник Грибанова, лежащий на столе: — Давайте, Александр Дмитриевич, звоните журналисту.

Вероятно, никакой особо интересной информацией телезрители в настоящий момент поделиться с любопытными телевизионщиками не могли, потому что до редакции удалось дозвониться с первого раза.

— Мне нужен Лоскутов, — даже не соизволил поздороваться президент компании "Город".

— Он пока ещё в студии, — с подчеркнутым достоинством сообщил очень молодой женский голос.

— Так позовите! — потребовал Александр Дмитриевич. — Скажите, что звонит Грибанов.

— Грибанов?! — отчего-то изумилась девушка. — Одну минуточку!

Она не обманула. Максимум через минуту трубка прямо-таки разорвалась от радости:

— Александр Дмитриевич?! Как хорошо, что вы…

— Я услышал вашу информацию, — перебил Грибанов. — Про мою дочь. Вы с ума сошли?

— То есть? — мгновенно перестал радоваться Лоскутов.

— Я хочу знать: зачем вы запустили эту… как у вас называется… утку?

— Это не "утка"… — красивый баритон журналиста слегка дрогнул. — Я лично получил эту информацию за двадцать минут до эфира. Я звонил в полицию! Я попытался дозвониться в ваш офис, но мне ответили, что вас на месте нет! Это мне не какая-то бабушка с лавочки сказала! Это надежный источник! — Голос окреп и приобрел пафосные нотки.

— Кто ваш надежный источник?! Отвечайте! — пророкотал Грибанов, однако журналист не только не испугался, но, даже наоборот, преисполнился некой смелостью.

— Вы плохо знаете закон о СМИ, — произнес он с неимоверным достоинством, от которого у Александра Дмитриевича аж челюсти свело. — Я имею полное право не разглашать источник своей информации!

— Значит, я плохо закон знаю? — зловеще уточнил Грибанов. — А как будет по закону, если ваша информация довела до сердечного приступа мою мать и мою жену?

— Но… — Похоже, Лоскутов всё же не был конченой "акулой" или был конченым трусом, потому что вдруг забормотал: — Я… вовсе не хотел довести до приступа… Совсем нет! Но информация… правда… из очень надежного источника… Я правда… не имею права разглашать… Мы… — тут он заговорил о себе во множественном числе, — обязаны были отреагировать. Мы же ничего не утверждали стопроцентно… Мы просто сообщили о том, о чем сообщили нам, и вообще пообещали вернуться к теме в следующем выпуске.

— Значит, вам просто сообщили, а вы просто пообещали? — проскрежетал Грибанов и тут же осекся, прерванный звонком городского телефона для особо доверенных. — Мне звонят, я должен ответить, а вы будьте на связи, — распорядился он и отключил микрофон мобильника. Взял трубку и сказал: — Слушаю.

Борисевич нажал кнопку звукозаписи и послал вызов Попову.

— Это как понимать? — произнес неестественный в своей гнусавости и омерзительный в своей фальшивости голос.

— Это вы у меня спрашиваете? — зло проговорил Грибанов. — Это я у вас хочу спросить: как это понимать? Вы от меня потребовали все держать в тайне! Вы поставили условие, и я его принял! А теперь получается, что нашу с вами тайну знает весь город да еще и вся область! Вы соображаете, что произошло?! Или вы думаете, что я два миллиона долларов хожу и собираю по знакомым? Это ведь вам нужны деньги, или я что-то путаю?! Деньги — это не только моя проблема, но и ваша! Я совершенно не намерен орать во всё горло, что такую сумму собираюсь выбросить псу под хвост! Или вам надо, чтобы меня обложили полиция, налоговая и прочие отнюдь не милые структуры?!

Он говорил жестко, напористо, не давая гнусавому вставить слово, а самое главное — бросить трубку. Он потом выслушает ответные претензии, и будет изображать раздражение, и упираться, и выкручиваться, и всё делать для того, чтобы потянуть время. Его люди уже засекли номер и теперь должны помчаться к таксофону. А вдруг это не у черта на куличках и удастся успеть?

Вадим видел, как на висках Грибанова проступили капельки пота, и чувствовал, как покрылся липкой влагой мобильник, который сам он сжимал в ладони. "Ну же, ребята, давайте!" — мысленно просил он своих подчиненных, больше всего на свете желая, чтобы мобильник наконец завибрировал от обнадеживающего сигнала Попова.

— Ты чё наезжаешь?! — Похоже, гнусавый разъярился, на мгновение в его голосе даже прорезались вполне нормальные нотки. — Это я, что ли, слил информацию? У меня крыша съехала, что ли?

— А у меня она съехала?! — гаркнул Грибанов. — У меня дочь, которую я должен у тебя, гада, выкупить! Причем по-тихому, иначе я проблем не оберусь! И я теперь ещё должен тратить время, чтобы во всём этом разбираться! И ты мне еще вопросы задаешь?!

— Да пошел ты! — бросил гнусавый, явно намереваясь одновременно швырнуть трубку, но Грибанов буквально вцепился в ускользающую связь:

— Подожди! Мы здесь с тобой по одну сторону! Я сейчас дозвонился до телевидения, у меня на проводе журналист.

— Что?! — ухнуло в трубке.

— Да не слышит он наш с тобой разговор, я же не идиот, я микрофон отключил. А вот ты послушай: нам надо с тобой совместно ему мозги прочистить. Я сейчас журналисту скажу, что с Кариной всё в порядке, а ты придумывай, как подтвердить мою информацию. Карина должна подтвердить, ты понял?! Не отключайся! Я договорю с парнем и сообщу, по какому телефону с ним связаться.

— Не отключайся?! — вдруг опомнился гнусавый. — Я сам тебе перезвоню.

И отключился.

— Он будет искать другой таксофон, — сказал Вадим. — Но всё равно далеко не оторвётся. Может, нам повезет, и ребята успеют.

Грибанов глубоко вздохнул, с шумом выдохнул, включил микрофон и заговорил, обращаясь уже к Лоскутову:

— Мою дочь никто не похищал. Её нет в городе, но я прекрасно знаю, где она, и это наше семейное дело. Вы поняли?

— Значит, я смогу с ней переговорить? — мгновенно нашёлся журналист.

— Сможете. Оставьте номер своего мобильного телефона.

— Всегда пожалуйста.

— И как только моя дочь свяжется с вами, вы немедленно перезвоните мне.

Грибанов вопросительно уставился на Вадима, тот всё понял: давать журналисту номера своего и Борисевича мобильника не хотелось, домашних телефонов — тем более.

— Дайте телефон Лидии Сергеевны, — подсказал Вадим.

— Мой?! — отчего-то удивилась Грибанова.

— А что — нельзя? — в свою очередь удивился Борисевич.

Подумаешь, какие тайны! В конце концов, если журналист проявит наглость и начнёт трезвонить по своим надобностям, можно сменить сим-карту, и никаких проблем. Вот у самого Вадима и у Грибанова проблемы возникнут. У них куда больше "нужных" людей, кого потом замаешься оповещать о новом номере.

— Да можно, конечно… Я сейчас схожу за телефоном, он в моей комнате…

— Потом сходишь, — нетерпеливо проговорил Грибанов. — Диктуй номер!

— Здесь твой телефон, Лидочка! — Екатерина Иннокентьевна потянула за карман кофты невестки.

— Ой! Правда?! — Лидия Сергеевна сунула руку в карман, извлекла мобильник. — Нет… — протянула разочарованно, — это другой… Я его купила дней десять назад, когда свой случайно оставила у косметолога. Потом вернула, а об этом даже забыла. Сунула, вероятно, в карман кофты, а кофту не надевала, он вообще отключён…

— Отлично! — Грибанов выхватил из рук жены трубку, включил, набрал "свой номер", принялся диктовать. — Записали? — спросил он у журналиста. — Жду от вас звонка. Сразу, как только переговорите с моей дочерью. А потом немедленно дадите опровержение. В следующих же новостях! Вам ясно?

— Сначала я пообщаюсь с вашей дочерью, — уклончиво заметил Лоскутов и нажал отбой.

— Сволочь! — процедил Грибанов. — Я всё равно вытрясу из него, кто натрепал про Карину!

"Да кто угодно мог это сделать, слишком много людей в курсе, — подумал Борисевич и сам же себя опроверг: — Нет, журналист сказал, что это надежный источник. Вряд ли таким источником Лоскутов признал бы работника салона мод. Или Казика. Они для телевизионщиков не те фигуры, чтобы им с ходу верить и ляпать на весь эфир про дочку не кого-нибудь, а самого Грибанова. Есть по большому счету лишь один человек, кого можно признать надежным, — Лагутин. Но зачем ему "светиться"?"

Мобильник Борисевича завибрировал.

— Зараза! — раздался голос Попова, явно не имеющего в виду собственного начальника. — Мы вычислили, где тот таксофон торчит. Я отправил ребят, но это на Северо-Чемском жилмассиве. Прикинь?

Борисевич прикинул: это на другом берегу реки, почти на краю города, который, между прочим, третий по величине в России. Получалось, что, даже если не будет традиционных в вечерний "час пик" пробок, ребята доберутся до места аккурат в тот момент, когда похитители уже переберутся в другой район.

Или не переберутся?

— Всё равно действуем по первоначальному плану, — распорядился Борисевич. — И жди от меня сигнала.

— Само собой, — откликнулся Попов.

Городской телефон зазвонил почти тут же, Вадим по инерции попытался схватить трубку, но реакция Грибанова оказалась лучше.

— Слушаю!

— Диктуй телефон журналюги! — прогнусавил голос.

— Записывай… Его зовут Денис Лоскутов. И учти: говорить должна Карина!

— Разберемся.

— Не разберемся, а Карина!

Ответом были короткие гудки.

— Чёрт! — вырвалось у Борисевича. — Мы же не договорились, что они будут журналисту врать!

— А как я должен был с ним договариваться, когда он бросил трубку? — огрызнулся Грибанов.

— Значит, будем действовать по ситуации.

А что еще оставалось?

— Вадим! — в очередной раз прорезался Попов. — Звонок был с другого автомата, но тоже с Северо-Чемского! Ребята на подъезде.

— Пусть глядят в оба, — распорядился Борисевич без особого, впрочем, воодушевления.

Похитители будут кружить вокруг одних и тех же мест? Очень сомнительно. Хотя…

Ему нужна была схема таксофонов, а схемы перед глазами не было. Ему следовало ехать в офис, но он не мог покинуть квартиру, не дождавшись реакции Лоскутова. Похитители получили номер мобильника журналиста, и дай бог чтобы не стали искать телефон редакции. Иначе местонахождение третьего таксофона (а Вадим не сомневался, что на сей раз они найдут ещё один автомат) не определить. Борисевичу нужно было это место. В конце концов, его кое-чему учили: зная три точки на схеме, расстояние и время, можно попытаться хотя бы приблизительно вычислить, где находится главный пункт поиска.

Журналист объявился минут через тридцать.

— Я общался с вашей дочерью, — произнес Лоскутов с плохо скрываемым разочарованием, от которого у Грибанова на лице отразилось отнюдь не скрываемое желание задушить парня, причем немедленно. — Она, оказывается, у вас в клинике пластической хирургии, уши зачем-то себе выправляет.

— Уши?! — вырвалось у Александра Дмитриевича.

— Ну да, — насторожился Лоскутов. — А что?

— А то, — мгновенно нашёлся Грибанов, — что она собиралась подправить только одно ухо. Второе совсем необязательно. Нормально у неё с другим ухом.

— Ну, я не знаю, — фыркнул Денис. — Только вообще-то…

— Вообще-то, — перебил Грибанов, — это сугубо личное дело. Вы — молодой человек, и у вас наверняка ещё нет детей, — пошел он в наступление, — и вы понять не в состоянии элементарной вещи: любая женщина, а уж тем более пятнадцатилетняя девочка, не хочет признаваться, что она делает пластическую операцию!

— Ну… мы сообщим… что произошла ошибка… что я лично разговаривал… — принялся бубнить Лоскутов, но Грибанов вновь его перебил:

— Кто этот человек, ваш информатор? Кто подставил и меня, и вас? — Слово "вас" Александр Дмитриевич подчеркнул с особой силой. — Вы мне это скажите, если не хотите завтра же быть уволенным. А то, что вас уволят, причем со скандалом, можете не сомневаться.

— Габидзе это, — буркнул Лоскутов.

— Кто такой Габидзе?

— Кто-кто! Козел в пальто! — вырвалось у Дениса. — Он из полиции, из пресс-службы областного УВД. Он нам периодически информацию дает и вообще время от времени у нас выступает.

— И вот теперь дал такую информацию?

— Ну да…

— Спросите, каким образом он её передал? — шёпотом подсказал Вадим.

— Каким образом он её передал? — повторил Грибанов.

— Позвонил по телефону и сказал… по секрету… сильно просил, чтобы на него не ссылались, а иначе ему… ну, сами понимаете…

— Понимаем, — едва слышно прокомментировал Борисевич. — Этому Габидзе телевизионщики явно приплачивают за особые сведения. Эксклюзив это у них называется.

— И это точно был ваш Габидзе? — спросил Грибанов.

— А кто же?! — удивился журналист и тут же слегка растерялся. — Вообще-то слышно его было плохо, он не из города звонил… Там не шибко связь была хорошая, хрипело там… Но всё равно! — вмиг обрел уверенность Лоскутов. — Это, конечно, был он! У Габидзе акцент! Не очень сильный, но только Габидзе говорит с акцентом! Грузин он, — для полной ясности уточнил Денис.

— Ладно, — смилостивился Грибанов. — Дадите вразумительное опровержение, скандала поднимать не стану. Кстати, — как будто вспомнил он, — посмотрите, с какого номера вам звонила моя дочь. Я пытался ей перезвонить, но у нее мобильник перестал отвечать. Наверное, аккумулятор сел.

— А! Да! Сейчас! — обрадовался благополучному завершению очень неприятного разговора Лоскутов. — Вот… странный какой-то номер… диктую.

— До свидания, — соизволил проявить вежливость Грибанов и отключился. После чего протянул телефон жене и спросил Борисевича: — Опять таксофон?

— Он самый. Но уже другой. Я еду в офис.

Три "таксофонные точки" дали неровный треугольник, внутри которого на схеме значился целый блок многоэтажных жилых домов.

— Значит, искать будем в этом муравейнике, — скривился Попов. — Вот зараза! Здесь квартир пропасть!

— Пропасть, — согласился Вадим. — Но действуем так. Ребята сейчас пусть рассредоточатся и начнут обход дворов. Чай не зима лютая, май месяц, бабушки там, мамаши с детьми, собачники всякие во дворах гуляют.

Вечер теплый… — Вадим посмотрел в окно, вздохнул. У приличных людей рабочий день закончился, а у "неприличных" самый разгар начинается. — Надо очень аккуратно повыяснять про девочку, фото показать. Может, кто случайно видел.

ГЛАВА 21

— То есть ты хочешь сказать, что именно так и сообщили? Про похищение? Открытым текстом? — уточнил Лагутин.

— Совершенно верно, — подтвердил Ряшенцев. — Я сам видел и слышал.

Вообще-то на службе Антон Федорович телевизор обычно не смотрел. Однако Виктор Эдуардович, уехав после обеда на совещание в областную администрацию, обещал вернуться, и Ряшенцев остался ждать шефа. Рабочий день закончился, и Антон Федорович, который любил быть в курсе событий, решил глянуть местные новости. Как оказалось, очень вовремя.

— Странная ситуация… — нахмурился Лагутин и распорядился: — Найди мне номер мобильника Грибанова.

— Вас соединить? — откликнулся уже из приемной Ряшенцев.

— Нет, продиктуй.

Диктовать Антон Федорович не стал — положил бумажку с номером на стол и замер в ожидании дальнейших указаний.

— Иди к себе, — дал указание Лагутин, и Ряшенцев понял: дорогой начальник намерен пообщаться с дорогим недругом наедине.

Виктор Эдуардович, однако, повертел в руке бумажку с телефоном Грибанова, отложил её в сторону и набрал совсем другой, московский, номер, который знал наизусть.

— Алло! — раздался голос первого заместителя руководителя Федерального инвестиционного агентства.

— Николай Фомич, здравствуй. Один?

— Только что был с дамой, — хохотнул Мишанин. — Но, к счастью, она меня покинула. Великолепная дура!

Фамилию дуры он озвучивать не стал.

— У меня новость, — сообщил Лагутин.

— Хорошая? — с тем же хохотком поинтересовался Мишанин.

— Сложная, — не разделил веселого настроения давнего приятеля Виктор Эдуардович. — Полтора часа назад по местному телевидению передали, что у Грибанова похитили дочь.

— Шутишь?! — Всякую смешливость словно смыло.

— Куда там!

— А журналисты не могли… брякнуть чего-нибудь?..

— Наши журналисты — не ваши. Они хоть и отвязанные, но не до конца. И по поводу Грибанова так проезжаться не станут. По поводу кого другого еще могут, — неприязненно признал Лагутин, — но Сашу остерегутся. Саша им периодически подкидывает… Это мне вы, — добавил с осуждением, — рубля на журналистов не выделите. А он рублями не мелочится.

Мишанин сделал вид, что претензию не услышал, спросил:

— И когда это случилось?

— Не знаю. Но в правоохранительные органы Грибанов не обращался.

— И тебя это очень беспокоит?

Лагутин явственно услышал, как напрягся голос Мишанина, представил, как заблестели переменчивые — от ласковых до колючих — глаза Николая Фомича, ощутил, как забегали в умной голове тревожные мысли.

— Да, меня это очень беспокоит, — признал Виктор Эдуардович. — Нас всех это должно беспокоить.

Николай Фомич несколько секунд помолчал и сказал:

— Давай, Виктор, говори по существу.

— По существу есть соображения. С Грибанова явно требуют выкуп. Никаких других причин похищать его дочь нет, уж ты мне поверь, Николай Фомич. И выкуп требуют большой. Ради мелких денег никто с Сашей не свяжется. У Саши деньги в обороте, это очевидно. Значит, ему надо срочно найти свободные деньги. А где их взять? — Лагутин сделал паузу, ожидая, что Мишанин сам подскажет вариант, однако тот не спешил, и Виктор Эдуардович продолжил: — Я думаю, Грибанов потому не обращается ни к кому за помощью, что знает, где хотя бы определенную сумму можно отпилить.

— Эка ты стал выражаться! Отпилить!.. — хмыкнул Мишанин.

— Да брось ты, — отмахнулся Лагутин. — Мы друг друга прекрасно понимаем. Грибанов выиграл конкурс? Выиграл! Когда он должен получить первый транш на конгресс-холл?

— Думаю, довольно скоро, — последовал уклончивый ответ. — Но ведь похитители-то вряд ли ждать будут? Да и деньги меченые, через казначейство пойдут.

— Николай Фомич… — В голосе Лагутина прорезались укоризненные нотки. — Саша, конечно, тоже ждать не будет и деньги на дочку найдет. Но потом такую хитрую схему придумает, что сотня спецов не разберется. А если разберется, придраться ни к чему не сможет. Строители, ты же знаешь, рубль на кирпич кладут, а три на ум берут. Все понимают, что своровано, локти грызут, а только эти самые кирпичи никто не пересчитает.

— Не хочешь, чтобы Саша за государственный счет поживился? — вновь хмыкнул Мишанин.

— Не хочу. Но ещё больше не хочу, чтобы у тебя неприятности возникли.

— У меня?!

— Но не у меня же?

Виктор Эдуардович посмотрел на свое отражение в зеркальной дверце шкафа и остался недовольным. Нервное лицо, желваки ходят… Да, он нервничает. Да, у него внутри всё крутится и переворачивается. Но надо взять себя в руки. Мишанин умен и проницателен. Он за тысячи километров всё учует. У них доверительные отношения, но сейчас каждый за свой край одеяла цепляется, и Виктор Эдуардович должен натянуть это одеяло на себя. Только аккуратно, чтобы нигде ничего не порвалось, а Николай Фомич не почувствовал, как голые пятки вылезают. Поэтому нервничать нельзя. Озабоченность показывать — это пожалуйста. Даже тревогу можно. Но только спокойно и убедительно. Лагутин глубоко вздохнул и произнес:

— Мне-то неприятности не грозят. Через меня заявка Грибанова не проходила. Моей подписи ни под каким документом нет. Более того, я специальные докладные насчет Саши представил, но у вас, в агентстве, отмахнулись.

— Моей подписи тоже ни под каким документом нет, — перебил Мишанин.

— Зато есть подпись твоего непосредственного руководителя. На него кто-то сверху надавил, но возникнет проблема, и этот "верх" благополучно отвалится. Ведь указания-то были устные? И пострадает агентство. И непосредственно Шинкаренко.

— А что это ты за него печалишься? — В вопросе Мишанина слились подозрительность и ехидство.

— Я беспокоюсь не за него, а за тебя. — Лагутин понизил голос. — Для меня что Шинкаренко, что ещё кто — разница не принципиальная. А только если с деньгами скандал возникнет, Шинкаренко и пододвинуть могут. Он питерский, не пропадет, но если другой начальник появится, то он себе другого первого заместителя захочет. Схема-то очевидная. Так вот меня это не устраивает. — Голос снова возвысился и затвердел. — Во-первых, мне с тобой, Николай Фомич, хорошо работать. А во-вторых… ты знаешь, как я к тебе отношусь.

— Знаю, — подтвердил Мишанин. — Старую комсомольскую дружбу не пропьешь, не прогуляешь. Понял я всё. Подумаю… А ты меня в курсе держи.

— Обязательно.

Виктор Эдуардович положил трубку, смял бумажку с номером телефона Грибанова, прицелился в урну, но не бросил, раздумал. Расправил, аккуратно сложил и сунул в карман. Вновь посмотрел на свое отражение в зеркальной стенке шкафа и на сей раз остался довольным.

Уверенное лицо человека, успешно сделавшего свое дело.

Николай Фомич Мишанин посмотрел на умолкнувший телефон, вынул платок и вытер лоб. Чёрт, аж вспотел. Вот ведь вывернулось, откуда не ждал. А впрочем…

Кто же Сашу осмелился так обломать?

А как для Виктора-то удачно!

И впрямь: никакой закорючкой не замаран, сигнализировал активно, но его побоку пустили.

Витя сейчас ликует — это факт. Витя быстро начальство проинформировал — пусть теперь оно, начальство, принимает решение. В принципе решение-то очевидное — деньги попридержать, заказ под благовидным предлогом притормозить. То, что Лагутину и надо. Свел-таки счеты с Грибановым! Саша Витю с одного бока обошел, а Витя Сашу — с другого.

Стоп! Только что просохший лоб вновь покрылся влагой, капелька пота скатилась прямо на нос. Мишанин ладонью провел по лицу, нос дернулся, словно почуяв резкий запах.

Кто же Сашу осмелился так обломать? Кто оказался таким смелым и жадным до денег? Или дело не в деньгах, а совсем в другом?

Лагутин силен. Он привык себя таковым считать. И он не простит, что его прогнули под Грибанова. И он умеет придумывать многоходовки.

А что — красивая комбинация. Пакостная, конечно, и очень опасная, но Виктор мог рискнуть. Он никогда в тёмных делах замешан не был, и тут никто не заподозрит.

Готов Лагутин отомстить Грибанову? Всегда готов. Но ведь не так дерзко!

Николай Фомич встал, прошелся по кабинету, потом снова сел…

Виктор, конечно, надежный работник. И добрый приятель. Старую комсомольскую дружбу действительно не пропьешь, не прогуляешь, однако… Он, Мишанин, достаточно всего насмотрелся и натерпелся. Он далеко не мальчик, а "мальчики" поджимают и подпирают. Его вполне устраивает нынешний пост и нынешний руководитель агентства. Но его совсем не устраивает, если его человек Лагутин — именно его, ни другого какого, — вдруг окажется замешанным в скверной истории. А Саша Грибанов эту историю раскрутит. Непременно раскрутит! Не сейчас, так потом. И что тогда?

А может, Виктор здесь ни при чём? Просто обстоятельства и впрямь так удачно сложились?

Может.

Но тогда всё равно получается плохо. Руководитель регионального представительства интригует против крупного генподрядчика. Причем такого, у которого есть очень высокое покровительство. Да к тому же в ситуации, когда у этого генподрядчика похищают дочь. Объяснения Лагутина понятны Мишанину, а как их воспримет тот же Шинкаренко?

Нет, как ни крути, но с Виктором всё получается неладно. А значит, и у него, Николая Фомича, всё выходит мерзопакостно. За кого ходатайствовал? Кого продвигал? За кого несешь ответственность?

"А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!" — вдруг вспомнил гоголевского "Ревизора" Мишанин и поднял трубку прямого телефона Шинкаренко.

ГЛАВА 22

Вообще-то Борисевич не планировал эту сходку в доме Казиков. Он намеревался отдельно пообщаться с Аркадием Михайловичем и отдельно с Ритой. С ним потолковать об одном, а с ней — о другом. И уж Софью Михайловну брать в компанию вовсе не собирался. Хотя Казик предупредил: у него от сестры секретов нет — за исключением тайного чревоугодия.

Получилось, однако, чревоугодие коллективное. Вконец оголодавший к вечеру Вадим, словно бродячий пёс при виде куска колбасы, потащился на ужин, которым его соблазнил Казик. "И Маргариту Викторовну захватите, пообщаемся и с удовольствием, и с пользой".

Всё же некоторые моменты они обсудили наедине, по телефону. Зачем было посвящать Еланцеву во взаимоотношения с Лагутиным, которого Казик в свою очередь пусть частично, но посвятил во взаимоотношения с Борисевичем?

— Я ему рассказал, что меня наняла Маргарита-Викторовна. И что она умудрилась нанять вас. Виктор Эдуардович от души порадовался. Представляете, как замечательно? Я слежу за ней и одновременно за вами, а вы оба считаете меня всего лишь толковым толстяком, от которого может быть некоторая польза.

— Не упивайтесь удачей, — посоветовал Вадим. — Лагутин умный мужик.

— А разве я сказал, что нет? Я был с ним почти искренен. И только чуть-чуть обманывал. Так же, как и Маргариту Викторовну. А кто всегда правдив?

— Меня вы тоже собираетесь чуть-чуть обманывать? — поинтересовался Борисевич.

— Знаете, что я вам скажу, уважаемый Вадим Юрьевич? — издал вздох Казик. — Нас, евреев, считают изворотливыми. И я, конечно, умею крутиться между двумя и даже двадцатью двумя огнями. Но я никогда не забываю: если надеешься перехитрить всех, обхитришь в итоге самого себя. Так что с вами я хитрить не собираюсь. Это мне невыгодно, и это мне боязно.

— Постараюсь вам поверить, — хмыкнул Борисевич. — Хотя Александр Дмитриевич в вас сильно сомневается.

— И я его понимаю, — вновь издал вздох Аркадий Михайлович.

Да, Грибанов сомневается, но здесь решения принимает не он. Это сфера ответственности Вадима, а ему Казик нужен. И сам по себе, и как человек Лагутина.

Но кто все-таки позвонил на телевидение? Может, Лагутин и позвонил?

Казик внимательно выслушал всё, что касалось телепередачи и вокруг нее, и сказал:

— Оч-чень интересный поворот. Но, знаете, я не могу найти ни одной серьезной причины, зачем бы это понадобилось Виктору Эдуардовичу. Это как-то совсем не вяжется с идеей нанять меня для расследования, причем сохраняя всё в тайне. Но одно хорошо: вы по крайней мере обнаружили, где могут скрывать девочку. Хотя бы приблизительно.

Вот уж точно — приблизительно. Иголка в стоге сена. Но всё-таки не на поле некошеном, и это хоть маленько утешает.

— А вы нашли этого парня… с грузинской фамилией… из полицейской пресс-службы? — заинтересовался Казик. — Я опять-таки сильно сомневаюсь, что всё так просто.

— Правильно сомневаетесь. Габидзе уже неделю в отпуске, гостит у своих родственников в Тбилиси.

— Ну, конечно! Хочешь быть похожим на грузина, изобрази плохую связь и хороший акцент! Однако, — произнес Казик загадочно, — это тоже кое о чём говорит. Например, о том, что человек, который позвонил журналисту на самом деле, знал, что до Габидзе не добраться.

— На полицейских намекаете? — спросил Борисевич и сам же ответил: — В принципе похоже…

— Никто из моих сотрудников на телевидение не звонил! — вдруг принялась оправдываться Еланцева. — Но они наверняка подумают, будто это кто-то из нас!

Под словом "они", естественно, предполагалась служба безопасности компании "Город".

— С чего уж так наверняка? — изобразил сомнение Борисевич.

— А кто же ещё?

— Например, тот господин, который мне всё и разболтал, — подсказал Казик.

— Антон Федорович Ряшенцев?.. Вообще-то я совсем про него не подумала… — сама себе поразилась Рита. — Ведь он тоже в курсе! Но… он ведь по идее не на телевидение должен был позвонить, а в полицию. Или… эти жуткие люди Грибанова могли и его запугать? Такого важного чиновника?!

"Куда как важного!" — хмыкнул про себя Борисевич, вслух же произнес:

— Вполне могли. Люди Грибанова решили во всём разобраться сами, и они не хотят, чтобы им мешали.

— Но тогда вы… Я вас впутала, и вы теперь рискуете! Вы очень сильно рискуете!

Она вдруг испугалась. Так явственно и так по-детски, вытаращив глаза и захлопав ресницами, что Вадим улыбнулся. И совершенно неожиданно, совершенно неестественно для самого себя умилился. За него давно никто не пугался. Так давно, что он и забыл, как это бывает.

И вот теперь сидит напротив него отнюдь не трепетная девочка, а солидная тетка, ну, пусть не тетка, и внешне вовсе не солидная, но вполне зрелая женщина, и даже директриса, то есть начальница, и трясётся с перепуга, причём не за себя, а за него, Вадима Борисевича, и это, чёрт побери, приятно. За своего Феклистова она тоже боится, и за весь свой салон, но это другой страх. А Вадима она "впутала" и теперь, похоже, готова всё "распутать", потому что страшно — опять же не за себя, а за него. И за Казика, конечно, тоже, но он по большому счёту сам влез.

— Вы напрасно улыбаетесь! — заговорила Рита взбудораженно. — Аркадий Михайлович, Вадим напрасно улыбается! Вы бы видели, что эти жуткие охранники Грибанова устроили в салоне! Я же вам звонила, говорила, они нашли подслушивающее устройство. И опять нас всех трясли! Веня чуть в обморок не упал! И у всех нас взяли отпечатки пальцев, хотя никакого права не имели! Они ведь не полиция! Но никто из нас не сопротивлялся, потому что от этих людей можно всего самого страшного ждать! А теперь получается, если они запугали даже большого чиновника!.. Я, когда просила вас помочь, даже не подумала, что могу втянуть вас в опасную историю. Правда-правда! И если вы сейчас скажете, что мы ни о чем не договаривались, я всё пойму и…

Вадим не дал ей договорить. Взял за плечи, развернул к себе…

У Тамары были тёмные жгучие глаза. Эти глаза пожирали и сжигали.

У Оленьки были светлые чистые глаза. Эти глаза обволакивали и расслабляли.

У Риты же были глаза, похожие на два блюдца, в которых плескались страх и решимость, печаль и надежда, смущение и уверенность. Странные глаза… Хорошие глаза… Совершенно "человеческие".

Вадим посмотрел в эти глаза, подержался за Ритины плечи, соскользнул к рукам, пожал теплые ладони.

— Не знаю, как Аркадий Михайлович, а я собираюсь продолжить.

— Я тоже не боюсь! — поддержал его Казик.

— А я боюсь, — тихо проговорила Рита. — Вам не надо больше заниматься этим делом.

— Не уговаривайте их! — строго велела Софья Михайловна.

— Вот именно, не уговаривайте! — улыбнулся Борисевич, продолжая сжимать Ритины ладони.

Вообще-то их следовало уже оставить в покое, но Вадим отчего-то никак не мог разжать пальцы. И Рита отчего-то даже не шевелилась, словно это были совсем не её ладони или очень даже её, но Вадим имел на них право.

Телефон зазвонил очень вовремя.

— У нас тут очередное ЧП, — сообщил Зубов.

Вадим прижал трубку к уху и вышел из комнаты.

— Трое пацанов лет по пятнадцать-шестнадцать напали на Феклистова.

— То есть как напали?!

— Я следил за Феклистовым. Он вышел из салона и пошёл к себе домой. А во дворе, там очень зелёный двор, полно всяких деревьев и кустов, на него налетели трое. Один, довольно здоровый, толкнул, второй, довольно длинный, попытался огреть кирпичом по голове, а третий, ни то ни сё, крутился рядом вроде как на шухере. Я, конечно, вовремя подскочил, длинный Феклистова совсем слегка задел, в лучшем случае царапина будет, Феклистов дёру дал, легкоатлет позавидует, и пацаны тоже дёру дали в разные стороны. Но я одного сцапал, того, что рядом толкался, и на "явку" нашу привез. Я уже из машины нашим звякнул, мне быстренько ключи от "явки" привезли. В офис уж не стал, зачем, правильно?

— Правильно.

— Ну вот, пацан в комнате сидит, ждёт, наверное, что сейчас утюг греть начну.

— Дергаться не пытается?

— Не… Затаился, как мышь под метлой. Тебя подождать?

— Сейчас подъеду.

Борисевич вернулся в комнату и первое, что увидел, перепуганную Риту, которая тем не менее пыталась говорить по телефону подчеркнуто спокойным тоном.

— Да, Веничек, конечно. Ты только не волнуйся. Не надо ничего себе накручивать. Я сейчас же к тебе приеду. Это случайное совпадение, поверь.

Она бросила мобильник в сумку и почти простонала:

— Веню хотели убить! На него напали во дворе и хотели ударить кирпичом по голове! Его спас случайный прохожий!

— Я знаю, — сказал Борисевич. — Этот случайный прохожий мой приятель. Я попросил его присмотреть за вашим Феклистовым. Одного из тех, кто нападал, мой приятель задержал. Я сейчас отвезу вас к Феклистову, и вы будете меня там сидеть и ждать. Сам я поеду и побеседую с тем парнем, а потом доставлю вас домой. Вы поняли?

— Вы еще какого-то приятеля взяли?! Смотреть за Веней?! — вскричала Рита, и вид у неё при этом стал, как у разъярённой кошки.

— Это мое дело! — рявкнул Борисевич. — Мы с вами договорились, вот и не вмешивайтесь! Если бы не мой приятель, ваш приятель валялся бы в собственном дворе с раскроенным черепом!

Прозвучало это довольно жёстко и даже грубо, но Рита не возмутилась, напротив, разом вдруг как-то обмякла и пробормотала:

— Ну да… ну да… какой ужас… я должна ехать к Веничке…

— И ждать меня там. Понятно? — повторил Вадим.

— Я тоже с вашего позволения поеду с вами, — встрял Казик. — Но именно с вами, Вадим Юрьевич, — уточнил он. — Я вам, вполне вероятно, пригожусь. Как психолог.

Борисевич пару секунд подумал и кивнул. Как психолог? Что ж, не исключено. Чёрт его знает, как себя может повести тот пацан. Уж в ком в ком, а в детях Вадим разбирался плохо.

ГЛАВА 23

Аркадий Михайлович, конечно, не ожидал увидеть эдакого молодого бандюгана, прикованного наручниками к батарее, а рядом расхаживающего хищными кругами мордоворота если не с пистолетом, то с дубинкой наперевес, однако и такого не ожидал увидеть тоже. Как-то иначе представлял он себе и помощника Борисевича, и хулиганствующего подростка.

Валера Зубов, лицом незаметный и фигурой непримечательный, восседал в кресле нога на ногу, а рядом с ним на стуле жался пацан лет пятнадцати — хлипкий, угловатый, аккуратно подстриженный и чистенько одетый. Типичный подросток с поправкой на интеллигентское происхождение.

Пацан настороженно посмотрел на вошедших и произнес вежливо:

— Здравствуйте.

— Здравствуй. — Борисевич оглядел парня с головы до ног и спросил: — Ну и что ты нам расскажешь?

Что-либо рассказывать парню явно не хотелось — с одной стороны, фасон держал, с другой — боялся. Сидел, насупившись, и молчал — растерянный и потерянный.

"Нормальный мальчик из приличной семьи, — прикинул Казик. — Зачем он в это впутался?"

— Я слушаю! — угрожающе произнес Борисевич. — И для тебя лучше, если ты не будешь испытывать моё терпение.

Парень вжался в спинку стула и зажмурился. Аркадий Михайлович аккуратно потеснил боком Борисевича, похлопал по плечу пацана и поинтересовался:

— Как тебя зовут?

Пацан осторожно разомкнул веки, зыркнул в сторону Борисевича, перевёл взгляд на Казика и буркнул:

— Артем.

— Ну вот что, Артем. Ты и твои приятели попали в очень скверную историю. Вы напали на очень известного человека, модельера Вениамина Феклистова. Вот этот господин, — Казик кивнул в сторону Зубова, — всё видел. И мы, — он кивнул в сторону Борисевича, — ему верим. И Феклистов подтвердит, что его пытались кирпичом по голове ударить. Так что не хочешь, ничего нам не рассказывай. А расскажешь всё в полиции. Конечно, расскажешь, — заверил он душевно. — Как иначе? А уж после судить вас с приятелями будут, срок дадут, ну и так далее. Ты, похоже, парень неглупый, понимаешь, что всю свою дальнейшую жизнь ты окончательно изгадишь. Только задай себе вопрос: ради чего? Просто похулиганить захотелось? Вот в это-то как раз я не верю. Ты производишь вполне приличное впечатление. Значит, — "выдал догадку психолог, — кто-то и тебя, и твоих приятелей подговорил. Очень скверный человек! В тюрьму вас отправить захотел! Причём за убийство!

— Вы чего? Какое убийство?! — буквально взвизгнул Артем. — Мы убивать не собирались! Мы… просто пугануть хотели!

— Кирпичом?

— Ну-у-у…

— У тебя есть два варианта, — строго сказал Казик. — Либо едем в полицию, либо ты всё расскажешь нам, и мы постараемся тебе помочь. Что ты выбираешь?

— Вас! — выпалил Артем.

— Тогда мы тебя слушаем.

— Мы с ребятами в Первомайском сквере тусовались… — уныло заговорил Артем. — Мы там часто после уроков тусуемся, если погода хорошая… Вот к нам этот парень и подошел… шибздик такой, мелкий… но хиппаристый… Под хиппи то есть. Джинсуха драная, волосы длинные, очки здоровенные и что-то типа панамы… тоже здоровенной.

— А лет ему примерно сколько? — уточнил Казик.

— А кто его знает… — пожал плечами Артем. — Но не пацан… взрослый вроде…

"Ясно, — сообразил Казик, — внешность настолько примечательная, что никогда не узнаешь, как человек выглядит на самом деле. И сколько ему лет — то ли двадцать, то ли семьдесят".

— В общем, подошел он, значит, к вам, и предложил заработать. Триста долларов!

— Н-да… — прицокнул языком Борисевич. — По сто долларов на сопливый нос — это вам не просто так. Это не цветочки с клумбы сорвать.

— Ну да! Не цветочки сорвать… Но и не убить! Мы б на такое никогда не подписались! — всполошился Артем. — Даже за миллион!

— А на что вы подписались? — "оттеснил" Казика Борисевич.

— Хиппарь этот показал фотографию мужика и сказал, что мужик — гад конченый, к малолеткам клеится, но хитро так… сцапать его никак не получается. Вот и надо его проучить. Он будет вечером домой возвращаться, и во дворе, там двор большой, надо мужику этому по балде треснуть. Не до смерти, нет! — вновь всполошился Артем. — А так… слегка… чтобы мозги вправить. Ну и по роже можно залепить… И дал нам сто долларов, вроде как аванс. И сказал, хиппарь то есть, что, если всё будет в порядке, завтра еще двести даст. А если не получится у нас, то деньги ему завтра вернуть должны.

— Эка у вас всё на доверии! — хмыкнул Борисевич.

— Ну да… на доверии… прям куда там… — изогнул губы презрительным "коромыслом" Артем. — Он сказал, что знает, где мы учимся, и если его кинуть попытаемся, он и его люди — он про каких-то своих людей ещё говорил — нас запросто отыщут.

— Где и когда вы должны завтра встретиться? — Вадим посмотрел на часы.

— Там же, в Первомайском сквере, где мы обычно тусуемся. Около краеведческого музея. В двенадцать дня.

— Значит, так, — сказал Борисевич. — Хиппарь знает, где ты с приятелями учишься, а мы знаем, как твой паспорт выглядит. Правильно? — кивнул он Зубову.

— У него паспорт с собой. Наверное, в библиотеку собирался записаться, — осклабился Зубов, — книжку про преступление и наказание почитать. И сто баксов в кармане лежали, — добавил равнодушно. — Паспорт дал, не упираясь. А баксы чуть не зубами держал.

— Они не только мои! Это пацанов деньги тоже!

— Расслабься! — приказал Борисевич. — Не тронем мы твои деньги, и даже сверху еще стольничек набросим — тебе лично. Но делать будешь, как велим. Завтра придёшь в сквер в назначенное время и отдашь хиппарю доллары. Скажешь честно, что не получилось, случайный мужик помешал. А больше ничего говорить не станешь. И своим дружкам тоже. Дружкам скажешь, что мужик за тобой погнался, но ты вырвался и смылся.

— И всё? — не поверил Артем.

— Не совсем. Вести себя будешь естественно, потренируйся у зеркала. Кого бы или что бы ни увидел, внимания обращать не станешь. Тот хиппарь ничего не должен заподозрить. Иначе — извини. Жди неприятностей. И еще. Нас ты знать не знаешь и никому ни слова не скажешь. Уразумел?

— Ага, — моргнул пацан.

— Мы сейчас уйдем, а тебя вот этот дядечка к родителям доставит. И считай, что тебе повезло. По крайней мере, на данный момент.

ГЛАВА 24

— Я вас, Аркадий Михайлович, довезу до дома и поеду за Еланцевой. — Вадим вставил ключ в замок зажигания, но заводить мотор не стал. Устремил задумчивый взгляд в лобовое стекло и заговорил, адресуясь вроде как этому самому стеклу: — Странная история… Кривая какая-то. Сначала байкеры нападают на Еланцеву. Вполне взрослые мужики, это совершенно точно. Что они с ней хотели утворить? Теперь напали на Феклистова. На сей раз какое-то пацанье, которое наняла непонятная личность с целью просто крепко пугануть. Опять-таки зачем? Весь этот бред по поводу сексуальных домогательств — придумка чистейшая, на детей рассчитанная. Но ведь кому-то она понадобилась? "Жучок" в салоне — это понятно, это логично. А нападение на Еланцеву, с которой всё что угодно могли сотворить, не отходя от унитаза, — нелогично. И все эти страшилки для Феклистова тоже непонятно с какого дуба обрушились. Чего его пугать? Он и так перепуганный.

— Если позволите, — вкрадчиво заметил Казик, — я бы с вами кое-какими своими мыслями поделился.

— Поделитесь, — согласился Вадим, всё также вперившись взглядом в черноту за стеклом. Эта чернота как-то умиротворяла и… расслабляла. Как будто прикрыл веки и от всего и всех отгородился. И сейчас уснёшь. И будешь видеть спокойные добрые сны.

Он устал. Он очень устал за эти дни. А ещё надо забирать Еланцеву, что-то ей объяснять и о чём-то говорить. И Феклистова успокаивать, что уж совсем невмоготу. Лучше бы Феклистов наглотался снотворного, а Еланцева не задавала вопросов. А ещё лучше, чтобы пригласила к себе домой и сварила крепкий кофе. Он вдруг представил себя на Ритиной кухне с нормальной (не наперсточной, как в доме у Грибанова) чашкой кофе и почувствовал, как внутри разлилось что-то горячее, но не обжигающее, и на душе стало уютно, словно в холодный день под пуховым одеялом.

"Закрути с этой бабой роман!" — настаивал начальник, а Вадим жёстко отбивался. Не вслух, но про себя, твердо уверенный, что Рите нечего делать в его жизни, где вполне мирно устроились Тамара и Оленька. Чудные женщины, прекрасные любовницы… Вот бы сейчас домой и… на сон грядущий. Он представил себя с Тамарой, он представил себя с Оленькой… и не испытал ровным счётом ничего. Ну ничегошеньки, если не считать тупого безразличия.

Наверное, это от усталости. А ведь ещё предстоит продумать план на завтра, и в первую очередь прикинуть, как выловить того хиппаря. Всё отнюдь не просто. Если хиппарь всего лишь сводит с Феклистовым свои личные счёты, то вполне может понадеяться на пацанов. В конце концов, проверить исход операции с кирпичом — не проблема, достаточно позвонить Феклистову и убедиться в его тяжелом состоянии. А если счёты куда более серьёзные и заказчик опытный, то он мог проследить и за Феклистовым, и за этими тремя дурачками, а в итоге увидеть, что нападение кончилось ничем и даже хуже: одного из пацанов сцапали и куда-то отволокли. Тогда заказчик-хиппарь на встречу завтра не явится, и придётся соображать, что с этим делать. И стоит ли вообще что-то делать, потому как совсем неочевидно, что это имеет отношение к прямой работе начальника службы безопасности, который должен ловить не обидчиков портняжек, а похитителей Карины Грибановой.

— Так что у вас за мысли? — Вадим вдруг сообразил, что Казик молчит, тихонько посапывая рядом. Задремал, что ли?

— Я так думаю, что нападение на Маргариту Викторовну не имеет никакого отношения к нападению на Вениамина, — с бодрой готовностью откликнулся Аркадий Михайлович. — На мой взгляд, совершенно разные почерки. С Маргаритой Викторовной были взрослые мужчины, готовые тут же вскочить на свой мотоцикл и умчаться. С Вениамином — подростки, которым заплатили за элементарное хулиганство… Я не спрашиваю: зачем вообще понадобилось нападать на Маргариту Викторовну и Вениамина? Я спрашиваю: почему такие разные манеры?

— А вы не спрашиваете: при чём здесь Карина Грибанова?

— Спрашиваю. Но у меня нет ответа. Хотя… — Казик вдруг покрутил головой, повёл носом и стал похож на встрепенувшегося попугая. — Я совсем не исключаю, что и Маргариту Викторовну, и Вениамина решили припугнуть. Маргариту Викторовну сразу после похищения девочки, а Вениамина — после того как вы обнаружили в его кабинете "жучок". Вы ведь "жучок" изъяли? Значит, те, кто его установил, поняли, что прослушивающее устройство обнаружено.

— Но вы же сами сказали про разные почерки, — напомнил Борисевич.

— Да, — вздохнул Аркадий Михайлович, — и это меня сильно смущает.

— А если я вам предложу совершенно банальный вариант: одни и те же люди намеренно изменили этот самый почерк — вы смущаться будете не так сильно?

— А зачем они его специально меняли? Эти люди — наивные люди? Они считают, что никто не уловит связи между нападением на Маргариту Викторовну и Вениамина?

— Мы с вами запутались, — сказал Борисевич и завёл мотор. — У нас нет вразумительных версий. Ни по поводу этих нападений, ни по поводу того, кому понадобилось звонить на телевидение.

— Утро вечера мудренее, — философски изрек Аркадий Михайлович.

Высадив Казика у подъезда, Вадим набрал номер Ритиного мобильника.

— Вы где?

— У Вени, — удивилась Рита. — Вы же мне велели ждать здесь.

— Молодец, — похвалил Борисевич и брякнул: — Послушная девочка.

— Кто девочка — я? — ещё больше удивилась Рита.

— Хорошо, женщина. Достаточно молодая. Всё равно, молодец. — И дабы не продолжать этот полуфривольный и абсолютно пустой диалог, отключился.

Дверь в квартиру Феклистова открыла сама Еланцева.

— Т-с-с, — приложила она палец к губам, — я дала Вене снотворное, он недавно уснул.

— Сильно разнервничался? — шепотом спросил Борисевич.

— Не то слово! — возвела глаза к потолку Рита. — Уж успокаивала, как могла, но он абсолютно вышиблен из колеи. И лицо поцарапано. Для Вени это катастрофа. Я ему велела завтра сидеть дома, но он и так носа не высунет. Страшно перепуган!

— А вы?

— Я тоже. Я совершенно ничего не понимаю… Как будто кто-то решил нас всех извести… Или до сумасшедшего дома довести… Или всё на нас свалить… Может, — встрепенулась она, — это люди Грибанова?

— Ну да, страшные и ужасные. У них другой проблемы нет, кроме как ваш салон по миру пустить. И вообще пойдемте, — заторопил Вадим, — уже ночь, и вам пора домой.

Борисевич вышел на лестничную площадку, Рита поспешила за ним, аккуратно, чтобы не создавать лишнего шума, хлопнув дверью. Уже в машине она вдруг опомнилась:

— Вы ведь ездили к вашему приятелю? Которого приставили следить за Веней?

— Не следить, а присматривать, — поправил Вадим.

— Какая разница! — Рита тряхнула своим "хвостом". — Он ведь поймал кого-то из тех парней! И что?

"Вот сейчас доберемся до твоего дома, я заставлю тебя сварить крепкий кофе и тогда кое-что расскажу. И кое-что у тебя спрошу", — подумал Вадим, вдруг поймав себя на том, что мысленно обратился к ней на "ты".

— Давайте доберемся до вашего дома, — обратился он на "вы". — Не люблю вести серьезные разговоры за рулем.

Она послушно замолчала — на все минут восемь, которые понадобились, чтобы доехать от Феклистова до её собственного подъезда.

Рита вышла из машины — Вадим помедлил. Отчего-то ему стало интересно, что она предпримет: затеет тот самый серьезный разговор прямо во дворе или всё же пригласит к себе?

Ну да, сейчас ночь, и вроде бы не время впускать к себе в квартиру мужчину, с которым знакома едва-едва, и непонятно, как отреагирует дочка…

— Мы, конечно, можем поговорить здесь. Но если вы не возражаете, мы могли бы подняться ко мне. Всё-таки дома удобнее. Я вас чаем напою.

Она топталась у машины, прижимая к груди свою огромную сумку — почти так же, как в тот вечер, когда Вадим отбил её у байкеров.

— Вы сварите мне кофе. И покрепче, — озвучил давнее желание Борисевич и тоже вылез из машины, щелкнув кнопкой сигнализации.

Машина сверкнула фарами, словно подмигнула.

В этой самой сумке разве что чертей не было. У Вадима от обилия всевозможных крупных и мелких вещей, которые извлекались и бросались назад в бездонное кожаное чрево, даже в глазах замельтешило. А Рита продолжала и продолжала перебирать добро, и при этом лицо её становилось всё более потерянным. Наконец, она захлопнула свой "чемодан" и произнесла совершенно убитым голосом:

— Я забыла дома ключи.

— Ну и что? — удивился Вадим. — Позвоните в дверь. Или боитесь дочку разбудить?

— Мне некого будить. Галки дома нет, она к подруге за город уехала. Она утром закрывала за мной дверь, а я забыла ключи.

Рита едва ли не сползла по лестнице на полпролета к подъездному окну и взгромоздилась на высокий подоконник — высоченные "шпильки" её туфель повисли, словно два унылых восклицательных знака.

— Может, вас отвезти к кому-то из ваших подруг? — проговорил Борисевич, чувствуя, как у него вдруг разом испортилось настроение.

Он рассчитывал на кофе, а расчет оказался неверным. Про то, что в его квартире кофе тоже имеется, он даже не подумал.

— У меня единственная подруга — Веня. Но я не ношу с собой ключи от его квартиры. Они у меня, конечно, есть, но лежат дома. А если я буду Вене звонить, он может не услышать, я дала ему хорошую дозу снотворного. А если услышит и проснётся, то потом я его не успокою. Ладно, — она обреченно вздохнула, — я посижу до утра. А потом всё образуется.

— Где посидите — на подоконнике? — Борисевич похлопал ладонью по твердой и прохладной плите, которая отчего-то напомнила ему плиту надгробную.

— На улице холодно, — привела странный аргумент Рита.

Вадим посмотрел на её лицо — усталое, посеревшее, на котором разом проявились все "за сорок". Но отчего-то именно это лицо показалось ему не то, чтобы красивым, а каким-то удивительно притягательным. Ему даже захотелось взять и погладить её по щеке. И, может быть, даже поцеловать в эту щеку — просто так, без всяких далеко идущих последствий. Да и какие последствия?.. У него есть Тамара и Оленька, и этого вполне достаточно для комфортной разнообразной жизни. Море страстей — океан неги. Выбирай по настроению, куда кинуться, где утонуть и откуда вынырнуть.

Но ему никогда не хотелось взять и просто так поцеловать кого-то из них в щёку.

— Ну вот что, — твердо произнес Борисевич. — Я вас отвезу к себе.

— Не надо! — возроптала Рита. — Это неудобно и вообще…

— Что — вообще? Боитесь, что я на вас наброшусь и примусь в страстях терзать ваше бедное тело? — спросил он ехидно.

— Не-е-ет… — пробормотала она растерянно. — Я ничего такого не подумала. Зачем вам мое тело? У вас наверняка есть другое. Помоложе и получше.

"А как же! — хотел сказать он. — И помоложе, и получше. Причем целых два тела. Правда, эти тела почему-то в данный момент не вызывают никакого интереса, но это дело временное".

Вслух же произнес с ещё большим ехидством:

— Тогда боитесь, что я в обмен за ночевку заставлю вас делать в своей квартире генеральную уборку? Или слуплю с вас денег, как за пятизвездочный отель? Или…

— Какие же вы говорите глупости! — Рита посмотрела укоризненно. — Просто я подумала, что ваша семья…

"Господи! Ну, конечно! Она решила, что у меня ревнивая жена и куча детей, которым надо что-то объяснять".

— У меня нет семьи. Я живу один. И если вы не опасаетесь, что я испорчу вашу репутацию целомудренной дамы, то вы сейчас поедите со мной.

Он не стал дожидаться ответа, подхватил ее под локти и сдернул с подоконника — аж "шпильки" цокнули о каменный пол. После чего сгрёб сумку, крепко сжал Ритину ладонь и буквально поволок вниз. Рита не то, чтобы упиралась, но как-то неуверенно семенила сзади и лепетала всякую ерунду про неудобство, про готовность дожидаться утра под собственной дверью, про неловкость из-за доставленных проблем…

— Прекратите! Нам ещё надо поговорить о вашем Вениамине! — отрезал Борисевич, и она мгновенно умолкла, послушно юркнула в машину и затихла.

Наверное, он и впрямь переутомился. И голова у него скособочилась. И руки отстегнулись.

Он должен был ехать на свою старую квартиру — на место своих обычных встреч с Тамарой и Оленькой, друзьями и просто знакомыми. Но почему-то приехал к своему нынешнему жилищу — к своей "цитадели", которая служила только ему, хранила его уединение, ограждала надежными дверями вход любому постороннему, и даже весьма близкому. Это была его и только его квартира, куда он намеренно и твердо не пускал никого и где были только одни домашние тапочки, только одно кресло, только одна кровать.

Возле самого подъезда он резко тормознул, опомнившись. А опомнившись, изумился: какого лешего он прикатил сюда с Еланцевой?

— Что-то не так? — мгновенно среагировала Рита, и Вадим понял, что не может развернуться в собственном дворе и сказать: дескать, я не туда заехал и надо ехать совершенно в другую сторону, вообще на другой берег реки, поскольку конченый склеротик забыл свой адрес.

Несколько секунд он сидел, соображая, как выкрутиться, а затем вдруг с необыкновенной легкостью понял, что выкручиваться совершенно не стоит, и коли так случилось, то так тому и быть — в конце концов, все это его упёртость, которую он, словно вирус, подхватил от Грибанова с его одноразовыми тапочками, кофейными "наперстками" и прочей мелочовкой.

Правда, кровать имеется только одна, и даже нет, как в той квартире, раскладушки. Но кровать широкая. И вообще… Что там приказал начальник? "Закрути с ней роман…"

В голове что-то ухнуло, а в груди полыхнуло.

Еще чего не хватало! Вадим внутренне сгруппировался и быстро расслабился. В подобные мгновения это обычно помогало, но на сей раз он почувствовал, что лишь слегка "отпустило". Совсем слегка, но он всё же смог сказать более-менее спокойно:

— Я здесь живу.

Вадим открыл дверь, и Рита проникла в "цитадель". Без штурма и натиска — словно на белом коне въехала в побежденную без боя крепость.

— У меня только одни тапочки, — сказал Борисевич. — Можете не разуваться.

— У вас очень чисто и аккуратно, — оценила Рита, спрыгивая со своих каблуков, отчего глаза Вадима сразу же стали смотреть не в её переносицу, а куда-то в район челки.

— Проходите в комнату. — Он развернул её в сторону этой самой комнаты и слегка подтолкнул в спину. — Есть хотите?

Она мотнула головой, длинный "хвост" качнулся, и пушистые волосы скользнули по его лицу. Лицу стало нестерпимо жарко, как будто в него бросили пригоршню горячего песка, а перед глазами мгновенно поплыли какие-то мелкие густые крапинки. Вадим отпрянул и вдруг обхватил этот "хвост" пальцами, прижал к своим губам. Рита вздрогнула и обернулась. Но не испугалась, и не удивилась, и не принялась вырываться — посмотрела как-то странно: то ли радостно, то ли печально.

Лучше бы она так не смотрела!

— У меня только одна кровать. Я готов лечь на полу, — проговорил Вадим хрипло.

— Я могу лечь на полу, — откликнулась она.

— Нет.

Он вновь попытался сгруппироваться и расслабиться, глубоко вдохнуть и выдохнуть, но воздух застрял в груди, и никакого успокоения не получилось. Получилось всё наоборот. Начальник службы безопасности компании "Город", человек, умеющий контролировать всё и вся, а уж самого себя в первую очередь, вдруг почувствовал, что проваливается в какой-то густой туман, и если сейчас же, сию же минуту не поцелует женщину с таким странным "хвостом", то задохнётся в этом тумане и умрёт.

У нее были очень тёплые и какие-то пугливые губы, которые постоянно вздрагивали, отчего Вадиму казалось, что они постоянно ускользают, и он хватал их вновь и вновь, словно боясь, что они ускользнут совсем и безвозвратно. Кажется, он целовал её вечность, и, когда вдруг понял, что ведь и она целует его тоже, оторвался, с изумлением уставился в ее глаза.

В этих глазах светилась нежность. Не бешеная страсть Тамары и не обволакивающая истома Оленьки — а тихая, проникающая в самое сердце нежность. И он понял, что ему не хочется бросаться в море страсти и в океан неги, а хочется просто погрузиться в чистую светлую реку и отдаться течению — пусть местами бурному, а местами спокойному.

— Если ты скажешь, чтобы я тебя оставил одну, я тебя оставлю одну… — Он наконец-то произнес "ты". — Но, пожалуйста, не говори ничего, ладно?

Он сильно-сильно прижал её к груди, как будто это могло зажать в тиски её слова. Но она всё-таки смогла пошевелить губами, и Вадим услышал:

— Ладно…

ГЛАВА 25

Сердце сильно кольнуло, и она мгновенно проснулась. У неё никогда прежде не кололо сердце, и вообще она знала, где же находится сей важнейший орган исключительно на уровне общих сведений, а тут вдруг…

Рита судорожно прижала ладонь к груди и ощутила под ладонью что-то твердое и теплое. Она распахнула глаза и уперлась взглядом в руку, перекинутую через ее тело. Рука была крепкая и сильная, но как будто невесомая, потому что Рита совсем не ощущала ее тяжесть.

Рита отнюдь не была недотрогой. У нее были романы, были очарования и разочарования. Но она никогда сильно не влюблялась — за исключением самого первого раза, когда встретилась с Лёшей и благополучно, без эксцессов и всяких там "историй", вышла замуж. А затем так же спокойно и с достоинством развелась, отказавшись от алиментов.

Она никогда не сравнивала своих мужчин, воспринимая каждого совершенно отдельно и, в общем-то, без особых душевных напряжений. Ни одного из них она не хотела привязать к себе навсегда и ни к кому сама не привязывалась накрепко. Оттого и расставалась без излишних терзаний. Есть — хорошо, нет — и не надо.

С Вадимом, однако, всё произошло довольно странно. Ну не думала она ни о чём таком. Даже отдаленно не предполагала подобного поворота.

Или думала, и предполагала, и… надеялась? Только где-то очень-очень в глубине души?

За Риту никогда и никто не заступался. Уж так получилось. Она вовсе не считала себя бойцом, но опять же вот так получилось, что ей приходилось быть этим самым бойцом. Первый раз в детском саду, когда воспитательница заставляла её есть тушеную капусту, а Рита капусту терпеть не могла и сначала пыталась что-то объяснить, потом плакала, а затем придумывала всякие хитрости, вплоть до того, что запихивала капусту себе в карман, и за это ругала уже не воспитательница, а мама. В пятом классе она пришла в новую школу, и на неё отчего-то окрысилась компания сплоченных девочек, которые устраивали тихие пакости, и всё закончилось Ритиным бунтом, а затем публичной разборкой на педсовете. На пятом курсе прямо среди бела дня рядом с институтом на неё налетел пьяный верзила и попытался затащить куда-то в кусты, а мимо проходили другие верзилы, причём совершенно трезвые, и делали вид, будто ничего не замечают. Рита с трудом отбилась и пришла в институт в разорванном платье, а платье-то было самым любимым.

Нет, она никогда не чувствовала себя бойцом и уж тем более бизнес-леди, для которой в современной российской действительности бойцовские качества оказались важнее всех прочих. Но опять же так получилось.

Она готова была до старости проработать технологом на швейной фабрике, но фабрика, куда её взяли после вуза, приказала долго жить, и Рите пришлось искать, где добыть деньги для себя и маленькой Галки. Конечно, поддерживал Веня — и в плане заработка, и просто так. Он довольно быстро оброс клиентурой, а поскольку будучи талантливым модельером, по части конкретного пошивочного дела Веня никогда особым классом не отличался, то после смерти большой мастерицы мамы нанял сначала одну, а потом и вторую швею, отдавая наиболее выгодные заказы лучшей подруге.

Нет, Рита никогда не думала становиться бизнес-леди, но опять же так получилось. И последним толчком стало предложение Клавки-мерзавки. Ольховникова открыла свой салон и позвала туда подёнщиком Феклистова, заявив, дескать, Вениамин — талант, но только по части дизайна, а что касается всего прочего, то он пентюх и со своими частными заказами рано или поздно прогорит.

Веня Клавку-мерзавку отмел самым решительным образом и при этом предложил Рите открыть собственный салон, отчего та поначалу пришла в полный ужас. Она станет директором?! Она займется предпринимательством?! Она будет иметь дело с поставщиками, бухгалтерией и налоговой инспекцией?! Проще записать её в космонавты и отправить прямо на Луну!

Но Веня уговаривал, заламывал руки, чуть ли не рыдал, и Рита поняла, что есть подвиг дружбы, и этот подвиг она должна совершить. Она просто обязана встать на защиту лучшего друга, потому что Веня и поставщики, Веня и бухгалтерия, Веня и налоговая инспекция — это даже не полет на Луну. Это полный улёт, причем в другую галактику.

И сейчас, спустя годы, когда салон стал респектабельным и весьма прибыльным, когда удалось всё расставить по своим местам и с поставщиками, и с бухгалтерией, и с налоговой инспекцией, когда даже получилось обзавестись собственным помещением, Рита по-прежнему не считала себя настоящей бизнес-леди. Она просто выполняла работу, которую необходимо было выполнять. У неё имелось дело, которое она призвана была защищать, поскольку никаких других защитников не существовало.

Так сложилось, и ничего тут не попишешь.

Вадим оказался за долгие годы, по сути, первым человеком, который вдруг ринулся её защищать. Совершенно незнакомый мужчина — совершенно незнакомую женщину. Один против двух. На абсолютно безлюдной улице. В ночь-полночь. И за это пострадал — физически и материально. Как к такому следовало отнестись?

— Классный мужик! — оценила Галка. — Нет, правда, мамуля, ты прикинь: ну на кой ляд ему было ввязываться?

— Ни на кой, — признала Рита.

— Между прочим, ты его заинтересовала.

— Да как я его могла заинтересовать, когда он меня тогда даже разглядеть не успел?

— Ну, ты смешная! — фыркнула дочь. — Тогда он за тебя башку подставил из благородства. А заинтересовался уже чуть позже, когда у нас дома сидел. Уж ты мне поверь, слава богу, глаза имею.

— Да брось ты, — смутилась вдруг мать, хотя чего в принципе смущаться? Не старуха, не уродка, не дура и не стерва… Впрочем, что не дура и не стерва, так сразу и не поймёшь. Или он понял?

А что поняла она?

То, что к нему можно обратиться за помощью. А еще, что к нему хочется обратиться за помощью. Психолог Казик предложил помощь сам, но Рита не отнеслась к этому как к чему-то значительному. А Вадима именно Рита о помощи попросила и очень надеялась, что он откликнется, и радовалась, что всё так и произошло. Бывший военный, нынешний охранник банка — это всё-таки не основание, чтобы столь сильно рассчитывать на какой-то реальный результат. Но если бы Вадим оказался солистом балета, она всё равно позвонила бы ему, отыскав кучу разных доводов.

Если женщина хочет найти хоть один довод, она отыщет его даже в абсолютной пустоте. И вовсе не обязательно отдавать себе отчет, почему она ищет его именно здесь.

…Она посмотрела на часы — стрелки показывали половину шестого утра. Оказывается, она спала всего-то ничего, но ощущение было, словно спала долго и сладко.

Однако же в сердце вновь кольнуло, а в голове что-то взбудоражилось, и Рита насторожилась. Отчего вдруг так?

Она осторожно выбралась из-под руки Вадима, вылезла из постели и на цыпочках прошла на кухню, закрыв за собой дверь.

Очень хотелось кофе, но как-то неудобно было хозяйничать. Рита оглядела кухню. Дорогая отделка, дорогой гарнитур, дорогие бытовые приборы… Впрочем, и сама квартира со всем её убранством, которое Рита успела заметить, тоже отнюдь не дешевые. Неужто охранник банка так прилично зарабатывает?

Или у него были хорошие накопления? Или он получил наследство? Или у него есть другое, более прибыльное занятие?

Или он вовсе никакой не охранник?

Про охранника он сказал сам, а она тут же поверила. Она вообще отчего-то верила всему, что он говорил. Почему? Потому что ей так хотелось? Потому что ей так было удобно? Потому что…

Стоп! Её разбудило кольнувшее сердце. А сердце кольнула оттого, что жизнь давно приучила прежде всего думать, а уж потом чувствовать. Чувств нынешней ночью было так много, что, наверное, Рита израсходовала не только весь имеющийся, но даже неприкосновенный запас, и освобожденный от всего лишнего разум наконец заработал в полную силу.

Отчего она решила, что все именно так, как ей виделось, и она всё понимает именно так, как есть на самом деле?

Вадим бросился на помощь незнакомой женщине. Но откуда он взялся? Рита свернула в свою тихую улочку и не заметила ни одного человека. Двое нападавших прятались в арке, но Вадим-то где был? Шёл за ней следом? Допустим. Но в темноте, которую она всегда побаивалась, пару раз оглядывалась и никого не заметила. Напротив арки стояли две припаркованные машины с выключенными фарами. Он сидел в одной из них? Зачем? Опять же допустим, кого-то ждал. Но если так, почему не дождался, отправившись к Рите домой? И отчего были выключены фары, словно в машине никого нет? Или он ждал именно Риту и не хотел, чтобы она обратила внимание на машину, а хотел, чтобы она подумала, будто он случайно оказался поблизости?

Тогда никакого нападения не было, и никакого благородного защитника не было, а был лишь хорошо инсценированный спектакль. Банальный, в общем-то, спектакль, рассчитанный на беспроигрышный результат. Какая же женщина, если она не конченная стерва, тут же развернется спиной к своему спасителю и даже спасибо не скажет?

Разбитый лоб, порванная куртка — чем не повод для знакомства?

Значит, Вадим хотел познакомиться. И не просто так, а со смыслом. И не когда-нибудь, а после похищения Карины Грибановой.

Что ж, знакомство удалось на славу. Какое заблуждение! Ритино заблуждение.

На следующий день она позвонила Вадиму сама. По поводу новой куртки. И он немедленно пригласил её на обед. А если бы она не позвонила? Тогда первым объявился бы он — теперь Рита нисколько в этом не сомневалась. В ресторане он вёл с ней какую-то душевную беседу, и она охотно разговорилась, ничего принципиального не рассказав, но всё равно проникнувшись и, в общем-то, ощутив особый прилив доверия.

Вот с этим доверием она и обратилась к нему за помощью. И он мгновенно согласился, почти не раздумывая.

Она, конечно, обещала заплатить за труды, но согласился-то он до этого и вообще словно забыл о деньгах. С чего бы вдруг?

Значит, Вадим рассчитывал, что она придёт со своими проблемами именно к нему… И не когда-нибудь, а после похищения Карины Грибановой.

Рита вспомнила весь разговор с Вадимом и Аркадием Михайловичем в кафе. А ведь она тогда порадовалась, до чего грамотно охранник банка принялся разбираться в её деле. Но почему не удивилась, что это делает именно охранник? Или подобные люди ещё и расследованиями занимаются? Впрочем, тогда, когда она намерилась обратиться за помощью к Вадиму, его работа как раз сыграла в "плюс". Но теперь-то она понимала, что это был очень расплывчатый "плюс".

В кафе её расспрашивали о недоброжелателях и конкурентах, и она назвала Ольховникову. Аркадий Михайлович повстречался с Клавкой-мерзавкой, но вчера вечером ничего интересного об этой встрече рассказать не смог. Зато Вадим, ничего не сообщив Рите, приставил вдруг какого-то своего человека к Вене. Но Вадим никогда не встречался с Веней, как же он определил, к кому приставлять своего человека? А тот человек между тем устроил слежку как раз тогда, когда теперь уже на Веню напали, и защитил Веню почти так же, как чуть раньше Вадим защитил Риту. С той лишь разницей, что поймал одного из нападавших, и Вадим отправился выяснять ситуацию.

Вчера он собрался обсудить с Ритой эту ситуацию, но не успел, потому что возникла совершенно другая ситуация, в которую они кинулись, позабыв обо всём на свете… Нет-нет, это она позабыла, это она отключилась, а он… Он наверняка всё просчитал. Наверняка всё спланировал…

Но ключи-то оставила дома она. И ночевать в подъезде тоже приготовилась она. Или опять же всё не так?

Он привез её к себе домой и чуть ли не с порога кинулся целовать. Рита вспомнила всё, что произошло нынешней ночью, и у неё аж в голове зашумело.

Разве такое можно изобразить?!

Разве такое можно вогнать в заранее рассчитанную схему, а потом её четко по пунктам реализовать?

Рита потрясла головой. Нет-нет! Никакого шума и никаких "разве". Вот этого как раз не должно быть! Вот на это и был весь расчет! Она будет вспоминать нынешнюю ночь, у неё начнёт шуметь в голове, и она перестанет нормально соображать.

Вадим на это рассчитывает?

Надо встать и уйти. И ничего не выяснять.

Если бы не случилась эта ночь, она бы обязательно всё выяснила: кто он на самом деле и какой у него интерес к Рите Еланцевой, а точнее — к Карине Грибановой, потому как совершенно ясно, что удивительные совпадения бывают, но не до такой же степени. А теперь она ничего выяснять не станет. Будь, что будет. У Вадима свои корыстные интересы? Ну и ладно.

Он появился в проеме двери совершенно бесшумно. Подошел к Рите, улыбнулся и потянулся к её губам. Рита отпрянула так, что чуть было не упала со стула. Вадим нахмурился и озадаченно посмотрел ей в глаза.

— Что-то случилось?

Она ничего не собиралась выяснять. Она собиралась встать и уйти. Но не успела. Он застал её врасплох и теперь озадаченно смотрел, и хмурил брови, и, кажется, даже пытался изобразить растерянность.

— Кто вы на самом деле, Вадим? — спросила она, перейдя на "вы" и тем самым как бы очерчивая границу их новых взаимоотношений.

— В каком смысле?

Он сделал шаг назад, ещё больше сдвинул брови и даже слегка склонил набок голову, всем видом демонстрируя полное непонимание сути заданного вопроса.

— В том смысле, что вы не тот человек, за кого себя выдаете.

— А какой я человек?

Его голос был по-особому тих, по-особому мягок, и от этого у Риты всё всколыхнулось в груди, но совсем не так, как это было ещё недавно. Ещё недавно бурлящая кровь вдруг разом смерзлась, и с её языка начали срываться слова, похожие на тяжелые острые сосульки.

Вадим слушал молча, не перебивая, а когда наконец последняя сосулька с грохотом упала на пол, глубоко вздохнул и произнес:

— А ты, оказывается, легкомысленная женщина.

— Что?! — опешила Рита.

— Или самонадеянно смелая, — внес уточнение Вадим и, не дожидаясь её следующей реакции, добавил: — Ты решила, что я совсем не тот человек, за кого себя выдаю. И при этом не боишься или попросту не подумала о том, что я могу быть одним из тех, кто похитил Карину, а тебя связал и засунул в туалет. То есть преступником, который теперь, после всех твоих речей, должен принять соответствующие меры.

— Преступник? Вы?

— Мы, — довольно ехидно подтвердил Борисевич.

— Не придумывайте страшилки, — в тон ему заметила Рита. — Вы никак не можете быть одним из тех преступников. Я, конечно, сильно напугалась и, в общем-то, их почти не рассмотрела, да и рассматривать-то было особо нечего, они ведь маски нацепили, но кое-что я всё-таки заметила. Я всё-таки много лет занимаюсь одеждой и уж что-что, а рост и фигуру определяю почти автоматически. По поводу фигуры ничего не скажу, они вырядились во что-то совершенно бесформенное, но один из них, у которого была маска мыши, выше вас примерно на полголовы. А второй, с маской кота, где-то вашего роста, но… Это он меня хватал и тащил, у него рукав куртки поддернулся, и я увидела часть руки. Так вот рука была сильно волосатая и при этом рыжеватая. Такой рыжий кот. А у вас и волос негусто, и масть другая.

— Вот как? — Вадим вдруг насторожился, сосредоточенно уставился на свои руки, произнес задумчиво: — Значит, я — серый волк, а тот — рыжий кот? Ничего не путаешь?

— По поводу серого волка, переодетого в овечью шкуру? Нет, не путаю.

— А по поводу кота? У него действительно были рыжие лапы?

— Действительно!

— Очень интересно…

Вадим вдруг улыбнулся и послал Рите ласковый взгляд, но взгляд этот ударился о Ритино заледеневшее лицо и соскользнул, словно по замерзшей горке.

— Н-да… — протянул он озадаченно, несколько секунд помолчал и заговорил совершенно серьезно: — В общем-то, я хотел тебе всё рассказать. Когда ещё к тебе ехали. И потом, когда ехали уже ко мне. Думал, посидим, чайку с кофейком попьем, и я расскажу. Но вот не получилось… — Вадим пожал плечами, словно удивляясь, как же так не получилось и что за причина тому виной. — Вот как-то перестал я нормально соображать, а ты вдруг, наоборот, очень даже хорошо соображать стала.

— Да, стала, — подтвердила Рита. — Вы держали меня за дуру, а я…

— Ни за какую дуру я тебя не держал! — резко перебил Вадим. — Я знать не знал, кто ты, что ты и с чем тебя едят. Но я должен был разобраться! Потому что дочь Грибанова похитили не где-нибудь, а в твоем салоне. И всё было организовано так грамотно, что твой салон никак не мог оказаться случайным местом…

— Вас нанял Грибанов? — на сей перебила Рита.

— Я работаю у него начальником службы безопасности.

Рите показалось, что на неё сверху что-то обрушилось, и перед глазами возникла мутная пленка, сквозь которую расплывчато проглядывало лицо Вадима — какое-то блеклое и лишенное явных очертаний. Сидя в одиночестве на кухне, она успела придумать самые разные варианты: частный детектив, переодетый полицейский, даже иностранный шпион… Хотя при чем здесь шпион, какая глупость, зачем ему могла понадобиться Рита Еланцева?..

Но начальник службы безопасности?!

Вот этот, невысокий, не бог весть какой атлет, с голосом доброго сказочника, — самый главный над теми волкодавами, которые всё вынюхивали, скалили зубы, рычали и гоняли сотрудников салона, словно кур?!

И тот двухметровый верзила, который всеми командовал, и грозно зыркал, и угрожал, — всего лишь выполнял приказы?!

И она сегодняшней ночью была с человеком, которого и следовало бояться больше всех, потому что он и есть самый страшный и самый опасный?! И самый коварный?!

Рита с силой тряхнула головой, мутная пленка ошметками полетела в разные стороны, и вдруг всё стало ярко, ясно и яростно.

— Мне надо идти! — сказала она жестко. — Если я вам понадоблюсь по делу, вы знаете, где меня найти.

Рита встала, и даже сделала пару шагов по направлению к двери, но Вадим резко перехватил её за локоть, с силой потянул на себя, и она почти рухнула на стул рядом с ним.

— Подожди! — приказал он. — Мы недоговорили. По делу.

— По делу? Хорошо, — процедила она и потерла локоть, который принялся ныть от его пальцев.

— Извини… я не хотел тебе делать больно… — пробормотал он и погладил этими самыми пальцами этот самый локоть.

Рита дернулась и отодвинулась подальше.

Вадим подошёл к плите и начал варить кофе. А потом принялся расставлять чашки. А затем полез в холодильник со словами: "Ты что будешь есть?"

— Я ничего не хочу есть! Я хочу говорить о деле! — Рита поморщилась и вновь потерла локоть.

— А я не хотел тебе делать больно. Ни в каких смыслах.

Вадим дождался, когда кофе начнет закипать, разлил его в чашки, отхлебнул горячий напиток, о котором Рита совсем недавно просто мечтала и к которому теперь даже не притронулась.

— Когда похитили Карину, меня в городе не было. И к тебе в салон приехал мой заместитель вместе с ребятами. Они хорошие, мои ребята. И мой заместитель тоже. Но ты же понимаешь, какая возникла ситуация. Я, честно говоря, всегда боялся, что подобная ситуация может возникнуть. Но у Грибанова бзик — он не желал иметь охрану ни для себя, ни для своей семьи. Поэтому ситуация в принципе могла возникнуть когда угодно и где угодно. Но всё случилось у тебя. Я считаю, это не самое удобное место, но похитители почему-то выбрали именно твой салон. И я должен был понять — почему. А для этого — познакомиться с тобой, причем неформально. Ты всё правильно догадалась с этим нападением на тебя. Я со своим напарником Валерой сидел в машине и ждал, когда ты появишься. Валера должен был изобразить нападение, а я — защиту. Это ведь действительно самый надежный способ познакомиться с женщиной и расположить её к себе. Но всё пошло не по плану. Потому что на тебя действительно кто-то напал, и я пока не пойму — кто и зачем. Правда, сейчас ты мне дала зацепку. Ты сказала, что у одного из похитителей были рыжеватые волосы на руке. У мужика, который треснул меня по голове, тоже были рыжеватые волосы на руке. Я тогда это не слишком зафиксировал, а теперь вспомнил. Возможно, это совпадение, по, возможно, и нет. Тогда возникает вопрос: зачем понадобилось нападать на тебя второй раз? И почему после неудачи около твоего дома они не попытались напасть на тебя снова, если уж так приспичило? А они не пытались, это точно, потому что ты всё время была под наблюдением моих ребят.

— Значит, я должна тебе еще спасибо сказать? — Рита неприязненно глянула на своего спасителя.

Вадим вопрос проигнорировал.

— А на следующий день выплыл Казик. А потом ты решила нанять меня.

— Казик тоже ваш человек?

— Нет. Он действительно психолог. И действительно выплыл сам по себе.

Что-то в этом ответе Риту насторожило, но она не могла понять — что именно. Еще одно совпадение? Или нет? Или всё же — да?

— Он не мой человек. Зачем мне это сейчас скрывать? — сказал Вадим.

— Я не знаю.

— А я знаю. Совершенно незачем! Я ведь не скрываю, что подозревал тебя и твоего Феклистова.

— А сейчас что, с нас подозрение снято? — Рита скривила презрительно губы, и в этом не было никакой игры. Подозреваешь? Ну и на здоровье. И делай со своим подозрением, что хочешь! Ей не страшно. Она не боится ни волкодавов, ни того, кто держит их на поводке.

— Да, снято! — отрезал Вадим. — После того как мы нашли в кабинете Феклистова "жучок". Этот "жучок" не был нужен ни тебе, ни ему. На этом "жучке" есть отпечатки пальцев, но они не принадлежат ни тебе, ни ему, ни кому-то из работников вашего салона. "Жучок" поставил кто-то посторонний, но либо ты, либо твой Феклистов должны этого человека знать. Потому что в ваше с ним отсутствие в кабинете никто не бывает. И вот этого постороннего мы ищем. Поэтому у вас всех вчера допытывались, кто и когда посещал кабинет.

— Кто напал на Веню?

Рита вдруг ужаснулась. Ведь ещё ночью они с Вадимом собирались поговорить на эту тему, а вместо разговора… И она готова была уйти, даже не узнав, кто напал на лучшего друга! А лучший друг был в панике, когда нашли "жучок", и в совершенном кошмаре, когда чуть было не получил кирпичом по голове… А она, Рита, вечная заступница, обо всём позабыла, как только переступила порог этой квартиры, и после, когда решила хлопнуть дверью…

— С Вениамином ситуация странная. Совершенно другой почерк.

— Какой почерк? — не поняла Рита.

— Ну… манера нападения. На тебя напали взрослые мужики, одетые байкерами. А на Феклистова — подростки в самом что ни на есть цивильном виде. Твои мужики постарались максимально скрыть свою внешность, а пацаны — ничего подобного. Хотя тот, кто нанял пацанов, личико своё тоже не шибко обнажал. Это единственное общее, а во всём остальном…

Вадим неопределенно пожал плечами, и Рита совершенно машинально пожала плечами тоже. Веничек говорил о мальчишках-хулиганах, которые поджидали его во дворе, а Рита в тот момент подумала о мужиках, которые поджидали ее в подворотне. Тогда ей показалось, что это совсем неслучайно и очень даже похоже друг на друга. А Вадим, кажется, считает, что ничего общего.

— Мой Валера поймал одного из пацанов, и мы с Ка-зиком с этим пацаном вчера пообщался. Их было трое, пацанов то есть. Совершенно нормальные сопляки, и даже вроде вполне благополучные. Но им незнакомый человек предложил триста долларов за то, чтобы они проучили Феклистова. Побили его малость. Не до увечий серьезных, но до легкого сотрясения мозга и синяков на физиономии. И причину назвал вполне уважительную. Вроде как твой Веня пристает к малолеткам, проходу не дает.

— Веничек?! Пристает?! Не дает прохода?! Малолеткам? Какая омерзительная чушь! — возмутилась Рита.

— Ясен день, что чушь, — согласился Борисевич. — Но это ты знаешь. И я догадываюсь. А пацаны поверили. Почему не поверить? Особенно за триста долларов.

— Но кто им такое наплел? И… — Рита прикинула, что триста долларов для детей — сумма более чем соблазнительная. — Кто им мог такое заказать?

— Вот это самое любопытное. Заказал какой-то хиппарь, то есть одетый, как хиппи, — в каких-то джинсовых обдергайках, темных очках и в панаме. В общем, внешность, как и у тех байкеров, совершенно невразумительная. Разве что фигура, — Вадим окинул Риту взглядом с ног до головы и хмыкнул, — более или менее понятная, даже для пацана, отнюдь не мастера портняжного дела. Невысокий и хлипкий.

Рита иронию проигнорировала, спросила с сомнением:

— Этот хиппарь, что же, вот так просто подошёл к первым подвернувшимся мальчишкам и предложил?

— Вроде как просто подошёл и просто предложил. Но это, конечно, заблуждение. Он их явно присмотрел заранее. Пацаны постоянно толкутся в Первомайском сквере, причём в одном и том же месте, напротив краеведческого музея, но хиппаря этого, даже похожего на него человека, ни разу не видели. Вот и возникает вопрос. Вернее, целых два вопроса. Кто столь сильно жаждал набить морду Феклистову? И кто имел возможность, не привлекая внимания, наблюдать за Первомайским сквером?

— Зачем? — отозвалась Рита.

— Что — зачем? — переспросил Вадим.

— Зачем вообще надо было бить Веню?

— А тебя — зачем?

— Я не понимаю.

— Я тоже пока не понимаю. Но я совсем не уверен, что вас обоих заказали одни и те же люди. Если на тебя напали похитители Карины, то я не думаю, что они связались бы с малолетками. Это совершенно несерьезно. Поэтому вспомни всех, кто знаком с Фекл истовым и кто подходит…

Вадим недоговорил, потому что Рита вдруг воскликнула:

— Есть человек, который… — Глаза у неё стали совершенно изумленными, и при этом лицо всё искривилось. — Не может быть! Впрочем… — Глаза перестали таращиться, а лицо разгладилось и стало задумчиво серьезным. — У Венички был роман с одной дамой. А у неё есть брат… стилист… парикмахер модный. Его зовут Святослав Анциферов. И Свят очень был заинтересован в этом романе. Причин много, но прежде всего деловых… один круг… сфера общения… во многом общая клиентура… А не так давно Веничек с дамой расстался. Та вроде к этому отнеслась спокойно, но Свят прямо взвился. Звонил Вене несколько раз, пытался восстановить отношения с сестрой, а на прошлой неделе заявился в салон и устроил Вене самую настоящую истерику. Так вот Свят невысокий и худенький. И его кабинет в здании, где была гостиница "Центральная", на третьем этаже, окна как раз выходят на Первомайский сквер. Но чтобы Анциферов организовал нападение?! Да ещё при своей всем известной жадности триста долларов заплатил каким-то мальчишкам?!

— За оскорбленные чувства и растоптанную любовь иногда и кровью платят, — усмехнулся Вадим и посмотрел с эдаким "подтекстом", отчего Рита вся подобралась и внутренне мгновенно посуровела.

Святослав Анциферов — дрянь и ничтожество вне зависимости от того, он ли был тем самым хиппарем. А Вадим Борисевич — циничный вожак стаи волкодавов вне зависимости от того, каким был любовником. Она же, Рита Еланцева, — доверчивая дурочка без всякой зависимости от чего бы то ни было.

Она готова помогать Борисевичу в его делах, потому что это и ее дело. Она сильная женщина, которая способна наступить на горло собственным чувствам в интересах этого самого дела.

Да, у них общие дела. И больше ничего. И всё, что между ними было, ей попросту приснилось. Она будет относиться к этому так, и никак иначе.

Рита встала и решительно двинулась в прихожую. Вадим не хватал её за локти и не останавливал. Просто вышел следом и принялся внимательно смотреть, как она взгромождается на свои высоченные каблуки. Рита почему-то не сразу попала ногами в туфли, а когда наконец устроилась на своей верхотуре и стала одного роста с Вадимом, всё же сумела посмотреть на него сверху вниз и осталась этим довольна. Вот так: физические возможности — ничто по сравнению с моральным превосходством.

Она с силой дернула на себя ручку двери, и в этот момент Вадим ухватил её за "хвост", развернул к себе.

— Все, что было сегодня ночью, было по-настоящему, — сказал он твердо.

— А разве что-то было? — холодно произнесла она.

— А то как же!

ГЛАВА 26

В десять утра Аркадий Михайлович провел краткий, но интенсивный сеанс психотерапии, который свёлся к простой сентенции: мы все периодически заблуждаемся, но всё, что ни делается, — к лучшему.

— Вы полагаете? — с надеждой спросила Рита, и Аркадий Михайлович с уверенностью ответил:

— Я убежден. Вадим Юрьевич, конечно, вас несколько обманул, и это, я понимаю, не очень приятно, но зато это очень облегчает вашу ситуацию. Вы совершенно очевидно вне подозрений самого главного человека, а иначе, уж поверьте, он нашел бы способ, как обмануть вас ещё раз.

И подумал, что сам обманывает даму, но вряд ли это столь уж принципиально на фоне неожиданной правды, связанной с Борисевичем. Так что развеивать очередную иллюзию не имеет пока смысла.

К разговору с Еланцевой, которая проявив деликатность, не стала звонить спозаранку, Казик был готов — Борисевич успел проинформировать.

— А она, оказывается, умница, — с явным удовлетворением признал Вадим. — Всё довольно грамотно вычислила. Но вы, похоже, у неё в доверии.

"Она просто обо мне не очень сильно думала", — ухмыльнулся Казик уже после разговора с самой Ритой, отметив про себя, что в показаниях его компаньонов наблюдаются очевидные разночтения. Вадим сообщил, что объяснение с Ритой у него состоялось поздно вечером, когда он вёз её от Феклистова домой, а Рита поведала, что полночи не спала, размышляла, и вот пришла к выводу, который и выдала Борисевичу сегодня рано утром.

"Интересно, что же такое-эдакое произошло нынешней ночью?" — задал сам себе вопрос Аркадий Михайлович и вновь ухмыльнулся. Кто-то из них врал, но скорее врали оба. Причем Рита была отнюдь не напугана, а обижена, Вадим же — вовсе не раздосадован, а даже радостен. И это наталкивало на определенные соображения. Впрочем, углубляться в эти соображения не было ни нужды, ни времени. Ему еще предстояло подготовиться к очень ответственной встрече, намеченной на полдень.

…Ровно без пяти двенадцать Аркадий Михайлович подошел к зданию, где на третьем этаже творил свои парикмахерские чудеса известный стилист Святослав Анциферов.

Около двери, но не у той, что вела в офисные помещения, а у соседней, принадлежащей супермаркету, топтался Зубов и с самым естественным видом изображал человека, ожидающего машину. Этих машин вокруг было полно, одни уезжали, другие подъезжали, и Валера внимательно следил, как они осторожно пытаются вырулить в автомобильной толчее, приткнуться в образовавшиеся "дырки". На Казика он глянул мельком и равнодушно, сунул руки в карманы, и Аркадий Михайлович понял: стилист на месте и вполне готов для визита.

Впрочем, готов он был вряд ли, поскольку никто с ним о встрече не договаривался, намереваясь преподнести картину Репина "Не ждали".

В отличие от салона Вениамина Феклистова салон Святослава Анциферова масштабами не отличался — всего две комнаты. В одной восседала секретарша-администраторша (естественно, ноги — от жирафа, глаза — от лани, зубы — от производителей рекламы зубной пасты, прическа — от самого Анциферова), а в другой располагался кабинет, из которого в ту самую минуту, как Аркадий Михайлович переступил порог, выплыла шикарная дама с чем-то необыкновенным на голове.

— Как, простите, ваша фамилия? — продемонстрировала рекламные зубы в рекламной улыбке секретарша-администраторша.

— Казик. — Аркадий Михайлович тоже слегка поддернул уголки губ.

— Вы записаны? — Оленьи глаза с некоторым удивлением уставились в компьютер. — В моей базе данных ваша фамилия не значится.

— А мне не надо делать прическу, у меня с ней полный порядок.

— Да? — скептически протянула девушка, вмиг оценив торчащие в разные стороны вихры Казика.

— Мне надо побеседовать со Святославом.

— Он вас ждет?

Вместо ответа Аркадий Михайлович взялся за ручку двери, и секретарша-администраторша мгновенно вскочила на свои бесконечные ноги.

— У него сейчас перерыв! Он должен отдохнуть!

— Мне не надо ни стричься, ни бриться. — Казик решительно толкнул дверь и тут же захлопнул её перед носом очаровательной стражницы.

— Я вызову охрану! — пискнуло у него за спиной.

— Это совершенно лишнее, — бросил он через дверь и принялся выискивать глазами хозяина кабинета.

Хозяин вот так сразу на глаза не попадался, хотя кабинет отнюдь не производил впечатления "тронной залы". Весьма невеликий размерами кабинет, выдержанный в розовых тонах. "Трепетное создание", — ухмыльнулся Казик и тут же услышал уже слышанное:

— У меня перерыв. Я должен отдохнуть.

Голос раздался из большого кресла, в котором, словно в пышной купеческой перине, почти напрочь утонуло нечто статуэточное.

— Святослав? — на всякий случай уточнил Аркадий Михайлович и подошёл для лучшего рассмотрения поближе.

— Естественно, — откликнулась "статуэтка" тоном утомленной примадонны.

— Я понимаю, вы отдыхаете, но мне совершенно не нужно, чтобы вы делали что-то руками, а нужно, чтобы мы поговорили. — Казик придвинул к себе крутящийся стул и уселся, явно демонстрируя совершеннейшую неготовность уважать чужое право на отдых.

— Я работаю не только руками. Я работаю головой! И душой! — обиделся мастер волосяного покрова.

— Конечно, конечно, — закивал Аркадии Михайлович. — Много о вас слышал. Совершенно восторженные отзывы!

В кресле удовлетворенно мурлыкнули.

— И поскольку вы человек с головой, — вкрадчиво продолжил психолог, — нам будет легче с вами договориться.

— Вы хотите, чтобы я избавил вас от безобразия, которое вы считаете прической? — Святослав, только что изображавший полную расслабленность, мгновенно выпорхнул из кресла, облетел вокруг Казика, ухватил прядь волос, пожумкал её двумя пальцами и скорчил гримаску. — Ужасно! Волосы хорошие, но всё остальное ужасно! Алла запишет вас ко мне на сеанс. Я принимаю только по предварительной записи. У меня всё расписано на две недели вперед! — Он солидно повел совершенно несолидными плечами. — Правда, имейте в виду: мои услуги стоят дорого.

— Мои тоже, — попытался приладить назад обжумканную прядь Казик.

— Ваши? — озадаченно переспросил стилист.

— Именно мои. Которые я в данный момент готов оказать вам совершенно бесплатно.

— Не понял… — тряхнул головой Святослав, нисколько, впрочем, не нарушив замысловатую и, надо думать, идеальную прическу.

— Сейчас поймете. — Казик подцепил Святослава за изящный локоток и аккуратно толкнул в кресло. Невесомое тело мгновенно утонуло в мягких глубинах. — Вот извольте познакомиться. — Аркадий Михайлович выудил из папочки прозрачную мультифору, сквозь которую явственно проглядывал бумажный лист с набранным на компьютере текстом.

Анциферов подхватил мультифору, прищурился, словно старик, потерявший очки, потом несколько раз моргнул, затем вытаращил свои лучезарные глаза и в таком вытаращенном состоянии забормотал:

— "Я, Вениамин Феклистов, официально сообщаю следующее. Если со мной случится какое-нибудь несчастье, от убийства до избиения, то винить в этом надо Святослава Анциферова, который работает…" Это что такое?! — взвизгнул стилист и отшвырнул в сторону только что стискиваемый руками лист. — Негодяй! Он сошел с ума!

— Вовсе нет. — Казик аккуратно подхватил мультифору за самый кончик и быстро спрятал в папку. — Всё так и есть. Вчера на Вениамина совершили нападение трое подростков. Но его спас прохожий. Впрочем, вы это видели.

— Ничего я не видел! — Святослав дернулся, намереваясь, очевидно, выпрыгнуть из кресла, но Казик ткнул его толстым пальцем в тощую грудь, и Анциферов, быстренько оценив неравенство сил, мгновенно замер, попытавшись, впрочем, придать своей груди некое подобие колеса.

— Всё вы видели! Иначе не сидели бы здесь, а находились в Первомайском сквере, где у вас назначена встреча с тремя подростками.

— Какой сквер?! Какие подростки?! Я ничего не знаю! Такую бумажку мог нашлепать на компьютере кто угодно! Меня хотят оскорбить! И напугать! Но я не из пугливых!

В этот момент он напоминал цыпленка, силящегося казаться хозяином курятника, но получалось хлипковато. Впрочем, как и само изумление с негодованием. Святослав Анциферов, признанный мастер причесок, по части актерского мастерства явно заслуживал лишь гнилых помидоров.

— Я вам обещал оказать услугу и окажу, — напомнил Казик. — Дам совершенно бесплатный совет. Тот случайный прохожий, опять же совершенно случайно, оказался весьма серьезным господином, отнюдь не отличающимся моей деликатностью. Одного из мальчишек он поймал, вы это тоже наверняка видели. Но вовсе не ограничился обычным подзатыльником, а привез в некое место и всё разузнал. А потом приехал к Феклистову и предложил свою защиту. Вы, конечно, вырядились некоторым образом… Но всё же не таким, чтобы вас совершенно нельзя было узнать. Мальчишка вас узнал по фотографии. У Феклистова есть ваши фотографии. А если вас показать живьем…

— Это не я! — перепугался якобы непугливый стилист.

— Это вы, — строго сказал Казик. — И мой вам совет. Не хотите иметь дело с серьезным господином, лучше честно и откровенно поведайте мне: зачем вам понадобилось кого-то натравливать на Вениамина? Если я решу, что причина не очень серьезная, ограничусь простым порицанием. Ай-яй-яй… Вас это устраивает?

На размышление Святославу хватило десяти секунд.

— Он крутил роман с моей сестрой!.. И он её бросил!..

— То есть вы вступились за честь сестры? — не без иронии уточнил Казик.

— Да, вступился! — вскрикнул, а точнее, взвизгнул Анциферов. — Об этом уже сплетничают… говорят чёрт знает что! И меня постоянно приплетают! Это портит мою репутацию! А у меня серьезные клиенты! Я хотел помирить Веньку с сестрой! Мы ведь из одного круга, мы бы могли вместе так развернуться!.. — Свят осёкся, судорожно сглотнул и проговорил с обидой: — Я с ним пытался объясниться, а он мне всяких гадостей наболтал и ещё свою подружку Маргариту на меня напустил… Да! — вновь возвысил голос Анциферов. — Я захотел отомстить… вот! Чтобы ему физиономию его драгоценную набили!

— А легкое сотрясение мозга, которое вы тоже заказали?

— Какое еще сотрясение?! Это я испытал потрясение! А мозги мне его ни к чему! Мерзавец! Даже если он к сестре на коленях приползет, я сам его выгоню! Выкину! С лестницы спущу!

Аркадий Михайлович представил, как статуэточный Анциферов будет выкидывать и спускать с лестницы высокого и весьма крепкого Феклистова, и усмехнулся. Дивное зрелище! Прямо трагикомедия. Впрочем… пока без эпилога.

Эпилог еще предстояло дописать. Или отказаться от него напрочь.

ГЛАВА 27

На сей раз они не позвонили. Грибанов знал, что так и будет, но всё равно сидел дома до девяти утра. Президент компании "Город", владелец давно и прочно отстроенной системы, по старой строительной привычке приезжал на работу к восьми. И только в последние дни сдвинул свой график на полтора часа, определив новую схему, которую по воле похитителей Карины превратил в собственное правило. Он всегда требовал, чтобы окружающие неукоснительно соблюдали его правила, но и сам соблюдал их твердо.

Лида дважды жарила яичницу. В первый раз один из "глазков" растекся, а он это не любил, и ждал, когда жена со второй попытки выложит на тарелку белые блины с ровными, слегка подрагивающими желтками. Вот такую яичницу он будет есть, и никакую другую. И кофе станет пить из крошечной чашечки, где уместится совсем мало жидкости и две — обязательно с горкой! — ложки только что перемолотых зерен.

Александр Дмитриевич Грибанов был, есть и навсегда останется человеком системы. Не той системы, которой служит Виктор Эдуардович Лагутин, а своей собственной — завоеванной, заслуженной, лично узаконенной.

Вчера вечером жена и мать бесконечно отвечали на телефонные звонки знакомых, объясняя, что с Кариной всё нормально, она просто временно в отъезде, и волноваться совершенно нечего. А Грибанов удивлялся, как, оказывается, много людей смотрят телевизионные новости, хотя, может, не так уж и много, просто новость, выпрыгнув с телеэкрана, способна уже самостоятельно обежать полгорода на своих неутомимых ногах.

Позвонил даже помощник губернатора с вопросом: "Всё ли правда, потому как тогда следует доложить самому главному?" И Грибанов ответил, что неправда, и ничего докладывать не стоит.

Александр Дмитриевич отчего-то был уверен, что объявится Лагутин, но тот не объявился. Хотя, по словам "двойного агента" Казика, ему доложили. Лагутин, однако, сделал вид, будто ему заложило уши и застило глаза. По мнению Грибанова, Виктор Эдуардович вёл себя довольно странно. Порой хватало куда менее значимых поводов, чтобы Лагутин давал о себе знать. И уж особенно тогда, когда у Грибанова возникали неприятности.

Виктор Эдуардович неизменно демонстрировал свою осведомленность, давая тем самым понять, что Александр Дмитриевич у него "под колпаком". А тот, кому "колпак" принадлежит, тот и главнее.

По логике, никто, кроме Лагутина, не мог организовать "вброс" информации телевизионщикам, хитроумно подставив ничего не ведающего Габидзе из пресс-службы УВД. Это он, Грибанов, совершенно не в курсе, кто там регулярно вещает от имени правоохранительных структур по "ящику", а Лагутин знает всё. И то, что Габидзе отбыл в отпуск в родной Тбилиси, Лагутин мог выяснить за пять минут. И всю эту катавасию способен был устроить без проблем.

Только зачем?

Затаиться, тайно начать собственное расследование, а потом вдруг взять да заорать на весь белый свет?

Вот именно, что по логике ничего не складывается.

Опять же по логике похитители не должны были сегодняшним утром звонить. Им не было никакого смысла рисковать телефонной беседой, потому что они уже всё сообщили. Не так, как в прежние разы, а уже совершенно по-другому. Люди Борисевича, дежурившие неподалеку от дома в надежде ухватить гонца с видеозаписью или еще с каким посланием от дочери, могли не напрягаться. Гонец, или те, кто его посылали, просто придумали новую схему.

Пять минут девятого снизу позвонил охранник Павел.

— Александр Дмитриевич, тут вам какой-то конверт просили передать. Но на ощупь в конверте вроде не бумага, а диск какой-то. Я сначала хотел позвонить вашим, а потом решил, что сначала предупрежу вас.

"Вашим" — означало в службу безопасности. Президент компании "Город" ни в коем случае не должен был лично получать какой-то пакет. Это жесткое правило установил Борисевич, и Александр Дмитриевич ему обычно следовал, но это было не его, Грибанова, правило, а, значит, на это правило не распространялось требование неукоснительного выполнения.

Он вновь, как и вчера, сделал то, что ему не полагалось. Причем сделал целых два раза.

Во-первых, сам спустился вниз. А во-вторых, сам же взял пакет. Под плотной бумагой действительно прощупывался диск.

— Кто принес? — спросил Грибанов.

На лбу охранника сошелся десяток складок.

— Парнишка какой-то, совсем ещё пацан.

— Прямо сюда и принес?

— Да нет… Я вот на работу шёл, я в восемь заступаю, — непонятно с чего напомнил Павел, — а вон там за углом дома… не нашего дома, а того, где круглосуточный магазин, метров пятнадцать от перекрестка… — внес охранник очередное уточнение, — ко мне пацан этот и подошёл. Говорит: "Вы ведь в том доме работаете?" Я отнекиваться не стал. А он: "Возьмите, тут пакет передали Грибанову, который у вас живет". Я вообще-то просто так никогда бы не взял… С чего бы вдруг?.. Есть инструкция и вообще… Мало ли кто подойдет и что захочет… Но он сунул мне пакет и смылся… Они ведь, пацаны, шустрые…

— И ты с этим притащился сюда и стал звонить мне? А не в службу безопасности?

Это было странное поведение, совсем не по правилам. По крайней мере, не по правилам Борисевича, который своим людям тоже особо не позволял ходить вправо-влево.

Вопреки ожиданиям охранник не испугался и даже не смутился, а вроде как приободрился.

— Так тут дело такое… — Он посмотрел многозначительно, с эдаким потаенным пониманием. — Пацан-то ведь что сказал? Он сказал, что это вам от женщины какой-то… И лучше, что б жена ваша… В общем, что б лучше вам в руки, потому что от женщины…

"Молодцы! — со злостью подумал Грибанов. — На шуры-муры намекнули и на мужскую солидарность надавили! А что, вполне надежный вариант. Павел этот симпатичный мужик, женат ли, нет, а только женщинам наверняка нравится. И если женат, то вполне может проникнуться".

— Ты рассмотрел пацана этого?

— Если увижу, узнаю, — уверенно подтвердил охранник. — А так… совершенно обычный.

— Ладно, возьмешь бумагу и опишешь, — кивнул Грибанов и пошел к лифту, явно ощущая на спине заинтересованный взгляд охранника.

Кто ж не любит сплетен? Особенно по части женщин? Особенно если вот так, в натуральном виде, ничего такого прежде не наблюдалось? Александр Дмитриевич. — образцовый муж. Ни тебе пикничков с девицами, ни банек с массажами — никаких шепотков вокруг да около. А тут извольте — пакетик. Этот Павел не дурак. Правила Борисевича не зря обошел. Рискнул. Борисевич — начальник, а Грибанов — хозяин. Верную службу и умное поведение оценит и, ежели что, от начальника отмажет. А скорее всего, всё в тайне сохранит и охранника отблагодарит.

Около лифта Грибанов оглянулся, сказал:

— Через час поеду на работу, бумагу с описанием парня приготовь. И считай, что сто долларов сегодня заработал.

Охранник вытянулся в струну и заблестел голубыми глазами.

Это конечно же был диск с видеозаписью Кариши. Послание от женщины… В общем-то, всё без обмана. У девочки было печальное, но, слава богу, не напуганное лицо, и говорила она какие-то утешительные слова. Его единственная, ненаглядная дочка знала, что папа выручит, и пусть мама с бабушкой не плачут, потому что папа всё решит, а эти дяденьки… Тут Кариша отвела взгляд от камеры и сказала, что дяденьки её не обижают, дяденьки верят: папа уговор выполнит.

Выполнит, черт побери! А куда денется? Как обещал, не позже субботы. Он уже обо всём договорился и всё организовал. Завтра, в пятницу, поздно вечером приземлится частный самолет, и он получит деньги. Мог бы получить их уже сегодня, но частный самолет полетит только завтра. И тут уж ничего не поделаешь. Не на рейсовом же везти два миллиона долларов?

Он всё-таки досидел дома до девяти часов. Понимал, что ждет звонка зря, но он утвердил себе план и его выполнил. Человек, который отправлял деньги, тоже знал, что Грибанов все свои планы и договоренности выполняет.

Утром Александр Дмитриевич уже разговаривал по телефону с Борисевичем, а приехав в офис, хотел вызвать его к себе, но того на месте не оказалось.

— Я на Северо-Чемском жилмассиве, ребята тут нашли одну старушку собачницу, есть кое-что интересное, хочу сам с ней пообщаться, — сообщил Вадим позвонившему начальнику. — И ещё есть кое-какая интересная информация… По поводу Феклистова.

— На него вчера напали, ты говорил.

— Любопытные детали всплыли.

Детали действительно были любопытные, Грибанов выслушал внимательно, только к Карине они не имели отношения. По крайней мере, он так считал.

— Всё, что касается людей из салона, может иметь к нам самое прямое отношение, — сказал Борисевич, и Грибанов спорить не стал.

Нападение на Еланцеву и Феклистова… В течение буквально двух суток… Это случайность или чей-то план?

Не только Грибанов умел планировать и строго следовать намеченному. Кто-то тоже мог иметь свои планы, и Александр Дмитриевич вынужден с этим мириться.

В ожидании Борисевича и его сведений о старушке собачнице надо было срочно чем-то заняться. Дел вообще-то, как всегда, имелось много, но ему требовалось такое, чтобы создавало видимость работы, однако не представляло никакой важности. К примеру, рассмотрение материалов, к которым он периодически подступался в течение полугода, но неизменно откладывал, потому что не мог да особо и не хотел определиться с решением.

Последний раз он смотрел эти материалы десять дней назад, после чего сунул их в шкаф, в дальний отсек, где хранил архивы с техдокументацией на дома, построенные в течение трех лет. Впрочем, словно "сунул" было совершенно неподходящим. Грибанов никогда ничего не "совал", а аккуратно складывал — стопочка к стопочке, корешок к корешку, хоть линейку выставляй.

"Линейка", однако, была нарушена, причем в папках с техдокументацией. Не так чтобы сильно, в принципе совсем чуть-чуть, но для глаз Александра Дмитриевича заметно. Это было совершенно очевидно и совершенно возмутительно, потому как лазать в шкафы хозяина кабинета не смел никто. За исключением тех нечастых случаев, когда он разрешал — причем исключительно Наталье — вытирать на полках пыль. Но в последние десять дней, и даже последнего месяца, он никаких таких разрешений не давал.

— Наталья! — Грибанов не стал подходить к столу и включать селектор, а рявкнул во всю мощь, пробивая звуком двойные двери.

— Да, Александр Дмитриевич. — На пороге, однако, возникла вовсе не секретарь, а секретутка.

— Где Наталья?!

— Она отлучилась. — Ксения потупила глазки, но получилось это отнюдь не смущенно, а кокетливо.

— Куда?! — Грибанов вперился в девицу взором, в котором было столько же мужской заинтересованности, сколько у цепного пса, взирающего на наглую кошку.

— Ну… — Глазки Ксении стрельнули вправо, затем влево, и Грибанов окончательно разозлился.

— Баранки гну! — прорычал он совершеннейшую банальность, которую Ксения, похоже, восприняла, как предупреждение об увольнении, потому что тут же затараторила:

— Она, Александр Дмитриевич, в соседний магазин выбежала. За колготками.

— За какими колготками? — не понял Грибанов.

— За обычными. — Ксения провела наманикюренным пальчиком по своей идеальной ноге.

— Зачем? — Грибанов почти с отвращением посмотрел на эту самую идеальную ногу.

— У неё колготки порвались, и она побежала за новыми.

— Я уже прибежала! — раздалось с порога.

Наталья стояла в проеме, сжимая в руках пакет, и тяжело дышала. Видать, и впрямь носилась на рысях.

Грибанов переместил взор на её отнюдь не идеальную ногу с тонкой "стрелкой" на лодыжке и разом успокоился. Сейчас Наталья всё прояснит, Наталья всегда умеет всё прояснять и всё ставить на место — даже то, что как раз на месте не стоит.

— Кто залезал в мой шкаф? — Он кивнул в сторону распахнутых дверок, обращаясь к секретарю, которая, в свою очередь, посмотрела на секретутку.

— Я не залезала! — испугалась Ксения. — Вы же знаете, я никогда!

Она обращалась к обоим.

— Я тоже не залезала, — без всякого испуга сказала Наталья.

— Но здесь кто-то шарился, — упёрся Грибанов. — Папки с техдокументацией сдвинуты.

— Это не мы. — Наталья слегка подалась в сторону, прикрывая спиной ненавистную шефу напарницу. — Ксения, — добавила она твердо, — никогда себе такого не позволяет.

— Не позволяю! — выкрикнула из-за её спины секретутка.

— Хорошо, идите, — буркнул Грибанов. — И сообщите внизу охране. Как только появится Борисевич, сразу ко мне.

Ксения мышкой юркнула за порог, а Наталья задержалась.

— Что-то случилось?

— Пока не знаю. Будем разбираться. Иди.

Он прикрыл створки, потом снова раскрыл и начал аккуратно выкладывать на стол папки с техдокументацией.

У него всегда был образцовый порядок — его порядок, не совсем, может, понятный окружающим, но удобный лично ему. И этот порядок нарушился. Папка, которой надлежало стоять четвертой от стенки, оказалась третьей. И это означало одно: кто-то эту папку брал, слегка запутавшись в "порядке".

В принципе никаких особых секретов в ней не содержалось. Обычная техдокументация на построенный полтора года назад жилой дом — даже не оригинал (оригиналы были собраны в хранилище), а копия.

Грибанов полистал бумаги — всё лежало на месте, однако опять же несколько не так. Точнее, несколько не в том месте был подколот план первого этажа.

На кой ляд кому-то мог понадобиться этот план? На кой ляд кому-то могло понадобиться ради этой бумажки тайком пробираться в кабинет президента компании, ша-риться в его шкафу, копаться в его папках?

В отсутствии хозяина в кабинет могли войти всего несколько человек — первый зам Алексей Семенов, Наталья с Ксенией и уборщица. А больше никто.

У Алексея самого имелись копии техдокументации. Наталье с Ксенией по идее эти бумажки были по барабану. Уборщице — тем паче.

Но тогда — кто?

Секретаря и секретутку он пусть на скорую руку, но уже допросил. На всякий случай позвонил Семенову, который задал встречный и вполне резонный вопрос: "Оно мне надо, если своё добро имеется?" С уборщицей ещё предстояло разобраться, однако Грибанов представил себе тихую исполнительную Анну Григорьевну, работавшую в компании сотню лет, и понял, как долго ей придется втолковывать, что это вообще такое — техдокументация.

Он едва дождался Борисевича, а когда тот появился, всё же первым делом спросил про старушку собачницу. Документы в любом случае были на втором месте — пусть даже на очень странном месте.

— Пустой номер, — поморщился Вадим. — Старушенции показали фотографию Карины, и она вдруг вспомнила, что видела рядом с домом похожую девочку. Не точно Карину, а похожую. На точности она не настаивала.

— Чёрт с ней, с точностью! — отмахнулся любивший эту самую точность Грибанов. — Когда она её видела? С кем?!

— Да в том-то и дело, что ни с кем. Одна девочка была. Без провожатых и уж тем более без мужиков в масках. Просто шла по направлению к дому и ела мороженое.

— Мороженое?! — поразился Александр Дмитриевич.

— На палочке, — уточнил Борисевич.

И сразу стало ясно, что действительно пустой номер. Никак Карина не могла идти одна да ещё преспокойно есть мороженое на какой-то там палочке. И никакой палочки-выручалочки из старушки собачницы не получилось. Просто худенькие девочки-подростки для старых глаз если не на одно лицо, то, по крайней мере, на лицо похожее.

— Я на всякий случай ребят к дому приставил, — попытался внести легкое утешение Вадим, но утешения опять-таки не получилось.

Пустой номер и почти пустое дело. А вот кого-то заинтересовавшая папка с техдокументацией была вполне реальна.

Борисевич выслушал рассказ начальника внимательно, после чего вызвал одного из своих людей и распорядился:

— Сними отпечатки пальцев.

Грибанов скептически хмыкнул:

— Здесь отпечатков, как на пивной бутылке.

— Вряд ли, — опроверг Вадим. — В шкаф залезали вы и Наталья, когда пыль протирала.

— И куча народа, когда таскала и собирала шкафы.

— Вряд ли, — повторил Борисевич. — После того как шкафы таскали и собирали, Наталья много раз протирала пыль. — Он посмотрел на руки Грибанова и добавил: — Придётся взять отпечатки у вас. И у Натальи с Ксенией. И у уборщицы.

— А заодно объясни ей, уборщице, что такое строительная техдокументация. Ксении тоже можешь объяснить, что поэтажный план — это не план похода в салон красоты, — не удержался Грибанов.

ГЛАВА 28

Вадим никому ничего объяснять не стал. И никто, разумеется, не возроптал. Только Анна Григорьевна немного испугалась, но она всегда боялась начальника службы безопасности.

Ребята проверили отпечатки пальцев и доложили, что они принадлежат только Александру Дмитриевичу и Наталье. И больше никому.

Думать про Грибанова не имело смысла. А про Наталью — не хотелось. Хотя именно ей было проще всего залезть в шкаф. Она туда и так регулярно лазала, причем на совершенно законных основаниях. При этом секретарь всё же присматривала за секретуткой, а за секретарем не присматривал никто.

И тут вдруг Борисевич сообразил, что дал маху. Его мозги были настроены на совершенно другое, и он вовремя не врубился. Он пытался ответить на вопрос "кто", дабы понять "зачем?", но не выяснил, по сути, самое определяющее — что?

Что это за дом, чей план первого этажа кто-то изучал, словно план военной операции противника?

Он нажал клавишу прямого вызова.

— Александр Дмитриевич, отпечатки только ваши и Натальи.

— Наталья здесь ни при чём! — отрезал Грибанов.

— Скажите, что это за дом?

— В каком смысле? — не понял начальник, приготовившийся защищать свою любимую подчиненную.

— В смысле, где он находится и что там находится.

— Обычный жилой дом, внизу офисные помещения. Адрес… — Грибанов помнил все адреса своих новостроек, ему для этого не нужно было копаться в бумагах.

— Точно? Именно такой адрес? — Вадим почувствовал, как у него загорелось ухо — слишком горячей оказалась информация.

— А в чём дело? — мгновенно насторожился Грибанов.

— Кто-то интересовался планом помещений, где находится салон Феклистова.

Он с самого начала предполагал, что искать надо рядом с Грибановым, а не с Еланцевой. Предполагал по разуму, но не по душе. "Душа" в самом начале спала. Хотя нет, неправильно, — она в определенном смысле роптала. "Закрути с этой бабой роман!" А он не хотел — категорически не желал! До вчерашней ночи, когда все-таки закрутил роман, но не потому, что надо, а потому, что вот именно возжелал.

Вадим вспомнил Риту, и в голове зашумело. И мозги куда-то завернулись не в ту сторону, и во всем теле стало тяжко.

Совсем спятил, как пацан какой-то! Начальник службы безопасности, решительный и хладнокровный мужик, озлился и гаркнул на "пацана": "Пошел вон!" "Пацан", однако, не испугался, ещё малость потоптался на мужике, но всё же нехотя удалился, хитро ухмыльнувшись на прощание.

Да, Борисевич всегда предполагал, что искать надо рядом с Грибановым. И он искал, но пока ничего не находил. И, возможно, ничего бы так и не нашёл, если бы не случайность. Закономерность, впрочем, тоже, потому что педантизм Грибанова был как раз из разряда закономерностей. Подчас раздражающих, подчас приводящих в бешенство, но временами исключительно полезных.

Теперь Борисевич знал, что следует предпринять. Конечно, это могли оказаться пустые хлопоты, как со старушкой собачницей, но он вдруг уверился, что всё получится иначе.

Он приказал принести "личные дела" Натальи, Ксении и Анны Григорьевны. Разумеется, не из отдела кадров, а из собственной службы безопасности. Это были другие "дела" — со сведениями о родственниках, близких знакомых, об увлечениях, слабостях, пороках и достоинствах… Борисевич завел эти "дела" только на тех, кто входил в "ближний круг". Наталья с Ксенией и даже уборщица Анна Григорьевна, каждодневно мывшая полы в кабинете Грибанова, тоже были в этом "круге".

Он просидел над бумагами часа полтора, периодически сверяясь с картой города и рисуя всякие значки. Затем вызвал своего заместителя Попова.

— За этими двумя установи наблюдение. По этим адресам отправь людей. Но чтобы очень аккуратно. Никаких вламываний в квартиры, и даже появлений под видом водопроводчика. Пока только всё отслеживать, можно осторожно переговорить с соседями. Предлог придумаешь сам.

— Понял, — кивнул заместитель и добавил со смесью удивления и удовольствия: — А что, адрески-то как раз в нашем секторе, рядом с таксофончиками. Родственники и знакомые… Славная компания.

— Из славной компании надо еще найти нашего, — с нажимом произнес Борисевич, — человека.

— А если всё же еще раз с дамами переговорить? — тоже с нажимом спросил Попов.

— Ты только предложишь чаек с тобой попить, как тут же сигнал соответствующий поступит. И Карину увезут непонятно куда. Мы и так уже смуту внесли. — Вадим нахмурился. — Остается надеяться, не до такой степени, чтобы они в партизаны подались. Скорее всего, затаятся. В конце концов, — он похлопал ладонью по папке с "делами", — дамы, как ты выражаешься, про эти наши дела не знают.

На выходе Попов столкнулся с Зубовым. У того тоже была папка, правда, тоненькая. Коротко спросил:

— Поход оказался удачным?

Валера кивнул, и Попов ничего уточнять не стал. Для уточнений имелся начальник, а у заместителя начальника имелась масса своих забот.

Зубов подошёл к столу, положил папочку и двумя пальцами выудил мультифору, внутри которой проглядывал листок с текстом, якобы сочиненным Феклистовым.

— Казик этого парикмахера прижал так, что у того волосы дыбом встали, — отдал должное Валера. — Но вообще-то парень хлипковатый. Раскололся быстро, даже молотка не понадобилось. Меня то есть.

— И что оказалось внутри?

— Оскорбленные чувства по случаю развеянных грез и растоптанной любви. Это Казик так выразился. — Валера ухмыльнулся. — А если по-нашему, по-простому, Феклистов крутил с сестрой парикмахера роман, а потом его раскрутил, то есть бросил дамочку сердца. А парикмахер это воспринял как личное оскорбление, но, конечно, не только. Он явно хотел Феклистова в каких-то своих делах задействовать, но обломилось. Вот он и впал в сильный гнев и решил портняжке крепко напакостить. Прямо на самую рожу.

— То есть классический вариант мести?

— Как в классической, но дешёвой мелодраме, — брезгливо сморщился Валера, аккуратно вложил мультифору обратно в папочку и двинулся к двери. — Я к ребятам сейчас… чтобы быстренько отпечатки этого мстителя срисовали.

"Ну надо же, бросили сестрицу, а бесится братец, — подумал Вадим. — Впрочем, может, сестрица и подначивает втихаря, на интересах и слабостях братца играет. Но тогда она хитрая, а он дурак. Хотя она тоже дура — на что рассчитывает при таком раскладе?"

Конечно, никому не хочется быть брошенной и покинутой… Вадим вдруг представил, что в этом незавидном качестве он бы оказался по воле Тамары с Оленькой, и… не испытал ровным счетом ничего. Даже легкого сожаления. Было и прошло, и, в общем-то, нормально. Бабы с возу… Вот именно так. Хотя еще пару дней назад ему наверняка бы казалось, что совершенно не так. Разумеется, он не стал бы устраивать всякие там мести, но обижался бы, негодовал, задавал себе дурацкие вопросы про собственную мужскую состоятельность — в общем, чувствовал себя, как подавляющее большинство людей, которым сообщают, что роман подошёл к эпилогу и не им дозволено поставить последнюю точку.

Они словно уловили его мысли на расстоянии. Первой — всегда и во всем предпочитающая быстроту и натиск Тамара.

— Привет, мой тигр! Ты слышишь призывное рычание своей тигрицы?

Вадима передернуло. Тигр… Тигрица…

Неужели ещё недавно он воспринимал эту игру совершенно естественно и даже с удовольствием? Какой мужик откажется от звания тигра да еще рядом с настоящей тигрицей?

— Извини, я очень занят. И сейчас, и сегодня, и в ближайшие дни, — произнес он очень спокойно, и в этом спокойствии не было никакого усилия.

— Да? — удивилась Тамара, причем явно не словам, а интонации. — И долго твоя занятость продлится?

— Думаю, долго. Извини, — повторил Вадим и нажал отбой.

Оленька позвонила через пятнадцать минут.

— Привет, голубок! Твоя голубка готова почистить перышки и лететь прямо к тебе в гнездышко.

Вадим поморщился. Голубок… Голубка…

Неужели ещё недавно он и эту игру воспринимал совершенно естественно и даже с удовольствием? Какой мужик откажется, чтобы его воспринимали образцом нежности да еще рядом с образцом ласки?

— Прости, я очень занят. И сейчас, и сегодня, и в ближайшие дни. — Он вновь произнес это очень спокойно, без всякого напряжения.

— Да? — озадачилась Оленька, причем опять же не словами, а интонацией. — И когда ты освободишься?

— Думаю, не скоро. Прости. — И он вновь нажал отбой.

А потом смотрел на телефон и ждал. Если бог любит троицу, то должна позвонить Рита. От её самого обычного голоса у него…

Он не станет говорить про свою занятость, хотя действительно страшно занят, и не начнёт ничего придумывать, и не будет спокойным, и не нажмет отбой…

Но Рита конечно же не позвонила.

Зато по внутреннему телефону позвонил Зубов.

— Вадим, ты прикинь какой фокус-покус! Знаешь, чьи пальчики на "жучке" в кабинете Феклистова? Парикмахера этого, хилого мстителя!

Борисевич взял с собой Казика, предупредив, что действовать придется по ситуации и к этому надлежит быть готовым.

Бросившейся на перехват администраторше даже в лицо не посмотрел — километровые ноги, впрочем, тоже оставил без внимания. Небрежно отодвинул девицу в сторону и вломился в кабинет Анциферова, словно в переполненный автобус, — с твердым намерением растолкать всех и доехать до нужной остановки.

В кресле восседала массивная дама с коротюсенькой стрижкой. Вокруг неё резвым комариком летал и жужжал феном Святослав. При появлении Борисевича он вздрогнул, при виде Казика выпучил глаза. Толстая дама приподняла тонкую бровь.

— Римма Петровна, всё готово в наилучшем виде, — засуетился парикмахер, выставив перед собой фен, будто пистолет.

Клиентка внимательно посмотрела на себя в зеркало, удовлетворенно качнула головой, не спеша выбралась из кресла и степенно проследовала к выходу. На пороге оглянулась, смерила взглядом наглых визитеров и произнесла назидательно:

— Я считала, Святослав, что вы обслуживаете только солидную публику. Которая знает приличия.

Парикмахер отчаянно заморгал и стал походить уже не на комара, а на стручок жгучего красного перца.

— Вы что себе позволяете?! — взвизгнул он, быстро захлопнув дверь. Визжал он на Казика, но при этом махал руками на Борисевича. — И кого вы мне привели?!

— Сядьте! — приказал Борисевич и пихнул Анциферова в кресло, где только что покоился могучий зад высокомерной клиентки. Ногой подтянул стул на колесиках и катнул его Казику. Сам же остался стоять, взирая на перепуганного стилиста сверху вниз. — А теперь ведите себя смирно и отвечайте на мои вопросы. Зачем вы поставили "жучок" в кабинете Феклистова?

В мгновение парикмахер превратился из красного перца в бледную поганку.

— Что-о-о?! — выдавил он ядовито.

— Что слышали! — тихо рявкнул Борисевич.

— Я… нет…

— Вы — да! Вы оставили на "прослушке" отпечатки пальцев. А сегодня, когда вы тискали в руках жалобу Феклистова, оставили на мультифоре кучу отпечатков. И если вы сейчас же! Немедленно! Не ответите, зачем вам надо было прослушивать кабинет Феклистова, я вас сгребу, увезу подальше и тогда…

— Нет! — заверещал Свят и вцепился своими искусными лапками в подлокотники кресла. — Я не виноват! Я не хотел! Я боялся! А она сказала, что Венька — дрянь, ему на всех наплевать, и могу ему отомстить! Да! Отомстить! Мерзавец! Мерзавец! Мерзавец!..

Лапки оторвались от подлокотников и с яростной суматошностью замолотили воздух — получилось очень смешно. И, в общем-то, странно — в смысле отомстить.

Опять отомстить?

Вадим несколько секунд понаблюдал за мельтешением, послушал проклятия, потом сжал тощенькое плечико пальцами и тряхнул — несильно, чтобы не рассыпалось, но чувствительно.

Свят ойкнул и затих.

— А теперь всё с самого начала и без истерик, — велел Борисевич. — Во-первых, кто такая "она"? Во-вторых, что за месть она придумала?

— Это одна женщина, она дала мне эту штуковину и сказала, чтобы я заявился к Веньке в кабинет и штуковину эту незаметно сунул куда-нибудь за батарею. Она будет Веньку слушать, узнает про него какой-нибудь секрет, а потом мы сможем ему отомстить.

— Шантажировать собрались? — Вадим усмехнулся.

— Нет! — перепугался любитель секретов. — За это ведь можно в тюрьму!

При слове "тюрьма" его личико скукожилось и начало приобретать серовато-мертвенный оттенок.

— Так кто эта женщина?

Мертвенный оттенок усилился, Свят замотал головой и замычал, будто разом проглотил язык.

Я вам, кажется, подскажу, — вклинился Казик. — Я так думаю, что это Клавдия Ольховникова.

— Откуда вы знаете?! — "выплюнул язык" Анциферов, при этом совершенно явственно испытав облегчение.

"Откуда вы знаете?" — готов был повторить изумленный Борисевич, но, разумеется, промолчал. Клавдия Ольховникова в его списке "первых лиц" совершенно не значилась.

— Имел приятность общаться с этой дамой.

— Приятность?! — поразился Свят, и Вадим понял, что парикмахер отнюдь не горит дружеской любовью к портнихе.

— Отдубасить Феклистова тоже она велела? — спросил Борисевич.

— Да, — с готовностью закивал Анциферов. — Вчера днем с этой штуковиной что-то случилось, она перестала работать, и Клавка-мерзавка. — Свят вдруг хихикнул. — Её так Венька называет, велела мальчишек каких-нибудь нанять, чтобы они того… А у меня под окнами в сквере постоянно мальчишки одни и те же болтаются, вот я и… Клавка-мерзавка сказала, что Веньке физиономию попортят, по башке надают, и ему мало не покажется.

— И это всё, что вам известно?

— Всё-всё! — Лапки опять заметались, на сей раз изображая крест.

— Значит, так, — сказал Вадим. — Мы вас пока трогать не станем, но если вы хоть слово Ольховниковой шепнёте без нашего разрешения…

— Нет-нет! — Анциферов готов был, кажется, не просто перекреститься, но и поклоны начать бить.

На подъезде к офису Ольховниковой Казик сказал:

— Вадим Юрьевич, я сомневаюсь, что Клавдия Григорьевна имеет отношение к похищению Карины.

— Почему?

— Знаете, она производит впечатление умной женщины. И она совсем не производит впечатление женщины, которая будет связываться — даже не посвящая ни в какие тонкости! — с таким м-м-м… жалким типчиком, как Святослав. Она нашла бы себе кого-нибудь поприличнее.

— Допустим. Но она подслушала всё, что произошло с Кариной, и действительно нашла себе кого-то поприличнее. Того, кто позвонил на телевидение и всё растрепал журналисту. На кого мы должны были бы по идее обрушиться? На Еланцеву с Феклистовым. А уж парикмахер с его мордобоем — это в довесок.

— Я опять-таки сомневаюсь, — издал вздох Казик. — Когда мы с Софочкой пришли первый раз в салон, а потом там появился Ряшенцев, нас принимали в другой примерочной, не в кабинете Вениамина. В кабинете что-то делали с кондиционером. А затем я общался с Маргаритой Викторовной и сотрудниками салона в её кабинете. И если я ничего не путаю, ваши люди тоже проводили свое расследование отнюдь не у Феклистова, а где-то в других помещениях. А потом они просто обшарили примерочную и довольно быстро нашли "жучок". И я не думаю, будто они уж так активно обсуждали всё, что произошло с Кариной, ведь они же подозревали, что их разговоры могут прослушиваться.

— Это предположения, — покачал головой Борисевич.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Аркадий Михайлович. — Но у меня есть ещё кое-какие соображения… Впрочем, мы ведь с вами всё равно должны пообщаться с Клавдией Евгеньевной. Мне интересно, насколько я догадлив.

Ольховникова встретила незваных посетителей без особого радушия, однако же и без явного раздражения. Скользнула удивленным взором по Казику, оценивающе смерила наметанным взглядом Борисевича, но, вероятно, решила, что это не её мужской "формат", и произнесла с подчеркнутой деловитостью:

— Вы не условились со мной заранее о визите, а потому я могу уделить вам совсем немного времени.

— Это будет зависеть исключительно от вас, — любезно сообщил Аркадий Михайлович.

— Тогда приступим. — Клавдия величественно выпрямилась в кресле и сложила на груди руки.

— Мы только что общались со Святославом Анциферовым. Вам ведь знаком этот человек?

— Его многие знают. И я в том числе.

Лицо Ольховниковой было спокойно и холодно.

— Он нам всё рассказал. Про прослушивающее устройство, про нападение на Феклистова, про якобы затеянную вами месть… В общем, ничего не утаил. Про вас.

— Какая ерунда! Святослав совершенно спятил! — фыркнула Клавдия.

А вот это была уже неверная линия поведения. По всем разумным правилам, даже при всей демонстрируемой занятости, Ольховниковой следовало немедленно начать расспрашивать, что за прослушивающее устройство, что за нападение и что это за месть. А она, миновав "естественную стадию", тут же принялась отфыркиваться.

— Вы совершенно правильно не пытаетесь изобразить, будто понятия не имеете, о чем мы тут говорим, — похвалил Аркадий Михайлович, и Клавдия тут же опомнилась.

— А о чем вы тут говорите? — всколыхнулась она. — И кто вы на самом деле такие?!

— Я — психолог, — напомнил Казик. — А вот Вадим Юрьевич…

— Я начальник службы безопасности одной крупной фирмы. Под нашей охраной находится салон Феклистова. У Феклистова случились неприятности…

— Ему физиономию набили? — вновь попыталась фыркнуть Клавдия и опять-таки сделала это зря.

— А мы вам про физиономию ничего не говорили, — заметил Вадим.

— Ну а что еще? — Её руки покинули удобную грудь и принялись вертеть карандаш. — Что ещё у него могло произойти? Наводнение? Землетрясение? Кража со взломом? Или вы считаете, что я организовала нападение на Феклистова и кражу его барахла?

— А вот сейчас вы недалеки от честного признания, — вновь похвалил Казик. — И самое лучшее, если вы нам вот так сразу во всём и сознаетесь.

— Сознаюсь? Я?! Убирайтесь вон или я вызову охрану! — Рука взметнулась вверх, карандаш отлетел в сторону, холеный палец нацелился вонзиться длинным ногтем в клавишу телефона.

— Если вы вызовете охрану, то я вызову своих людей, — спокойно пообещал Борисевич. — И будет плохо. Вам в первую очередь. Причем, обещаю, навсегда.

Ольховникова замерла вместе с пальцем.

— У вас явно нет желания делиться с нами наболевшим, но я готов вам поведать свои размышления по поводу вас же, — тоном психолога "при исполнении" сказал Казик. — Я ведь уже общался с вами, Клавдия Евгеньевна, и кое-что про вас понял ещё тогда. А теперь понял ещё больше. Вы ведь намерены участвовать в фестивале моды — так же, как и Феклистов. Но вы очень хотите произвести там куда более сильное впечатление. Верю, что вы шьете замечательную одежду. Между прочим, Еланцева с Феклистовым вас очень высоко оценивают, да! Но у вас есть некоторая проблема — исключительно по части фестиваля. У вас нет необыкновенной фантазии Вениамина. А на фестивале нужна необыкновенная фантазия. По вашим, между прочим, словам. Вы умная женщина, и вы очень хваткая женщина. По части хваткости Маргарита Викторовна вам совсем не конкурент. Это ведь вы мне рассказали, как важно выступить на фестивале в первых показах. Почти уверен, вы сможете договориться, чтобы Феклистов шел после вас. И уж тогда он бы точно вам проиграл. Потому как все бы увидели, что в своих моделях он повторяет вас. И никто бы не стал в Москве разбираться, кто у кого, скажем так, своровал идеи. Как говаривали древние римляне, опоздавшему на пир достаются лишь кости. Естественно, Феклистову бы эти кости и достались.

Неожиданно на столе запел соловей. Или ещё какая другая сладкозвучная птица, чей голос призывал ответить на телефонный вызов. Ольховникова дернулась к мобильнику, как плохой пловец к спасательному кругу, но хватать его не стала, прошипев:

— Какая чушь!

Относилось это явно не к телефону.

— Вовсе нет, — опроверг Казик. — Вы воспользовались разобиженным Анциферовым, наплели с три короба про всякую там месть, сговорили его явиться к Феклистову и между сценами истерики подсунуть "жучок". Уж как вы слушали — в данном случае совсем неважно. А важно, что Феклистов, который имеет привычку самому себе про собственные идеи вслух рассказывать, этими самыми идеями делился с вами. И делился бы ими дальше, но тут осечка вышла. "Жучок" жужжал, жужжал да вдруг умолк. Вы не стали долго выжидать и, помятуя, что всякая техника когда-нибудь выходит из строя, быстренько придумали другой способ — не имеющий отношения к краже идей, но вполне пригодный для устранения конкурента. Ведь вам главное-то что? Не столько на фестивале блеснуть, сколько Феклистова пригасить. Вы опять призвали Анциферова и на сей раз поручили Вениамина элементарно избить. Небольшое сотрясение мозга, попорченное лицо… Чувствительному Феклистову вполне достаточно, чтобы вышибиться из колеи надолго и всерьез. Какой уж тут фонтан идей! Спасибо, если в фонтане слез не утонет.

— Чушь! — на сей раз не прошипела, а выкрикнула Клавдия. — Вы не докажите!

— А мы и доказывать ничего не будем, — равнодушно пожал плечами Борисевич. — Просто расскажем Еланцевой с Феклистовым. А потом пустим слушок по городу…

— Исключительно шустрый и очень впечатляющий слушок, который начисто испортит вашу репутацию, — коварно дополнил Казик.

— Или не пустим, — уже совсем безразлично продолжил Вадим. — Но это только в том случае, если вы навсегда забудете, кто такие Феклистов с Еланцевой, и больше слова о них дурного не скажете. Правильно, Аркадий Михайлович?

— Совершенно с вами согласен, Вадим Юрьевич.

ГЛАВА 29

Аркадий Михайлович был собой доволен чрезвычайно. Зря Софочка его корит, что он всегда упускает мелочи. Ну да, бывает, что упускает, но вовсе даже не всегда, и чаще всего как раз не упускает, особенно если мелочи важные.

Вот ведь не упустил же он ничего из разговора с Маргаритой — ни по поводу конкуренции, ни по поводу манеры Феклистова самому себе рассказывать о своих творческих замыслах, ни по поводу "хлипкости" Свята Анциферова.

И в разговоре с Ольховниковой детали зацепил — и по поводу модных фестивалей, и "права первой ночи", то бишь выхода на подиум в первой группе, и про немыс-лимые фантазии Феклистова… Правда, Клавдия Евгеньевна об этих фантазиях говорила сквозь губу, однако ж Аркадий Михайлович хоть в моде ничего и не понимает, но в человеческих слабостях кое-что смыслит. А зависть, как известно, — одна из ярчайших человеческих слабостей.

Впрочем, то, что у Ольховниковой слабостей не слишком много, Аркадий Михайлович тоже понял, а потому всё сообразил про Анциферова. Этого задохлика можно было использовать только на "подтанцовках". Ну да, ему поручили парочку самостоятельных партий, типа подкидывания "жучка" в процессе закатывания истерики да поиска малолетних дурачков, готовых за триста долларов кирпичом помахать, но это ведь ерунда по сравнению с похищением дочери строительного магната. К такому серьезному делу Клавдия Евгеньевна Свята близко бы не подпустила. Удивительно, как это ещё Анциферов насмелился слежку за мальчишками устроить. Но, вероятно, потому и насмелился, что сильно трусил: а вдруг напортачат пацаны — оправдывайся потом за деньги перед Ольховниковой. А уж когда увидел, как одного из мальчишек мужик сцапал, то, наверное, от страха совсем сна лишился. И задание, считай, провалил, и деньги, пусть не все, но кое-какую сумму зазря выбросил.

Нет, считать, что Святослав годится для серьезного дела, — сплошное заблуждение. И Ольховниковой, с ее умом и профессиональными амбициями, никак не нужно было ввязываться в дела с Грибановым. Слишком опасно и слишком глупо.

Два миллиона долларов — сумма, конечно, более чем завораживающая. Но попытаться получить ее таким способом?.. Это вам не приз на фестивале моды урвать. А потому подозревать Клавдию Евгеньевну в подобной операции, — ещё одно заблуждение. Для этого даже она хлипковата.

А кто не хлипковат? Из всех, кого мог назвать Казик, — только Лагутин. И это было столь очевидно, что опять-таки смахивало на полное заблуждение.

И еще одну мелочь Аркадий Михайлович поймал. И этой мелочью было поведение Борисевича.

По идее он должен был если не сердиться, то хотя бы досадовать — тратил время, силы, людей своих отвлекал… И ради чего? Ради того, чтобы развести конкурентов и при этом убедиться, что к его прямым заботам это не имеет никакого отношения? Борисевич, однако, не сердился, и даже не досадовал, — напротив, выглядел весьма довольным.

С чего бы вдруг?

— Вот что, Аркадий Михайлович, я с утра ничего не ел. Вы, наверное, тоже. — Вадим посмотрел на живот Казика, словно именно живот должен был дать ответ.

Живот немедленно ответил тихим урчанием.

— Да, хорошо бы подпитаться, — согласился Казик и принялся озираться в надежде увидеть, где же поблизости дают еду.

Конечно, он мог позвать Борисевича к себе домой, но дома ждали рыбные котлеты, а хотелось вкусной мясной и потому вредной пищи.

Борисевич тоже несколько секунд порассматривал окрестности, но без особой пристальности, словно и не искал ничего, а просто о чем-то думал. Затем сказал:

— Я тут живу в двух кварталах. Разносолов особых нет, но хорошие свиные отбивные имеются.

Аркадий Михайлович сглотнул слюну, причем так выразительно, что Вадим рассмеялся. За двое суток знакомства Казик ни разу не видел, чтобы начальник службы безопасности не то чтобы смеялся, но хотя бы нормально улыбался.

— Вы заслужили хорошие свиные отбивные, — с удовольствием сообщил Борисевич. — Хотя ваша сестра наверняка считает, что вы их не заслуживаете никогда.

— Уж что правда, то правда, — издал Казик тяжкий вздох и вновь подумал, что радуется Вадим совершенно неспроста и кое-какие любопытные объяснения здесь явно напрашиваются.

Квартира Борисевича тоже произвела весьма интересное впечатление. На вид просто ухоженная современная квартира, в которой, однако, явственно витал дух одиночества. Причем не вынужденного и тягостного, а вполне намеренного и комфортного, когда всё подчинено удобству лишь одного человека без всякой оглядки на чьи-либо другие привычки и желания.

— Я живу здесь один, — перехватил Борисевич взгляд гостя. — И никого сюда не вожу — ни женщин, ни друзей. У меня для этого есть другая квартира, моя старая.

— А для меня вы сделали исключение?

Вадим пожал плечами, причем довольно озадаченно.

— Вроде того… Только не спрашивайте: "Почему?" Я сам не знаю. Может, потому, что нам надо всё обсудить, а в ресторане запросто помешают. Квартира для гостей на другом берегу, и мне неохота туда тащиться, да и что там с едой, я не помню, несколько дней туда не заезжал…

"Или потому, что дорожку сюда недавно уже протоптали", — мысленно добавил Аркадий Михайлович, зацепившись еще за одну мелочь: Борисевич открыл шкаф, и Казик увидел, что в сушилке стоят две чашки и лежат две чайные ложечки. С чего бы у человека, который на порог к себе никого не пускает, будут лежать эти предметы именно в сушилке и именно в двойном экземпляре?

Отбивные были великолепны — здоровенные, только что поджаренные сочные ломти. К мясу нашлись овощи, какая-то приправа, купленный по дороге белый батон хлеба и от всей этой вкусноты Казик испытал истинное блаженство вперемешку с желанием немножко пожаловаться на судьбу — то есть на родную сестру.

Сетования Аркадия Михайловича Вадим слушал с усмешкой, которая сошла с его лица только тогда, когда в очередной раз зазвонил телефон и Борисевич сказал: "Только осторожно", после чего сообщил Казику:

— У нас тут с утра кое-что занятное произошло.

Это "кое-что" было не просто занятным, а исключительно интересным, и Аркадий Михайлович мгновенно забыл про сестру, и даже про отбивную, которая, впрочем, была третьей по счету.

— Это что же, вы такое подробное досье на всех своих людей собираете? — поразился Казик.

— Не на всех, а только на тех, кто в "ближнем круге".

— Но это же, извините, вмешательство в частную жизнь…

— Да, вмешательство. И что? — как само собой разумеющееся признал Борисевич. — Это мы изобрели? Это давно изобрели до нас. И опять же правильно. Задача службы безопасности — охранять. И в первую очередь — самое главное лицо, его семью и его бизнес. Нормальные люди на месте Грибанова имеют телохранителей. Я вам, конечно, не скажу, что это стопроцентная защита. От первой пули, к примеру, защитить можно менее чем в десяти процентах. Это мировая практика, — вновь признал Борисевич, но на сей раз довольно кисло. — Однако от второй пули, не говоря обо всём прочем, телохранители — достаточная гарантия. А Грибанов никаких телохранителей знать не желает. И что нам делать? Хотя бы "ближний круг", который постоянный рядом трётся, тщательно проверять и отслеживать.

— И вы отследили, что в интересующем вас месте живут племянник уборщицы и бывший кавалер секретарши? — уточнил Казик.

— Эка вы витиевато-то, — усмехнулся Вадим. — Кавалер! Чуть ли не ордена Почетного легиона!

— А вы бы хотели, чтобы я назвал его просто любовником? Но неужели вы и про такие тонкости абсолютно всё знаете?

— Про такие тонкости, пожалуй, нет. Со свечкой не стояли. Но про то, что этот парень в первый месяц работы Ксении по вечерам её несколько раз увозил, знаем. А потом исчез, и никто новый на его месте не образовался. Вам это не кажется странным?

— Странным? Почему? — не понял Аркадий Михайлович.

— Но вы же психолог! Вы же в людях разбираетесь! Молодая девица, красотка, между прочим, гуляет с парнем, потом с ним разбегается, и никто к ней взамен не прибегает почти полгода. Вы в это верите? В красотку-одиночку?

— А почему бы и нет? Ну не нравится ей никто…

— Да хоть и не нравится, а для блезира полагается.

— Ну, это вы неправы. Это у вас странные представления о женщинах. Я вот тут с Маргаритой Викторовной общался, так она тоже одна. И ничего, и без всякого блезира… — вроде бы исключительно для примера заметил Казик, с потаенным любопытством наблюдая, как что-то пробежало по лицу Борисевича, и в глазах что-то промелькнуло, и все это явно было если не откровенной радостью, то уж, по крайней мере, скрытым удовольствием.

— Чего вы сравниваете… Еланцева не девица молодая… и не красотка вовсе… — пробормотал Вадим, без всякой надобности вылез из-за стола, сунулся в шкаф, вытащил оттуда совершенно ненужный нож, повертел его в руках и швырнул в угол. — А насчет Ксении у меня есть подозрения, — сказал решительно, словно этим самым ножом отрезал. — Парень у неё как был, так и остался, только они со своими шурами-мурами затаились. Грибанов Ксению на дух не выносит, считает её пустышкой-финтифлюшкой и всё норовит выгнать. Но заступается Наталья, и он терпит.

— А почему Наталья заступается и Грибанов терпит? — удивился Аркадий Михайлович.

— Наталья считает, что в приемной должна сидеть молодая красотка, и не считает Ксению пустышкой-финтифлюшкой. А Грибанов считает, что раз Наталья хочет, значит, так тому и быть. Для него Наталья старый друг и очень доверенный человек. Поэтому и терпит. Пока терпит! Но Ксения не дура, это точно. И вполне могла прикинуть: пока этого терпежу хватает и пока она рядом вертится, неплохо бы что-нибудь придумать себе на дальнейший прокорм. Такие операции, как похищение ребенка, за два дня не соображают. К этому заранее готовятся. Вот они и приготовились. Парень вроде бы улетел, но на самом деле — на запасной аэродром сел. И Карину потом туда же посадил. Ксения, конечно, с мозгами, но вряд ли ей пришло в голову, что мы о каком-то бывшем хахале вспомним.

— Допустим, она могла порыться в папках Грибанова и найти план помещений Феклистова, — согласился Аркадий Михайлович. — А как она могла узнать, что Лидия Сергеевна в салон собирается? И как её подельники могли отследить, когда именно девочку похищать?

— Вопросы на засыпку, — согласился, в свою очередь, Вадим. — Хотя версии могут быть разные. Что касается похищения, то тут вообще всякие варианты были возможны, вплоть до того, чтобы ворваться в примерочную, и всё. С туалетом им просто повезло. А вот насчет времени посещения салона… Лидия говорит, дескать, никому особо не рассказывала, но что значит — никому? Она это точно помнит? Вовсе нет. Лидия в главном офисе регулярно появляется, могла с кем-то посоветоваться насчет Феклистова, что-то конкретное сказать, а Ксения случайно или неслучайно услышала, и тут же поняла: есть хороший шанс.

— А уборщица со своим племянником? — напомнил Казик.

— Уборщица вообще-то лет десять в компании работает. Она, правда, с техникумовским образованием, но тётка простая, и уж ей-то точно подобная операция не по мозгам.

— Мог кто-то другой придумать.

— Мог. Но я же говорю: она в компании лет десять. Совершенно свой человек. И компания для неё почти своя. Муж водителем у нас на стройке работает. Дочка — продавщица в ювелирном магазине Лидии. А племянник, тот самый, — один из охранников в доме Грибанова. Сегодня у него как раз выходной, дома сидит, а мои ребята за ним приглядывают. Как и за бывшим… кавалером, — хмыкнул Борисевич, — который почему-то в разгар рабочего дня в квартире залег.

— Кстати, — вдруг заинтересовался Казик. — На той фотографии в журнале я рассмотрел Александра Дмитриевича, вас, Лидию Сергеевну с Кариной, а Екатерину Иннокентьевну там почти не видно. У вас случайно нет её фотографии?

— Зачем вам её фотография? — искренне удивился Борисевич.

— Исключительно для любопытства, — тоже искренне ответил Аркадий Михайлович.

— Есть, — пожал плечами Вадим и вышел из кухни. Появился через минуту и положил на стол фотографию в тонкой рамочке, явно хранившуюся в каком-нибудь ящике стола, потому что к ней прилепился клочок бумаги. — Вот, семейство мне на сорокалетие вручило с дарственной надписью. — Он ткнул пальцем в угол, где красивым почерком было начертано "Дорогому Вадиму от семьи Грибановых". — Надо бы на стенку повесить, да не люблю я фотографии на стенках.

Аркадий Михайлович скользнул глазами по надписи и уставился на очень немолодое, но весьма привлекательное лицо Екатерины Иннокентьевны.

— Значит, это и есть мама Александра Дмитриевича?

— А что вас так заинтересовало? — слегка насторожился Борисевич.

— Не поймите меня превратно и, бога ради, не задавайте пока лишних вопросов, у меня, поверьте, нет никаких пока ответов, но сделайте милость, расскажите мне поподробнее об этой семье. У меня возникли кое-какие, правда, совершенно туманные соображения, кто бы мог столь сильно хотеть семейству Грибановых навредить.

ГЛАВА 30

В первый момент Вадим даже растерялся. Сто лет с ним такого не случалось, и вдруг нате.

— То есть вы вот сейчас встанете и уйдете? Молчком? — переспросил он.

— Да-да, пока молчком, мне надо подумать…

Казик не только встал, но уже успел выкатиться в прихожу. Вадим чуть не прыжками ринулся за ним, перегородив дверь.

— Стоп! Так дело не пойдет! — Твердая ладонь уперлась в мягкий сытый живот.

— Увы-увы… — Живот попытался втянуться, но доеденная третья отбивная не позволила вывернуться из-под ладони-"заграждения". — Я, правда, должен пойти и подумать. У меня особенность такая.

— А у меня особенность всё выяснять на месте. — Вадим сделал полшага назад и спиной забаррикадировал дверь.

Казик отнюдь не испугался и даже не встрепенулся — посмотрел укоризненно, словно на непослушное дитя.

— Вадим Юрьевич, голубчик, — произнес он задушевно, совершенно "не в тон" ситуации, — я действительно пока ничего не могу чётко сформулировать. Ну ничегошеньки! Что-то вот тут вертится, кружится… — Он закатил к потолку круглые глаза, растопырил короткие толстые пальцы и пошевелил ими около своих вихров. — Мысли летают, как воронья стая, а на ветки не садятся. Н-да… Воронья стая? — вдруг спросил он то ли у себя, то ли у свисающего с потолка светильника и перевел взгляд на Борисевича. — Около дома Грибанова стали вороны летать? И отвратительно каркать?

— При чем здесь вороны?! — Вадим схватил Казика за плечи и тряхнул.

Казик послушно встряхнулся и пробормотал:

— Может, и ни при чём. А может, совсем наоборот… В общем, не сердитесь, я вам часа через два-три перезвоню. Да-да, мне хватит времени, чтобы всё осмыслить.

После чего аккуратно потеснил боком Вадима и открыл дверь.

Борисевич посмотрел обалдело, но кидаться шлагбаумом не стал.

Пару минут он постоял на пороге, соображая, как понимать подобный выверт. И оценивая, насколько правильно он сделал, отпустив толстяка, который, в свою очередь, напустил тумана. Конкретный человек Вадим Борисевич действительно растерялся. Он рассказал Казику о семье, об окружении, обо всех деталях последних дней, которые Аркадий Михайлович не знал, ответил на все вопросы и что получил в ответ? Да ничего! Если не считать невнятного бормотания про "осмыслить" и поспешного бегства непонятно куда.

Или очень даже понятно — куда?

Вадим схватил телефон, намереваясь набрать Попова и отдать команду срочно отправить человека к офису Лагутина, перехватить Казика и доставить назад. Но телефон зазвонил сам, и это был номер как раз Казика.

— Вадим Юрьевич! Я вот сейчас по дороге сообразил, что вы можете подумать, будто я прямиком к Виктору Эдуардовичу направлюсь. Так вы даже не сомневайтесь — я не предатель какой-нибудь, я иду к себе домой.

— Я ничего такого и не думал, — буркнул Борисевич, испытав нечто похожее на смущение.

Растерянность и смущение… Вот уж действительно, сто лет ничего такого не испытывал.

А еще он сто лет не испытывал волнения от того, что с ним никак не хочет говорить женщина, с которой он провёл ночь.

Да, он не двухметровый атлет с лицом первого красавца Голливуда и здоровенным банковским счетом. И не Казанова, от которого, если верить легендам, сходили с ума все подряд. Но у него ещё не случалось такого, чтобы сразу после ночи любви женщина хлопала дверью. Ну, пусть не хлопала, а просто уходила, засыпав еще не остывшие угли страсти глыбами льда.

Распрощавшись с Тамарой и Оленькой — а он ведь именно распрощался, и нечего заблуждаться, никаких возвратов к "тигрице" и "голубке" не будет, потому что не хочется, — Вадим все-таки позвонил Рите. Просто сказал: "Привет!", и услышал холодное: "Здравствуйте". Хотя чего здороваться, когда сегодня уже виделись? Но ей надо было как-то отреагировать, а слово "привет", вероятно, показалось слишком теплым. Он хотел сказать еще что-нибудь нормальное, "человеческое", и даже душевное, но она спросила: "У вас ко мне дело?" Он ответил: "Нет". — "Тогда до свидания". — И отключилась.

Вот так — кому-то ни здрасьте, ни до свидания, а ему сразу всё, но от этого не легче…

Вадим походил по квартире — своей любимой, отгороженной от всех и вся крепости, чьи ворота он сам, по доброй воле, открывал за одни сутки сразу двум практически малознакомым людям, и решительно взялся за телефон.

— Слушаю, — отозвалась Рита. — У вас появилось ко мне дело, Вадим Юрьевич?

— Появилось, — сказал он. — Во-первых, я не хочу, чтобы ты на меня дулась…

— Дулась? — фыркнула она. — Мы что, детсадовцы? Отдавай мои конфетки — забирай свои игрушки?

— Нет. Мы не детсадовцы, и даже не студенты. Мы взрослые люди, причем в достаточно солидном возрасте.

— Это я в солидном возрасте. А вы ещё вполне можете охмурить какую-нибудь студентку. Детсадовку, правда, уже вряд ли.

— А я не хочу студентку. Я хочу…

Он вдруг обрадовался, что можно "зацепить" разговор, а потом превратить его в беседу, а затем…

— Вы сказали "во-первых", — оборвала Рита. — У вас есть что-то "во-вторых"?

Ему тут же захотелось с досады плюнуть на пол — на отличный паркет, по которому до нынешней ночи не ступала нога человека, если не считать самого Вадима. Но он, конечно, не плюнул. Просто потому, что никогда не плевался.

— Да, есть, — сказал он со злостью. — Мы нашли того, кто поставил твоему ненаглядному Феклистову "жучок".

Рита слушала внимательно, ни разу не прервав и почти не дыша, и только после завершающей точки произнесла с усталой обреченностью:

— Клавка всегда была мерзавкой. — И через короткую паузу: — А за то, что вы за нас заступились, спасибо.

Её голос нельзя было назвать слишком теплым, однако и прежнего холода в нём тоже не было, и Вадим сделал попытку:

— Я хочу тебя увидеть. Просто так…

— Нет, — сказала она.

— Да! — рявкнул он и первым оборвал связь.

Казик позвонил почти через три часа, застав Борисевича на работе за изучением последних сводок с "театра военных действий".

Никаких особых действий, впрочем, не происходило.

Что касается квартиры племянника Анны Григорьевны, то оттуда никто не выходил и туда никто не заходил, хотя внутри явно кто-то был. Сквозь самую обычную деревянную дверь время от времени просачивались звуки телевизора.

Квартира бывшего любовника Ксении тоже, несмотря на будний, а потому рабочий для большинства людей день, не пустовала. Оттуда периодически вырывался хоть и приглушенный, но весьма энергичный грохот музыки. И опять же ни туда, ни обратно — ни одного человека. Вернее, почти ни одного.

Полчаса назад с "наблюдательного пункта" сообщили: к подъезду подъехал пикап с надписью "Пицца на дом". Из машины вылез парнишка в фирменной одежде с четырьмя внушительными коробками и направился прямиком к квартире экс-хахаля. Дверь открыли довольно быстро, однако тут же её прикрыли и в квартиру парнишку не запустили: хозяин дома (тот самый, Ксенин), в домашних джинсах, футболе и растоптанных шлепанцах вышел на площадку, сунул деньги, расписался на какой-то бумажке, сгреб коробки и снова исчез. Слежка за посыльным показала, что тот вернулся в свою пиццерию, где и находится по настоящий момент.

— Интересно, зачем человеку, который живет один, сразу четыре здоровенные пиццы? — задал Борисевич вопрос, и тут же услышал ответ Валеры Зубова:

— А он там, может, не один.

— Вот именно, — кивнул начальник и отдал распоряжение усилить наблюдение.

Казик позвонил в тот самый момент, когда Вадим решил, что толстяка пора уже побеспокоить. Впрочем, "побеспокоить" — это было бы слишком деликатно, а правильнее — выдернуть из насиженного домашнего кресла и призвать к ответу. Если, конечно, этот ответ имелся, в чём Борисевич сильно сомневался.

Он уже наметил свой план, растянутый почти на сутки, но гораздо более надежный: за квартирами, их обитателями и всеми, кто станет крутиться рядом, вести круглосуточную слежку, дождаться завтрашнего самолета с деньгами, и "брать" одну из квартир, когда появится ясность, как похитители намереваются эти деньги получить. В целом всё выглядело так, а нюансы предстояло еще додумать.

— Вадим Юрьевич! Я, кажется, знаю, кто организовал похищение девочки! — сообщил Казик.

— Вы серьезно? — Борисевич вовсе не испытал укола профессиональной ревности или зависти, или еще чего-то в подобном духе. Он просто не слишком поверил.

— Разумеется! Я, кажется, вычислил этого человека.

— Кто он?

— Это не телефонный разговор.

— Мы можем потерять время! — Вадим снова не подумал ни о ревности, ни о зависти. Он подумал лишь о том, что можно не успеть, опоздать, всё потерять.

— Нет-нет, ничего страшного не произойдет, уверяю вас! Ничего не предпринимайте, умоляю вас! Мы должны с вами встретиться и всё обсудить. А потому я попрошу вас договориться о нашей встрече с семьей Грибановых. И обязательно у них дома!

Вадим представил Грибанова, который не слишком-то любит пускать к себе посторонних людей, и подумал, что сам он тоже не любит, однако же вот впустил, и Казика в том числе. Хотя никто его не заставлял, и даже не уговаривал. И еще он подумал, что Александр Дмитриевич в последние дни постоянно устраивает "домашние советы", а значит, устроит его и сейчас, артачиться не станет. Тем более, Казик сказал, что он "кажется, знает".

— Так вы знаете или всего лишь предполагаете? — уточнил Борисевич.

— Предполагаю. Но… — Аркадий Михайлович выдержал паузу. — Почти что знаю. Просто есть несколько моментов, которые я хочу прояснить.

На сей раз беседа протекала в машине — если это, конечно, можно было назвать беседой. Говорил в основном Казик, живо жестикулируя, то повышая, то понижая голос, периодически заглядывая Вадиму в глаза, словно пытаясь убедиться, что Борисевич внятно слышит и нормально соображает.

— Ну как вам моя версия? — спросил он в заключение.

— Фантастическая!

— Вот именно, — с готовностью закивал Аркадий Михайлович. — Но, согласитесь, логичная.

Борисевич согласился. Всё действительно встало на свои места — абсолютно всё! Пасьянс сошелся, мозаика сложилась, концы с концами связались. В принципе он мог сам до этого додуматься. Однако не смог! Потому что есть вещи, которые действительно из области фантастики, а Борисевич конкретный человек, к тому же совершенно определенный человек, и он никогда не верил в фантастику, особенно в такую.

— Вы сами понимаете, — завздыхал Казик, — что никаких доказательств у меня нет. Но я надеюсь их добыть, пообщавшись с семьей Александра Дмитриевича.

— А может, взять квартиры? Сразу обе?

— О чем вы говорите?! — Казик посмотрел с недоумением. — Ну, в одной вы, положим, обнаружите Карину. Причём я вовсе в этом не уверен, я всего лишь допускаю, потому что у вас тоже всё сошлось, но это может быть ошибкой. Однако, положим, девочку вы обнаружите. А что вы скажете хозяину другой квартиры? Как вы, простите, свой налёт объясните? А ведь объяснять придётся. И может случиться скандал. И всякие нехорошие разговоры. А господину Грибанову это уж точно не нужно. Вы согласны?

Вадим вновь согласился. Скандал не нужен. И нехорошие разговоры не нужны. И вообще любые разговоры на эту тему просто губительны, потому что сама тема слишком тонкая, слишком болезненная и, в общем-то, непонятная по последствиям.

— И еще, — продолжил Казик. — Я вовсе не собираюсь в этом деле играть первую скрипку. Но я хотел бы иметь возможность самому вести разговор. Вы же понимаете: сейчас нужен не детектив, а психолог?

Вадим многое что держал в руках, в том числе оружие, но никогда — скрипку. Никакую, а уж тем более — "первую". Да, это расследование было его работой, он был здесь главным, и сделал, что мог, однако же он действительно не психолог. Это не его профессия, и потому он не смог уложить совершенно не укладывающиеся в голове вещи и до сих пор не хотел в них верить, но — верил!

И ещё знал, что доказательств действительно никаких, что всё это пусть грамотные, но лишь умозаключения, и их надо превратить в нечто конкретное, а лучше всего это может сделать психолог Казик.

— Играйте любую скрипку, какую хотите, а я вам подыграю. Хотя сроду ни на чем не играл.

— Вы будете бить в барабан, — хихикнул Казик. — Звуки барабана всегда звучат в самый ответственный момент.

Охранник Павел стоял на крыльце и курил. При виде машины Борисевича мгновенно принял нечто похожее на "стойку смирно" и с готовностью распахнул дверь подъезда.

— Здравствуйте, Вадим Юрьевич! — Он перевел взгляд на Казика и добавил уже нейтрально, без интонаций образцового солдата: — Здравствуйте.

Борисевич кивнул и уже шагнул было в подъезд, однако остановился, потому что притормозил Аркадий Михайлович.

— Здравствуйте, голубчик, — проворковал тот и принялся разглядывать верхние этажи дома.

Павел с некоторым удивлением тоже воздел глаза ввысь.

— А скажите, — Казик перестал озирать окрестности и начал разглядывать охранника. — давно ли у вас здесь вороны объявились?

— Какие вороны? — Голубые глаза Павла слегка выпучились.

— Ну такие, которые вон там летают и мерзко каркают. — Аркадий Михайлович потыкал пальцем в небо.

— Вон там? — Павел выпростал руку, словно намереваясь раздвинуть облака. Затем, убедившись, что до облаков не достать, почесал себе макушку. — Да нет тут у нас никаких ворон.

У Павла была крепкая рука, обнажившаяся почти до середины предплечья, когда он пытался "добраться до облаков", и эту руку покрывал густой слой рыжеватосветлых волос, сквозь который явственно проглядывала совсем свежая ссадина.

Вадим видел эту руку. Пусть мельком, но точно видел! Прямо перед своими глазами в тот самый вечер, когда бросился защищать Еланцеву. И ссадина эта — его, Вадима, отметина. Он ничего не спутал. У него отличная зрительная память. И слуховая — тоже. Рита говорила про густые рыжевато-светлые волосы на руке одного из похитителей Карины.

Конечно, если бы такие волосы были у женщины, тогда уж точно, ни с кем не спутаешь. Но и мужчины натуральные блондины на каждом углу не стоят.

Он напрягся. В понедельник, когда похитили Карину, Павел не вышел на дежурство, якобы "перегулял" на дне рождения товарища, и его подменил словоохотливый Николай. Но Павел явно не склонен к "перегулам", за такими грехами служба безопасности бдит строго. И ещё ни разу не случалось, чтобы кто-то из его ведомства (а Павел именно из его ведомства) не вышел на работу по причине похмелья. Значит, что получается?..

— Вы всё выяснили про ворон? — спросил он Казика, не углубляясь в проблему пернатых, а думая о своем.

— Да-да, — радостно покивал Аркадий Михайлович, с интересом уставившись на вмиг сосредоточившегося Борисевича.

— Тогда пойдемте. — Вадим зашел в лифт и прижал к уху телефон. — Попов, слушай внимательно, — сказал тихо. — Немедленно подними досье на Павла… не помню его фамилию… который в доме Грибанова дежурит. И пришли ребят. Зубова тоже. Только очень аккуратно. Пусть глаз с Павла не спускают, но даже не шевелятся, пока я не дам команду. Что-что! Пока ничего! Есть одно соображение. Но ещё не знаю, насколько верное. Поэтому до моей команды — ни-ни! За исключением каких-нибудь форс-мажорных обстоятельств. Но тогда по этим обстоятельствам и будем действовать. Зубов назначается главным.

— А что случилось? — немедленно заинтересовался Казик.

Они уже стояли под дверью Грибанова, и Вадим, надавив на кнопку звонка, ответил коротко:

— Подозреваю, что этот Павел — один из похитителей. И один из тех, кто напал на Еланцеву.

— Да что вы? — поразился Аркадий Михайлович и с этим удивленным видом предстал перед Грибановыми, которые всем семейством выстроились в прихожей.

Воззрившись на Казика, семейство тоже удивилось.

Казик немедленно "сменил" лицо.

— Аркадий Михайлович, — представился он.

— Александр Дмитриевич. — Грибанов протянул руку и слегка тряхнул ладонь гостя. Потом приподнял брови и шевельнул ими в сторону Борисевича. Вадим чуть прикрыл и снова раскрыл глаза, что означало "всё в порядке, всё по плану".

— Лидия Сергеевна. — Грибанова тоже протянула руку, и Казик быстро чмокнул её пальцы.

— А вы, насколько я понял, Екатерина Иннокентьевна? — Казик отвесил легкий поклон и вроде как тоже "потянулся к ручке", но встречного движения не обнаружил, так и застыв на пару секунд в полусогбенности.

— Вы проницательный человек, — пробормотала Екатерина Иннокентьевна и принялась вытаскивать из шкафчика тапочки.

Борисевич привычно сунул ноги в одноразовую обувку, Казик же повертел тапочки перед носом и умилился:

— Надо же, как оригинально!

— У нас так принято, — с нажимом проговорила Екатерина Иннокентьевна и первой пошла в сторону гостиной.

Первой же она "заняла позицию" — села на диван, на свое излюбленное место в углу. Лидия Сергеевна тут же пристроилась рядом, только в противоположном углу. Вадим тоже уже привык к своему месту, и оно было на стуле около стола. Казик зыркнул в сторону мягкого кресла, ему явно хотелось именно туда, но он предпочел не отрываться от Борисевича и опустился на соседний стул. Грибанов обошел стол и сел с противоположной от гостей стороны.

Получилась весьма гармоничная композиция: каждый определил для себя "стратегическую точку", с которой открывался обзор всех присутствующих.

"Прямо как в кино, — подумал Вадим. — Не хватает софитов и команды режиссера: "Мотор!"".

— Борисевич передал, что у вас есть очень важная информация, — сказал Грибанов, глядя не на Вадима, а на Казика.

— У нас с Вадимом Юрьевичем, — уточнил психолог, — есть совместная информация.

— Это детали. А что конкретно? — Грибанов переместил взор на начальника службы безопасности. — Ты узнал, где находится Карина?

— Где находится — это детали, — спокойно заявил Борисевич, с интересом наблюдая, как у Грибанова симметрично сдвигаются брови. — Это правда детали, Александр Дмитриевич. Хотя мы действительно, — он намеренно сказал "мы", — примерно знаем, где Карина может находиться. И даже кто её похитил не то, чтобы знаем, но предполагаем.

— Так кто и где?! — оборвал Грибанов.

— Но мы считаем, что гораздо важнее уяснить, кто это похищение организовал.

Брови Грибанова превратились в "птицу" с хищно встопорщенными крыльями.

— Позвольте мне, человеку, скажем так, нейтральному, вмешаться, — расчехлил все-таки свою "скрипку" Казик. — Насколько я понял, в вашей семье всё, что касается этой печальной истории, обсуждается на домашнем совете. Поэтому мы с Вадимом Юрьевичем сочли необходимым представить некую общую картину…

— Господи! — воскликнула из своего угла Лидия Сергеевна. — Вы знаете, что с нашей девочкой?!

— Знаем, знаем, с ней ничего страшного, уже сегодня вечером она будет дома, — поспешно успокоил Казик и для пущей убедительности улыбнулся. — Но разве вы не хотите знать, кто организовал похищение вашей дочери?

Улыбка стала еще шире, а вслед за ней расширились глаза Лидии Сергеевны.

— Хотим, — прошептала она завороженно. — Но сначала надо вернуть Карину…

— Нет, сначала позвольте мне, человеку…

— Не тяните резину! — вновь оборвал Грибанов.

— Хорошо, хорошо. Мы с Вадимом Юрьевичем ничего тянуть не будем, но мы непременно должны начать с самого начала, иначе многое останется непонятным и тогда…

— Говорите, — кивнул Борисевич, осторожно, неким "внутренним зрением" фиксируя, как напряглись лица Грибановых — причем всех троих. Хотя одно лицо — особенно. Но это заметил только он. И, может быть, Казик. Но лишь потому, что они знали и теперь должны были доказать, что знают всё верно.

Вот именно — доказать!

— Давайте оглянемся на насколько дней назад, — предложил Аркадий Михайлович таким тоном, словно предлагал вспомнить недавний пикник. — А именно на тот день, когда была похищена Карина. Вы, Лидия Сергеевна, пришли в салон Феклистова вместе с дочерью, опоздав на полчаса.

— И мы столкнулись с этим… помощником Лагутина.

— Да-да, вы столкнулись с Антоном Федоровичем Ряшенцевым, который, кстати, пришёл в заранее назначенный ему час, о чем есть запись в журнале регистрации. А вот о вас, Лидия Сергеевна, записи не было, поскольку вы договаривались не через администратора, а непосредственно с самим Феклистовым. Вениамин же… ну что взять с творческого человека! Всякого рода "бухгалтерия" — это не его отличительная черта, он не внёс вас в журнал регистрации. Так вот вы пришли с опозданием на полчаса, и вас, а не Ряшенцева, провели в главную примерочную, которая одновременно служит Феклистову кабинетом. Потом вам предложили напитки, и Карина выбрала сок, затем этот сок пролился прямо на кофточку…

— Мы всё это знаем почти наизусть, — сухо заметила Екатерина Иннокентьевна. — Именно в туалете на Кари-шу напали… и ещё на эту женщину, директора салона…

— Совершенно верно! И когда Вадим Юрьевич со своими коллегами начал во всём этом разбираться, то, естественно, подозрение пало на сотрудников салона. Вернее, даже не на всех сотрудников, а конкретно на Еланцеву и Феклистова. Ведь только они — подчеркиваю, только они! — знали о предстоящем визите. Именно они, воспользовавшись служебной дверью, где нет охранника, могли провести похитителей в помещение и спрятать в подсобке. Именно они могли подстроить весь этот инцидент с соком и дальнейший поход в туалет. Наконец, именно они могли дать знать похитителям, когда действовать, причем обеспечив для самой Маргариты Викторовны замечательное алиби. Логично?

— А разве нет? — спросила Лидия Сергеевна.

— Да, но не совсем, — заметил Казик. — Потому что у Вадима Юрьевича, — он кивнул в сторону Борисевича, намеренно выдвигая его на первый план, — возникли совершенно справедливые вопросы. Допустим, это Еланцева подтолкнула поднос с соком. Но где гарантия, что сок обязательно пролился бы на кофточку Карины? Далее, Еланцева предложила Карине отнести кофточку сотрудницам салона, чтобы те привели её в порядок. Она ведь не предлагала вашей дочери пройти в туалет?

— Я не помню. — Лидия Сергеевна растерянно пожала плечами.

— А мы знаем точно: не предлагала.

— Но это могла быть просто игра. Потом эта Еланцева сказала бы, что на месте нет нужного человека, и сама бы вызвалась помочь, и увела бы Каришу… и опять у неё было бы алиби…

— Вполне возможный поворот. Но только до этого поворота Маргарита Викторовна не дошла, потому что Карина сама пожелала отправиться в туалет.

— Они могли похитить её не в туалете, а в примерочной, или еще где-нибудь там же, в салоне. — Екатерина Иннокентьевна отлепилась от своего угла и придвинулась поближе к невестке. — Но вы, Вадим, — она проницательно глянула на Борисевича, — кажется, очень быстро перестали подозревать Еланцеву. На вас, кажется, очень подействовало, что она решила нанять вас для расследования. Хотя это тоже могла быть просто игра.

— Не могла. — Этот проницательный взгляд и эти явные намеки Борисевичу не понравились. — Еланцева не знала, что я работаю на вашу семью. Еланцева меня знала как человека, который спас её от хулиганов. Но в данном случае это не имеет значения. Я должен был с ней познакомиться по поручению Александра Дмитриевича, и я с ней познакомился.

— Так же, как и вы, — взгляд Екатерины Иннокентьевны метнулся в сторону Казика, — по поручению господина Лагутина, о котором весь город знает, что он враг моего сына!..

Она хотела что-то еще добавить, но сын осёк:

— Хватит, мама! Пусть они продолжают!

— Да-да, с вашего позволения мы продолжим, — любезно сказал Казик. — Итак, Маргарита Викторовна наняла нас с Вадимом Юрьевичем расследовать это прискорбное обстоятельство…

— Можно подумать, её волновала судьба нашей девочки! — всё-таки не выдержала Екатерина Иннокентьевна.

— Маргариту Викторовну, конечно, больше всего волновала судьба её салона. Она слишком боялась людей вашего сына, Екатерина Иннокентьевна. Она очень хотела, чтобы мы помогли ей отвести подозрение от салона. Конечно, вы вправе сказать, что это тоже игра, но тогда я у вас спрошу: зачем ей такая игра? Маргарита Викторовна — умная женщина. И как умная женщина она должна была бы попросту затаиться. Люди вашего сына — слишком серьезные люди, чтобы таким образом пытаться их обхитрить. Я прав, Вадим Юрьевич?

— Правы, — кивнул Борисевич. — А потом мы обнаружили прослушивающее устройство в кабинете Вениамина. И поняли, что Феклистову с Еланцевой совсем не надо было самих себя подслушивать. И решили, что это сделал именно тот, кому надо было точно знать, что происходит в примерочной и когда лучше всего похищать Карину.

— Но ты же сам мне сегодня сказал, что это не имеет отношения к Карине, что это обычные конкурентные разборки! — Лицо Александра Дмитриевича вспыхнуло раздражением.

— Да. Но Еланцева всё равно не имеет отношения к похищению! — отрезал Вадим.

Он понимал, что так "резать" не следует. Не по правилам, не по субординации и прочее, но он вдруг разозлился. Семья наметила жертву и не хотела отступать. А он не хотел, чтобы целились именно в Маргариту.

— У вас, Александр Дмитриевич, кто-то шарился в шкафу. Искал и нашёл план помещений салона Феклистова. Зачем Еланцевой изучать план собственных помещений? Зачем, я вас спрашиваю? — Это опять было не по правилам и не по субординации. Но Вадиму на такие тонкости вдруг стало совершенно наплевать. Он задал вопрос, но вовсе не собирался ждать на него ответ. — План понадобился тому, кто эти помещения не знал. Но при этом точно знал, где искать план и как его взять, не вызвав подозрения. Свободный доступ в ваш кабинет имеют совсем немного сотрудников. Ваш первый заместитель Семенов, ваши секретари и ваша уборщица. Семенова мы сразу исключили — у него есть дубликаты документов. Остались три человека.

— Наталья вне подозрения! — жестко повторил Грибанов уже однажды сказанное.

Борисевич мысленно хмыкнул. Ну да, конечно, каждый защищает свое. Грибанов — старую подругу, а он, Борисевич…

— Теперь вне подозрений, это правда, — признал Вадим. — Хотя Наталье было легче всего это сделать. Но это была единственная на нее зацепка. А мы нашли другие, в отношении Ксении и Анны Григорьевны. В том секторе, где мы зафиксировали таксофоны, живут бывший кавалер Ксении и нынешний охранник вашего подъезда Алексей, племянник Анны Григорьевны.

— Это Ксения! — зло процедил Грибанов.

— Что понимает в документах простая уборщица? — скривилась Екатерина Иннокентьевна.

— Какой сектор, какие таксофоны? — спросила Лидия Сергеевна.

— Те самые, с которых похитители звонили, когда по телевизору выдали сообщение о Карине. Мы эти таксофоны засекли и вычислили: они все находятся в одном секторе. Похитители вынуждены были вам звонить, потому что кто-то сдал информацию журналисту, и всё пошло не по плану.

— Между прочим, — вставил Казик, — они очень рисковали. После того как вам в аппарат поставили специальный определитель, они совершенно не собирались с вами в дальнейшем поддерживать телефонное общение. Они придумали совершенно другую схему. Сначала под дерево около вашего дома подбросили диск с видеозаписью. Затем, как только Вадим Юрьевич распорядился выставить около дома наблюдение, новый диск попала к вам уже через охранника, которому его сунул какой-то мальчишка.

— И что с того? — не понял Грибанов.

Борисевич почувствовал, как у него в кармане завибрировал телефон. Он глянул на дисплей — звонил Попов. Момент был совершенно неподходящий, но он откликнулся. Вопрос Грибанова повис в воздухе и так и висел в абсолютной тишине, пока Вадим не выслушал заместителя, сунул телефон обратно в карман и сказал:

— Ксения с её бывшим кавалером совершенно ни при чём. Кавалер не далее, как вчера, женился. Мне это только что Попов сообщил. А из этого следует, что в вашем шкафу копалась уборщица, и никакой мальчишка охраннику Павлу диск с записью не передавал. Его передал Павлу его напарник Алексей, который записал вашу дочь у себя дома.

— Нашу дочь похитил охранник?! — Грибанов вскочил с места, вслед за ним со своих мест повскакивали женщины, но Вадим жестко остановил:

— Её похитили два охранника — Алексей и Павел.

— Их надо немедленно брать! — скомандовал Грибанов.

— Надо немедленно ехать за Кариной! — вскричала Лидия Сергеевна.

— За охранниками установлено наблюдение. А с Кариной ничего не случится, не беспокойтесь, — очень спокойно, совершенно неподобающе ситуации, произнес Вадим. — И вообще, — он обернулся к Грибанову, — вы ведь хотите знать, кто все это организовал?

Глава семьи медленно опустился на стул. Вслед за ним буквально рухнули на диван женщины.

— Кто? — процедил Грибанов.

— Тот, у кого каркает мобильный телефон, — со странной усмешкой сообщил Казик.

Грибанов прищурился и уставился на Аркадия Михайловича так, словно разом обрёл жуткую близорукость, но не успел еще приобрести очки.

— Что значит — каркает?

— Да почти как настоящая ворона. Вот именно. Мы сегодня днем с Вадимом Юрьевичем общались с одной дамой, так во время нашего не очень приятного общения у этой дамы на столе защебетала птичка. Очень, замечу вам, мило и естественно, прямо как в лесу. А это вовсе и не птичка была, а мобильный телефон. Н-да… А у вас вдруг вороны закаркали. Вы ведь это слышали?

Грибанов наморщил лоб.

— Слышали, слышали, и не только вы. И кое-кто в вашей семьей даже некий страх испытал. Вроде как ворона — знак несчастья. А на самом деле, вороны к вам сюда сто лет не залетали. Но кто разберется: никогда не залетали, а сегодня объявились. Вот если бы у вас в квартире неожиданно марш Мендельсона заиграли, тогда да, тогда странно, потому как за вашими окнами уж точно никакого дворца бракосочетания нет. А ворона — птица такая, и залететь могла.

— Что он такое говорит, Саша? У нас дочка!.. А у него вороны! — Лидия Сергеевна изумленно уставилась на мужа.

— Это не у меня, а у вас вороны, Лидия Сергеевна, — с нежнейшей улыбкой сообщил Аркадий Михайлович. — У вас лично, голубушка. В вашем мобильном телефоне.

— У меня?! — Лидия Сергеевна то ли всхлипнула, то ли хихикнула.

— У вас, у вас! Разумеется, не в том телефоне, по которому вы обычно звоните, а совсем в другом, о котором до недавнего времени в вашей семье никто не знал. Но о котором совершенно случайно узнали, потому что именно он оказался неожиданно под рукой, когда понадобилось продиктовать номер журналисту. Этот номер наверняка записан на какое-нибудь чужое имя, а связываетесь вы по этому телефону с похитителями вашей дочери. Так сказать, всегда имеете свежую информацию и держите своих компаньонов в курсе.

Лидия Сергеевна откинулась на спинку дивана и схватилась за грудь — пышную грудь, которая заколыхалась, словно холмы при землетрясении. Получилось выразительно, но чересчур театрально.

— Саша! — вскрикнула она умирающим голосом. — Что он такое говорит?!

Грибанов ошалело посмотрел на жену, на Казика и сфокусировался на начальнике службы безопасности.

— Он все верно говорит, — коротко кивнул Вадим, стараясь даже краем глаза не зацепляться за Лидию Сергеевну. — Покушение на Карину организовала ваша жена. Если вы распорядитесь, то… я найду телефон. Он где-то у вас в доме. Скорее всего, в комнате Лидии Сергеевны, или в её сумочке, или ещё где-то поблизости. В любом случае я запомнил номер, когда журналисту его диктовали, и, если понадобится, узнаю номера всех исходящих и входящих звонков. Уверен, там будет номер Алексея. Но лучше… если Лидия Сергеевна сама…

— Ложь! — закричала Грибанова, но уже не умирающе, а яростно. — Это ложь!

Она даже попыталась взметнуться над диваном, но Екатерина Иннокентьевна вдруг с силой схватила её за локоть:

— Сядь! — После чего произнесла усталым, но твердым голосом: — Извольте объясниться, господа.

— Да-да, с вашего позволения, попытаюсь я, — вспомнил про свою "первую скрипку" Казик. — Вы не возражаете, Вадим Юрьевич?

Борисевич не возражал. В конце концов, он добровольно отказался "пиликать", согласившись при надобности бить в "барабан".

— Вы знаете, — начал Казик, обращаясь не к женщинам, а к главе семьи, — с определенного момента нас с Вадимом Юрьевичем постоянно стал волновать один нюанс. Вроде бы совершенно несущественный нюанс, по крайней мере так казалось поначалу. Почему похитители звонят вам исключительно на домашний телефон? Нет, мы, конечно, понимали, почему не на мобильный.

Но почему не на работу? Почему именно домой? И диск с видео всегда передают вам, когда вы опять-таки дома? Допустим, это прихоть похитителей. Но какое удивительное попадание именно на то время, когда вы непременно дома и непременно дома вся ваша семья, которая разом оказывается в курсе всего происходящего. Согласитесь, весьма занятное совпадение. Именно оно в конечном счете натолкнуло на мысль: а может, время похитителям кто-то подсказывает? Но кто это способен сделать? Только кто-то из членов вашей семьи. Опять же позвольте вопрос: кто, Александр Дмитриевич, предложил обсуждать всю ситуацию с девочкой на домашнем совете, а?

Грибанов сосредоточенно уставился на свои сомкнутые в "замок" руки, несколько секунд помолчал и процедил:

— Кажется, Лида…

Лидия Сергеевна попыталась издать какой-то звук, но Аркадий Михайлович не дал:

— Нисколько не сомневаюсь. Лидии Сергеевне обязательно надо было контролировать ситуацию. Ей обязательно надо было присутствовать при звонках, при просмотре видеозаписи, при всех обсуждениях и точно знать, что вы, Александр Дмитриевич, и ваши люди будут предпринимать. Кстати, — вдруг словно спохватился Казик, — как вы думаете, почему похитители постарались прервать с вами телефонное общение сразу после того, как поставили этот прибор, фиксирующий место, откуда поступают звонки? Да потому, что их об этом предупредили.

— Ложь… — уже не закричала, а прошептала Лидия, однако отреагировал лишь Казик:

— Отнюдь, отнюдь. Всё очень даже логично. Если Еланцева с Феклистовым ни при чём, если найденное у Вениамина подслушивающее устройство поставила обычная конкурентка, то каким образом похитители узнали, что вы, Лидия Сергеевна, посетите салон и в какое время вы это сделаете? Причем узнали очень даже заранее, потому как к такому делу не готовятся за один день. И опять же, как они определили момент, когда Карину, образно выражаясь, можно брать? Всё это было возможно только в одном случае: если это организовали вы сами. В том числе весь этот спектакль с пролившимся соком и походом в туалет. Или вы верите в телепатию, Лидия Сергеевна?

— Я не верю вам! — воскликнула Грибанова. — Вы — человек Лагутина!

— Это правда, — не очень решительно, но все же "сделал шаг" в сторону жены Александр Дмитриевич.

— Это неправда, — поправил Казик. — Да, меня нанял Виктор Эдуардович. Разве для вас это новость? Но я совсем не его человек. Его человек — Антон Федорович Ряшенцев. И Антон Федорович волею случая — подчеркиваю: совершенно волею случая! — оказался некоторым образом посвящен во всю эту историю с похищением. Вот тут как раз чистой воды совпадение. Ну а дальше… — Аркадий Михайлович выдержал короткую паузу и продолжил, обращаясь исключительно к Грибанову: — Я не хочу разбираться в ваших отношениях с Лагутиным, хотя мне почти сразу стало понятно, что эти отношения, прямо скажем, напоминают хроническую язву. И как раз из-за этих самых отношений господин Лагутин решил обратиться ко мне за содействием. Сильно подозреваю, что, как говорила моя мама, интеллигентнейшая, между прочим, женщина, вы, Александр Дмитриевич, умудрились хорошо нагадить в борщ Виктору Эдуардовичу. И за это он решил нагадить в ваши щи. Я так думаю, что господин Лагутин захотел воспользоваться вашим несчастьем, чтобы уличить вас в финансовой нечистоплотности и деловой непорядочности. И его не столько волновала судьба вашей дочери, сколько деньги, которые с этим связаны. Между прочим, Виктор Эдуардович сразу догадался, что дело ваше пахнет деньгами. Разумеется, мне господин Лагутин представил свой интерес как исключительно достойный и прямо-таки государственный. Но я отнюдь не так наивен, чтобы столь сильно заблуждаться.

— Ему всё равно нельзя верить! — вновь "прорвалась" Лидия Сергеевна, имея в виду, разумеется, Казика.

— Пусть так, — легко согласился Аркадий Михайлович. — А Вадиму Юрьевичу можно?

Лидия Сергеевна дернулась и буквально вцепилась взглядом в Борисевича.

"Ну что ж, — решил Вадим, — пожалуй, можно разок ударить в барабан".

— Лидия Сергеевна, вы знали, что мы засекли номера таксофонов. Но вы были не в курсе, что по этим номерам мы вычислили место, где может находиться Карина. Иначе девочку, наверное, куда-нибудь бы перевезли. Вы хорошо знали, где хранит Александр Дмитриевич папки с техдокументацией и где можно посмотреть план помещений салона Феклистова. Но вы были не в курсе, что Александр Дмитриевич вдруг обнаружил копание в своих папках. Анна Григорьевна, похоже, никого не предупредила, что я ей вопросы всякие задавал. То ли меня побоялась, то ли собственного племянника. Про вас, я думаю, она ведать ничего не ведает. Алексей ей что-нибудь такое-эдакое наплел и тщательно проинструктировал, что посмотреть и как копию снять. Уборщица всё же не совсем тёмная — в техникуме училась. А уж Алексея проинструктировали вы — как-никак строительный институт закончили и кое-что по поводу шкафов собственного мужа знаете.

— Это только ваши догадки, — неожиданно усмехнулась Лидия Сергеевна и даже плечиком презрительно дернула.

Такую стойкость Борисевич оценил. Похоже, Грибанова затеяла всё свалить на охранников-подельников. А что, доказательства пока перед ней никакие не выложили. Обыскивать свой дом в поисках телефона муж наверняка не даст. От звонков на этот самый телефон, которые Борисевич конечно же вычислит, жена постарается откреститься, придумает какую-нибудь красивую легенду. А по поводу признаний охранников ("расколются" они, никуда не денутся), то кому Грибанов поверит: дорогой Лидии или каким-то мужикам с вахты?

Прав был Казик. Дело скользкое, тут даже не лед, по которому на коньках проедешь, а масло разлитое, на котором ноги разъедутся и лоб до самых мозгов расшибешь.

— Я думаю, — неожиданно твердо сказала Екатерина Иннокентьевна, обращаясь к сыну и только к нему, — что в отношении Лиды и Вадим, и господин Казик заблуждаются. Рассказанная ими история, конечно, выглядит довольно логичной. Но я тебя всегда учила, Саша, что именно самые невероятные истории выглядят наиболее правдоподобно.

Грибанов молчал, напряженно глядя на крышку полированного стола, словно пытаясь разглядеть собственное отражение. Или отражение правды… Или лжи…

— Позвольте, я поведаю вам ещё две истории, — произнес Казик вкрадчиво, многозначительно улыбнувшись Екатерине Иннокентьевне. — Не в моих правилах рассказывать о своих клиентах… я имею в виду тех, кто обращается ко мне как к психологу, но всё же кое-какой информацией поделюсь. В конце прошлой недели ко мне обратилась женщина. Весьма и весьма достойная женщина. Она, конечно, назвала вымышленное имя и, конечно, назвала другие вымышленные имена, но… проблему свою изложила весьма правдиво. Она поведала о неком знакомом, который тоже очень достойный человек, но… сосуществовать с ним очень трудно. Знаете, есть такая категория людей, которые считают, что имеют право везде устанавливать свои правила. Быть может, не самые принципиальные правила, чаще всего как раз связанные с мелочами, но этих мелочей так много, и они настолько плотно расставлены, что у близких такого человека возникает ощущение, будто они постоянно ходят по острым гвоздям. Они, самые близкие люди, разумеется, стараются попадать между этими гвоздями, они очень стараются и страшно напрягаются, но всё равно натыкаются и натыкаются, напрягаются и напрягаются… Так вот женщина, которая ко мне обратилась, очень боялась, что однажды кто-то не выдержит и произойдет какая-нибудь беда. Вы, Екатерина Иннокентьевна, мать семейства и мудрая женщина, понимаете, что я имею в виду?

— Что? — деревянным голосом отозвалась она.

— Мне кажется, та женщина удивительно точно описала вашу семью. И вашего сына. И состояние вашей невестки, и вашей внучки.

— При чем здесь Карина?! — вдруг рявкнул Грибанов.

— При том, — не повышая, в свою очередь, голоса, сообщил Казик, — что в истории с похищением ваша дочь — отнюдь не жертва. Она, если так можно выразиться, соучастница. Не только ваша жена, но и ваша дочь решили получить с вас два миллиона долларов, а потом… когда всё уляжется… в общем, я полагаю, они просто бы потом стали жить отдельно от вас.

У Борисевича всегда была отменная реакция, но этот миг он пропустил. Просто совершенно его не ожидал. Просто совершенно не мог предположить, что Александр Дмитриевич Грибанов, степенный и солидный, вдруг подскочит к Казику, сдернет его со стула и буквально вцепится в горло.

Казик издал хриплый звук и суматошно замолотил по воздуху руками. Женщины закричали. Начальник службы безопасности компании "Город" ринулся к президенту компании "Город" и резко ударил его в бок. Грибанов клацнул зубами и принялся валиться на стол. Казик ойкнул и стал сползать на пол. Доли секунды Вадим решал, кому прийти на помощь, и выбрал начальника. Он обхватил Грибанова руками и попытался усадить на стул, одновременно стараясь не слишком сильно отпихивать локтями вцепившегося в него самого женщин и не наступить на трепыхающегося у его ног Казика.

Это была нелепая и одновременно жуткая сцена, которую надо было немедленно прекратить, и Борисевич гаркнул во всю мощь:

— А ну все замерли!

Неожиданно все действительно замерли, и стало очень тихо, и все это напоминало остановившийся кадр какого-то дурацкого боевика. Вадим глубоко вздохнул и вытер рукавом взмокшее лицо.

— Александр Дмитриевич, — он попытался выдавить из себя извинительные нотки, но получилось совсем иначе — твердо и почти сурово: — Мои ребята сегодня нашли старушку, которая гуляет с собакой. Ей показали фотографию Карины, и она сказала, что видела эту девочку. Девочка шла по двору совсем одна и ела мороженое. Сначала мы решили, что старушка обозналась. А теперь я точно знаю: если ей показать Карину, она её узнает.

— Маски кота и мыши… на похитителях… — просипел из-под стола Казик. — Это Том и Джерри, это из мультфильма. Такие маски мог придумать только ребенок.

Грибанов сжал виски совершенно белыми пальцами и глухо застонал:

— Лида, принеси телефон. Или я прикажу обыскать дом…

ГЛАВА 31

Дочь плакала и просила прощения.

Жена рыдала, но ничего не просила.

Мать просто молчала и, кажется, ни на что не реагировала.

Однажды лет в пятнадцать Саша Грибанов попал в крепкую драку. Эта драка не имела к нему никакого отношения, просто он оказался в ненужный момент в неподходящем месте. И получил в челюсть — в общем-то, совершенно случайно, как говорится, "налетел на кулак". Он даже ничего не успел понять — отключился и словно на мгновение умер. А когда ожил, вдруг ощутил, что вокруг другая, совершенно непривычная для него жизнь. Эта жизнь протекала где-то внизу — там ходили люди, ездили машины, росли деревья, стояли дома… А сам он парил в воздухе и на всё смотрел с высоты, только смотреть было трудно, потому что глаза застилал туман, а уши были словно заткнуты ватой. Он напрягал зрение и слух, он улавливал движения и звуки, но всё это воспринимал отрывочно, какими-то отдельными мазками, и удивлялся, что не может всё собрать воедино, не может ухватить всё разом, не может понять всё ясно. А ещё он видел самого себя, лишенного четких очертаний, но вполне узнаваемого, и слышал свой голос, но с трудом понимал, о чём же говорит. И это тоже удивляло.

Потом ему объяснили: результат шока, так бывает.

Сейчас он испытал то давнее детское ощущение. Но совсем не удивился. Напротив, вроде как "увидел" шевеление собственных мыслей и "услышал" собственный внутренний голос, который сказал: всё так и не иначе, и постарайся ухватить главное, потому что полностью понять ты ничего не сможешь. И он покорно согласился, хотя давным-давно забыл, что такое покорность.

Сквозь "туман" он видел людей, которые ходили не в ботинках и не в одноразовых тапочках, а просто в носках, и даже узнавал некоторые лица, например, коренастого блондина и высокого шатена, регулярно дежуривших в подъезде, а теперь переминающихся в этих самых носках посреди комнаты.

Сквозь "вату" он слышал голоса, и даже улавливал отдельные фразы, понимая пусть не всю суть, но хотя бы отрывочный смысл сказанного, и опять же ничему не удивлялся, лишь устало проглатывал отрывочную информацию.

…Лидия Сергеевна, никогда особо не обращавшая внимания на охранников, около года назад вдруг обратила на них внимание, стала иногда останавливаться около них, разговаривать о чем-то незначительном, а потом начала подбрасывать им кое-какие деньги, вроде бы за мелкие услуги — открыли дверь, поднесли сумку, вызвали лифт… Вообще-то брать чаевые у обитателей дома запрещалось, но у жены босса… Как откажешься? Да и деньги — сначала мелкими купюрами, потом покрупнее — постепенно превратились во вторую зарплату, и от такого тоже трудно было отказаться. А месяца два с половиной назад вдруг всё прекратилось, и словно разом закончился праздник, а кому же понравится, когда праздник заканчивается в самый разгар?

В тот день дежурил Алексей, и Лидия Сергеевна вдруг не прошла мимо, как обычно в последнее время, а задержалась и сказала, что для него и Павла есть работа, за которую каждый может получить по двадцать тысяч долларов. Для Александра Дмитриевича это, может, и не сумма, а Павел с Алексеем таких денег никогда в руках не держали. Но Алексей всё равно ответил, что надо понять, какая это работа и ежели вдруг киллеры понадобились… Лидия Сергеевна тут же возмутилась, дескать, подобные вещи о ней думать — это форменное безобразие. И ушла, и снова перестала обращать на охранников внимание.

Примерно через неделю Алексей сам её остановил, напомнил о разговоре, и жена босса снизошла. Да причем ещё как — назначила встречу в квартире Алексея и приехала туда на такси.

Никакого криминала. Похищение — это когда силком против воли. А когда по согласию — это совсем другое. Мать и дочь согласны. Мать и дочь этого хотят. Почему? Неважно. Те, кто инсценируют похищение, потребуют за дочь два миллиона долларов, а сами получат по двадцать тысяч на брата. Это совсем немало за спектакль с хорошим концом. А конец конечно же будет хороший, потому что главная актриса — Карина, а главный режиссер — Лидия Сергеевна. Главный режиссер всё придумал в деталях, актриса всё сыграет, как расписано.

Почему это должно было произойти в модном салоне, а, к примеру, не на улице? Да очень просто. На улице средь бела дня (Карина ведь по ночам не шастает) полно неожиданностей и случайностей. А в дорогом салоне чинно, пристойно и в принципе предсказуемо — вплоть до напитков, которые обязательно предложат клиентам.

Почему именно в салоне Феклистова? Опять же очень просто. Потому что он находится в доме, который построил Грибанов. Чтобы организовать похищение, надо знать каждый закуток. План помещений есть в документах Грибанова. Лидия Сергеевна знает, где эти документы хранятся. Копию с плана должна снять тетка Алексея, одна из очень немногих, кто имеет свободный доступ в кабинет. Алексей должен уговорить тетку, пусть сам придумает — как. Он придумал и строго наказал, чтобы работала только в перчатках, — кто удивится уборщице в перчатках? А ещё наказал всё положить на место строго в том порядке, какой был, потому что Грибанов подмечает каждую мелочь. Но Алексей тоже к мелочам серьезен и потому в пятницу решил на всякий случай всё перепроверить. И явился под видом электрика в салон, и обошёл помещения, и конечно же заглянул в технический отсек, и удостоверился, что всё соответствует плану. И ещё раз проверил дверь служебного входа, хотя её изучил заранее. Там несложный замок, к которому легко сделать ключ — по крайней мере, для бывшего слесаря Алексея.

Ну да, Карина сама плеснула на себя сок. А потом вызвалась пойти в туалет. И там, в туалете, подала сигнал — просто нажала кнопку мобильного телефона. Опять же хорошо, что Алексей учёл все мелочи и захватил с собой нож, веревку и скотч. С Кариной в туалет попёрлась директриса, с которой, впрочем, особых хлопот не возникло. Это потом директриса повела себя странно. Вместо того чтобы перепугаться до смерти, а это хорошо, потому как такой человек плохо соображает и совершает массу глупостей (весьма выгодных в данном случае), вдруг начала деловитость проявлять, и её решили припугнуть ещё раз, уже поздно вечером. Но тут всё криво получилось — Борисевич неведомо откуда взялся.

А Карина, между прочим, славная девчонка, с ней никаких не было проблем. Жила в однокомнатной квартире Алексея и не выпендривалась. И говорила, что требуется, и делала всё как надо. И ей это было очень интересно. Только один раз, правда, дурость сотворила. Дома одна осталась и, видишь ли, мороженого захотела. Взяла запасные ключи с полки и потащилась в ларёк. Но затем сама в этом призналась и получила нагоняй от матери. И неважно, что на Северо-Чемском знакомые Грибановых жить никак не могут — осторожность есть осторожность.

С мобильником поступили просто. За пятьсот рублей купили сим-карту на паспорт одного алкаша, и по этому мобильнику Лидия Сергеевна общалась. И все были в курсе всего. Только потом вдруг это идиотское сообщение по телевизору… Пришлось покрутиться. Но Карина опять же молодец, это она придумала про клинику пластической хирургии. Правда, потом расстроилась, боялась, что по телевизору об этом скажут и кто-нибудь подумает, будто у Карины есть какое-нибудь уродство. Но обошлось.

А тетка Анна Григорьевна как раз сдурила. Алексей ей с самого начала невинную сказочку сочинил, а когда Борисевич про шкаф расспрашивать начал, перепугалась и Борисевича, и племянника и ничего про эти расспросы не сообщила.

Деньги, те самые миллионы, нужно было получить в субботу. Лидия Сергеевна говорила, что всё будет совершенно надежно, но как именно, обещала сказать позже. И ещё велела, чтобы из своей доли Алексей с Павлом даже одной бумажки не смели потратить в течение полугода. Хотя вроде никто купюры переписывать не собирался.

И вообще они, Алексей с Павлом, тут сбоку припека, потому как выполняли указание жены и дочери босса. А их, когда на работу в дом брали, предупредили: семья Грибановых — это самые главные люди…

Кажется, охранники рассказывали какие-то подробности и что-то пытались объяснять, оправдываться, о чем-то спрашивать у Грибанова… Но Александр Дмитриевич молчал и вообще практически никак не реагировал.

А потом вдруг все исчезли, и стало тихо, и он вдруг понял — на сей раз отчетливо и ясно, — что всё закончилось. Он умер в своей прежней жизни, а в жизнь после смерти он не верил.

Александр Дмитриевич не стал заходить в спальню, хотя почти твердо знал: Лиды там нет, она наверняка затаилась в своей комнате в ожидании… Он не знал, чего ждала жена, и даже не хотел об этом думать.

Прошел в одну из комнат для гостей, где ни один гость ни разу не ночевал, потому как сами гости в его доме случались редко и уж точно не задерживались на ночь. Очень хотелось, не раздеваясь, упасть на кровать прямо поверх шелкового покрывала, но он всё-таки разделся, аккуратно развесил вещи, принял душ, залез под одеяло, и сделал это почти автоматически, как привык, как сам для себя однажды установил.

Да, у него были свои установки. Свои привычки и правила. Он выработал их давным-давно, повинуясь не собственным прихотям, а чёткому пониманию, что есть разумно.

Ладно, пусть некоторые из них были всё же прихотями, как, например, глазунья с непременно целыми желтками или кофейные чашечки, похожие на рюмки для ликера. Но это же мелочи. А всё остальное…

Да, он не любил гостей в своём доме. Не любил, когда посторонние люди бродили по его квартире, передвигали вещи, оставляли мусор, порой что-то разбивали и ломали.

Но разве он не имел права на какое-то "пространство покоя", и разве его мать, жена и дочь не имели возможности принять своих приятелей в самых дорогих ресторанах и клубах?

Да, он заставлял всю семью снимать уличную обувь на коврике у порога, а неизбежным посетителям выдавал одноразовые тапочки. Он запрещал ложиться на кровать даже в домашней одежде. Он требовал, чтобы хлеб покупали только в запаянных полиэтиленовых пакетах и практически все продукты предварительно мыли с мылом, а уже потом клали в холодильник или на стол.

Но ведь именно так соблюдалась гигиена.

Да, он противился тому, чтобы его жена ходила в облегающих свитерах, мать — в брюках, а дочь — в слишком открытых платьях.

Но ведь он видел своим мужским глазом, какая одежда кому не идёт.

Да, он никогда не вывозил семью среди зимы в жаркие страны, не разрешал Карине читать лежа, не позволял жене садиться за руль автомобиля, а матери чаще одного раза в неделю ходить в сауну.

Но ведь это было исключительно заботой об их здоровье и безопасности.

Да, он запрещал пить напитки прямо из бутылки, жевать "резинку" и есть на улице мороженое.

Но ведь всё это было продиктовано элементарными правилами приличия.

Да, это были его правила, его установки, но разве они противоречили здравому смыслу и разве они кому-то принципиально портили жизнь?

Он был любящим сыном — мать никогда не имела с ним проблем и никогда не могла пожаловаться на его невнимание.

Он был заботливым отцом — дочь всегда могла получить всё необходимое и всегда могла рассчитывать на его помощь.

Он был преданным мужем — жена никогда ни в чем не получала отказа и не имела ни малейшего повода заподозрить его в супружеской измене.

Он дорожил своей семьей, он работал ради семьи, он оберегал семью — он был настоящим главой семьи.

Так разве он заслужил того, что получил от семьи?

"Я безумно устала с тобой. Я устала помнить о бесконечных мелочах, которые ты требуешь соблюдать. Я устала от твоих бесчисленных указаний, вплоть до того, какие колготки мне носить и к какому гинекологу обращаться. Я устала изо дня в день ходить по собственному дому, как по минному полю, где на каждом метре выставлены таблички "Мины есть""…

Всё это ему сказала жена.

"Мне надоело постоянно выполнять твои инструкции. Мне надоело, что ты следишь за каждым моим шагом. Мне надоели твои бесконечные воспитательные беседы. Мне надоело жить только так, как считаешь правильным ты"…

Всё это ему сказала дочь.

"Я чувствовала, что в нашей семье случится беда. Я чувствовала, что в нашем доме постоянно вспыхивают невидимые тобой искры и однажды произойдет настоящий пожар. Я пыталась с тобой поговорить, но ты даже не хотел меня выслушать. Ты привык быть во всём главным и всегда правым. Ты никогда не сомневался, что всё делаешь, как нужно, и от всех требуешь, что должно. Казик не стал меня выдавать, но это не какая-то незнакомая женщина, а я под вымышленным именем приходила к нему как к психологу, рассказывала про якобы чужую семью и просила совета. Я не стала с ним по-настоящему откровенничать, и я не получила того, на что рассчитывала. Но, впрочем, в любом случае уже было поздно"…

Всё это ему сказала мать.

Лидия с Кариной хотели от него уйти. Получить деньги и уйти. Наверное, не сразу. Они бы выждали, возможно, год или даже больше, чтобы не вызвать никаких подозрений. Лидия оказалась умнее, чем он предполагал. Лидия придумала хитрую схему. И даже с ювелирным салоном обошлась тонко. Ну да, конечно, разве похитители возьмут часть выкупа ювелирными изделиями, которые всегда оставляют "следы"? Он тогда согласился с её доводами, хотя обычно не слишком к ним прислушивался. А на самом деле, всё было очень просто. Зачем платить выкуп самой себе из собственного кармана?

Он, Александр Дмитриевич Грибанов, президент компании "Город", богатый бизнесмен и влиятельный человек, всегда умел просчитывать самые разные варианты, причём на много шагов вперед. Но сейчас он не понимал, что будет дальше. И не хотел об этом думать. И не мог об этом думать.

У крепко выстроенного дома вдруг поплыл фундамент, обвалилась крыша и рухнули стены. И он оказался под завалами собственного дома. А ведь он считал, что это его самый лучший и самый красивый дом…

ГЛАВА 32

Виктор Эдуардович Лагутин был в бешенстве.

Это ж надо, какая птица! Облезлый попугай, возомнивший себя гордым орлом! Казик весь вчерашний день не давал о себе знать. Уже к вечеру изрядно озадаченный Виктор Эдуардович распорядился соединить его по телефону с психологом-сыщиком, но даже не успел первую фразу произнести, как Казик самым наглым образом заявил: "Я сейчас очень занят. Свяжусь с вами завтра утром", после чего первым — вот именно, первым! — отключил телефон.

Наверняка этот Казик ничего путного не обнаружил. А иначе не изображал бы из себя суперделового, у которого каждая минута на вес золота. Да уж, деловой, ничего не скажешь… Всё в тумане, всё в каких-то намеках, и ничего конкретного. И с какой стати, спрашивается, полковник Плахов рекомендовал этого Казика? Ну ладно, сынок полковника тоже рекомендацию в Москве получит. Соответствующую…

А может, этот частный сыщик переметнулся на сторону Грибанова?

От такого предположения у Виктора Эдуардовича аж скулы свело. Сначала его Саша бортанул, а теперь Казик кинул? И это его?! Лагутина?!

Допустим, Саша силен, хотя и не всесилен. А кто такой Казик? Мелочь пузатая, которую размазать по полу, как клопа раздавить. И Лагутин непременно это сделает, если…

На этом приливе мстительности Виктор Эдуардович вдруг несколько охолонул. Он мог изничтожить любого из своих подчиненных, отравить жизнь многим солидным бизнесменам и влиятельным чиновникам, но он плохо представлял, что можно сделать с рядовым доцентом педагогического университета.

Позвонить ректору и потребовать, чтобы тот выгнал Казика со службы? Так ведь сам окажешься в идиотах. С чего вдруг, на каких основаниях, с какой формулировкой? Это ведь надо как-то объяснить, с чего вдруг сам Лагутин требует кары для простого кандидата наук. Приказать ректору — не получится, попросить — будешь странно выглядеть. Ещё слухи пойдут, разговоры ненужные… Опять же доцентов вроде бы напрямую не назначают на должность, а выбирают на кафедре, и уж коли выгоняют, то по очень серьезным причинам. А какие серьезные и не вызывающие кривотолков причины может озвучить Лагутин?

Зацепить Казика за частную практику психолога? Так ведь не встанешь у дверей его дома, чтобы клиентов разгонять. И на незаконном предпринимательстве его вряд ли подловишь. Этот тип хитрый и осторожный — наверняка и зарегистрирован, и налоги платит.

А чем его ещё прижать? Не наркотики же с оружием побрасывать… Получается, что самые большие неприятности, какие можно доставить, — оштрафовать за нарушение правил дорожного движения. Но это ерунда да к тому же есть сильное подозрение, что Казик, опять же из осторожности, эти правила строго соблюдает.

Вот уж точно: клопы хоть и мелкие твари, а поди их вытрави…

Сегодня Лагутин приехал на работу в скверном расположении духа. С самого утра его грызла мысль о наглости Казика, и он злился на эту наглость, а ещё больше на то, что снисходит до злости на абсолютно не соответствующего его уровню человека. "Если так дальше пойдет, — раздраженно думал Виктор Эдуардович, — я еще начну обращать внимание на дворника". На дворника он в последний раз обращал внимание в детстве, когда тот гонял мальчишек, бегающих по клумбам.

Казик позвонил на мобильный телефон и заговорил так, словно вчера не швырял трубку:

— Виктор Эдуардович, я собираюсь к вам зайти. У меня есть новости.

— Приходите немедленно! — проскрежетал Лагутин и с каким-то мстительным удовольствием отключился первым.

"Немедленно" заняло минут сорок, в течение которых Виктор Эдуардович не притронулся ни к одной бумаге, не ответил ни на один звонок. Просто сидел за столом, напряженно размышляя о том, что как-то слишком остро на всё реагирует, и это неспроста, и дело не только в Казике с Грибановым, а в чём-то еще, только он не может понять — в чём именно. На душе было муторно и тревожно. Он не просто не любил — он боялся такого состояния. Он переживал его не один раз и знал, что это всегда означает грядущие неприятности.

Казик заявился в кабинет с видом человека, которого хозяин считает самым дорогим гостем.

— Может, мы поговорим наедине? — предложил он, покосившись на прошмыгнувшего следом и мгновенно занявшего свое традиционное место в углу Ряшенцева.

Вообще-то Лагутин полагал, что посетитель начнет с извинений за вчерашнее, но тот начал с помощника, явно не собираясь каяться.

— Я сам решаю, кому оставаться, а кому нет! В нашем деле у меня нет секретов от Антона Федоровича, — осадил Лагутин и добавил едко: — Если у вас, конечно, появилось хоть что-то реальное по делу.

— О! У меня много что появилось, — начисто проигнорировал начальственный тон Казик. — Вчера поздно вечером служба безопасности Грибанова вернула домой Карину. Девочка в полном порядке, а похитители остались без копейки денег. Так что вы можете не беспокоиться за сохранность государственных средств. Господин Грибанов всё решил наилучшим образом. И в первую очередь благодаря вам.

— Мне?! — поразился Лагутин.

— Ну, конечно! — восторженно подтвердил Казик. — Из-за этого сообщения по телевидению похитители разнервничались, принялись названивать Александру Дмитриевичу, и служба безопасности их засекла. Представляете, как всё оказалось кстати?

— А при чем здесь я? — Виктор Эдуардович грозно прищурил один глаз, потом другой — получилось впечатляюще.

Казик с интересом проследил за движением начальственных очей и вдруг подмигнул.

— Потому что это вы, Виктор Эдуардович, организовали звонок на телевидение. Разве нет?

— Нет! — отрезал Лагутин.

— Да! — прямо-таки расплылся в улыбке Казик. — Именно вы, а кто же еще? Сотрудники салона никогда бы не рискнули. Грибанов со своими людьми вне подозрений. Я тоже чист, как слеза младенца. Остаетесь вы и Антон Федорович.

— Я? — пискнул из своего угла Ряшенцев. — Я — никогда!

— Думаю, что вы действительно "никогда", — поспешил успокоить помощника Аркадий Михайлович. — Вы бы без указаний Виктора Эдуардовича не посмели. А вот Виктору Эдуардовичу никакие указания не нужны. Он их себе сам отдает. По крайней мере, на вверенной ему территории.

— Послушайте, Казик… — Лагутин почти грудью лёг на стол, уперся в столешницу руками и стал походить на льва, изготовившегося к прыжку.

— Нет-нет, это вы меня послушайте! — перебил Казик всё с той же улыбкой, но теперь напоминающей змеиную. — Я не знаю, кто вам порекомендовал меня в столь деликатном деле, но подозреваю, что, коли вы не стали называть мне имя того человека, это кто-то из полиции. Этот человек отнюдь не из тех, с кем я хорошо знаком, мои знакомые меня бы предупредили, да и уровень их, прямо скажем, не ваш. Они для вас персоны незначительные. Значит, это кто-то из полицейского начальства про меня прослышавший. А коли так, то вам не составило труда узнать, что сотрудник пресс-службы УВД, грузин Габидзе, в отпуске, причем в столь дальнем, что до него трудно дозвониться. Этот сотрудник регулярно выступает по телевидению, а вы всё-таки телевизор смотрите. И вы очень правильно сообразили, что, если слегка изменить голос, изобразить какие-нибудь помехи связи и при этом заговорить с похожим на грузинский акцентом, то журналист во всё поверит и всю информацию проглотит. Он и поверил, и проглотил, и обо всём растрезвонил.

— Да как вы смеете! — выскочил из своего угла и даже руками замахал, словно отбиваясь от нечистой силы, верный помощник Ряшенцев.

— Остыньте! — Казик тоже изобразил руками опахало. — Вы наверняка ничего точно не знали, Антон Федорович, но вы наверняка обо всём стали догадываться. Вы слишком хорошо изучили своего начальника.

Ряшенцев задергал щеками, принялся гневно таращить глаза, и даже кулаки сжал. Но получилось не грозно, а комично. Лагутин от этого зрелища даже поморщился.

— Сядь на место, — приказал он. После чего вальяжно откинулся на спинку кресла и спросил с эдакой снисходительной усмешкой: — Ну и для чего мне, серьезному человеку, понадобился весь этот цирк со звонками и чужими голосами?

— Готов поделиться своими соображениями, — охотно заверил Казик. На Ряшенцева, который в своем углу напоминал злобного щенка, посаженного на короткую цепь, он даже не взглянул. — Я могу предположить две причины. Первая — вы стали сильно сомневаться в моих способностях добиться чего-то вразумительного и решили элементарно попортить кровь Грибанову. Он боится огласки? Так пусть её получит. Вторая причина — вы решили таким образом проинформировать своё московское начальство. По телевизору сообщили — вы передали "наверх". Ну, вероятно, ещё и с некоторыми комментариями. И пусть начальство оценит вашу бдительность и крепко подумает, стоит ли давать деньги человеку, который влип в столь неприятную историю и который может потратить государственные деньги на личные цели. Разве мои соображения лишены логики?

Лагутин встал, сделал шаг по направлению к Аркадию Михайловичу, потом отступил назад и снова сел в кресло.

— Вот что теперь я вам скажу, Казик. Вы никчемный человек да к тому же фантазер и наглец. И если бы я вас по-прежнему воспринимал всерьез, то… Скажите спасибо, что вы для меня абсолютный ноль.

— Спасибо, — ухмыльнулся Аркадий Михайлович, поднялся со своего места и уже у самого порога добавил: — Только я ноль с палочкой. Даже несколько нолей с палочкой.

…Виктор Эдуардович буквально выгнал из своего кабинета помощника, потом без всякого повода устроил нагоняй секретарше, а затем ещё нескольким сотрудникам, и занимался разносами до самого вечера, пока вдруг не выдохся и не почувствовал, что вокруг образовалась совершеннейшая пустота, а внутри него — почти полный вакуум.

Ну вот, он сделал почти всё, что мог. Но, наверное, отнюдь не всё следовало делать. Он зря затеял эту игру с телевидением, хотя игра-то получилась красивая — по крайней мере, поначалу. На самых законных основаниях доложил в Москву, своему товарищу Мишанину, первому заместителю руководителя Федерального инвестиционного агентства. Так сказать, послал ещё один, предельно тревожный сигнал по поводу Грибанова, исходя из публичной информации, — строго по делу, ничего личного.

А оно вон как вышло. Теперь Саша Грибанов должен ему, Лагутину, сказать спасибо, но не скажет, потому что кто же благодарит за кучу дерьма, которую намеренно оставили у твоего порога, даже если в это дерьмо случайно вляпался твой враг.

Ну да, затеялся он с телевидением потому, что сильно засомневался в Казике. Вообще-то он в нём с самого начала сомневался: скользкий тип — как масленок, на вилку не подцепишь. Но ведь Плахов порекомендовал… не кто-то с улицы. А оно опять же вон как вышло…

Кстати, откуда Казик разнюхал про возвращение дочки Грибанова? Впрочем, понятно, откуда. От Борисевича, которого в одну компанию с ним свела эта дурёха из модного салона.

Плохо. Очень плохо… Дал волю эмоциям, вытурил толстяка взашей, а ведь ничего толком не выяснил. И как теперь выяснять — теперь уже не по делу, а исключительно из соображений личных?

Опытный чиновник, мастер аппаратных игр, знаток властных перипетий, Виктор Эдуардович Лагутин был крайне недоволен всем на свете и собой в том числе.

Надо ехать домой, решил он. Дома хорошо, спокойно и там есть Валюша, которая накормит, обогреет, обласкает. С чем Виктору Эдуардовичу абсолютно повезло в жизни, так это с женой. Её он любил почти так же, как власть.

Он уже собрался покинуть кабинет, но тут раздался телефонный звонок.

— Привет, Виктор! — услышал Лагутин голос Мишанина и мгновенно насторожился.

Ну да, конечно, следовало бы самому связаться с Николаем Фомичом, сообщить про Грибанова, и он даже несколько раз, в коротких перерывах между разборками с сотрудниками, намеревался это сделать, но всё откладывал, всё медлил, потому что ещё не решил, как лучше преподнести информацию и на кого сослаться в качестве источника этой информации. И вот теперь Мишанин объявился сам.

Обычный деловой звонок или уже прознал? А если прознал, то от кого? Не от Грибанова же? Нет, такого Виктор Эдуардович себе представить никак не мог.

— Здравствуй, Николай Фомич, — отозвался он, прикинув, что пока лучше помолчать, а там видно будет.

— Тут, значит, ситуация такая…

В трубке повисла пауза, и Лагутин вдруг совершенно явственно ощутил тяжесть этой паузы, и мгновенно представил каменную плиту, которая опускается на него, Виктора Эдуардовича, — а ведь у него никогда не было болезненного воображения.

— В общем, непростая ситуация, — произнес наконец Мишанин. — Наш главный решение тут принял… Считает Шинкаренко, что на твоё место нужен другой человек. Понимаешь, структура-то наша такая, что мы должны быть, как жена Цезаря, — вне подозрений. Чтобы полная объективность и беспристрастность. А потому нужен человек совершенно нейтральный и лучше вообще из другого города. Чтобы связями опутан не был, заморочек ни с кем не имел, ни дружбы особой, ни вражды явной — только деловые отношения. Я, сам понимаешь, был против, но главный уперся…

— Я что, плохо работаю? — спросил Лагутин тихо и хрипло. В горле вдруг запершило, и слова стали продираться наружу, словно ежики.

— Да нет, ты, само собой, суперпрофессионал, никто не спорит. Но… Я ведь тебя предупреждал, Виктор, чтобы ты кончал из себя князька удельного строить. Много раз предупреждал, верно? — с досадой проговорил Мишанин. — Сигналы на тебя идут, понимаешь? Разные сигналы, из разных мест. Чиновники кое-какие бурчат, бизнесмены отдельные ворчат… Дескать, руки заламываешь, шеи сгибаешь, а если с какой просьбой, то только на полусогнутых…

— От кого сигналы поступают? — "Ежики" уперлись колючками в язык.

— А я знаю? Они ведь не мне поступают, а Шинкаренко. Про меня и тебя в городе все, кому надо, в курсе, и потому ко мне напрямую не суются. Опять же вся эта катавасия с Сашей Грибановым… Я ведь тебе сто раз говорил: отступись от него. А тебе шлея под хвост попала. Ну вот теперь она тебе горло перетянула. Доложил я Шинкаренко про дочку Сашину. И твои соображения доложил, как ты хотел. И что? У Саши большие покровители в Москве, а у Шинкаренко — хорошая соображаловка. Он сегодня Саше звякнул, вроде как о делах финансовых потолковать, а заодно делами семейными поинтересовался. Дескать, по телевизору у вас там сообщили жути всякие. Так вот Саша телевизионщиков сплетниками обозвал, того, кто им информацию вбросил, — мерзавцем, а себя преподнес, будто он весь в шоколаде да еще со взбитыми сливками сверху.

— Нашёл он вчера свою дочь. Поздно вечером вызволил, — процедил Лагутин.

— Ну да, а я раньше Шинкаренко всё выложил. Да еще и тебя попытался тоже шоколадом обмазать. Дескать, вот какой бдительный мужик Лагутин. А сегодня Шинкаренко взъярился и заявил, что ты, может, и бдительный, а только палки не туда, куда нужно, вставляешь, на тебя жалуются, и Грибанов вроде как последняя капля.

— И что я теперь должен делать? С Сашей замиряться?

Это Виктор Эдуардович никак не мог. Всё, что угодно, но только не это!

— Работу тебе надо искать. Я, конечно, постараюсь у вас кое с кем связаться, но сам понимаешь…

Лагутин почувствовал, как над ним поплыл потолок, а под ним начало рассыпаться кресло, и он вцепился пальцами в край стола, чтобы не упасть, но всё равно понял, что вот она — бездна. И она ждёт его.

Положив трубку, Мишанин долго смотрел на телефон, щурился, морщился и тяжко вздыхал.

Нехорошо, конечно, с Виктором получилось. Как-никак старый товарищ… Но, с другой стороны, он должен был Шинкаренко всё открыто выложить. Про Лагутина с Грибановым и про то, что он, Николай Фомич, много раз пытался отношения их урегулировать, но Виктор Эдуардович тут, как несгибаемый большевик. И ничего не сделать, кроме как узел этот рубить.

Всякие там "сигналы", конечно, были. Но Шинкаренко они не поступали — Мишанин их отлавливал и лично гасил. Однако всему ведь предел есть. И предел этот — Саша Грибанов со своими большими деньгами и высокими связями. Ему, Николаю Фомичу, нужно под этот "каток" попадать?

Вот именно, не нужно. А потому, когда Шинкаренко спросил: "Ну что, будем узел рубить и с Лагутиным прощаться?" — Мишанин лишь развел руками.

ГЛАВА 33

"Полное собрание откровений на нашем радио", — раздалось из кухни, и Рита, переступив порог, подумала, что, кажется, именно эти слова она слышала неделю назад, когда всё и началось.

"Полное собрание заблуждений в нашей жизни, — мысленно добавила она, вспомнив все перипетии прошедших дней. — Мы рассчитываем на одно, сталкиваемся с другим, а в итоге вообще выходит третье".

Даже с Ольховниковой получилось совершеннейшее заблуждение. Рита, конечно, не обольщалась по поводу Клавки-мерзавки, но такой поворот в самых жутких фантазиях не держала.

Однако самое большое заблуждение — Вадим. Да, у неё регулярно возникали романы. Часто просто так, "для порядка". Редко — из симпатии. Но уже давно не из-за влюбленности.

С Вадимом получилось "по ситуации". По крайней мере, ей так сначала казалось.

А чуть позже показалось совсем другое — что всё вдруг перевернулось, и стало очень солнечно, и удивительно тепло, и невероятно радостно. И это было так неожиданно, из чего-то давнего, когда она еще умела влюбляться, и не боялась этой влюбленности, и верила в её безграничность.

Но конец наступил мгновенно, словно кто-то взял и выключил телевизор, по которому показывают кино про любовь, где у героини в сорок лет всё только начинается. И даже не выключил, а переключил на другое кино, уже не про любовь, а про бесконечные криминальные разборки с обманом и предательством.

Так ей и надо. Умные женщины в зрелом возрасте не должны заблуждаться.

— Мамуля, мы дома! — прокричала из кухни Галка.

— Веничек пришел? — отозвалась Рита, "спускаясь с каблуков" в домашние тапочки.

— Да, Веник пришел. — Галка появилась в прихожей, отчего-то с ножом в руке. — И еще Вадим Юрьевич.

— Кто? — вмиг растерялась Рита.

— Вадим Юрьевич, — повторила дочь категоричным тоном и повертела ножом. — И не вздумай возмущаться. Он нам всё рассказал.

— Что — всё? — еще больше растерялась Рита и двинулась на кухню.

Галка посторонилась, пропуская мать вперед, и при этом встала со своим ножом у неё за спиной.

За накрытым для ужина столом сидели Феклистов и Борисевич, причем вид у обоих был весьма благостный. Эдакие милые приятели в процессе приятного застолья.

— Вадим рассказал, что у вас роман! — радостно сообщил Веня, и Рита даже к косяку привалилась, чтобы тут же не опуститься на пол. — Это совершенно замечательно! Мы с Галюсей очень и очень приветствуем!

— Да? — пробормотала Рита. — А он вам не рассказал, что…

— И это тоже рассказал! — прямо-таки с телячьей восторженностью перебил лучший друг. — Да-да, он начальник службы безопасности у Грибанова! Потрясающе! Нас защищал сам начальник службы безопасности самого Грибанова! Ритуля, это очень благородно!

— Благородно?!

— Да брось ты, мамуля! — Потеснив мать, Галка протиснулась в дверной проем и придвинулась к мужчинам.

Получилось почти как на баррикаде: с одной стороны — боец-одиночка, с другой — крепко сомкнувшаяся цепь товарищей по борьбе. Причем у двух товарищей лица были довольные и решительные, а у третьего — умиротворенное и вроде как совершенно невинное.

— Он меня использовал… — Рита хотела произнести это возмущенно, а получилось обиженно.

— Ты абсолютно не права! — У Вени как раз получилось возмущенно, причем совершенно искренне. — Человек был на службе — как ты не понимаешь? Ты ведь тоже всем посетителям салона говоришь, как ты им рада, хотя некоторые — фу! Глаза бы их не видели! А всё потому, что ты на службе.

— То есть ты оправдываешь его лицемерие? — уточнила Рита.

— Веня всего лишь пытается тебе объяснить, что у Вадима Юрьевича были серьезные основания не говорить, кто он есть на самом деле, — внесла поправку Галка.

"И при этом имелись все основания закрутить со мной роман", — добавила про себя Рита и тут же призналась, опять же самой себе, что вообще-то никто её не заставлял, она сама, по доброй воле, "закрутилась", и нисколько об этом не жалела до той самой минуты, пока вдруг не стала соображать, что к чему.

— Как он быстро вас обработал, — проговорила она без особого, впрочем, удивления.

Её ведь он тоже обработал быстро, и она тоже ему поверила, и доверилась, и…

— Если бы не Вадим Юрьевич, который вызволил девочку у похитителей, нас бы подозревали и даже, наверное, преследовали. А с тобой бы неизвестно что сделали те хулиганы. А меня бы избили, и, возможно, даже покалечили, и я уж точно не смог бы подготовиться к фестивалю. А Клавка-мерзавка нас бы попросту обокрала! — Веня закатил глаза, прижал руки к груди и стал похож на человека, чудом избежавшего погибели, причем не в одиночку, а, так сказать, коллективом. — Так что мы все должны быть благодарны Вадиму Юрьевичу!

— Я согласна с Веником, — поддакнула дочь.

Рита почувствовала себя полной дурой, не только не способной оценить свалившегося на неё благодеяния, но и осмелившейся иметь какие-то жалкие претензии. И кто её в таком дурацком виде выставляет? Самые близкие люди!

А "виновник торжества" сидит себе спокойненько, ни во что не вмешивается и вроде как вообще в сторонке. Это они, восторженные поклонники, ликуют и швыряются букетами, а он тих, скромен и молчалив.

— Карину вызволил не только я. Здесь Аркадий Михайлович Казик очень помог, — соизволил наконец подать голос "благодетель". — А вот кто на тебя напал, я выяснил самостоятельно. Как ни странно, сами похитители и напали. Они отчего-то решили, что мало тебя напугали в туалете, а надо бы выключить тебя основательно. У одного из похитителей девица по соседству живет, к ней часто парень на мотоцикле приезжает и надолго остается. Парень — в квартире, мотоцикл — на привязи во дворе. Вот они и воспользовались. А байкерские костюмы… Ими они заранее запаслись, поначалу решили выкрасть Карину под видом байкеров, чтобы след заметный, но ложный оставить, а потом передумали, на обычной машине увезли. В общем, глупость утворили.

— Почему глупость? — не поняла Рита.

— Потому что самое совершенное преступление — это преступление, где нет лишних деталей. Лишние детали — это не только путаница для тех, кто в них пытается разобраться. Это дополнительные проблемы для тех, кто их придумывает. Ты в туалете заметила, что у одного из похитителей рыжие волосатые руки. А я, когда тебя отбивал, тоже увидел рыжую волосатую руку. Причём по этой руке как следует саданул. И затем обнаружил точно такую же руку, причем с ссадиной, у совершенно конкретного человека. Вот и получается: не полезли бы они к тебе тем вечером, ничего бы не сошлось.

— Вот я же говорю, — подхватил Веня, — Вадим Юрьевич тебя спас! И я сошью ему новую куртку! И Казику тоже сошью костюмы, целых два — для него и сестры! И совершенно бесплатно!

— И перестань на него дуться! — поддержала Галка. — Тем более что у вас роман…

Рита мгновенно вскипела. Роман?! С какой стати? Ну да, было… Но это совсем даже не роман! И как Вадим посмел что-то наболтать её дочери и её другу?! И как он вообще посмел хоть слово произнести про то, что случилось?!

— Вы решили изобразить из себя не только благодетеля, но и покорителя? — Рита прищурилась, вложив в этот прищур, максимум презрения.

Вадим спокойно выдержал её взгляд и неожиданно улыбнулся:

— Нет. Я просто признался, что это ты меня покорила. Ты, конечно, этого не планировала, но так вышло. И я покорился. И что теперь делать?

— Встать и уйти.

Рита хотела, чтобы её слова прозвучали решительно и внушительно, но вышло как-то неубедительно. Она сама это почувствовала и смутилась, попыталась натянуть на смущение маску суровости, но с суровым видом у неё всегда не очень получалось.

— Нам надо поговорить, — сказал Вадим, обращаясь вовсе не к Рите, а к Вене с Галкой.

Те с готовностью закивали.

— Хорошо. — Рита двинулась к двери. — Мы можем пройти в комнату.

— Нет. — Вадим подхватил её за локоть и потянул в прихожую. — Мы поедем ко мне и там поговорим.

— Зачем это к вам?! — Она, по-прежнему цепляясь за отстраненное "вы", попыталась выдернуть локоть, но у неё опять ничего не получилось — как с суровостью.

Он удивительно легко водрузил её на каблуки, распахнул дверь и буквально вытолкнул на лестничную площадку. Подскочившие следом Галка с Веней моментально захлопнули дверь и быстро защелкнули замок.

— Вот видишь. — Вадим пожал плечами. — Ты опять осталась без ключа. И даже без сумки. И без мобильного телефона. Если тебе захочется позвать на помощь, тебе останется только кричать. Ты будешь кричать в своем подъезде?

Она, конечно, не стала кричать. Ни в своем подъезде. Ни в его.

Она не плелась за ним покорно, а вышагивала гордо, и даже несколько впереди, всем видом демонстрируя, что хозяйка положения — именно она, по доброй воле и без принуждения снизошедшая до беседы на чужой территории.

Она переступила порог этой самой чужой территории и вдруг разом сникла — не внешне, разумеется, а только внутренне, заметно лишь ей одной, — потопталась в прихожей, где два дня назад всё и началось, и спросила, потому что обязательно надо было что-то произнести нейтральное и желательно сугубо деловое:

— Так кто же похитил девочку?

— Идиоты, которые не знали, что творят. Но их нанял тот, кто очень хорошо знал, что творит.

Вадим вдруг резко развернул Риту к себе — почти так же, как в прошлый раз, — сжал ладонями ее пушистый "хвост", с силой прижал её лицо к своей шее. Рита почувствовала губами чуть шероховатую горячую кожу, ощутила ухом его губы.

— Ты заблуждаешься, я совсем не плохой человек, — прошептали эти губы. — И я ничего не наврал про роман. Ну, может, слегка преувеличил. В том смысле, что у меня с тобой роман. А у тебя, может, еще нет. Но обязательно будет. Я постараюсь. Правда.

Рита осторожно высвободилась из его рук, внимательно посмотрела в тёмные усталые глаза.

— Мне сорок три года… Ты это понимаешь?

— И мне сорок три. Так что я уже все давно успел понять. У нас с тобой будет потрясающий роман. Двадцатилетние обзавидуются!

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В.И. Кичин

Художник Ю.М. Юров

Корректор Г. Г. Свирь

Дизайн обложки Д.В. Гругиин

Верстка Н.В. Гришина

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http: // www.veche.ru

Подписано в печать 14.02.2022. Формат 84x108^1/32. Гарнитура "KudrashovC". Печать офсетная. Бумага газетная. Печ. л. 10. Тираж 2000 экз. Заказ 0-0540.

Отпечатано в типографии филиала АО "ТАТМЕДИА" "ПИК "Идел-Пресс".

420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2. E-mail: idelpress@mail.ru

Content

Левит Ирина Семеновна Полное собрание заблуждений

Полное собрание заблуждений

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33