Александр Смулянский

Метафора Отца и желание аналитика

Сексуация и ее преобразование в анализе

Проект серийных монографий по социально-экономическим и гуманитарным наукам

Руководитель проекта Александр Павлов

Рецензенты:

к. э.н. А.А. Погребняк

д. филос.н. Н.М. Савченкова

© Смулянский А.Е., 2019

* * *

Вступление

Чистота, дистанция, нейтральность?

В 1964 году Жак Лакан делает открытое заявление о существовании желания психоаналитика. С точки зрения профессионального сообщества это был неожиданный жест: мысль о том, что аналитик может желать как-то иначе, нежели тот, кто не практикует анализ, едва ли укладывалась в представления специалистов. Психоаналитика традиционно рассматривали как субъекта определенной деятельности и не видели в нем ничего специфического, кроме соответствующей подготовки и склонности к занятию анализом. Именно поэтому объявление о существовании особого желания, которое направляет анализирующего субъекта, послужило поводом к кардинальному расколу между Международной психоаналитической ассоциацией и последователями Лакана.

Многими это расхождение было воспринято как обновление психоаналитической повестки и ее уход с территории, где фрейдовская практика, с точки зрения лакановских последователей, долгое время оставалась обезглавленной, лишенной того, что составляет ее предмет, – инстанции желания. Образовавшееся течение закрепляло свой успех не только в опоре на оригинальность лакановской теории, но в еще большей степени на специфичность того, что она сулила самой позиции аналитика – одновременно укрепление и проблематизацию.

Сегодня, когда можно подвести некоторые предварительные итоги, последствия заявления Лакана выглядят откровенно уступающими уровню той революционности, которую заложил в него он сам. Прошедшие десятилетия показали, что любая рефлексия над желанием психоаналитика в психоаналитической теории в гораздо большей мере, чем полагали ранее, обречена опираться на сложившуюся культуру и практику анализа как на неизбежную данность. Последствий этого не удалось полностью избежать даже в лакановской интервенции. Более того, сложившееся до Лакана положение вещей, против которого он выступил, в некоторых местах лишь укрепилось вследствие общепринятого способа понимать его заявления. На сегодняшний день достигнут консенсус, нашедший манифестарное выражение в тексте одного из наиболее известных участников лакановского движения Брюса Финка:

Желание аналитика – это желание, сосредоточенное на анализе и только на анализе… Желание аналитика представляет собой в своем роде очищенное желание (purified desire), которое не покоится на каком-либо определенном объекте и не имеет целью внушить анализанту какие бы то ни было соображения… Аналитическое желание концентрируется на анализе и только на анализе – оно не является пожеланием пациенту того, что было бы «наилучшим» для него, для его личностного развития или карьерного роста. Не преследует оно и целей подбора подходящего партнера или помощи в обретении «личного счастья»… Желание это не имеет ничего общего также и с желанием услышать от анализанта определенные вещи – у аналитика нет заранее заданного плана, которому должен следовать анализ. Желание аналитика должно оставаться «непристегнутым», свободно парящим, удерживающимся от того, чтобы задать для пациента какое-либо однозначное направление[1].

Этот пассаж концентрирует в себе проблематичность, с которой сопряжена любая попытка усвоить лакановский подход и положить его в основу практики. Сами выражения, в которые Финк облек свою позицию, имеют все основания стать программными, поскольку отвечают сложившемуся уровню ожиданий, предъявляемых сообществом к лакановской революции анализа. Однако при всей решимости Финка дать определение лакановской аналитической позиции, на его слова нельзя опираться, не усугубляя недопонимания причин, побудивших самого Лакана ввести понятие «желания аналитика». Так, до сих пор никем не осмыслен кризисный характер обсуждаемого заявления, сделанного спустя год после лакановской попытки сообщить о судьбе того, что находится на месте Имен-Отца. Примечательно, что впоследствии в сообществах, занимающихся Лаканом, эти две темы никогда не пересекались – факт, доказывающий, что Лакан не переоценил свою будущую аудиторию, едва ли способную распознать в произошедшем что-либо, кроме случайной смены предмета. Этот поразительный эффект, в котором рвение в области исследования желания аналитика полностью исключает желание создателя концепции, не имеет под собой иных оснований, помимо констатируемого самим Лаканом поначалу с досадой, а потом с убежденностью: то, что он был готов произнести, но не сказал, так и не будет услышано. Вопрос о желании аналитика был для Лакана не столько плодом намерения усовершенствовать анализ на реконструированной фрейдовской основе, сколько следствием глубокой подавленности и порожденного ею сомнения в том, чем чревата слишком недвусмысленная демонстрация аналитиком своего желания. Последнее в этом случае представляет собой не решение вопроса о позиции аналитика и ее этических границах, а скорее предупреждение о том, что лежит по другую их сторону.

Результаты непонимания этого момента сегодня налицо. Уже заключенная в формулировках Финка позиция, при всех вложенных в нее исключительно благих профессиональных побуждениях, выглядит внутренне несогласованной, поскольку высвечивает несовпадение между тем, как и в каких обстоятельствах о желании аналитика говорил сам Лакан, и, с другой стороны, тем, что высказывается аналитиками с целью консолидации лакановской практики. Там, где Лакан намеренно вводит в аналитическую деятельность желание, создающее со стороны аналитика неизученное и непредсказуемое пространство, его последователи, формально соглашаясь с заданными установками, стремительно возвращают повестку к исходному, долакановскому определению аналитической позиции как эталона сугубой нейтральности и истовой верности делу анализа.

Этот процесс объясним: в условиях переизбытка предложения разнообразных психологических услуг психоаналитик, вынужденный непрестанно настаивать на существовании чего-то такого, с чем его практику нельзя смешивать ни в коем случае, испытывает сильную тревогу. Аналитик чувствует угрозу, исходящую от любых внеаналитических практик, в той или иной степени эксплуатирующих фрейдовский аппарат. Осуществляющий двойную работу сепарации, психоаналитик лакановской ориентации ощущает себя дважды отлученным как от вне-аналитического окружения, так и от фрейдистской аналитической альма-матер. На этом фоне с его стороны легко различимо дополнительное желание, которое нетрудно прочесть как его собственный acting out: дистанция с анализантом, которую признают важным элементом аналитического процесса, производна в том числе и от желания аналитика подчеркнуть дистанцию между «чистым анализом» и тем, что может быть за него принято или прикрывается его именем. При этом наличие желания здесь обычно не признают, продолжая настаивать на продиктованной чисто практическими соображениями необходимости различения практик. Тем не менее речь идет именно о дополнительном желании, поскольку с чисто прагматической точки зрения испытываемая аналитиком тревога относительно деятельности психолога необъяснима, ведь ее невозможно спутать с анализом.

Сегодня мы знаем, что представление об этой деятельности можно составить исходя из той позиции, которую занимает психотерапевт – фигура широко распространенная и характеризующаяся тем, что ее намерение стремится к совпадению с требованием входящего в терапию. Вступающий в нее субъект намеревается затребовать у специалиста информацию о том, почему его дела никак не наладятся. Психотерапевт же со своей стороны торопится, если не дать на этот вопрос исчерпывающий ответ, то во всяком случае оказаться в месте, которому клиент свое требование адресует. Такой субъект психотерапевтического процесса полностью сконцентрирован на озвученном в терапии запросе. В каждом отдельном случае этот субъект не является клиентом или клиницистом по преимуществу, но представляет собой объединяющую их позицию в речи, которая сводит воедино две стороны терапии, даже не подозревающих о подобном взаимном сопряжении.

Уже по этой причине нет никакой возможности спутать положение аналитика и субъекта психотерапии – между ними нет практически ничего общего, поскольку аналитик может не отвечать на запрос анализанта напрямую, рассматривая его как часть той речи, которую анализант приносит в анализ и посредством которой говорит его симптом. Уверенность в возможности подобного рассогласования с требованием, поддерживающая в свою очередь рассогласование с любой практикой ответа на требование, позволяет аналитику не выказывать практически никакой обеспокоенности конкуренцией с психотерапевтическим направлением. Гораздо большее внимание Лакан уделял раздражителям, заключенным в самом анализе, например, расхождению желания любого фрейдовского аналитика с желанием того, кому он, по его словам, наследует. Выражается это в том, что подавляющее большинство аналитиков классической фрейдовской плеяды в силу ряда обстоятельств превращали свою деятельность в acting out по отношению к желанию Фрейда. Своей собственной деятельностью они постоянно стремились внести в дело анализа нечто такое, что дополняло и улучшало бы начинание Фрейда. Аналитики долакановского периода буквально не могли удержаться от того, чтобы не взять на себя в анализе дополнительные задачи и не стать для пациента чем-то большим. Именно по этой причине Лакан предостерегал аналитиков от присвоения себе каких-либо иных полномочий, кроме тех, что принадлежат объекту а.

Однако последующие выводы из присутствия объекта а на месте аналитика все сильнее расходились с другими лакановскими заявлениями, в которых желание аналитика вовсе не отождествлялось с желанием, исчерпывающим себя во время сессий или даже между ними. Дискурс аналитика не сводился лишь к «желанию проводить анализ» или к аналитической этике, на следовании которой лакановские аналитики склонны настаивать, подчеркивая, что хотя она и не тождественна моральному идеалу, однако диктует сугубую независимость позиции аналитика. Последняя, кроме этой гуманитарной по сути подоплеки, содержит в себе нечто такое, что анализант и широкая общественность воспринимают как исходящее со стороны аналитика сопротивление, о чем часто забывают за декларациями его сугубой нейтральности. Сопротивление как раз и выдает присутствие желания, которое обычно сказывается в исходящем давлении постоянной величины и силы. Понятие нейтральности со всеми его коннотациями, включая предложенные Финком «непристегнутость» и «свободное парение», выглядит здесь поразительно неуместно.

Сам Фрейд характеризовал собственную позицию вовсе не как нейтральную, но как просто «осторожную», избавляя ее от привходящей психологизации. То, что под давлением множащихся психологических услуг стало впоследствии едва ли не знаком элитарности психоанализа, противостоящего стандартам общества потребления, в эпоху Фрейда имело гораздо более скромные притязания: речь шла о сдержанности специалиста, отказе от поспешного, продиктованного человеколюбием отклика на речь пациента. Однако этим дело не ограничивается. Призыв к сдержанности в содержании фрейдовской речи обычно воспринимается как предписание, чисто техническая рекомендация, что как раз и показывает, до какой степени сказанное принадлежит вторичному процессу, а исток желания исследователя сокрыт. Подробно описывая разнообразные поджидающие аналитика искушения, способные запятнать чистоту его практики, Фрейд не раскрывает само существо своего желания, которое противится превращению изобретенного им анализа в поддерживающую терапию.

Специалисты прямо наследующей Лакану школы уверены, что лакановская зачистка поля от привходящих практик служит им надежным алиби, и потому нередко занимаются позитивным самовнушением на этот счет. Игнорируя описанное сокрытие, они убеждают слушателей, что основные ориентиры в понимании желания аналитика достигнуты, а господствовавшие еще недавно заблуждения преодолены. В этом смысле характерно предуведомление Австралийского центра психоанализа к XI Лакановскому симпозиуму:

Чем оно может быть – желание аналитика? Ответ, который дает Лакан, состоит в указании на желание, прошедшее через определенный опыт, то есть желание проанализированное. Это желание поддерживать дистанцию между аналитиком и анализантом. Данное желание уводит нас в направлении, противоположном стремлению к идентификации[2].

Это заявление опирается на многочисленные резкие замечания самого Лакана по поводу пресловутой изобретенной Майклом Балинтом идентификации с аналитиком. Однако при всей своей правоверности оно все же не учитывает, что если и существует желание аналитика, позднее названное «желанием дистанции», то корни его нужно искать в образовании, которое к аналитическим процедурам само по себе не отсылает. Настаивать на тождестве аналитического желания аналитической работе – значит совершать подмену, поскольку желание не может существовать без собственных эффектов, не позволяющих ему совпасть с уровнем своего предъявления. При всей присущей ему обособленности желание аналитика не может быть исключением – в нем должно быть нечто, что подкладывает иную изнанку под его видимые следствия.

Таким образом, налицо препятствие, которое не позволяет аналитикам посягнуть на нечто, превосходящее достигнутый ими уровень техники. Преодолеть его мешает масса соображений профессионального свойства, заключенных во фрейдовской речи, которая, прямо выражая этическое предписание, вносит раскол в позицию самого Фрейда:

Я должен возразить, указав, что психоаналитическое лечение основано на правдивости. Опасно покидать этот фундамент. Кто хорошо освоился с аналитической техникой, тот вообще больше не прибегает ко лжи и обману, обычно необходимым врачу, и, как правило, себя выдает, если иной раз пытается это сделать из лучших намерений. Поскольку от пациента требуют самой строгой правдивости, то ставишь на карту весь свой авторитет, если предоставляешь ему возможность поймать себя на том, что отступаешь от правды[3].

Как многие подобные фрейдовские заявления, этот пассаж не следует принимать за нечто незыблемое. Напротив, состоящий из множества недомолвок, он сам подлежит анализу, поскольку содержит нечто дополнительное, не нашедшее в сказанном прямого выхода. Когда Фрейд собирается с духом, чтобы предъявить такого рода требование, он избирает своим адресатом не ближайших последователей или незадачливых соперников, но прежде всего себя самого. Речь идет о глубоком недовольстве своими действиями, которое он, вопреки собственной настойчивости, непрестанно испытывал.

В этом недовольстве биографы традиционно усматривают либо прямоту первооткрывателя, неудовлетворенного своими достижениями, либо проявление тактической осторожности исследователя. В обоих случаях его прочитывают как кокетство, ложную скромность гения. Но к кокетству Фрейд склонен не был, а значит, у него имелись причины сознавать незавершенность своей позиции и неспособность дать о ней непротиворечивый отчет. Все это свидетельствует о наличии у Фрейда еще какого-то желания, которое не укладывается в сформулированные им самим требования к практикующему анализ.

Таким образом, вопрос, который следовало бы задать в связи с понятием «желание аналитика», звучит следующим образом: было ли желание самого Фрейда «желанием аналитика» в том смысле, в каком с ним работают современные лакановские сообщества? Какое желание лежало в основе изобретения психоаналитической техники?

Сегодня эта тема замалчивается тем тщательнее, чем больше материала о ней накапливается в сфере, не имеющей прямого отношения к появлению анализа. Речь идет о популярных биографиях Фрейда, о публикациях, которые чаще всего не берут на себя в области аналитической теории никакой ответственности, но зато в изобилии предоставляют разного рода насыщенные скандальностью детали, находящие у публики живой отклик.

С одной стороны, в этих деталях нет ничего, что не входило бы в многочисленные фрейдовские агиографии, имеющие широкое хождение в психоаналитических кругах. После трудов Эрнеста Джонса, не упустившего ни одной из приватных деталей становления фрейдовской карьеры, путь был открыт. С другой стороны, как выяснилось, детали эти обычно воспринимаются как интересные, но досужие, не заслуживающие официального комментария психоаналитиков. Лишь в незначительном числе случаев на них можно опереться как на источник частных сведений о фрейдовском желании и его реализации в созданной Фрейдом практике.

Часть I

Глава 1

Желание Фрейда и желание врача

Впервые на обстоятельства возникновения анализа из интеллектуальных и душевных затруднений Фрейда Лакан указал в своих толкованиях 1960-х годов. Столь позднее появление такого комментария само по себе представляется загадочным. Складывается впечатление, что самые первые, сделанные в пылу начальных размежеваний, заявления, которые можно счесть попытками «проанализировать Фрейда» – в частности, высказывания Карла Густава Юнга, охваченного обидой и рессентиментом по поводу трепки, которую задал ему Фрейд, или намерение Альфреда Адлера ответить вызывающей «сыновней» интерпретацией на жесткий фрейдовский стиль управления – наложили на эту область своеобразное вето, не дозволяя последователям проявить себя в работе с материалом, который можно было бы толковать как manque, нехватку самого Фрейда.

Фрейд в свою очередь успешно отметал все предъявленные обвинения, указывая, что за юнговским и адлеровским негодованием скрывается их собственная теоретическая несостоятельность: они не смогли его превзойти и в своем натиске остановились гораздо раньше, чем он сам, а значит, не имели права его судить:

Оба регрессирующие, уходящие от психоанализа движения, которые мне теперь приходится сравнивать, обнаруживают сходство и в том, что с помощью возвышенных принципов, словно с точки зрения предвечного, они отстаивают выгодные для них предрассудки. У Adler’a эту роль играет относительность всякого познания и право личности индивидуально при помощи художественных средств распоряжаться научным материалом. Jung вопит о культурно-историческом праве молодежи сбросить с себя оковы, которые пожелала наложить на нее тираническая старость, застывшая в своих воззрениях[4].

Небезынтересно, что Фрейд выделил в обоих отступниках далеко не самое, с нынешней точки зрения, характерное для них. Если юнгианство в поле современной психологической практики и играет роль своего рода белого шума, то отнюдь не в силу подмеченной Фрейдом уязвленности, которая направляла желание Юнга. Методологические частоты, которые этим шумом оказываются заглушены, связаны с понятиями вполне конкретными. Как замечает Фрейд, теоретически проработанное представление об инстанции влечения в юнговской, а затем и в юнгианской мысли попросту отсутствует.

Этот факт подтверждает вышесказанное: никакого другого желания, кроме желания психоаналитика, в постфрейдовском клиническом поле не существует. Свое желание, конечно, есть и у Юнга, и у Адлера, и, например, у Фредерика Перлза или Ханскарла Лёйнера. Но их желание, какими бы особенностями оно ни обладало, не стало в этом поле законом. Для желания аналитика стать законом – означает превратиться в нечто такое, нехватка чего в конечном счете станет определяющей для желания всех остальных. Требовать на базе желания – означает не просто отстаивать высокие исследовательские стандарты и блюсти чистоту используемого аппарата. Однако именно в этом требовании желание Фрейда оказывается замаскировано тем, что сам он полагал своей собственной приверженностью идеалам науки. Обстоятельство это по сей день остается чрезвычайно темным и тревожит, как это ни парадоксально, гораздо сильнее представителей науки, нежели аналитиков: ученые неустанно нападают на психоанализ с требованием сформулировать для них, в чем именно состоит пресловутая «научность» анализа.

Самих психоаналитиков эти нападки обычно раздражают, что не вполне оправданно, поскольку придание психоанализу научной формы, как справедливо замечает Лакан, действительно не только входило в планы Фрейда, но и пробуждало в нем подлинную тревогу. То есть научность была необходима Фрейду не для того, чтобы придать своему продукту бо́льшую респектабельность, но в качестве своего рода средства защиты. Защищаться же, как впервые заметил сам Фрейд, можно только от собственного желания.

Аналитики, не учитывающие этого обстоятельства, порой ошибочно подозревают Фрейда в завороженности возвышенным зрелищем, которое в его время представлял собой работающий с невротиками врач, пользующийся подчас неограниченной властью, – завороженности, от которой Фрейду будто бы с трудом удалось избавиться. Однако не только биография Фрейда, но и общий тон его текстов опровергают идею, будто эта власть была предметом его мечтаний; скорее, она вызывала в нем сильное смущение. Современный аналитик, чурающийся любого, сколь угодно благого вмешательства в жизнь пациента на том основании, что он не имеет на это никакого права и даже рискует выглядеть нелепо, находит во Фрейде союзника там, где сам он сохранял максимально сдержанную позицию.

Впрочем, сдержанность была присуща Фрейду далеко не во всем. Его явное нежелание вмешиваться в ходе анализа в судьбу пациента, проявлять назойливость советчика или попечительность няньки, какую бы пользу для переноса такая воздержанность ни несла, не может рассматриваться как нечто совершенно самостоятельное, как желание аналитика в чистом виде. Для понимания этого желания необходимо задаться вопросом о его источниках. Видеть в желании аналитика последнюю данность, не подлежащий никакому истолкованию акт беспримесного профессионального мужества – значит совершать операцию исключения другого желания, которое могло быть в этом замешано.

При разборе этой ситуации нельзя не принимать в расчет все то, что принадлежит желанию самого Фрейда, но с делом анализа напрямую не связано, хотя и имеет его своим предметом. Речь, во-первых, идет о стремлении Фрейда посредством развиваемого им психоаналитического учения совершить интервенцию в публичную среду, поставив ее перед фактами, зачастую для нее невыносимыми, и, во-вторых, саму эту невыносимость эксплицировать, сделать предметом публичного заявления.

Желание Фрейда, как уже было сказано, настолько резко контрастирует с профессиональным желанием аналитика в его подчеркнутой независимости, что трудно не усмотреть между ними обратной зависимости. В этой зависимости пресловутая аналитическая сдержанность, отказ от активного вмешательства в психику, предстает формой компенсации, изнанкой желания любыми способами вызвать в публике максимальную тревогу, предъявив сообществу неотменимость перспективы, открытой в ходе исследования бессознательного. Вот чем является фрейдовское желание в аналитическом регистре. Подверстать его под миф о «желании аналитика», который со временем сложился в профессиональном сообществе, просто невозможно, – налицо два различных устремления.

Отмеченное различие ставит психоанализ и самих аналитиков в особое положение, действовать в котором им приходится исходя из начального расщепления, заложенного в анализ деятельностью Фрейда. Особый характер этой деятельности наиболее полно проявляется в тех случаях, где она маркирует переход между двумя адресованными аналитику требованиями, которые он волей-неволей воспринимает как совершенно различные.

Наличие этих двух требований обычно пытаются замаскировать рекламой «интегральной деятельности психоаналитика», как ее иногда называют. Суть ее состоит в тенденции к расширению полномочий аналитика: психоанализ, не сводимый к строго аналитической деятельности, становится «публичным делом». От аналитика ждут участия в интеллектуальной жизни, даже проявлений некоторой гражданской активности. Вопреки постоянным обвинениям в «безучастности и аполитичности», психоаналитики не упускают случая продемонстрировать, что дух гражданственности им не чужд. Даже когда они не принимают ни одну из сторон в политических вопросах, аура своеобразного «просвещения» из их деятельности неустранима: психоаналитики комментируют интеллектуальные события, вмешиваются в дискуссии об искусстве, разоблачают «желание власти» или то, что за него принимают.

Проблема при этом возникает вовсе не там, где подобные интервенции вступают в противоречие с собственно «аналитической позицией». Внутренний конфликт заключен в вопросе о том, чем это вовлечение обязано «желанию публичности», которое было продемонстрировано Фрейдом.

Трудность здесь состоит в отсутствии какой-либо связи, и это отсутствие невозможно скрыть указанием на то, что Фрейд также был не чужд культурной проблематике. Различие между фрейдовской публичной деятельностью и широкой вовлеченностью нынешних аналитиков в культурное производство состоит в устройстве занимаемой ими позиции. С точки зрения широкой общественности, аналитик пользуется анализом, он им владеет – неважно как, превосходно или недостаточно, в любом случае он становится адресатом требования продемонстрировать, предоставить объект своего владения. Очевидны черты типично анальной ситуации, и нет ничего удивительного в том, что аналитик то и дело стремится этот объект, свое умение, придержать, не дать ему немедленного хода и ритуально накладывает на любую свою публичную реплику несмываемую печать профессии. В результате возникает распространенный психоаналитический типаж, почти карикатурный образ.

Совершенно иным было положение Фрейда: поскольку анализом как целостным аппаратом он, не будучи ничьим последователем и учеником, владеть не мог, взять с него в этом плане было нечего. Зато ему было что предложить со своей стороны, и предложение это, как уже было сказано, носило специфический характер: даже занимаясь, к примеру, психоанализом живописи или биографического текста, Фрейд в конечном счете предоставлял не «анализ культурного материала», а указание на содержащиеся в нем следы работы бессознательного, иными словами то, что материал может быть анализу подвергнут.

Сегодня, когда мы привыкли, что психоанализ применяют ко всем явлениям культуры без разбору, эта разница не выглядит столь уж фундаментальной. Однако в ней заключено основное различие между позицией Фрейда и той, в которой находятся психоаналитики, с легкостью применяющие свое искусство к культуре или политике. Представление об их «анализабельности» при этом принимается за данность, что ведет не только к злоупотреблению (также имеющему место), но главным образом к устранению той тревоги, которую аналитическая практика пробуждала в публике. Тревога эта порождена была, в частности, тем, что сама возможность подвергнуть анализу избранный Фрейдом материал не была заведомо очевидной, а обнаруживалась лишь в ходе применения аналитического метода.

Современный аналитик, прошедший курс обучения на базе готового фрейдовского или лакановского аппарата, поступает совершенно иначе. В ходе интерпретации ему остается лишь приложить небольшое усилие, чтобы вскрыть анализируемое явление или произведение как шкатулку, в которой непременно найдется аналитическое содержание. Деятельность эта лишена, таким образом, потенциала, который задействовал Фрейд, не обещавший публике ничего определенного. «Я не знаю, к чему это приведет и с чем мы на этот раз столкнемся», – вот сообщение, характеризующее фрейдовское предприятие. Обнаружение в том или ином произведении или поведении следов присутствия бессознательного всякий раз повергало читателей фрейдовских работ если не в шок, то в замешательство, пробуждая в них тревогу, вызванную непредсказуемостью этого воздействия.

Сегодня анализабельным, поддающимся анализу в культуре считают все без исключения, чем названное замешательство полностью устраняют. Публичное применение готового аналитического метода к культурному материалу больше не вызывает в публике никакой тревоги, кроме разве что остаточной, связанной с вопросом о том, зачем это все аналитику понадобилось и для чего он прилагает свои усилия. Тревога эта, тем не менее, небеспочвенна, поскольку чутко реагирует на нечто не просто автоматическое, но и откровенно навязываемое, лежащее в основе современной психоаналитической деятельности в области культуры. Настоятельность применения анализа к культурным и социальным феноменам сохраняется, поскольку аналитики воспринимают ее как обращенное к ним требование. Ответить они могут лишь новым «психоаналитическим комментарием» к кинофильму или политической ситуации, невзирая на всю двусмысленность этого акта, поскольку ничего, кроме профессиональной бравады, в такой деятельности не прочитывается.

Следствием наделения психоаналитика ролью эксперта становится смещение акцентов: соглашаясь с амплуа массового затейника, он одновременно предстает просветителем. Положение просветителя всегда комично, но в данном случае оно означает забвение истинных причин, по которым Фрейд участвовал в инициативах, будто бы свидетельствующих о его стремлении это положение занять, – в лекциях, выступлениях, в основании аналитических сообществ.

Лежащее в основе активности Фрейда желание состояло не в ознакомлении публики с основами психоаналитической практики, а в оповещении ее о появлении субъекта, чье желание основывается на наблюдении за другим желанием в его симптоматической форме. Сказать, что этим субъектом был Фрейд, недостаточно – неоднократно приводя в пример данные самоанализа, он не столько принимает их на веру, сколько демонстрирует появление у субъекта этого нового желания. Отсюда та амбивалентность, с которой Фрейд подходит к вопросу самоанализа: приводя свою собственную бессознательную продукцию в качестве иллюстративного материала, он в конечном счете от этой идеи бесповоротно отказывается. Такое решение необходимо воспринимать в свете вышесказанного: дело не в том, что, как любят подчеркивать, для анализа необходима интерактивность, а в том, что желать увидеть плод желания и его невротический исход можно только будучи субъектом другого желания. Приводя себя самого в пример в качестве функционирующего субъекта бессознательного, Фрейд не восполнял нехватку практического материала, как принято считать. Его жест недвусмысленно указывал, что всякий, кто взялся анализировать, ищет не приращения аналитического знания – ведь «желания знать», как впоследствии заметил Лакан, не существует, – но непосредственно сконцентрирован на желании, которое вынуждено функционировать под направленным на него взглядом. Самоанализ в этом случае лишь показывает, насколько его субъект может быть близок к анализанту, вплоть до полного совпадения.

С современным представителем аналитической практики, даже если за ним стоит достаточно хорошая (good-enough, если говорить винникотовским языком) психоаналитическая школа, описанный субъект этого иного желания пересекается разве что частично. Вопрос поэтому состоит не в качестве аналитической подготовки, а в позиции субъекта, ставшего ее продуктом. Сама процедура изготовления психоаналитика в широком смысле предполагает, что «анализирующий субъект» так или иначе окажется подключен к целям образования – его добросовестность будет востребована и в то же время вознаграждена на ниве улучшения культурной ситуации. В свою очередь, образование в его современном виде предполагает субъекта, обладающего известной интеллектуальной подготовкой и не привязанного ни к чему конкретному – его фантазм в происходящем не фигурирует, он здесь просто неуместен. Теория «образовательной пользы» предполагает, что столкновение с культурным материалом – искусством, философскими и историческими текстами – развивает критическое мышление и вкус читателя, а психоаналитическая оптика дополнительно раскрепощает и расширяет его взгляды. Иными словами, за образованием никогда не стоит желание.

Такую образовательную программу можно было бы только приветствовать, если бы она действительно производила что-то близкое к универсальному знанию, которого философская критика по собственным причинам приучена опасаться, хотя ничего тоталитарного в нем нет. Боязнь гегелевского абсолютного знания при этом заведомо беспочвенна, поскольку ничего похожего на него не существует в принципе. Продукт «широкого образования», в принципе, сводится к довольно узкому набору совершаемых его носителем операций, которые, вопреки всем попыткам увидеть в них целостный проект, при необходимости не только безболезненно обособляются друг от друга, но и в целом остаются произвольной совокупностью. Примерами тому могут послужить регулярные масштабные перемены в интеллектуальной повестке вслед за выходом на авансцену той или иной крупной фигуры. Умение применить психоаналитический аппарат к какому-либо направлению в искусстве или произведению кинематографа может быть частью этой повестки, а может быть с успехом заменено любым другим культурным навыком – например, критикой власти или общества потребления.

Такого рода установка абсолютно не соответствует направлению, в котором двигался Фрейд, ведь воспроизводимое им желание не могло базироваться ни на социальной критике, ни на науке. И если связь с первой Фрейд отвергал так решительно, что могут закрасться подозрения в его собственной уверенности, то научный подход, напротив, он по некоторым причинам долгое время полагал своей опорой. Но даже в этом случае «образование» в смысле education лежало за пределами его желания. Неслучайно в качестве своеобразного агиографического анекдота имеет хождение история о том, как Фрейд требовал, чтобы собственный анализ проходили все читающие его труды и пытающиеся расширить с их помощью свои познания и кругозор. За этим анекдотом в действительности стоит фрагмент из работы «Советы врачам при ведении психоаналитического лечения», где Фрейд сетует на обилие интересующихся его работами лиц, которые могут распознать в его текстах нечто оригинальное и даже выдающееся, но не способны проверить прочитанное опытом собственного анализа.

Подтверждает ли это справедливость выводов, которые обычно делают из подобных замечаний Фрейда, а именно, что по существу он заложил основу эзотеризации, сепарации сообщества проанализированных и продолжающих практиковать анализ в дальнейшем, благодаря чему приобретают репутацию закрытой профессиональной касты, ревностно оберегающей свои секреты? Однако даже из упомянутого текста, отнюдь не исчерпывающего фрейдовской позиции, вытекает нечто противоположное: Фрейд рекомендует анализ всем и каждому.

Необходимо признать, что в отношении всех подобных высказываний Фрейда психоаналитики и сторонние исследователи находятся практически в одинаковом положении. Не существует готовой модальности, из которой можно было бы прочесть и уяснить цель этих заявлений. Коль скоро сами аналитики до сих пор охотно становятся жертвами и даже распространителями типичной аналитической мифологии – предположений о «пользе анализа для самопознания» или представлений о благотворности аналитических знаний для культурно-интеллектуальной ситуации, – то не остается никаких сомнений, что желание Фрейда как единственное исторически и документально доступное «желание аналитика» никакой вменяемой артикуляции подвергнуто не было. С подобных позиций в нем не разглядеть ничего, кроме сумбурного набора противоречий.

Продвинуться в их прояснении позволило бы указание на то, что лежит в основе любого желания, а именно положение его субъекта относительно тревоги. Это правило универсально и действует даже в случае желания основоположника психоаналитического учения – то есть в своем роде желания «первоначального». Первоначальность эта не тождественна оригинальности, кроме разве что некоего удвоения, рекурсии. Желанием Фрейда было указать на существование желания определенного типа, которое он, как известно, опознает как желание истерическое. Открытие это не было случайным результатом независимого изучения – напротив, Фрейд настойчиво к этому шел, а значит, при всей теоретической достоверности речь идет о предмете его тревоги.

По этой причине в реализации желания Фрейда по-видимому сочетались два различных элемента: исследовательский напор, для распространения плодов которого он формировал ближний круг посвященных, и публичная сторона деятельности, в которой ошибочно усматривают стремление к «популяризации» учения. Эти, на первый взгляд, различные элементы были объединены общей тревогой; в том, что найденное обладает настоятельностью, Фрейд вовсе не был убежден – не раз он готов был признать, что субъект не нуждается в полученном в ходе анализа знании и лишь благородное дело лечения невроза может служить оправданием при добыче этого знания. Однако и отделаться от своего открытия Фрейд был не в силах, и поэтому шел на контакт с публикой, дабы призвать ее в свидетели предложенного ракурса и совместно с ней достичь той теоретической высоты, на которой инстанция желания и соответствующие ей данные бессознательного впервые становятся предметом всеобщего рассмотрения.

Выводы, которые можно сделать из этой рекурсии, зависят от того, как именно оценивать сам факт ее наличия. С одной стороны она ничего особенного не привносит: в случае Фрейда речь идет о желании необычном по направлению, но ничем не примечательном по своей структуре. Желание в направлении тревоги другого – более простой конфигурации желания просто не существует, и для данных анализа речь идет о вещах абсолютно базовых. Тем не менее предпринятая рекурсия – избрание средством причинения тревоги другому самого факта существования желания – производит ряд эффектов, которые невозможно сбросить со счетов.

Иными словами, если опираться на фрейдовский случай, желание, предшествующее возникновению психоанализа, предстает двояким объектом. С одной стороны, это плеоназм, в котором избыточным оказывается не только тот тривиальный факт, что аналитик чего-то желает, но и гораздо реже эксплицируемый взгляд на него как на выразителя всеобщей склонности к анализу. Фрейд неоднократно подчеркивал, что желание, способное привести субъекта в анализ, предпослано любому, независимо от того, является он аналитиком или нет. Все это может противоречить учению о защитах, сопротивлении и прочих аспектах поведения субъекта в аналитическом кабинете, но не противоречит по существу гораздо более принципиальным вещам, которые Фрейд говорил об анализе, впоследствии названном «дидактическим». Последний возможен именно в силу того, что при всей разнице между ними аналитик и анализант имеют дело не просто с одной и той же психической материей, но с одной и той же тревогой по поводу существования желания. Безо всякого знакомства с анализом любой сексуализированный субъект уже питает на его счет серьезные подозрения. Так, он видит желание в своей возлюбленной или в соратнике, и вполне способен уловить ту проблематичность, которую оно вносит – безотносительно того, обладает ли он теоретическим аппаратом для восприятия этой проблематичности или нет. Речь, таким образом, идет о предмете, применительно к которому полноценное разделение на «теорию и практику» нерелевантно и лишь запутывает исследование.

Тем не менее под желанием аналитика часто подразумевают некое особое образование, которое возникает именно в результате пройденного анализа. О каком образовании тут идет речь?

Как раз здесь возникают часто прикрытые туманной риторикой формулы о «дистанции в анализе», «отказе от идентификации с аналитиком» (путаница и подмена состоит уже в допущении возможности идентифицироваться с «личностью аналитика», как будто в анализе эта «личность» играет хоть какую-то роль). Иными словами, здесь невольно возникает тот профессиональный, рекомендательный тон, который на уровне акта высказывания чреват ничем иным, как возвращением на круг пресловутой идентификации со специалистом, продуцирующим свое поучение. (Известно, как часто идентификация возникает не столько в направлении от анализанта к аналитику, сколько внутри самой аналитической среды, где отсутствует поддерживаемый в анализе особый режим взаимодействия и где «личность» с ее манерой держаться может действительно выйти для младших коллег на первый план, что на наших глазах происходит повсеместно.)

Основная проблема этого подхода заключается в том, что само наличие такого рода рекомендаций свидетельствует об изначальном отсутствии в поле зрения желания аналитика. Если дистанция, связанная с необходимостью избежать той же идентификации, выносится на первый план, то ее поддержание требует особых усилий. Иными словами, она в специалисте «воспитывается». В центре внимания вновь оказывается перспектива «образования» с присущей ей оптикой изначальной субъектной недостачи, которую образование призвано восполнить. Даже если предположить, что воспитывается будущий аналитик исключительно внутренними аналитическими средствами, в ходе собственного анализа, и что за его пределами о требуемых от него профессиональных приобретениях никто специально не заговаривает (что, очевидно, не соответствует действительности), то и в этом случае изначальное допущение остается неизменным: речь снова должна идти о спецсредствах, о методах побуждения, без которых нечто под именем «желания аналитика», на свет не появится.

Доля истины, связанной с процессами дидактического анализирования, в подобном воззрении бесспорно есть. Тем не менее оптика, в которой эти процессы рассматриваются, совершенно затуманивает фрейдовскую перспективу, никогда не описывавшую анализ в терминах «восполнения» некой изначальной неспособности посредством воспитания у специалиста особого «желания анализировать». Желание, предшествующее возникновению желания аналитика, не проявляется в собственном дидактическом анализе субъекта, как бы сильно иные аналитики того ни хотели. Креационистская нота, часто звучащая в рассуждениях об «образовании аналитика», вносит сумятицу и меняет местами элементы, которые были расставлены совершенно иначе как в желании самого Фрейда, так и во внешней стороне его деятельности.

В случае Фрейда желание анализировать имело место изначально – не потому, что именно анализу он себя в конечном счете посвящает (сам по себе такой выбор не имеет решающего значения, будучи фактом биографии и даже, возможно, как ни трудно это признать, фактом случайным), а ввиду того, что элементы этого желания направляли его деятельность задолго до обретения аналитической теорией в том виде, который она приняла к моменту появления у Фрейда первых крупных последователей. Если в дальнейшем он настойчиво твердил, что аналитическая практика должна базироваться на определенной сдержанности, отказе от «страсти к лечению», от чрезмерной вовлеченности аналитика в сам его процесс и в личность анализанта (из чего как будто вытекало, что аналитику удерживать себя от этой вовлеченности приходится силком), то говорить все это Фрейду, как ни странно это прозвучит, приходилось ценой отказа от собственной аналитической позиции.

Из текстов Фрейда, из самих используемых им означающих видно, в пользу чего совершался этот отказ – в пользу позиции врачебной. Именно в поиске компромисса между позицией аналитика и врачебным делом, которое всегда в своей риторической части базируется на практике рекомендательного, наставительного поучения более молодых коллег, происходило отступление Фрейда в область дискурса медикализации, в котором речь действительно может идти о необходимости преодоления филантропического настроя – например, отказа удерживать силой или без видимой нужды причинять боль – ради вящей пользы больного.

Вместе с тем это отступление ничего не меняло в основах фрейдовского изложения, поскольку из него в целом не следовало, что на присущую практике анализа сдержанность и абстиненцию аналитика необходимо натаскивать или, иными словами, что эти необходимые компоненты желания аналитика приобретаются искусственно, а потому о них необходимо все время напоминать, преодолевая исходящее от специалиста реликтовое «доаналитическое» сопротивление. Мысль, что собственный анализ нужен психоаналитику не только для освоения основ техники, но и для прерывания той «естественной» человеколюбивой и сострадательной позиции, на которой он якобы находился до анализа, является руссоизмом чистой воды. Отсутствие у Фрейда подобных наивных заблуждений, по всей видимости прижившихся впоследствии в классическом анализе еще до Лакана и в превращенном виде перешедших в некоторые постлакановские образования, заставляет пересмотреть расхожую профессиональную риторику наследующих Фрейду и Лакану психоаналитиков, поскольку имплицитно делает излишними многие из ее положений. В первую очередь это соположение двух утверждений, одно из которых требует признать, что «желание аналитика сосредоточено только на анализе» и, стало быть, именно в нем получает единственно возможное воплощение, а второе – что этому желанию присущи вышеописанные элементы дистанции и сдержанности, которые аналитиком воспроизводятся лишь силой профессионального самопринуждения и помещения своего дела превыше всего. Ложность этой картины связана не только с тем, что в ней не удается избежать фальши чрезмерной благонамеренности, но и с презумпцией мнимой неразложимости желания аналитика, якобы не выводимого ни из чего, кроме самой сферы своего применения. Под видом этого желания перед нами предстает неразборный агрегат, передаваемый подобно инструменту или прибору, который можно настраивать, если он дает сбой, но относительно которого нет смысла спрашивать, что он собой представляет помимо его назначения. Желание аналитика, при всех прилагаемых сегодня усилиях обозначить его оригинальный характер, тем самым одновременно загоняется в рамки, несущие для того, что претендует на статус «желания» в анализе, почти издевательский смысл.

Преобладание подобного взгляда на вещи, который сохраняется и воспроизводится в том числе благодаря деятельности основного круга лакановских последователей, само по себе прекрасно объясняет постоянные поломки этого прибора: даже многочисленные конгрессы, семинары и прочие образования, призванные удерживать желание аналитика в надлежащей форме, не в состоянии предотвратить его сбоев. Сводить желание аналитика к одному из инструментов аналитической техники, превращать его в воспроизводимый критерий пресловутой профессионализации означает вырывать его из ситуации, в которой оно находилось в начальной точке, в момент исходного импульса фрейдовского желания.

К базовым элементам этого желания мы обратились уже тогда, когда указали, что оно находится в определенном отношении к тревоге, притом что последняя также не является некоей имманентной данностью, лишенной всякой связи с историческими обстоятельствами. Напротив, многое указывает на то, что как компоненты этой тревоги, так и сам ее предмет Фрейд обнаружил в своем непосредственном окружении. Узнать, что это окружение собой представляло, можно из разных источников, однако даже в совокупности они не дают полной картины – в силу не фрагментарности каждой из версий, но отсутствия оптики, достаточной для обращения не к личности Фрейда и его достижениям, а к причинам его действий в направлении реализации своего желания. В этом состоит недостаток всех существующих фрейдовских биографий – даже старательное изложение фактов, например, Эрнестом Джонсом[5], попытавшимся досконально реконструировать все противоречивые искания Фрейда в области теории, отмечено научно-философским подходом, где любое колебание принимается за сомнение в исследуемом предмете, понятом зачастую чрезвычайно узко. С точки зрения Джонса, Фрейд озабочен поиском наилучших средств донесения своей мысли, чему препятствует сама сложность избранной им интеллектуальной миссии – сложность эта, по мнению Джонса, носит научно-объективный характер и не зависит от настроений окружавшей Фрейда среды.

Однако импульс фрейдовскому учению придавало вовсе не это. В его случае источником тревоги выступала другая область, идентифицированная в момент рождения анализа самим Фрейдом как область суждений о его деятельности со стороны профессионального окружения. Притом, хотя задолго до реализации аналитических замыслов уже были очевидны как соответствующий настрой этого окружения, так и специфика циркулирующих в нем профессиональных формулировок, Фрейд непосредственно сталкивается с ними в тот болезненный для него момент, когда собственная деятельность начинает вызывать у него сильные колебания.

Последние заслуживают отдельного внимания, поскольку даже при самом слабом о них представлении их все равно продолжают упрощать. Так, считается, что своим успехом Фрейд обязан привнесенному им в дело анализа фактору сексуализации. Иногда поправляют, что открытие это принадлежит не Фрейду, а доктору Йозефу Брейеру. На деле, роль Брейера также не является ведущей, поскольку ко времени его принятия в члены-корреспонденты Венской академии наук вся среда, исторически формировавшаяся вокруг взаимодействия врача-психоневролога с истерическим пациентом, была сексуализирована практически тотально. Именно в силу этой плотной сексуализации не было ни малейшей возможности привнести в сложившиеся практики врачевания что-либо иное. Систематически приписываемая самому́ истерическому субъекту патологическая сексуализация, на которую якобы указывала история с ложной беременностью «пациентки Анны О.», Берты Паппенгейм, на деле, как со всей ясностью показал ее случай, исходила от самого терапевта.

Таким образом, в области сексуальности Фрейдом было впервые открыто не желание истерического субъекта, а желание врача, которое в дальнейшем всегда будет обсессивно Фрейда преследовать, одновременно выступая пробным камнем для всех его последующих суждений. Именно сюда следует помещать его предварительные соображения касательно истерии, в частности ошибочное и излишнее с точки зрения современных аналитиков предположение о том, что истеричка стала жертвой раннего совращения отцом. В этом заявлении содержится истина, но истина психоаналитического свойства. Истеричка и вправду подверглась растлению, носившему доаналитический характер в том смысле, что вначале она оказывается под опекой классического врача-невролога, организующего с ней отечески-интимное взаимодействие, в плотном коконе которого проходит «лечение». Из виду здесь обычно упускается, что именно доаналитическое взаимодействие с тогдашней официальной медициной создает истеричку как субъекта особого типа, с работы над бессознательным которого Фрейд и начинает создавать собственный анализ. Какие бы пути ни приводили истеричек в анализ, сначала они – или ее наперсницы, включая подруг, сестер, матерей, – попадали во врачебные руки, в лоно медицинского дискурса, где подвергались соответствующей сексуализации.

Сексуально обустроенный симптом истерички, таким образом, ни в коем случае не является первичным субстратом болезни, невротической материей, которая подвергается в анализе окультуриванию. Напротив, истеричка сама изобретена, привнесена в мир предшествующими обстоятельствами обращения с ней, в результате которых она исторически впервые сталкивается с мужским желанием медика, обращенным не к ее телу (к чему она в своем сопротивлении до некоторой степени готова), а непосредственно к затруднениям в ее сексуальности. Все классическое дофрейдовское лечение нервных расстройств проявляло к этим затруднениям повышенное, по-отечески обставленное внимание, сродни инцестуозному.

Это обстоятельство, с одной стороны, принадлежащее к числу бесспорных открытий Фрейда, подвергается глубокому вытеснению в его ранних размышлениях. Испытывая постоянный рессентимент, претерпевая унижения со стороны более авторитетных специалистов старшего поколения, Фрейд не может высказать этот рессентимент в незавуалированной форме. В конечном счете вместо упрека своим учителям он приходит к смелому и опрометчивому открытию «детского совращения» как того, что можно открыто предъявить профессиональному сообществу, добившись от него смены пренебрежительного отношения к открытиям анализа на благосклонное. В этой маленькой сублимации, остроумно возложившей вину на отцов (ведь именно отцами все эти мужи и были – отцами обучавшегося Фрейда), умалчивается, что плотное воспитательное воздействие врача на истерическую больную Фрейд, вопреки расхожим представлениям о его собственной развращенности, считает чем-то чрезмерным, едва ли не скандальным. Заявить об этом открыто в то время было невозможно, однако Фрейд сохраняет это убеждение и лишь укрепляется в нем, когда его «открытие» было со смешками и возмущением отвергнуто. Впоследствии оно найдет выражение в той стойкости, с которой Фрейд неизменно встречает упреки медиков в «недостаточной профессионализации» психоанализа, особенно решительно отвергая эти нападки в том случае, когда психоаналитик его круга не имел врачебного образования. Термин «дикий анализ», которым Фрейд обозначает как раз претензию врача на монополию в анализе и сведение его к проблемам физиологии сексуальности, – одно из поздних проявлений этой непримиримости.

Таким образом, даже недостоверная гипотеза о семейном совращении истерички занимает в истории психоанализа равное с прочими элементами место, поскольку все они так или иначе порождены желанием его создателя, эффектами этого желания в поле, где психоанализ отвоевывал свой объект. К этому желанию неприменимы те стандартные операции различения, которые принято проводить между «исследовательским поиском», якобы целиком сосредоточенном на отыскании фактической истины, и, с другой стороны, чувствительностью Фрейда к успеху, которой аналитики склонны пренебрегать, полагая ее слишком личным и в то же время случайным фактором. На те же причины списывают чрезвычайную уязвленность Фрейда своим положением, в которое он был поставлен вначале своей недостаточной зрелостью, а впоследствии отклонением от генеральной линии врачебного дела. Отдельная заслуга Джонса состоит в том, что не будучи способным поднять этот момент на уровень аналитической оценки, он тем не менее не избегает его в своем изложении, подобно прочим приверженцам Фрейда, опасающимся, что это заставит их поднять вопрос о «фрейдовском нарциссизме». На самом деле, чрезмерная ревнивость Фрейда к успеху своего учения не может быть правильно истолкована без учета того, что его желание, со стороны кажущееся жаждой успеха и славы, было адресовано определенной системе.

Публичность деятельности Фрейда и его желание эту публичность поддерживать не следует рассматривать ни как случайность, обязанную душевному складу, ни как то, что лингвистическая философия позднее назовет «формой сообщения», медиумом. Напротив, желание публичности представляет собой один из элементов желания Фрейда, тесно связанный со всеми прочими. Непрестанно обращаясь к публике, убеждая ее в свершившемся и разворачивающемся на ее глазах открытии «нового метода лечения», Фрейд к ней на деле не апеллирует. Публичное изложение в его случае не было ни жестом ученого, несущего миру весть о масштабном открытии, ни призывом философа-просветителя «пробудиться» в отношении материй, выходящих за пределы обыденности. Различие это существенно, поскольку Фрейда нетрудно было принять за любого из них, особенно учитывая, что речь его была насыщена характерными для его эпохи риторическими формулами.

Тем не менее публиковаться в буквальном смысле, то есть обращать свою речь – устную или письменную – к самой широкой общественности, Фрейда заставляла особого рода тревога. Ее невозможно сбросить со счетов, так как именно она служила зарождавшейся психоаналитической деятельности той основой, которая остается значимой и по сей день. Впрочем, аналитики склонны не только не признавать эту основу, но и уклоняются от оценки ее ведущей роли в образовании внутрианалитического переноса. Даже в том сугубо кабинетном виде, в котором существует перенос, он сохраняет подспудную связь с публичной деятельностью практикующего аналитика. Именно регистрация тревоги последнего, толкающей к трансляции аналитического знания, приводит субъектов в анализ даже в том случае, когда никаких публикаций в биографии конкретного психоаналитика не обнаруживается и сам он этой тревоги нигде не выказывает. Ее наличие в любом случае обусловлено самим желанием Фрейда, который воплотил ее в речи, адресованной широкой аудитории – акт, большинству аналитиков до сих пор кажущийся недопустимой роскошью.

Речь Фрейда, как теперь становится понятно, представляла собой реакцию на сексуализированную практику лечения невротических субъектов, поддерживающую политику невротизации в самом ее корне. Фрейд вмешивается в эту практику посредством публичного высказывания, цель которого тем не менее до сих пор остается неясной – нам доступна лишь ее причина. Фрейд не добивается разоблачения, огласки или диффамации этой практики, поскольку никаких официальных обличительных заявлений на ее счет не делает. Его протест принимает форму сменяющих друг друга исследовательских установок, в которых последовательно проявляются все фрейдовские идиосинкразии. Из них медленно, но неуклонно вырастает то, что в дальнейшем оформится в аналитическую практику, в которой желание Фрейда сохранит свой исходный вид, но предстанет в обличье развивающейся теории, то есть мысли, носящей внутренне неконсистентный характер. Неконсистентность эта выражается прежде всего в таких элементах, как разнообразие топик, подвижная теория влечений, незавершенный взгляд на нарциссизм и т. д. При этом существует гораздо более непосредственная помеха фрейдовской деятельности в виде другого желания, поддерживаемого его коллегами. Она обнаруживается в том, что идентифицировать объект своей практики Фрейд оказывается неспособен, что объясняется стремлением этого объекта к совпадению с объектом его желания, никогда не достигавшему полного тождества.

Что такое психоаналитическая практика? Принято считать, что она начинается с работы с истерическими больными, а затем, расширяясь, захватывает прочие неврозы, а также перверсии и психоз. Такая генеалогия придает психоаналитической практике известную респектабельность. Однако критерием работы Фрейда служило не расширение приложимости, а нечто такое, что сам он определял хотя и по-разному, но всегда недвусмысленно эксплицируя свои ожидания от пациентов. Анализ, проходивший под знаком этого ожидания, приобретал особый оттенок, наличие которого Фрейд не только не скрывал, но и переводил на язык рационализации, то есть апеллировал к разумным основаниям и соображениям «эффективности». Анализ представляет собой определенную работу, и было бы глупо, поясняет своим читателям Фрейд, если бы какая-либо внешняя цензура со стороны клинициста или желание достичь слишком быстрого результата не дали ему развернуться во всю мощь.

Сколь бы основательно это ни звучало, за сказанным всегда находится что-то еще – другая фрейдовская речь, невозможная на публике, в которой заключены стремления, ищущие в анализе удовлетворения. За всеми резонными заявлениями на счет открытой им клинической практики, очевидно, стоит именно желание, которое в первом приближении оказывается желанием сегрегации: Фрейд не хочет работать с теми, кто не в состоянии, как он объясняет, понять, что анализ собой представляет. Аналитическая деятельность требует определенного уровня интеллекта, культуры, способности к теоретическому взгляду на вещи – в этом Фрейд был бескомпромиссен до такой степени, что сегодня не может не изумлять, как ему вообще удавалось поддерживать иллюзию общности своего дела с делом лечения, с медицинским подходом, не допускающим никакой дискриминации объекта. Налицо сегрегация, даже селекция потенциальных пациентов, которой ни один представитель медицинского дискурса, основанного на идеологии предположительного равенства пациентов, никогда бы не допустил.

Что за этой сегрегацией стояло? Нужно ли рассматривать ее в качестве проявления особого рода элитарности, сопряженной с требовательным и высокомерным нетерпением? Нет, здесь лежит нечто более глубокое, что, как заметил Лакан, в самом Фрейде никогда «не было проанализировано», но не в смысле нехватки самоанализа. Речь не о симптоме Фрейда, а о его желании. Фрейд желает чего-то от своих пациентов еще до их вступления в анализ, и само его желание принципиально отличает его практику от врачебной деятельности, в которой пациент в момент вхождения в поле терапии становится в чистом виде объектом требования врача. Напротив, в анализе он становится носителем необходимого Фрейду объекта, что и обусловливало сегрегацию задолго до разъяснения пациентам того, в чем именно анализ состоит.

Все это позволяет совершенно иначе взглянуть на то, что в некоторых критически настроенных к психоанализу кругах подавалось как фрейдовский произвол, проявление его избирательной цензуры. Противники этой цензуры систематически требуют очистить анализ от того, что кажется им влиянием фрейдовской психологии, его личными идиосинкразиями и пристрастиями.

Однако речь здесь идет не о применении власти, тем более власти врачебной, а об отсутствии тех рамок, которые привнесли бы в эту деятельность процедурное единообразие, – проблема, решения которой аналитики по существу не предлагают. Нет никакого протокола, позволяющего не только определить, какие из субъектов, приходящих в анализ, способны его политике соответствовать, но и описать порядок действий, допустимых для аналитика, намеревающегося компенсировать неосведомленность анализанта в отношении аналитических установок и каким-то образом устранить ее в ходе работы. Отсутствие на этот счет прямых указаний, без которых аналитики в целом неплохо обходятся, контрастирует с той глубокой детализацией, которой обычно снабжены процедуры ведения переноса, анализа сопротивлений или толкования сновидений. Все, что располагается между приемом субъекта в анализ и колебаниями аналитика на этот счет, скрыто непроницаемой завесой, бросающей на анализанта тень неуверенности, которая особенно остро проявляется в начале анализа и выражается в мучительном для интеллектуальных носителей симптома вопросе о том, окажутся ли они в своем анализе «на уровне». Этот момент хорошо знаком клиницистам, научившимся его использовать для скорейшего формирования переноса.

Несмотря на все свои требования и к аудитории, и к анализантам – те, что Лакан впоследствии ко всеобщему раздражению назовет «покровами аналитической интеллектуализации», – аналитик не становится субъектом профессионально привилегированного класса. В его положении нет никаких атрибутов цехового аристократизма, подозрения в котором неизменно сопровождают аналитическую практику, создавая иллюзию герметичности аналитического сообщества, его пресловутой автономии. Замкнутость эта носит неизменно временный и ненадежный характер, поскольку желание выталкивает аналитика вовне, к аудитории, и это побуждение невозможно сдерживать. Однако, как только этот выход происходит, анализирующий субъект склонен немедленно отступить назад, уверяя, что не имел в виду ничего радикального. Это показывает, до какой степени рационализации Фрейда, предусмотрительно заготовленные им на случай необходимости засвидетельствовать данные своей практики, въелись в традицию рутинного аналитического самоотчета: от аналитиков практически невозможно услышать, чтобы они помышляли о чем-то, кроме «хорошего, профессионального анализа». Даже когда данные этого самоотчета проблематизируются изнутри, как в случае довольно радикального вмешательства в устоявшуюся аналитическую среду лакановской повестки, пошатнувшееся равновесие довольно быстро восстанавливается. После временного потрясения, вызванного лакановскими заявлениями об анализе как о практике принципиально нелечебной или об отказе от задачи адаптировать и доращивать невротических субъектов до искомой степени сексуального развития, аналитики очень скоро обнаруживают, что никакого шока от такой перемены повестки не испытывают, а сами озвученные тезисы вполне согласуются с фрейдовскими замечаниями о принципиальном отличии хода анализа от перманентного врачебного попечения.

Вывод из этого может быть только один: на уровне аналитического высказывания после Лакана все вернулось на круги своя – к предположению, что любой фрейдовский жест, сколь бы экстравагантным он ни был, по существу ничего скандального в себе не содержит, поскольку служит тактическим приемом анализа, подкрепляющим статус-кво. Если именем Фрейда требуют отказаться от лечения или поддержки эго анализанта, то лишь потому, что иные действия скорее всего затормозили бы работу анализа.

Оставляя в стороне фактическую резонность подобных соображений, приходится признать их очевидное следствие: никакого желания Фрейда для созданного им сообщества просто не существует. Его присутствие невозможно, ему нет места в системе без глубоких потрясений, несовместимых с дальнейшим воспроизводством аналитической практики на базе фрейдовского учения. Сплоченность психоаналитической дидактики по вопросу о недопущении в нее фрейдовского желания, которое пошатнуло бы приоритет анализа, остается непоколебимой.

Аналитическое сообщество вполне способно согласиться с тем, что в анализе на первом месте не стоит сам анализант и высказываемые им многочисленные потребности, но лишь до тех пор, пока верховенство анализа и его собственных нужд остаются незыблемыми.

Приоритет аналитических нужд, на котором аналитик настаивает и которое единственное ответственно за свободолюбие его практики, носит двойственный характер. Позволив психоанализу достичь значительных теоретических высот и отмежеваться от всего, что связывает руки психотерапевтическим школам, выстраивающим свой аппарат вокруг так называемых потребностей клиента, приоритет этот тем не менее останавливает мысль аналитика на границе, которую, казалось бы, она должна пересечь именно потому, что является аналитической. Ограничиваемая исключительно нуждами самого анализа, эта мысль сталкивается с логической преградой в виде желания Фрейда, которое лежит в ее основании, но которое она неспособна помыслить, поскольку, как и любое желание, оно выходит за пределы этих нужд. Причина неспособности его учесть, таким образом, не в отсутствии связи между фрейдовским желанием и анализом, а в том, что направление этого желания остается непроясненным. Никто не хочет тревожить эту область, опасаясь пробудить дремлющих в ней демонов. Лакановский переворот, призванный в том числе вернуть этому желанию право если не действовать, то по крайней мере быть представленным на сцене анализа – для чего эта сцена была так смело Лаканом в своих полномочиях расширена, – не смог на это умолчание повлиять: заклинание о том, что «желание аналитика должно быть сосредоточено только и исключительно на анализе», снова возвращает на место и запирает вырвавшуюся было здесь тревогу.

Тревога эта связана с тем, что желание Фрейда, сыгравшее решающую роль на этапе возникновения анализа и воплотившееся в нем, сохраняло в себе нечто внешнее по отношению к его целям. Даже найдя в аналитической практике завершенную, как может показаться, форму, оно себя в ней не исчерпывало. Это прекрасно выражается уже в том хорошо известном факте, что, оставаясь аналитиком в полной мере, Фрейд всегда был для окружения своих коллег чем-то еще. Его манера курирования была столь далека от коллегиальности, что работавшие с ним специалисты или ужились с ней, или предпочли освободить территорию. Эффект этот был обманчиво воспринят некоторыми как претензия на место отцовской власти и сопряженного с ней права ожидать от сподвижников и близких нахождения в арьергарде движения к поставленным Фрейдом целям. На самом деле остается под вопросом, занимал ли он это место даже в своей семейной жизни: тревога, сквозящая в аналитических текстах его дочери, показывает, что скорее нет.

Из-за всего этого может показаться, будто Фрейд привносил в анализ какое-то дополнительное желание и что его аналитическое желание было поэтому недостаточно purified. Вопреки этому мнению, речь идет о желании, которое сопроводило анализ на путях его становления, чтобы в дальнейшем его не покидать. Даже в наиболее стесненных, наступивших после смерти Фрейда условиях существования созданной им практики, его желание придавало аналитической деятельности основу, с желанием аналитика в академическом смысле полностью не совпадавшую.

Чтобы проследить его специфику, необходимо захватить период, где это желание в ранней фрейдовской деятельности явило себя в наиболее чистом, отчетливом виде, что не ускользнуло от внимания тех, чей симптом служил материалом этой деятельности, – от истерических пациенток.

Глава 2

«Почему нема ваша дочь»

Принято считать, что в наиболее известных случаях анализа истеричек Фрейд потерпел неудачу: симптом не только не был разрешен, но, напротив, сам анализ в некоторой степени стал его частью. Однако при разборе этих случаев критики часто совершают ошибку, извращая смысл происходившего. Постколониальная мысль с характерным для последних ее достижений неизбирательным ужасом перед любым давлением, настаивает на том, что анализ знаменитых истеричек – в частности, гомосексуальной пациентки и Доры – был поврежден или даже полностью разрушен фрейдовской ригидностью, чрезмерной властностью и сопряженной с ними нечуткостью к мотивам и чувствам своих пациенток. Указание Лакана, подчеркнувшего гомосексуальное направление желания Доры, недооцененное Фрейдом, как будто предоставляет для подобной критики дополнительную почву. При этом ясно, к чему подобные обвинения ведут: к уличению Фрейда в приверженности нормализующей позиции, ради которой небрежность и упорное сопротивление приносимому анализантом материалу действительно могут быть характерны.

Справедливо ли подобное толкование фрейдовской неудачи? Нетрудно заметить, что попытки современных философов гендерного направления ретроспективно освободить желание Доры, ставшие особенно настойчивыми на фоне развернувшейся в последние десятилетия борьбы с «насильственной гетеронормативностью» и появлением масштабных гей– и квир-движений, – не только не дают никакого аналитического материала, но и остаются внутренне противоречивыми. Сама по себе консолидация квир-движения и появление квир-субъектности показывают, что вопрос либидинального выбора не упрощается с расширением его свободы, а, напротив, резко усложняется, обнаруживая неожиданные аналогии со случаем Доры. Было бы ошибочно упрекать Фрейда в «переоценке» ее интереса к мужской позиции господина К. и «недооценке» влечения к госпоже К. или в неспособности поставить под творческое сомнение душевную половую принадлежность другой гомосексуальной пациентки. Напротив, анализ текстов, производимых современной квир-культурой, показывает, что в субъектности этого типа наличествует нечто такое, что можно было бы назвать гетеросексуальным выбором по умолчанию.

Речь здесь идет не о естественном и базовом характере гетеросексуального типа влечения, как того, возможно, хотелось бы носителям консервативных взглядов, а, напротив, о его неочевидном генезисе и репрессии со стороны истерического субъекта, о его Verneinung – отрицании («это не мое желание, я не интересуюсь этим объектом»). Упорство, с которым Фрейд это отрицание исследовал, не доверяя внешним доказательствам демонстрируемой гомосексуальности пациенток, делает ход его мысли более актуальным, чем принято думать.

В то же время именно работа с Verneinung поставила Фрейда в позицию, где основа его желания оказалась на время обнажена и лишилась всех защит. В анализе Доры Фрейд особенно ярко проявляет нечто такое, что, будь он политиком, можно было бы назвать «программой», далеко идущими планами. Возражая своей пациентке, сопротивляясь ее упорному отрицанию, Фрейд невольно раскрывает, что помимо анализа в узком смысле, который в начале работы он специально доносил до своих подопечных, занимается чем-то еще. Именно это приводит Дору в замешательство, усугубляющее ее защитную позицию, в результате чего она покидает анализ.

Необходимо установить, о чем здесь идет речь. Для начала следует опровергнуть предположение, будто Фрейду что-то нужно было от самой Доры. Пикантные намеки некоторых авторов на влечение Фрейда к девушкам с истерической симптоматикой сами по себе отражают реликтовое, еще доврачебное желание, чтобы аналитик стал для истеричной женщины кем-то сродни первому мужчине. Нечто подобное прослеживается и в клинических заметках самого Фрейда – иначе трудно объяснить его упорную и несколько озадачивающую убежденность в том, что пациентки непременно желают своего аналитика. Впрочем, это побуждение явно не было определяющим: то, во имя чего Фрейд осуществлял на пациентку нажим, не имело к ней самой прямого отношения. И это сбивало ее с толку тем сильнее, чем сильнее был нажим, притом что обычное влечение врача-мужчины к пациентке, едва прикрытое делом лечения, было вполне известным элементом ее социального окружения и, даже порождая в ней смутное сопротивление, едва ли вызвало бы у нее замешательство такого сорта.

В анализе ее впервые подвергают чему-то совершенно иному. Преследование аналитика развивается в направлении структурного пересечения, в котором Фрейд находит (или предполагает найти) некий продукт. Последний представляет собой комбинацию, удачно выраженную в толковании Лаканом одного клинического случая, который послужил материалом для выделения связи невроза с отчуждением субъекта в речи:

Пациентка демонстрирует поначалу полную неспособность говорить – неспособность, находящую свое выражение в упреках, оскорблениях, выдвижении на первый план всего того, что не позволяет больной говорить с врачом: «Я достаточно общалась с медиками и прекрасно знаю, что между собой они над больными просто смеются. Вы знаете гораздо больше, чем я. Женщина с мужчиной вообще говорить не может»[6].

В этой реплике в полной мере выражено упомянутое пересечение, которое Фрейд стремился выявить. Мужчина, с которым не может говорить женщина, – не просто мужчина, но и не только врач. Прежде всего, это мужской субъект, представитель медицинской профессии, усваивающий позицию, сопряженную с кастрацией, с результатами которой он до известной степени смиряется, поскольку в виде институциональных испытаний она открывает ему путь к достижениям, обладающим социальной общепризнанностью. Эту позицию можно было бы назвать генитальной, если бы не сомнения Фрейда на этот счет. Позиция эта ему в любом случае была небезразлична, в некотором роде перед ним его собственная альтернативная судьба, поскольку именно этой позиции общество поначалу от него и ожидало.

Даже не располагая на тот момент развитым аналитическим аппаратом, Фрейд улавливает, что позиция эта при всей своей внешней независимости несамодостаточна. Результатом и одновременно условием ее существования служит позиция истерическая, представляющая собой не просто симптом как совокупность соматических явлений, но и определенного типа речь. Таким образом, итоговый продукт образуется в результате воздействия речи на речь же. Особенность этой второй речи в том, что она нема, причем не всегда, но лишь в определенных обстоятельствах. С некоторой долей условности можно сказать, что она нема там, где звучит речь, ее породившая.

Открытие это полностью завладевает Фрейдом, который не мог актуализировать его в работе с истерическими анализантками иначе, как только принудив их к речи. Результатом стал масштабный успех в теоретическом плане и одновременно специфический ущерб, наносимый аналитической ситуации в конкретных случаях фрейдовской работы с истерией.

Попробуем прояснить эти тонкие различения. С одной стороны, верно то, что вместе с анализом в работу с неврозами пришла своеобразная демократизация, особенно на контрасте с врачебной средой, где речь пациента носит чисто служебный характер и ничего не значит, если идет вразрез с заявлениями врача. В анализе, как известно, ситуация до определенной степени иная, что не относится к наиболее занимающим самого Фрейда последствиям его вмешательства: эмансипация сама по себе его не интересовала, как не интересовала и власть – ложный выбор между этими двумя полюсами, навязываемый современной критической мыслью, мешает прояснить основной пункт приложения фрейдовских усилий.

Усилия эти неизменно концентрировались на том, что столь буквально высказала пациентка Лакана, – на положении, в котором особого типа речь становится продуктивной и производит определенное содержание, которое и было предметом желания Фрейда. Как показала фрейдовская работа с истерией, это содержание в конечном счете оказывается аналитиком отвергнуто, но просто обойти его не удается – сначала его необходимо вывести на свет. Поведение Доры показывает, что именно этим Фрейд и занимался, чем спровоцировал сопротивление с ее стороны. Дора гораздо тоньше сумела уловить то, что не удалось понять менее проницательным последователям Фрейда, превозносившим метод «лечения речью», пресловутый talking cure и якобы заключенную в этом методе «уважительную гуманность» врача. Речь, которую Фрейд из истерички вытаскивал, безусловно, выражала личный симптом пациентки, но не только. В первую очередь она имела отношение к обстоятельствам тяжбы Фрейда с субъектом из хорошо знакомой ему среды – профессионалов, респектабельных мужчин, вызывавших у пациентки, описанной Лаканом, боязливый трепет и отчаяние.

Такая предыстория вхождения истерички в анализ наделяет ее в глазах Фрейда особыми чертами. В ее лице он готовится встретить продукт определенного окружения, одновременно двигаясь навстречу одному из наиболее заметных истерических симптомов, касающихся речи. Истеричка не только может быть подвержена немоте, невротическому мутизму, но само ее положение на пике симптоматики отличает своеобразная неготовность быть говорящей, брать слово, особенно в присутствии мужчин – например, врачей или старших родственников (дяди, брата, отца). Отношения истерического субъекта с отцом, как правило, отмечены наиболее яркой нехваткой в области речи, что подчеркивают клинические случаи девического мутизма. В концентрированном виде эта симптоматика воплощена в вопросе обеспокоенного родителя нервной больной: «Почему нема моя дочь?» Родитель, как правило, испытывает по поводу происходящего полное недоумение – с его точки зрения, для дочери сделано все возможное и даже сверх того.

Почему же она молчит? По-видимому, чтобы не говорить того, что будет воспринято носителем генитальной позиции как глупость, проявление интеллектуальной и душевной слабости. Это обстоятельство нужно принять во внимание в первую очередь потому, что истеричка действительно хочет сказать вещи, которые именно таким образом и могут быть расценены. Когда истерический субъект все же заговаривает – при условии, что при этом он хочет сразу перейти к существу своих воззрений и говорит без обиняков – возникает нечто сентиментальное, если не утопическое. Например, истеричку может занимать угнетенное положение разнообразных «младших сущностей», с ее точки зрения, сходное с ее собственным: она солидарна с детьми, с животными, с разного рода флорой и фауной, ее волнует недостижимость всеобщего счастья, она хотела бы, чтобы общество строилось на справедливых началах и в нем преобладала духовная составляющая.

Все это ни в коем случае нельзя считать исторической случайностью, преходящим влиянием круга чтения (хотя не следует сбрасывать со счетов отмеченную уже Фрейдом одержимость истерического субъекта самообразованием и склонность к размышлениям, в которых сказывается чуткость натуры в сочетании с фригидностью и подвижничеством – то есть, по существу, с тем, что современная Фрейду литература начала обозначать модным словом «альтруизм»). Иными словами, речевое бытие истерички основано на проповеди, которую ни ее отец, ни ученый муж любых степеней и званий слушать, естественно, не станет и даже если считает ее «подобающей» для своей дочери или пациентки (ибо именно так, с его точки зрения, должны говорить и мыслить «чувствительные женщины»), ему самому эта речь ничего не сообщает. Причину появления этой проповеди в себе он не видит, хотя, возможно, и согласится с тем, что она контрастно оттеняет и дополняет его позицию. Во всяком случае решать свои задачи и устраивать собственные дела она ему не мешает.

Однако именно это не устраивает истерического субъекта. Он вовсе не намерен служить убаюкивающим фоном, источником невинного и забавного лепета. Тратить свои слова попусту истеричка, ранее сталкивавшаяся с насмешливым отчуждением, больше не будет и поэтому хранит молчание.

Таким образом, речь истерички – не в ее бытовых проявлениях, а «полная», выражающая предельные чаяния – представляет собой своего рода доктринерство, резонерство на утопической основе. Симптоматично, что Дора, самая известная представительница истерического дискурса, была также сестрой Отто Бауэра, чьи собственные идеи и политическая активность были визитной карточкой австрийского социалистического движения. Забывать о вкладе некоторых других истерических пациенток в женское движение после их ухода из анализа тоже не стоит. При этом с аналитической точки зрения речь, на которой строятся эти виды политической деятельности, отличается тем, что в ней выражено отчаянное требование и поставлены условия, сформулированные так, что их невозможно выполнить.

Наличие этого требования и его заведомая неисполнимость проливают свет на известный аналитический факт: от предлагаемого ей доступного удовлетворения – например в традиционной сексуальной форме – истеричка, как правило, отказывается. Связано это не с пресловутой фригидностью в физиологическом или даже «нервном» плане, а с неспособностью уступить свою позицию в речи. Таким образом, истерический субъект, вопреки всем увещеваниям, оказывается в заведомом тупике, поскольку стоит в своей речи на позициях, занятых тем, что оказалось не нужно и было отброшено генитальным отцом. Сойти с этого места, где отброшенное оберегается в перспективе ради ее же отца, в надежде, что за заключенным в ее речи объектом он, как диккенсовский мистер Домби, с раскаянием вернется – истеричка не в состоянии. Ее речь полностью зависима от его речи.

Момент этот стал очевиден в выходом на авансцену современного феминистского движения, которое, впрочем, не предложило убедительного выхода из сложившегося положения. Его представительницы топчутся на месте не в силах решить, должны ли они требовать себе пра́ва пользоваться речью мужчин-профессионалов или удовлетвориться легализацией тех эфебовых речей, что достались им от дискурса истерички, то есть добиваться уважения своих заигрываний с умеренным анархизмом. Оппозицию эту им удалось продемонстрировать довольно наглядно: не позволив в дальнейшем обществу закрывать на ее существование глаза, они, очевидно, достигли по крайней мере некоторых своих целей.

Феминистский активизм, равно как и любой другой, противопоставляющий себя «насильственной природе власти», ищет ответа на тот же вопрос – каким образом можно доставшейся им в наследство непроизнесенной речью истерички воспользоваться? Сто́ит ли она в принципе того, чтобы на ней настаивать? Предсказуемо положительный ответ активистов, использующих подобную речь для обоснования своих политических программ и требований или объясняющих с ее помощью происходящие в обществе процессы, показывает, что в ней усматривают определенного рода истину. С психоаналитической точки зрения это чистой воды нонсенс, однако масштабы использования этой речи не позволяют просто отмахнуться от ее существования. Сегодня большая часть наук, называемых гуманитарными, включая социально-критическую мысль, особенно постколониальную, обязана своим существованием именно заботе истерического субъекта о том, что было предположительно отброшено генитальным субъектом в ходе его кастрации – нечто такое, что истерик призван защитить и сберечь.

Не обсуждая политические апории, в которые такая позиция то и дело себя загоняет, важно заметить, что как раз к оберегаемому истеричкой замыслу Фрейд и двигался, причем делал это столь стремительно, что не мог не вызывать у своих анализанток тревогу. После первого броска в конспирологию детских изнасилований, в ходе которого Фрейд невольно поддержал и приукрасил могущество желания отцов истеричек, он предпринимает другой, более осторожный, но все еще недостаточно сдержанный заход, призванный продемонстрировать то ценное, что истеричка прячет. Для этого ей и предоставляются неограниченные речевые полномочия в анализе.

Собственных видов на эту речь у Фрейда при этом не было, что и отличает его позицию от той, которая могла бы вовлечь истерического субъекта в сговор – например, от позиции возникшей после смерти Фрейда социальной философии, которая удерживает истеричку в границах умеренной метафизики и одновременно симпатизирует ее бунту, в чем мало кто замечает иронию. Положение аналитика в любом случае иное: проект истерички, его социальная и политическая подоплека Фрейда нисколько не интересовали. Обнаруженные впоследствии у его почитателей из литературного лагеря, они встречают резкий отпор, как это произошло, например, в полемике с мечтательным Роменом Ролланом. Никаких точек соприкосновения с фрейдовскими воззрениями у этого проекта не было и тогда, когда работа с истерией еще только вставала на психоаналитическую почву.

Все это дополнительно подпитывало настороженность Доры, которая прекрасно видела, с кем в лице аналитика имеет дело, но не понимала, зачем Фрейду вдруг потребовался ее багаж, прежде никого не интересовавший. Это примечательный момент, поскольку принято считать, что все обстояло наоборот и именно Фрейду истерическое желание явилось во всей своей загадочности и непокорности. Смещая акцент таким образом, исследователи невольно совершают объективацию, по сути довольно мизогиническую, поскольку молчаливо отказывают истеричке, воплощающей для аналитика загадку, в праве на мнение по поводу не менее загадочных вещей, происходящих на стороне аналитика. Однако все обстояло иначе, и путь, который Дора проходит в анализе, показывает, как разворачивалась ее личная озадаченность фрейдовскими целями, увенчавшаяся в итоге ее уходом.

Озадаченность самого Фрейда на этот счет не должна сбивать нас с толку. Даже покинутый своей пациенткой, он получил от нее нечто ценное, хотя и в эквивалентном, подлежащем дальнейшему обмену и толкованию виде. Уход Доры из анализа под Новый год, когда никто не ожидает от своих сотрудников и партнеров подвоха, на самом деле служил сигналом о стремительно уходящем времени. Время это на первый взгляд было отпущено Дорой самому аналитику, но есть здесь и другой аспект, который должен был в полной мере проявить себя после того, как оно полностью истекло.

Известно, как уход анализантки был воспринят Фрейдом. Даже собрав все свое мужество и вместе с ним аналитическое искусство, он не мог, по крайней мере частично, не воспринять произошедшее как оскорбление, поскольку Дора уведомила его как предупреждают об увольнении прислугу – за две недели. Факт этот был немедленно Фрейдом проинтерпретирован, но остался не до конца понятым.

Избрав столь примечательный момент, Дора подчеркнула, что кое-чем в анализе она с аналитиком все же поделилась, причем сделала это в форме дара в виде припомненной ею незадолго до ухода части сновидения, рассказать которое полностью она до того не могла:

Я сообщил ей мои выводы. Впечатления от них должны были быть очень значительными, так как тотчас вслед за этим у нее появляется забытый кусочек этого сновидения. ‹…› Я могу рассматривать этот сон как новое доказательство правильности одного из содержащихся в «Толковании сновидений» утверждений, что забываемые вначале и вспоминаемые лишь позднее части сновидения всегда являются наиболее важными для понимания сновидения. Там же я делаю вывод, что и забывание сновидений нуждается в объяснении посредством внутрипсихического сопротивления[7].

Фрейд воспринял это припоминание как доказательство успеха своего метода. Здесь его и поджидала ловушка, поскольку ко времени этого маленького прорыва в анализе Доры та уже сообщила Фрейду, что его намерения для нее ясны. Не сказать, чтобы Дора в точности их понимала; ей был доступен лишь общий напор аналитика, направление которого выдавало его привходящие мотивы. Несмотря на это, Дора дает ему еще один шанс, дабы удостовериться в своих подозрениях – именно это и послужило причиной необычайного прорыва в анализе непосредственно перед его прекращением.

Все это поучительно, поскольку принято считать, что так далеко в проверке аналитика пациент не заходит. Самое большее, к чему он в своем анализе может отнестись критически, – это поведение аналитика, ограниченное его техникой. Так, субъект нередко разочаровывается в недостаточном интеллектуальном уровне анализа, особенно если тот проводится топорно или излишне прямолинейно метит в места сопротивления анализанта. Смущение может вызвать попытка аналитика навязать какие-то представления или выразить активное несогласие с пациентом. Естественно, речь во всех этих случаях идет не о постижении субъектом подлинного существа анализа, а, напротив, об эксцессе выпадения самого специалиста за пределы аналитического акта. Последнее легко может вызвать со стороны анализанта недовольство – особенно если он располагает собственным пониманием аналитической ситуации и видит ее границы.

В случае с уходом Доры произошло нечто иное. Если она и оказалась разочарована (что мы, в отличие от Фрейда, не приписываем ее аналитическому сопротивлению), то не в отдельных злоупотреблениях или дефектах работы аналитика, а в интуитивно схваченном ею существе анализа. Уникальность ее случая состояла в том, что, нигде не погрешая против собственных аналитических принципов, Фрейд тем не менее поставил анализ на службу своему желанию, а именно поиску истоков истерической речи, которые, как уже было сказано, зависят от позиции тех, в ком Фрейд с горечью и негодованием узнавал своих невежественных судей.

Значимость этого момента превосходит все то, с чем впоследствии привыкли иметь дело как с «контрпереносом», видя в нем ошибку, безусловную, хотя и поправимую неудачу аналитического процесса. Определить аналитическую добросовестность фрейдовского вмешательства не представляется возможным, а поскольку к нему восходит сам идеал «анализа как такового», то корректность или ошибочность последнего оценить столь же затруднительно – мерка здесь если не отсутствует вовсе, то возникает лишь в тот момент, когда анализ уже происходит. Таким образом, вопреки всем возражениям наследников фрейдовского метода, пытавшихся «исправить» Фрейда задним числом, здесь нет зазора между действием и данным заранее образцом – зазора, в котором так нуждается критика, неспособная без него на производство суждения.

Возможность нащупать точку опоры и вынести оценку действиям Фрейда тем не менее существует, но лежит не на стороне рефлексирующего о фрейдовских случаях современного специалиста, а непосредственно на стороне анализантки. Известно, что Дора своим анализом осталась недовольна. Можно как угодно объяснять ее разочарование, жонглировать понятием негативного переноса, который в этом случае связан с отцовской позицией, или, напротив, полностью доверившись уязвленной Доре, объявить анализ объективно неудачным и возложить вину за это на Фрейда. Однако ни то ни другое никак не приближает к пониманию произошедшего.

Следование за Фрейдом без попыток сверить его действия с утопией «хорошего анализа», к возникновению которой он сам дал повод, позволит убедиться, что аналитическое действие реально состоялось и имело некоторые последствия. Их и удостоверяет принесенный Дорой материал, выраженный в сновидениях и дополненный при столкновении с желанием Фрейда, поступаться которым он не намерен. Стоит напомнить, как этот материал звучит.

…она спокойно [В другой раз она вместо «спокойно» сказала «совершенно без тени печали»] ‹…› идет в свою комнату и читает большую книгу, которая лежит на ее письменном столе. Здесь выделяются обе детали: спокойно и большая, когда говорится о книге. Я спросил: та книга была величиной с энциклопедию? Она подтвердила. Только дети все же никогда не читают в энциклопедиях запрещенный материал спокойно. Они дрожат и опасаются при этом, и боязливо осматриваются, не пришел ли кто. При таковом чтении родители серьезно стоят на пути. Но реализующая желания сила сновидения основательно улучшила неприятную ситуацию. Отец был мертв, да и остальные уже уехали на кладбище. Она могла спокойно читать все, что ей хотелось. Не должно ли это означать, что одним из мотивов ее мести было возмущение диктатом родителей? Если отец был мертв, тогда она могла читать или любить так, как она хотела[8].

Известно, сколь изысканное и в то же время неочевидное толкование дает этому сновидению Фрейд. Поскольку начинается оно с перемещений то по лесу, то на вокзале, небольшой языковой анализ приводит его к заключению, что девушка во сне увидела собственные гениталии, продемонстрировав тем самым знание об их устройстве – то самое, которое, в логике сновидения, она получает лишь во второй его части, раскрывая запретную энциклопедию в доме своего отца.

Толкование это потребовало от Фрейда немыслимого числа допущений – ему приходится изменить в нем даже пол пациентки, поскольку он исходит из того, что попасть в женский половой орган может стремиться только мужчина. Впрочем, мужчина, послуживший сновидению реальным прототипом, быстро находится – это молодой инженер, недолгое время добивавшийся благосклонности Доры, по всей видимости абсолютно второстепенная в ее жизни фигура. Его-то юношескую робость Фрейд и кладет в основу аналогии с блуждающей по лесу Дорой – толкование, слабость которого особенно бросается в глаза.

При этом остается персонаж, которого Фрейд не замечает в упор, хотя его нумерологическая примета просто вопиет о себе.

Теперь я иду на вокзал и спрашиваю, наверное, раз сто, где находится вокзал? И всегда получаю один и тот же ответ: в пяти минутах. Затем я вижу перед собой густой лес, в который вхожу и задаю тот же вопрос встреченному мною мужчине. Он говорит мне: Еще два с половиной часа. [Во второй раз она повторяет: два часа.] Он предлагает мне свое сопровождение. Я не соглашаюсь и иду одна[9].

Максимально приближаясь к истине и хорошо впоследствии реконструируя переплетение связей – между оставшимися до обрыва лечения двумя часовыми сессиями и путешествием вокруг озера, между собой и господином К., между анализом и отцом Доры – Фрейд тем не менее отшатывается назад в момент, когда необходимо было вынести последний вердикт. Отказ Доры от сопровождения он расценивает как ее нежелание выходить замуж, а свою роль в прекращении анализа сводит к тому, что не смог, по собственному выражению, «овладеть переносом» и вскрыть дополнительные обстоятельства, связанные с господином К. и проливающие свет на желание Доры.

Однако в свете вышеизложенного становится очевидно, что мужчиной в лесу является непосредственно аналитик, и господин К. тут совершенно ни при чем. К такой догадке подталкивает не только контраст, который этот персонаж составляет в сновидении, но и положение его истинного прототипа. В реальности речь идет о мужчине, с которым Дора столкнулась после того, как ударила господина К. и, решив вернуться домой одна, спросила у прохожего, сколько это займет времени. Вскоре после этого господин К. появляется вновь с извинениями, так что неизвестный мужчина оказывается встроен в самую сердцевину сцены, не имея при этом к ней никакого отношения. Тот же мужчина был единственным лицом в сновидении, кто иначе ответил на вопрос Доры, который можно было бы сформулировать как: «Сколько еще все это продлится?» В ответ она слышит: «Дольше, чем ты можешь вынести», что соответствует реальности, в которой Дора, пораженная перспективой обходить озеро дольше двух часов, немедленно нанимает лодку.

Итак, смысл сновидения Доры понятен: отец мертв, а она проходит анализ, относительно целей которого находится в томительном неведении, и покуда ей объясняют, как важно ее собственное желание, она обнаруживает, что совершенно не понимает желания, лежащего в основе аналитической практики. Положение ее двусмысленно, поскольку она не знает, чего хочет тот, кто требует говорить все, что ей приходит на ум. Тем не менее речь ей позволена, а потому ее действия лишены того страха, который она испытывала, разговаривая с другими мужчинами, – Фрейд с изумлением отметил этот момент в ее сновидении. Однако остаться в анализе до конца она не может, хотя он производит на нее настолько глубокое впечатление, что само вхождение в него стало предметом ее сновидения – верно подмеченный Фрейдом признак страстного, хотя и робкого встречного желания по направлению к анализу. О пребывании в анализе сон сигнализирует и другими способами: Дора находится в переносе, причем в своего рода метатеоретическом, обязанном не только аналитику, но и самому анализу как революционному событию в жизни истерички, пробуждающему в ней новое сопротивление, отличное от адресуемого отцу и прочим важным и влиятельным мужчинам в своей жизни.

Здесь вмешательство Фрейда в материал сновидения проявляется со всей наглядностью. Отец Доры мертв не потому, что так решила Дора, – так решает сам Фрейд. Благодаря открытию анализа отец и врач ныне мертвы, что порождает новую двусмысленность. С одной стороны, теперь, когда отец не может воспрепятствовать, можно читать любую литературу и даже войти в анализ, где беседы о сексуальности больше не под запретом. С другой – Дора читает именно медицинскую энциклопедию, в чем сказывается отсутствие не отца, а врача. Фрейд упускает этот момент, хотя Дора пыталась привлечь к нему внимание, настаивая на том, что единственный реальный случай чтения такой энциклопедии был связан с поиском не гинекологических скабрезностей, но чисто соматического заболевания. В том, что заглянув в энциклопедию, она не могла заодно не наткнуться на описание беременности и родов, состоит интерпретация самого Фрейда, которую Дора со своей стороны не подтверждает. В свою очередь Фрейд, воодушевленный быстрым ходом толкования, прочитывает ее молчание как отсутствие возражений, невольно предвосхитив известный анекдот о здоровом посетителе венерологического кабинета, которого коварно составленный опросник вынуждает признать наличие у него соответствующих заболеваний.

Сошествие со сцены врача вслед за открытием анализа открывает для Доры возможность и даже отчасти необходимость чтения медицинской литературы – как анализантка и носительница своего бессознательного, она теперь должна лечить себя сама, что Фрейд без сомнения очень хорошо еще в начале анализа ей объяснил. Но и здесь Фрейда несколько подводит наблюдательность, и все, что он видит, – лишь пассивная истерическая ятрогения, приобретение пациенткой вычитанного в справочнике симптома, произошедшее задолго до вхождения в анализ, но удобное тем, что будто бы увязывает соматическое и сексуальное и к тому же замечательно укладывается в еще одну остроумную числовую комбинацию.

Все это происходило, поскольку искусство аналитического толкования, первичный материал которому обеспечило желание Фрейда выслушать ранее молчащую истерическую пациентку, само было ограничено желанием, в котором Фрейд, подобно любому другому субъекту, сознаться не мог в принципе. Отсюда и возникает необходимость определенного расположения элементов аналитического случая, который Фрейду открывается во всех своих тонко сопряженных деталях (бесспорно лучшим примером чему – анализ Доры), но который при этом неуловимо смещает рамку таким образом, чтобы желание Фрейда оказалось за ее пределами.

Однако Фрейд не был бы самим собой, если бы чего-то подобного не почувствовал. Подозрения на собственный счет заставили его впоследствии укорять себя в том, что, ощутив растущее сопротивление Доры, не задал ей следующий вопрос:

Сейчас Вы сделали перенос с господина К. на меня. Вы что-то заметили, что позволяет Вам сделать вывод о недобрых намерениях, которые подобны намерениям господина К. (прямо или в какой-нибудь измененной форме), или же Вам что-то пришло в голову относительно меня или стало конкретно известно обо мне, что в такой же степени вызывает у Вас антипатию, как это было ранее в отношениях с господином К.?[10]

Начало абзаца, в котором этот вопрос поставлен, отлично показывает, что господин К. здесь снова ни при чем, поскольку изначально Дора выражала изложенные в вопросе подозрения, сравнивая Фрейда не с господином К., а со своим отцом:

Вначале было совершенно ясно, что в ее фантазиях я замещал отца, несмотря даже на различие в возрасте. И наяву она постоянно сравнивала меня с ним, даже пыталась боязливо выяснить, совершенно ли честен я по отношению к ней, так как отец «всегда предпочитал скрытность и нечистые дела»[11].

Высказывая то, что Фрейд имел полное право безмятежно отнести на счет переноса, Дора оказывается настолько близка к сути происходящего, насколько это было возможно. Именно поэтому Фрейд вновь вводит господина К. в материал, когда, по собственному признанию, уже хорошо понял, что предмет желания Доры вовсе не в нем, а в его жене – госпоже К.

За всеми этими бессознательными ухищрениями с попытками отделаться от чувства вины за происхождение аналитического метода из существа собственного желания, от Фрейда ускользнул тот факт, что два принесенных Дорой сновидения служат не просто подношением аналитику, но и свидетельствами желания анализантки в области, которая пересекается с целями ее анализа – в области речи. Уяснив к тому времени, что речь ее зачем-то нужна Фрейду и его потребность продиктована не только целями лечения, Дора предлагает ему своего рода квинтэссенцию своей речи, пристально наблюдая за тем, как он ею распорядится. Таким образом, если сновидения Доры и были даром, то самовозгорающимся по истечении срока службы. Пожар и сон о нем были указанием на период, отпущенный Фрейду на то, чтобы опознать в сновидении материю, инспирирующую желание Доры, тогда как сама она хотела узнать, что стоит за фрейдовским желанием.

Услышав толкование Фрейда и убедившись, что оно не содержит ответа о природе его собственного желания, Дора уходит. Интерпретация этого ухода как мстительности пациентки, ее возможной ревности к его успеху («я знал, что она больше не появится, она специально испортила мой анализ») скрывает нежелание Фрейда признать, что Дора частично опередила его в постановке вопроса об инстанции желания. Позиция ее и многих других истеричек представляла своеобразную альтернативу позиции аналитика в анализе. Это столкновение ускорило трансформацию желания Фрейда в желание аналитическое и одновременно создало условия для последующего устранения аналитической практики из публичного поля в момент, когда истерический субъект вышел на его сцену.

Глава 3

Выделение сексуации пола: наслаждение аналитика и абстиненция

В чем именно состояло фрейдовское желание касательно истерического симптома? В истеричке, как было уже сказано, Фрейд ищет след угасшего в ее симптоме желания врача, но этим дело не ограничивается. По мере расширения своей практики он обнаруживает в избранном предмете нечто, повлекшее за собой стремительное оформление аналитического учения во всех его аспектах. Стремительность эта даже в самых ближайших к анализу кругах не подвергается исследованию и по умолчанию рассматривается как сочетание подошедших исторических сроков и личного фрейдовского гения. Подобное восприятие, которое восходит к воззрениям на индивида и среду, характерным для предшествующего Фрейду века, носит настолько внеаналитический характер, что приложение его к образованию анализа выглядит нонсенсом.

При этом известно, что Фрейд как ученый по мере продвижения не столько развивался в общепсихологическом смысле слова, сколько неоднократно сбрасывал кожу. Промежуток между «Толкованием сновидений» – работы, триумф которой Фрейд некоторое время полагал неповторимым, – и малыми формами дидактического изложения начала 1910-х годов не является последовательным восхождением от одного к другому. Изменения в характере изложения и еще более в его позиции указывают на то, что в этот период происходит перемена в объекте желания, в результате которой возникает область, где Фрейд чувствует себя все более уверенно вплоть до того, что не может удержаться от заявления о возникновении некой общей, передаваемой от специалиста к специалисту практики.

Ее возникновение принято приписывать тем сведениям о бессознательном, которые Фрейд накапливал по мере расширения его аналитической деятельности. Мнение это базируется на добропорядочном представлении о некоем последовательном совершенствовании психоаналитического искусства, позволяющего проникать в механизмы действия субъекта бессознательного. Лукавство подобного взгляда состоит в том, что он верен лишь применительно к самому Фрейду. Его открытие восходит к процессам, в которых без участия желания невозможно было бы сориентироваться.

Здесь на первый план выступает невозможность возвести анализ и его рождение к желанию добродетельно усеченному, связанному исключительно с профессиональными намерениями. Положение Фрейда ясно показывает, что никакого «желания анализировать» самого по себе не бывает. Источник фрейдовского воодушевления несомненно заключен в его практике, но при этом представляет собой нечто не вписывающееся в исследовательскую программу и не оставляющее никакого следа в конечных формулировках его наблюдений. Неудивительно, что в итоге мысль Фрейда приходит к открытию сублимации, прообразом которой служил прежде всего его собственный путь, трансцендентный задачам исследования настолько, что в конечном счете он оказался преобразован и тем самым скрыт. Изначально Фрейдом движет не запал исследователя, а нечто обособленное, благодаря чему анализ приобретает взятое им направление, притом что в теоретических результатах работы следы этой посторонней стимуляции не обнаруживаются.

Более широкий взгляд на этот процесс позволяет идентифицировать объект, на котором концентрируются не столько общие аналитические усилия Фрейда, сколько интерес к истерическому неврозу. Работа над истерической структурой показывает, что желание аналитика исторически трансформируется из влечения к нехватке, предъявляемой речью определенного типа. Имеется в виду именно влечение, поскольку связанное с его объектом желание не может в отношении этой речи определиться. Фрейд колеблется: речь истерички привлекает его в той же мере, что и отталкивает, вызывая в нем безотчетное раздражение. Отмахнуться от нее так же, как это делают в генитальной установке, объявляя ее девичьим лепетом, набором пустых сентиментальностей, он не может, что и заставляет его встать возле нее лагерем, сторожевым постом.

Занятая Фрейдом позиция, будучи связанной с желанием, не выходит в аналитической работе на первый план – ни о чем, кроме дела лечения, Фрейд не говорит и, по всей видимости, даже не помышляет. Но наличие другого желания выдает Фрейда в вещах, носящих на первый взгляд чисто служебный характер, однако впоследствии приобретающих все большее значение и становящихся содержанием самой аналитической ситуации. Так, одним из очевидных проявлений желания Фрейда, почти никогда в этом качестве не рассматриваемое, служит организация сеанса: то, к чему аналитики мира впоследствии обратились, обозначив его как «сеттинг». Главной составляющей сеттинга, этого опорного скелета аналитической ситуации, выступает время, отведенное на речь анализанта. Вплоть до окончания сеанса оно не подчиняется никаким ограничениям или правилам, кроме одного, которое все аналитики озвучивают перед началом анализа в виде не-собственно-прямой речи самого Фрейда: «Говорите, что хотите; все, что приходит вам в голову».

В этом «говорите, что хотите» в потенциале уже заключено соприкосновение фрейдовского поиска с преследуемым им речевым объектом. Истеричка в анализе действительно говорит свободно, поскольку предупреждена, что ее слова не будут иметь никаких последствий, кроме сугубо аналитических. Но при этом заранее известно, что она скажет: покрутившись возле печальных обстоятельств ее существования в своей речи она рано или поздно непременно выйдет на уровень протеста и отчаянного желания изменить мир, который она считает созданным ее учителями, наставниками, начальниками, в конечном счете еe отцом – всеми отцами мира.

Зачаток аналитической позиции, но еще не она сама, обнаруживается в том, что Фрейд не поддерживает истеричку в ее желании, и в отсутствии этой поддержки проскакивает элемент доаналитического желания поставить субъекта перед избыточностью и даже никчемностью его фантазии, выраженной в речи.

Здесь фрейдовская позиция максимально сближается с генитальной, почти ее перекрывая. В этом «почти», сколь бы эфемерно в структурном отношении оно ни звучало, для истории анализа заключено очень многое: отзвуками этого сближения аналитиков попрекают по сей день. Всякий раз, когда достигший философских высот истерический протестный комплекс винит психоанализ в склонности к нормализации и в солидарности аналитиков с машиной подавления и власти, мимолетная близость Фрейда с «отцом речи» снова превращается в аргумент и становится поводом для упреков. Тем не менее траектория формирующегося желания аналитика довольно быстро уходит в ином направлении – туда, где речь истерика как средство его наслаждения не отвергается, а предается своего рода перепланировке. Расставаться с ней Фрейд не желает и поэтому решительно отодвигает генитальный протест в сторону.

Однако в облике этого нового желания, преодолевшего искушение заставить ее замолчать, перед нами все еще не анализ. Хотя речь истерички не подвергается генитальному отвержению, теперь она встречает совершенно новую для себя угрозу – сладострастие своего слушателя. Сладострастие это не носит утонченно-перверсивного характера: маркизом де Садом, обожавшим героинь, которые наивно отстаивают добродетель и справедливость, Фрейд отнюдь не был. Вместе с тем определенные черты либидинальной заинтересованности его позиции присущи, что и отличало фрейдовское желание от желания генитального врача, который видел в речи истерички исключительно и только свидетельство ее сексуальной дисфункции. Врач связывает проблемы истерички в том числе с ее говорением, которое до известной степени мешает ей следовать своему женскому предназначению в физиологическом аспекте любовной жизни. Фрейд подходит к делу совершенно иначе: его собственное желание, даже соблазненное речью истеричек, подсказывает ему верный путь аналитического толкования – истеричка речью делает то, что при ином раскладе мужчина должен был делать с ней самой.

В этом смысле речь, на которую было нацелено протоаналитическое желание основателя анализа, вовсе не была говорением «всего что угодно» в исходном понимании: из пресловутого «говорите, что хотите» отнюдь не следует «что угодно». Фрейд очень скоро понимает, что может сказать истеричка, когда присущие ей бдительность и постоянная настороженность убаюканы обещанием ее непредвзято выслушать.

Из пристрастности Фрейда, из его заинтересованности в речи определенного типа и рождается то, что позднее, в состоявшемся анализе, расцветет как готовность аналитика услышать все. Такая возможность в зрелом анализе как будто не знает границ, однако за ней скрывается некоторый умысел. Сформировавшаяся аналитическая практика, в которую желание Фрейда вплетено настолько прочно, что уже неразличимо невооруженным глазом, рассматривает ограниченность речи, свободно звучащей на сессиях, как путь к симптому, постепенно сужающий вокруг него кольцо. Однако фрейдовское желание, которое предшествует этой профессиональной позиции, нацелено на специфическую одержимость своим желанием истерического субъекта, в чертах которого Фрейд узнавал двоякий объект. С одной стороны, желание это шло вразрез с врачебной позицией, свидетельствуя о ее бессилии, что удовлетворяло Фрейда и даже льстило ему. Впрочем, для срабатывания его собственного желания этого было недостаточно: гораздо сильнее в истеричке его будоражило то, что частичное совпадение ее рессентимента с его собственным базировалось на непонятных и даже неприятных Фрейду основаниях. Коллизия эта ставила его в тупик, и многие из сделанных им впоследствии заявлений, в том числе по вопросу о женском желании, показывают, что она так и не была разрешена до самого конца.

Описанное обстоятельство было не единственным мотивом Фрейда в начальный период, когда его деятельность сопровождается разнообразными колебаниями, во многом обязанными старому, еще доаналитическому, подходу к истерии. Так, Фрейд все еще разделяет представление о том, что за непримиримостью истеричек скрывается некоторое бессознательное кокетство, и в действительности они не настолько неуступчивы, какими хотят казаться. Из этого следовало, что их стратегия во многом состоит в создании видимости, которая временами приводит Фрейда в нетерпеливое раздражение, также свидетельствующее о его влечении, желании сорвать покров.

Влечение Фрейда, соответствующее всему бесспорно мужскому в нем, важно отличать от влечения иного рода, предшествующего возникновению анализа. Тот факт, что первым аналитиком был мужчина, несомненно наложил на аналитическую практику свой отпечаток и неустраним из клинической культуры даже в самой безразличной к этому вопросу перспективе. Однако мужское желание, будучи генитальным, в основании анализа лежать не может – таков один из совершенно бесспорных, конституирующих анализ постулатов.

Чтобы возникнуть, анализу было необходимо нечто принципиально иное, нежели вытесняемое врачами, но постоянно проникающее в их деятельность желание, которое вызывала у них истеричка. Желание это носило комплементарный характер, в нем ясно прочитывалось намерение даровать истеричке знание о наслаждении, которого она оказалась лишена по каким-то медицинским причинам. Вся врачебная строгость, сдержанность, оттенок снобического презрения, окрашивающий взаимодействие с истерическими пациентками, служили для этого желания лишь прикрытием. Предпосылки врачебного кураторства и контроля в этой области являли собой типичный пример просвещенного отношения к неврозу, выработанного в бескомпромиссном отказе от истерической мифологии в бытовом понимании – в виде предположения, что истеризованная женственность намеренно сеет вокруг себя соблазн. Эту идею врач энергично отвергает; с его точки зрения, истерический субъект совершенно запутался в своих противоречивых побуждениях, поэтому перестал что-либо понимать в наслаждении, и теперь его необходимо заново учить всему тому, что здоровая женственность берет от мужчины сама, не нуждаясь в этом деле ни в подсказках, ни в наставлении.

Лишь на первый взгляд кажется, что изначально фрейдовское предприятие придерживается той же программы.

На деле, допущение, из которого произрастает анализ, состоит в том, что истеричка от наслаждения никогда не отказывалась. Само это допущение носит доаналитический характер и фактически восходит к личной убежденности Фрейда – к опыту, который логически предшествовал возникновению анализа и был продиктован альтернативным подходом к делу лечения. При этом, составив основу анализа, дав ему рождение, сам этот подход полностью в него инкорпорирован не был. Убежденность Фрейда никогда не могла быть исчерпывающе проанализирована, поскольку не относилась ни к самой его аналитической деятельности, ни к тому, что биографы с робостью, бравадой или в нейтральном тоне объявляли «личным комплексом» Фрейда, обстоятельствами его жизни.

Отличие этих обстоятельств от того, о чем здесь в действительности идет речь, заключается в том, что первые как раз анализу вполне поддаются. Верно, что никто и никогда не анализировал Фрейда, и это до такой степени разочаровывает аудиторию, что она готова поверить слухам, будто Фрейд все же прошел какое-то подобие анализа у В. Флисса или О. Ранка – двух самых нежных своих друзей и поверенных. Но по существу дело вовсе не в этом, а в том, что муссируемые в биографиях предположения об отношениях Фрейда с матерью или обстоятельствах его брака, плохо укладывающиеся в представления о семьях равно счастливых или несчастных, остаются целиком в лоне аналитического метода, эксплицированного самим Фрейдом. Допускать, что кто-то из критиков Фрейда действительно продвинулся в его «анализе» и что-то от этого выиграл, довольно нелепо, ведь все они с самого начала играли на фрейдовском поле. Анализу такого сорта и посвящено следующее лакановское замечание:

Недавно как раз кто-то читал американцам лекцию на тему, которая всем хорошо известна, – речь шла о том, что у Фрейда был роман с его свояченицей. Ну и что? Ни для кого не секрет, какое место занимала в жизни Фрейда Мина Бернэ. Приправить это юнговскими сплетнями недорогого стоит[12].

Характерно, что замечание Лакана непосредственно предваряет рассуждения о «дискурсе аналитика», породившем множество недоразумений. Прежде всего, дискурс аналитика нередко смешивают с пресловутым аналитическим желанием, так что первый оказывается якобы плодом второго. Такую интерпретацию можно было бы принять, если бы, как подчеркивалось выше, желание аналитика не понималось так инструментально и узко. Неудивительно, впрочем, что точно так же воспринимается и аналитический дискурс. Предполагается, что речь в нем идет именно о ситуации в анализе, причем не во всяком, поскольку всегда найдутся мастера превратить классический фрейдовский анализ в цирковое шоу с элементами символизма и имагинации.

Все это, однако, не оправдывает аналитика, в своем ослеплении полагающего, что аналитический дискурс восходит исключительно к анализу и ни к чему больше. Только тревогой можно объяснить уверенность многих ортодоксальных аналитиков в том, что анализ создается из ничего посредством сеттинга, определенного расположения участников в комнате или пятидесятиминутной продолжительности сессий. Сколь бы существенны эти условия ни были, необходимо понимать всю степень их произвольности. С одной стороны, они неустранимы из анализа, в котором воплотилось желание Фрейда, поскольку представляют собой форму, в которую отлилось. Вместе с тем они производны от этого желания, являются его разрешением, то есть соотносятся с ним сугубо метонимически. За каждой из таких конвенций стоит нечто, в чем Фрейд упорствовал, и именно поэтому за них продолжают держаться, хотя никакого привилегированного доступа к породившему их желанию они не предоставляют и сами по себе не могут гарантировать, что их воспроизводство сделает анализ тем, чем он был для Фрейда.

Анализ служил своего рода громоотводом, заглушкой для желания Фрейда. В его основе лежит нечто, не имеющее к нему отношения и не могущее в полной мере реализоваться в акте его создания. Этот остаток никуда не исчезает и непрестанно производит в любой аналитической среде характерное общее смятение, сейсмическое возмущение, подавляемое мантрами о добропорядочности специалиста и чистоте профессиональных намерений.

Однако намерения самого Фрейда шли много дальше, что подтверждают доступные нам первоисточники: при всей их неполноте они свидетельствуют об относительной независимости развития психоаналитической мысли от того, что можно было бы назвать успехами аналитической практики. Так, основные аналитические тексты не позволяют оценить, насколько плодотворной была деятельность Фрейда в те или иные значимые для построения его теории моменты. Можно списать это на профессиональную скрытность, которую продолжатели Фрейда впоследствии у него переняли, но правильнее было бы видеть в этом неоднородность, рассогласование линии клинического воздействия и тех открытий, Endeckungen, которые в изобилии производил Фрейд в фазе смены объекта желания. Цель его движения лежала за пределами терапевтического успеха, что прочитывается не только в аналитических гипотезах, но и в побочных заявлениях Фрейда.

Последние заслуживают внимания, поскольку слишком часто расцениваются как отвлеченные суждения, непосредственно не связанные с развитием метода. На деле их характеризует нечто существенное – они гораздо непосредственнее указывают на фрейдовское желание, нежели клинические регламентации или разборы невротической структуры. Благодаря им можно иначе взглянуть на то, что обычно считается плодом фрейдовской риторики, – размышлениями, которыми заполнены его тексты и которые посвящены разнообразным общим предметам – религии, любви, достижимости счастья при жизни или покорению природы.

Подходя к разбору фрейдовских текстов технически, эти размышления чаще всего опускают. Реже в них находят иллюстративную ценность и доказательство того, что фрейдовская мысль при любой траектории двигалась в одном направлении. При этом зачастую не замечают той доносимой этими дополнениями особой позиции, которая, не будучи непосредственно профессиональной, тем не менее проникала в психоанализ в качестве своеобразной полосы отчуждения, защищающей от определенного типа умопостроений. В этих мнимых отступлениях Фрейд мог высказываться настолько прямо, насколько это возможно.

Наше исследование о счастье пока не научило нас практически ничему, что не было бы общеизвестным. Даже если мы добавим вопрос о причинах труднодостижимости счастья, перспектива получить нечто новое не покажется намного большей. Мы уже дали на него ответ, указав на три источника страданий: всесилие природы, бренность нашего тела и недостатки учреждений, регулирующих взаимоотношения людей в семье, государстве и обществе. Насчет первых двух наш ум не знает колебаний: мы принуждены признать эти источники страданий неизбежными и подчиниться. Мы никогда не добьемся полноты власти над природой; наш организм, сам часть природы, всегда останется бренным, ограниченным в приспособлении и в деятельности[13].

Подобные пассажи не скрывают своей полемической природы – нетрудно заметить, что в них Фрейд оппонирует мнению, которое полагал сложившимся и даже расхожим. За пределам обсуждения, однако, остается тот факт, что Фрейд не просто отвечает на популярные в его время идеи публицистов, но и выказывает глубокое и принципиальное нерасположение к особому типу выражаемой ими воодушевленности. Нечто в ней задевает его не как исследователя, а на эмоциональном уровне.

Немало недоразумений, в том числе комических, создает возникающее при чтении Фрейда впечатление, что в своих текстах он беседует с неопределенным кругом мужчин, с собранием провинциальных философов, взглядам которых он стремится дать обоснованный отпор. Сходное впечатление на читателя обыкновенно оказывают прочие его размышления, особенно в тех примечательных местах, где он вступает в полемику вокруг наиболее принципиальной части своего учения – вопроса о перспективе наслаждения. Понять эти безусловно талантливые рассуждения, оценить их подлинное значение сегодня мешает неопределенность адресата, в силу которой их неизбежно воспринимают как эссеистические вкрапления, абстрактно подкрепляющие клиническую сторону аналитического наследия, хотя речь вовсе не идет о философской литературе. Напротив, жанр этих маргиналий носит протоаналитический характер, предшествующий образованию желания аналитика: в них Фрейд пробует на прочность то, с чем столкнулся в социальной мифологии истерички.

Размышления подобного плана легко встретить в современной Фрейду публицистике. Иное дело, что он отнюдь не обязан был на них отвечать. До сих пор остается загадкой, зачем Фрейду могло понадобиться вступать с этой публицистикой в полемику, в полной мере оценить избыточность которой читателям мешает лишь иммунитет любой бесспорной классики.

Объяснить генеалогию околофилософской составляющей фрейдовских текстов можно лишь зачаточным формированием «желания аналитика». С этой точки зрения такие пассажи вполне сопоставимы с дидактическим компонентом анализа. В связи с этим Фрейд чувствует необходимость объяснить своим пациентам, что именно в анализе происходит, какие цели в нем преследуются и почему, к примеру, от него не следует ожидать исполнения надежд, которого традиционно обещала читателям философия – избавления от угнетения и страданий, свободы, общечеловеческого счастья. Характерно не только то, что истерический субъект принимает эту программу за чистую монету и относится к ней гораздо серьезнее, чем любой неокантианец средней руки. Со своей стороны истерик замысливает осуществление еще более откровенного идеала, отвечающего его особому желанию, в котором помимо записного утопизма раскрывается нечто, обозначаемое несправедливо затертым выражением «сексуальные потребности».

В случае истерического фантазма сексуальные потребности не сводятся к удовлетворению влечения. Истеричка не требует от мужчины предоставления инструмента для ее наслаждения: она не стремится, другими словами, заполучить в его лице объект. Ее намерения, простирающиеся много дальше обычных генитальных пристрастий, определяет более тонкая и вместе с тем масштабная либидинальность. Хотя на первый взгляд истерическому субъекту ничего от мужчины не нужно, на мужчин как таковых у него большие планы. Истерички чают исправления мужских субъектов и превращения их в более чувствительных и тонких существ, чем те, каковыми они в реальности являются; они также посягают на упразднение границ сублимированных проявлений мужской гомосексуальности, лежащих в основе общественного порядка. Эти проявления им хотелось бы переписать на более бескомпромиссный манер, вмешавшись в описанные Фрейдом законы мужского братства, инъецировав в них свои собственные нежные побуждения.

В ходе наблюдения и истолкования Фрейду не стоило особого труда перевести циркулирующие в публицистике желания из сферы философского «всеобщего» в истерическое «особенное». Каким бы рациональным философский идеал общественного блага ни был, открываемая им перспектива лежит в той же плоскости, что и перспектива истерическая, и, в точности как последняя, она связана с выделенной Лаканом инстанцией невозможного. Приводимые Фрейдом рассуждения и доводы, в которых он указывает не столько на эту инстанцию, сколько на практическую неосуществимость этого идеала, по существу являются рационализацией, попыткой фальсифицировать его чисто теоретическими средствами.

Тем не менее именно Фрейду удается сделать очевидным причастность этого идеала вполне конкретному желанию, клинический контур которого проступил на аналитической сцене. Нарождающийся психоанализ впервые подходит к ряду популярных публичных воззрений не в регистре общественной дискуссии, а в плоскости проблематизации породившего их другого желания, не столько содержанием, сколько побочным эффектом работы которого они выступают.

Показать на речь, содержащую какой-либо социальный или иной проект, как на плод желания – не означает поставить под сомнение его осуществимость или рациональные основания. Не означает это и социально-философской критики этих проектов в форме более поздней антифашистской конспирологии, вскрывающей бесчеловечный потенциал заключенного в них наивного Просвещения. В процедуре фрейдовского толкования запросить о желании в речи – означает зарегистрировать вненаходимость истины этой речи желанию того, кто на ней настаивает. Истеричка и ее несущественное с общей точки зрения, но при этом неумолчное и упорное желание, связанное не со «всеобщим благом», а с наслаждением возможностью «обращения», переворота мужского желания, в этом плане оказалось для фрейдовской постановки вопроса идеальной точкой опоры.

О чем умалчивает история психоанализа, так это о том, что обнаружить существование желания – истерического или какого-либо еще – аналитик мог только на территории желания собственного. Уже поэтому не стоит обманываться насчет первичности теоретического изобретения бессознательного, из которого якобы вытекала соответствующая независимая аналитическая практика. Истоки фрейдовской критичности не столь профессионально безупречны, как предпочитают думать психоаналитики, умалчивающие о той пошлине, которую Фрейду пришлось уплатить за произведенное им знание. Напротив, весь предпринятый Фрейдом упорный и демонстративный «самоанализ», на роли которого он так по-картезиански трогательно настаивал, был плодом не самонадеянности, а сигналом о том, что сам Фрейд на каком-то уровне отдавал себе отчет в наличии желания, чья предвзятость противоречила неподкупной строгости и нейтралитету, которых он от своих последователей ожидал и требовал в дальнейшем.

Таким образом, служившее топливом всем исследовательским планам и их клиническому воплощению, это желание не было допущено в представления Фрейда о своем детище. Тем самым все размышления, приведшие Фрейда к главному озарению всей его жизни – к догадке о несовпадении «собственного я» и бытия, отмеченного желанием, – оказались истинными в первую очередь в его собственном случае. Этим объясняется повсеместно ощущаемая, но до сих пор не нашедшая адекватного толкования непроницаемость фрейдовского бессознательного для анализа: своим возникновением аналитический метод обязан преграде в желании своего создателя, которое для порожденного им продукта всегда остается чем-то чуждым.

В любом случае, именно эта однажды упомянутая Лаканом «нечистота помыслов», сделка Фрейда со своим желанием, стала мощным импульсом, позволившим фрейдовской мысли так быстро шагнуть к формированию учения о существовании желания и его функционирования посредством речи.

Произошло это не в результате независимого решения определенных клинических и теоретических задач, на чем косвенно настаивают биографы отчасти из почтения к фигуре Фрейда, отчасти из неспособности понять, как сочетается его настояние на доказуемой реальности открытого им предмета с размахом амбиций, который явно свидетельствует о присутствии желания, выходившего за пределы кропотливого научного поиска. Напротив, в сугубо аналитическом ракурсе Фрейд обязан своим успехом исключительно желанию, состоявшему в преследовании того, что он опознал как частичный объект, которым выступает речь истерического субъекта. Поскольку субъект этот выходит на авансцену в виде жертвы притеснения со стороны носителя генитальной позиции, его речь, как и подобает частичному объекту, оказывается расположена на границе этой позиции, на ее периферии. Состояние истерички, охваченной желанием взять слово, чтобы, перебив генитального мужа, произнести страстную и искреннюю глупость, представало для Фрейда объектом а.

Тем самым то, что Фрейд считал успешно произведенной сублимацией, в ходе которой ему удалось облагородить естественное мужское влечение к истеричке и разрешить его в ходе теоретизации ее симптома, на деле было влечением к этому симптому. Его частичное заблуждение состояло лишь в том, что объект своего влечения он принял за цель – ошибка, впоследствии проработанная и исправленная им путем введения различных составляющих влечения, объект и цель которого оказались в итоге различены[14].

На проработке этого влечения и основывается переход желания Фрейда в то, что впоследствии обрело форму и наименование «желания аналитика». Желание это ни на одном из этапов своего становления, даже в зрелой форме, не было чистым «желанием анализировать». Любая попытка их отождествить оборачивается ретроспективным вытеснением желания, послужившего почвой возникновению анализа и сохраняющего свою действенность в новообразовавшемся профессиональном желании.

Вытеснение это вписано сегодня в самое ядро аналитической практики и в известной степени служит залогом ее бестрепетности и уверенности в прочности своих оснований. Именно вытеснением во многом и питаются опасения аналитиков сблизиться со вспомогательными инициативами психологического толка и утратить свои привилегии, поскольку подобные инициативы изначально не содержат никакого другого желания, кроме заявленного на уровне метода. Это не означает, что их основатели и последователи лишены своего желания, но последнее остается их личным достоянием, открепленным от постулатов той или иной психотерапии. Хорошо известные жалобы клиницистов на «выгорание», burnout, обязаны именно этому факту. Выгорание по существу означает, что инстанции желания доступ в практику закрыт, из-за чего специалист пребывает в постоянном поиске источников энергии, носящих посторонний, искусственный характер.

Психоаналитическая практика, напротив, остается собой именно благодаря тому дополнительному элементу, вокруг которого анализ формируется как жемчужина вокруг песчинки. Не приписывая этот элемент личной инициативе Фрейда или его изобретательскому таланту и не смешивая его с тем, что сам Фрейд говорил о своем детище, его необходимо искать в месте. Если анализ и питающий аналитика импульс долгое время наделяли интеллектуальной и клинической автономией, то лишь потому, что в основании желания анализировать находится другое желание. Его наличие и обусловливает внешнюю гетерономность, на которой анализ воздвигнут. Именно гетерономность – а не этическая или иная выдержанность специалиста – позволяет аналитику удержаться от того, что Фрейд, пеняя самому известному его ученику, называл непростительной уступкой, грехопадением последнего, настаивая на том, что тот должен был отказать в наслаждении своей любимой пациентке. Причина неспособности отказать состояла не в силе желания Юнга, а, наоборот, в том, что его анализ оказался плачевным образом лишен гетерономности желания. Именно поэтому, а вовсе не из-за недостатка твердости перед лицом искушения (на что напирает Фрейд в своем наставительном письме), Юнг был обречен уступить эротическому предложению. Уверенный, что может обойтись без фрейдовской науки, в нужный момент он не обнаружил в себе желания, которое сделало бы гораздо более сладострастным не уступку истеричке, а отказ ей.

О несовместимости фрейдовского и юнговского учений сказано немало, но можно еще раз с озвученных позиций разобраться, что, собственно, не устраивало Фрейда в юнгианском предприятии. Чаще всего подчеркивают теоретическую несоотносимость двух проектов, однако подлинное разграничение пролегает там, где действия Юнга были расценены Фрейдом не как предательство, а как занятие позиции, о которой Фрейд в дальнейшем справедливо отзывался как о позиции анализанта. Его намеки на этот счет систематически расценивались как месть отпавшему ученику, попытку низвести его вклад до клинического случая, тогда как в действительности речь идет о простой констатации. Юнгианство на том уровне посвященности, который был заложен в него создателем, не знает и не хочет знать, что такое истерия и вписанное в нее желание. От Фрейда здесь не ускользнуло, что сама символистская антропоцентричность юнговского движения по своим характеристикам чрезвычайно напоминает плод истерического знания. Именно истеричка склонна к настойчивой диагностике разнообразных психологических типов, непременно отыскивая в их кругу свое место и тем самым задерживаясь на позициях умеренного нарциссизма, всегда нестойкого, поскольку среди своих типологических пристрастий она продолжает искать затерявшийся любовный объект. Любая популярная психологическая теория, основанная на «классификации типов», выступает продуктом заинтересованности истерички не только в собственной принадлежности, но и в тех ограничениях и препятствиях, с которыми может столкнуться желание ее воображаемого партнера и которые в ее фантазии всегда заключены в ней самой.

В этом смысле та сумма знаний, которой психологи привыкли оперировать в попытке диагностировать расстройство нарциссического типа, остается глубоко обманчивой. В любом намеке на нарциссизм специалисты видят проявления сосредоточенности на собственном образе, хотя в большинстве случаев речь идет о субъекте, задержавшемся на пороге истерической, страстной и одновременно двусмысленной поддержки желания другого. Нарциссизм может разрешиться только в акте воссоздания любовного объекта, желание которого подвергается истеричкой тестированию. Истеризованный субъект желает знать, до какой степени возможный партнер способен вынести его специфичность – всегда преувеличиваемую, но создающую вполне реальную преграду тому, что истеричка понимает под любовью. При этом она исходит из того, что партнер ни на чем ином, кроме воплощенной в ней проблемы, не сконцентрирован. Лишь убедив себя в этом, истеричка начинает ему содействовать, предлагая как истинные, так и ложные ключи к своему желанию.

Ее содействие, будучи неосторожно отвергнутым, оборачивается сущей катастрофой, которую Фрейд собственноручно в анализе зафиксировал и заповедовал последующим аналитикам никогда не провоцировать ее в своей практике. Подобную опасность и имел в виду Фрейд, когда указал, что аналитику в пылу истерического переноса не следует говорить анализантам ни да ни нет. Истеричке надлежало отказывать в ответе, но не отвергать ее подношение.

Найденный Фрейдом баланс не только удовлетворял его собственное стремление занять срединную позицию, которую он ценил за возможность сохранить нейтральность там, где его окружение, завороженное потенциалом анализа, теряло контроль над своими реакциями, провоцируя анализантов. Существует другая, тайная причина, побуждавшая Фрейда удерживать нейтралитет: природа истерии, увиденная им в аналитическом зеркале, требовала избегать малейшего намека на открытое соперничество с истеричкой, поскольку в ее желании он обнаружил нечто, по силе сопоставимое не только с его собственным желанием, но и с аналитическим проектом в целом.

Глава 4

Истеричка и изобретаемый ею анализ

Натолкнувшись на желание истерички, Фрейд интерпретировал его как проявление подавленной, репрессированной речи, которая впервые нашла себе выход в анализе. Со своей стороны он полагал анализ если не единственным, то во всяком случае привилегированным способом придать этой речи связность. Такова по крайней мере была его профессиональная цель.

При этом поначалу Фрейд упускает из виду другую цель, которую со своей стороны преследовала анализантка. В ответ на его провокацию в виде щедрого предложения стать равноправной участницей анализа истеричка движется в направлении, траектория которого уже содержалась в ее симптоме. Она создает собственный анализ, устроенный иначе, чем фрейдовский. В этом отношении заслуживает внимания регулярно высказываемое публицистами подозрение, что идея анализа была у истерички украдена и что авторство аналитического проекта принадлежит именно ей. В подобном предположении, отмеченном тем легким безумием, которое везде видит ложь и насилие генитального субъекта, есть доля истины. При всей бедности и скованности ее фактической речи истеричка приходит в анализ со своими картами на руках. У нее уже есть некий замысел, коррелирующий с целями фрейдовского анализа не там, где она желает быть проанализированной и избавленной от симптома, на что Фрейд самонадеянно рассчитывал, но там, где она намерена подвергнуть преобразованию нехватку, которую усматривает вокруг себя, неполноценность желания на генитальной основе.

Намерение Доры напасть на это желание выражено предельно отчетливо. Самим своим симптомом она ищет не средства устроить собственную судьбу и даже не возможности принести удовлетворение окружающим – ее планы гораздо амбициознее и включают в себя изменение природы этого желания как таковой. Замыслы Доры открываются Фрейду в ходе разбора большого и запутанного семейного романа с участием ее отца. Желание анализантки здесь очевидно – она хочет, чтобы все были счастливы, и не стоит придавать большое значение его невзыскательной тривиальности, поскольку его исполнение сопряжено со множеством неявных пикантных условий, которые Фрейду попутно удается восстановить. Так, например, важное условие удовлетворения желания Доры заключается в том, чтобы муж ее возлюбленной, господин К., оценил величие своей жены, госпожи К. Любопытно, что рассматривать этот момент как исключительно матримониальный не стоит – дело здесь, как показала Дора, не в банальной супружеской верности, а в чем-то расположенном на уровне стремления к идеалу. Питая к госпоже К. неизъяснимое восхищение и полагая ее фигурой необычной, отмеченной связью с высшим благом, Дора явно не прочь, чтобы и господин К. оставил присущую его природе низменную косность и проникся одухотворенностью, которой Дора наделяет в своем фантазме его жену. Повествование здесь явно приближается к материям мистическим, супранатуральным, и Фрейд с его вечным подозрением к любой мистике, конечно, не мог оставить эту связь без внимания.

Последующие аналитики в этом смысле уступают Фрейду в проницательности и, скорее, ошибаются, рассматривая влечение Доры исключительно в культурном контексте – например, приписывая ее восхищению «Сикстинской мадонной», которая казалась Доре похожей на госпожу К., сугубо эстетический характер. Напротив, усиленная концентрация на подобной фигуре не может быть исключительно светской и выражает обращенное к публике догматическое требование под действием этого изображения перемениться, то есть подвергнуться конверсии, преображению.

Положение, в которое истеричка себя ставит и в котором требует со своей программой считаться, резко контрастирует с обычным восприятием истерического субъекта как существа незаметного, лишенного амбиций и по преимуществу находящегося в тени желания отца или наставника мужского пола. Какой бы скромной ни была ее роль на этом фоне, амбиции истерички простираются гораздо дальше: там, где отец/наставник ограничивается рамками чисто профессионального или семейного долга и строит свое высказывание на этой основе, речь истерички обращена к самой широкой аудитории. Не имеет значения, находит ли она ее или придерживает свои соображения для себя одной, они в любом случае претендуют на общезначимость. Публично само их предназначение, присущий им акт высказывания.

Неудивительно поэтому, что Фрейд мог заинтересоваться истерическим субъектом, ведь желание занимать публичную позицию в речи было ему самому далеко не чуждо. Оценив всю меру сопротивления истерички в анализе, Фрейд совершенно правильно распознал в нем желание сказать нечто во всеуслышание, не ограничиваясь приватным сообщением врачу. Вот почему предложенный Фрейдом анализ остается для истерического типа неудовлетворительной формой взаимодействия – позиции аналитика в нем радикально недостаточно, поскольку субъект желает сказать то, что кажется ему настоятельным, так, чтобы его услышал каждый. Утопия, которую истеричка с собой приносит, требует массовой аудитории.

Здесь и следует искать корни той ажитации, в которую впадает истерический субъект в моменты откровенности. Его внешняя покорность прорывается, спадает как пелена, когда открывается долгожданная возможность высказаться. В этом и состоял соблазн, который Фрейд даровал истеричке посредством анализа, с одной стороны, ограничив его процедуру приватной беседой, а с другой – предоставив истерической речи уникальный шанс проявить себя в условиях лукавой свободы. Ее речь сама неизбежно становится для Фрейда соблазном и предметом желания, которое реализуется только в анализе, но не является аналитическим в сегодняшнем понимании – как места полной свободы, произвольной речи, предоставляемой анализантом добровольно или под давлением тревоги.

Блаженная свобода и непредвзятость, исходящие от аналитика, никогда не появились бы, не будь у Фрейда тайного желания получить в свое распоряжение вполне определенную речь. Это не значит, что он ее предвидел или заранее предполагал, какой характер она должна носить, – желанием Фрейда, давшим этой речи ход, не было услышать нечто совпадающее с его ожиданиями. Пресловутое отсутствие у аналитика «готового знания», ставшее в современном анализе общим и непреложным правилом, не распространяется на фрейдовскую позицию целиком, а заключено в том узком зазоре, где Фрейд работает с истеричкой, уже включенной в определенный процесс изречения. Знать, что именно он от нее услышит, Фрейд конечно же не мог. Тем не менее совсем без предвзятости с его стороны не обошлось, поскольку какая угодно и чья угодно речь, указывающая на работу бессознательного, его не интересовала. Дошедшие до нас материалы показывают, что наличие бессознательного и без того было для него неоспоримо – высказывания истерического субъекта не могли это ни подтвердить, ни опровергнуть.

На уровне желания как непрозрачной части своих намерений Фрейд был привлечен речью, субъекту которой он приписывал тайный сговор против намерений представителей врачебной профессии, поначалу ему близкой, но по мере эскалации его собственной тревоги все больше от него отдалявшейся. Основанием для этого сговора для него поначалу служит желание истерички, но в дальнейшем он окончательно убеждается, что содействие аналитическому проекту в планы истерического субъекта не входит. Желание истерички устремлено мимо клиники в область чего-то внешнего, так что Фрейду приходится подключаться к нему со стороны, буквально на ходу. Освобожденный от врачебного надзора истерический субъект исторгает из самого своего существа речь обличительную, упрекающую, энергично указывающую на порочность желания окружающих, которая заключается не в их «нормальной» сексуальности как таковой – ханжой истеричка не является – а в том, что они смиряются с условиями функционирования своего желания.

В чем же, в таком случае, состоит желание самой истерички? Ответ на этот вопрос тем значимее, чем выше популярность истерического субъекта, в котором, в том числе благодаря лакановской актуализации этого кейса, стали видеть зачатки «иной политики» и союзника в сопротивлении системе. По существу, в желание истерички вчитывают близость к проекту, возможность которого, в интуиции Мориса Бланшо, сопряжена с неосуществимостью и обозначена в месте этого сопряжения ярлыком, ошибочно указывающим на общественный строй термином «коммунизм».

С одной стороны, такое искушение существует, поскольку с тех пор как истерический субъект проторил своей речью выход в область социального протеста, там неизменно обнаруживаются элементы, придающие движению характерный оттенок воодушевления и гнева на почве требования искоренить усматриваемое неравенство и устранить невнимание к угнетенным. Иными словами, истерический подход всегда оперирует неудовлетворенными потребностями, приписываемыми Другому. То, что эти потребности могут быть скрыты от предположительно их испытывающих, придает протесту особую ноту. Именно так истерический субъект понимает бессознательное – как предельные потребности другого лица, молчание которого и возможное незнание об их наличии следует восполнить собственной речью.

Именно по этой причине в случае истерички анализ пробуксовывает, поскольку Фрейд никак не мог предвидеть, что у анализанток может быть не просто желание, выходящее за пределы их приватной судьбы, но и набросок альтернативного понятийного аппарата – пусть даже смутный и предварительный. Его терапия наталкивается не просто на истерическое желание, но на своеобразную встречную дидактику, которую истерический субъект Фрейду противопоставляет. Дидактика эта, даже будучи стихийной и непроработанной, исходит из явно заключенного в ней предположения, что в исцелении нуждается не субъект, а нечто более целокупное под названием «общество» или даже «мир» – оптика, с которой Фрейд в силу сугубо реалистического характера преследуемых им в анализе целей не мог согласиться.

Тем не менее считать, что прерогатива протестного движения принадлежит истерическому субъекту, не позволяет сама политическая природа активизма. Движение это не может существовать без теоретической опоры, претерпевающей в нем превращение: чем упорнее активист или представитель общественных наук утверждает, что базисом его мысли служит практика, тем очевиднее, что деятельность его немыслима без опоры на знание определенного типа. Истоки этого знания восходят к самому первому в истории кризису Университета, засвидетельствованному Марксом, который закрепил за ним новые означающие, ставшие основой его собственного философского метода. Но если заключенное в этом методе знание не принадлежит истеричке, то как она к нему подключается? Даже в более позднем фукианском изводе, в различных гуманитарных и экзистенциалистских версиях «истеризации марксизма»[15], в которых теория уступает место исканиям «прекрасной души» (вызывающих у Фуко, как и у впервые их описавшего Гегеля, снисходительное недоверие), марксистское высказывание не признается истерическим проектом его адекватным переводом. Знание истерички не может реализовать себя иначе как в вопросе, ради ответа на который она входила в анализ: в вопросе пола. Все, что истеричка знает на уровне своего желания, усвоено ею исключительно через призму этого вопроса. Именно поэтому марксистский проект, где вопрос этот надежно встроен в экономическую теорию, не может стать для истерических исканий прибежищем.

Подтверждением тому служит вся новейшая история активизма интеллектуалов. На смену хрупкому и неплодотворному союзу марксизма с фрейдизмом вскоре приходят движения, формулирующие проблему пола без участия не только экономической мысли, но и самого психоанализа. Вторая волна радикализующегося феминизма, гендерные исследования, шум вокруг идентичностей, экологическая тревога – все то, что за неимением иного принципа атрибутирования, кроме чисто хронологического, приписывают постколониализму, присвоившему себе вопросы пола, а также расы, практически их отождествив – вот предметы, вокруг которых теперь концентрируется публичная активность интеллектуала. Речь истерички сюда идеально встраивается и впервые находит здесь для себя публичную площадку. Иное дело – как сюда вписывается ее знание.

Действительно, вопросы пола гендерной теорией или новейшими исследованиями телесности далеко не исчерпываются. Ни содержание теории, ни программные заявления ее представителей еще ничего не говорят о том, чем именно сама эта теория является для инстанции желания субъекта, который разделяет ее положения. Этому субъекту непременно приходится впадать в наивность и принимать повестку подобных движений за чистую монету. Задаваться же, напротив, следует фрейдовским вопросом о том, какое наслаждение, какой jouissance из этой повестки следует. Вопрос о jouissance изнутри самой повестки, очевидно, невозможен, и его отсутствие порождает противоречия, постоянно воспроизводимые в активизме интеллектуалов. Продуктом последнего оказывается не знание о механизмах угнетения – с него субъект активизма, будучи субъектом университетским, как раз начинает. Напротив, продуктом выступает требование, обращенный к сообществу настоятельный призыв.

Так, требование гендерной теории заходит настолько далеко, что от предшествующего ее появлению вопроса о равенстве полов перешло к теории «пола равных» – к пресловутой квир-концепции, где каждый субъект на равноправных основаниях выбирает себе по вкусу половую идентичность или даже ее отсутствие. На уровне теории здесь уверяют в полной беспристрастности и апеллируют к исторической необходимости преодолеть бинарность, заключенную в идее пола. Вместе с тем нельзя не заметить, насколько для гендерной мысли значима та часть Воображаемого, которая отвечает за представление о привлекательности мужского генитального желания, отправляемого через нехватку. Чем настойчивее квир-теория отрекается от этого желания на уровне программы, тем отчетливее в ней проступает связь с полем, сформированным этим желанием. Не будучи Penisneid’ом, ревностью к наличию органа в том смысле, в котором об этом говорил Фрейд, отношение к мужскому полу, тем не менее, проходит в становлении квир-субъектности все те стадии, которые соответствуют истерическому открытию знания о кастрации Господина, возведенной квир-идеологией в своего рода идеал. Сосредоточенность на функции мужского, определяемого негативно на уровне теории, на практике оборачивается стремлением к нему с обеих сторон – в большинстве своем квир представляет собой или мужскую субъектность, требующую себе права на маскарад женского, либо женское, воспроизводящее мужское как новую идентичность и маскарад. Постколониалистский фантазм насквозь пронизан функцией мужской нехватки, выставляемой как нечто отвратительное или притягательное, но благодаря которой он парадоксальным образом преуспевает в том, что не удается модернизму, столь же заинтересованному в этой функции, но ограниченному в средствах реализации своей заинтересованности.

Знание истерического субъекта, таким образом, входит в активистскую повестку традиционным для него путем отрицания, запирательства. Отождествление этого знания с желанием – распространенная ошибка в отношении движущих сил активизма, подозреваемого в тайной смычке с намерениями фигуры или инстанции, которую обличает социальная критика второго порядка – инстанции угнетающей. Некоторые основания для этого действительно есть – философ, особенно ангажированный умеренной левой повесткой, может по-разному оценивать свое предназначение, но есть в его речи нечто неизменное, связанное с упреждающей позицией, которая регистрирует все будущие бесчисленные поражения, наносимые властью любым стремлениям к свободе и независимости. Такая регистрация порождает эффекты, которые сами по себе никогда не учитываются – в частности, эффект удвоенной репрезентации силы. Фиксируя повсеместный успех инстанции власти – в идеологической, товарно-потребительской, медийной или образовательной сфере – критик вольно или невольно воспевает ее силу, упивается ее могуществом. Со стороны трудно понять, какого рода импульс эту странную солидаризацию питает и почему она тем сильнее, чем более критическим оказывается отношение интеллектуальных фигур к действиям системы.

Было бы избыточным видеть в этом сговор, пусть даже внутрисистемный – такое мнимо изящное решение ничего не объясняет в побуждениях участвующего в сговоре субъекта. Контракт между интеллектуалом и властью, кем только не разоблачаемый, выглядит иначе и возводить его происхождение следует к той области, в которой знание истерички идет вразрез с ее желанием. То, что она о генитальном субъекте знает, вовсе не тождественно тому, что она может для него пожелать. Желает она ему, безусловно, могущества – в случае истерического симптома это совершенно очевидно. Однако она прочит ему могущество вовсе не там, где мог бы питать соответствующие иллюзии сам субъект.

Сегодня нам известно, как разворачивался симптом Доры в отношении всех действующих лиц ее семейной интриги. Дора была глубоко разочарована тем, что не может быть выразительницей желания отца. Те ласки, в которых он мог бы отказать госпоже К., поскольку его сексуальная мощь прародителя давно свелась к чистому означающему угасшей мужественности, Дора хотела бы предложить его любовнице сама, поддержав тем самым отцовскую доблесть и восполнив его несостоятельность. Этого ей сделать не разрешают, и запрет вызывает у нее ощущение несправедливости, так как она намеревалась преподнести свой дар бескорыстно, и ничего не требуя взамен. Немаловажно при этом, что Дора возводит нехватку отца в ранг всеобщей – довольно экстравагантная операция для инстанции желания в его общераспространенной генитальной форме. Тем самым Дора как истеричка вовсе не занимает место отца – она создает другое место, где мелкий грешок его желания, адюльтер, перекрывается амбициозным проектом его дочери воссоздать любовные отношения совершенно нового типа. Отцу, этому во всех отношениях слабосильному тирану, не нужно утруждаться – Дора все сделает сама, гарантируя, что после отец так или иначе получит заслуженное наслаждение, пусть даже посредством своей дочери. Покуда не свершилась замысленная ею революция, которая позволит мужчинам наслаждаться вне ограничений, налагаемых на их желание генитальным регистром, они будут нуждаться в дочерях, чье желание носит истерическую окраску.

Близкую по характеру операцию, хотя и с иной целью, проделывает и другой персонаж, ставший известным благодаря лакановскому семинару, – дочь Эдипа Антигона. При истолковании ее желания, как и в случае Доры, следует пойти дальше общеизвестных обстоятельств запрета на погребение неверного брата. На кону стоит другой запрет, намерением нарушить который она делится, когда прямо заявляет Креонту, что все происходящее его не касается. Интерпретация слов Антигоны не отсылает ни к чему иному, как семейной истории, к которой Креонт непричастен и потому не может выносить в отношении ее членов, живых или мертвых, никаких распоряжений. Речь идет о желании возместить материнскую заботу члену семьи, который так и не обрел матери, поскольку она стала ему супругой – оборотная сторона эдипова мифа, зачастую однобоко толкуемого в терминах доступа к неограниченному «двойному» наслаждению инцестом. Скрываемая мифом истина состоит в том, что заполучить это наслаждение можно было лишь ценой утраты доступа к матери – суровые матримониальные и общественные обязанности супругов той эпохи не допускали на этот счет никакой двусмысленности. Своим поступком (который неслучайно сравнивается в тексте трагедии с поведением птицы, потерявшей птенцов) Антигона восполняет нехватку того, кто, как и Эдип, был ее единоутробным братом. Желание Антигоны, таким образом, как и в случае Доры, состоит в занятии позиции, которая нарушает табу радикальнее, чем инцест.

На инцесте в данном случае следует остановиться подробнее. Распространенное среди некоторых умеренно консервативных мыслителей, хотя и скупо проговариваемое ими, ощущение, будто на коммунистическом проекте лежит неустранимая тень инцестуозности, неуловимой извращенности, не столько ошибочно, сколько радикально недостаточно. Само по себе межпоколенческое и внутриродовое смешение персонажей в фантазме истерички представляет собой не влечение к инцесту, а шаг за ту черту, преступание того закона, который с инцестом ассоциируется. Желание истерического субъекта направлено не на инцест, а туда, где он больше не имеет значения.

В этом смысле серьезнейшая ошибка всех обязанных психоанализу освободительных политических проектов состоит в приписывании революционного потенциала истерическому субъекту, победно преступившему границу инцеста. С ее преодолением связывали разнообразные надежды, наименее скромными из которых было открытие новых рубежей сексуальности там, где прежде субъекта сдерживала неотвратимость возмездия за его желание. Лишь перед отбросившим эти страхи субъектом с раскрепощенной сексуальностью предстанут перспективы социального преобразования[16].

Однако ничего подобного истерический проект с собой не привносит. Требование, исходящее от истерической речи, может простираться неопределенно далеко, но лежащее в его основании желание носит вполне конкретный характер. По этой причине перспектива устранения всеобщего социально-сексуального гнета и борьбы с тотальной неудовлетворенностью, которая на краткий период замаячила на пересечении психоанализа и марксизма, представляет собой крайне обманчивую, неточную и размытую передачу того, что в желании истерички представлено ясно и отчетливо.

Желание истерички показывает, что никакого коммунизма как возмещения всеобщей нехватки не существует – есть лишь восполнение нехватки одного желания другим желанием. Подобная операция не вполне типична для функционирования желания: в структуре субъекта с тривиальной обсессией оно, напротив, формируется из того, что Лакан называет «желанием другого». Таким образом, хотя в желании обсессика обнаруживается изначально ему присущий экстимный (extimité)[17], внешний элемент, оно максимально долго, зачастую вплоть до окончания анализа сохраняет нейтралитет, придерживаясь в отношении желания других субъектов позиции невмешательства. Обсессивный тип может питать какое угодно недовольство действиями окружающих и их манерой желать, но преобразовательные интенции в его симптом не входят – он либо бездействует с критической миной, либо, если пройденный анализ или иные обстоятельства приоткрывают ему путь, демонстративно действует вразрез с поступками своего окружения.

Совершенно иной линии придерживается истеричка, которая выдает себя непосредственным намерением вмешаться в инстанцию желания. Благодаря этому ее позиция оказалась вписанной в историю анализа и привлекла его создателя, искавшего достижения той же цели иными средствами. Намерение истерички в полной мере выказывает себя, когда ее речи ничто не препятствует, когда она максимально приближается к состоянию идеального газа и при этом всегда присутствует в истерическом желании как вдохновляющая его цель. Реализация этого намерения представляет собой привнесение в генитальное желание, которое истеричка стремится подхватить, другого желания, открывающего для субъекта перспективу, перед лицом которой и под угрозой символического запрета он, как кажется истеричке, из упрямства или нерешительности остановился.

Следовательно, фантазм о «коммунистическом» как о всеобщем счастье является не более чем успокоительной ложью: не восполняя все нехватки одномоментно, оно сводится к частному дозволению перекрыть нехватку другим желанием – позволить дочери осчастливить избранницу отца, сестре – полюбить брата материнской любовью и т. п. Подобное устранение всегда носит чрезвычайный характер и касается отнюдь не любого желания или первой попавшейся потребности. Так, у Доры есть желание и она убеждена, что ее дочернее положение – не преграда и что любовный дар и ласку госпожа К., ангажированная Дориным отцом, может с тем же успехом взять из ее собственных рук. Сходное убеждение разделяет Антигона, полагающая, что ее брат – место которого занимают как Полиник, так и ее отец Эдип – нуждается в ее материнской любви, которая находит свое предельное выражение в достойных про́водах, упокоении его мертвого тела на последнем ложе.

Античность всегда была точнее в описании подобных акций, нежели христианский мир, конечная цель которого состояла в религиозном приручении истерического субъекта, сопровождающемся умеренной лестью в его адрес. Традиция предписывает рассматривать истерический порыв как жертвенное самоотречение, спонтанную самоотверженность, возможно чрезмерную, что не могло не сказаться на отношении к нему в са́мой христианской из всех существующих сред – в среде профессионально-врачебной. Тем более ценно, что Фрейд сумел не поддаться инерции восприятия и приблизиться к подлинной форме, которую этот порыв принимает и которая носит не сентиментальный, а скорее настоятельный, неумолимый, «глухонемой» характер.

Итак, хотя мотивы Доры и носили сугубо личный оттенок, ограниченный вполне определенной фантазматической целью в отношении желания отца, в ее историю в конечном счете оказались втянуты все лица, так или иначе связанные с ее семьей. Смыкание всеобщего и особенного в желании истерички срабатывает именно таким образом: неочевидность содержания, превращающая его в не более чем казус, нечто откровенно экстравагантное, сопровождается предназначенным неопределенному кругу адресатов программным требованием – даже если его аудитория, как в случае Доры, ограничивается ее ближайшим окружением.

Требование это сбивает исследователей с толку, когда, вынужденные на него реагировать, они не в силах приписать его не чему иному, как активистской мобилизации в интересах всеобщего блага. Это показывает, до какой степени критическое суждение современного типа не в состоянии отказаться от гегельянского прочтения, которое тем влиятельнее, чем активнее с ним пытаются бороться. Оно побуждает использовать любую возможность перейти от особенного к всеобщему, найти то связующее звено, ту единственную нехватку, устранение которой обеспечило бы при надлежащих условиях выигрыш для всех.

Первым возникшим в связи с этим недоразумением стала попытка реабилитировать желание самой Доры после того, как замечания Лакана по ее поводу позволили открыто усомниться в правоте Фрейда. Дора немедленно была взята под защиту участницами феминистского движения, которое имело к фрейдовскому анализу свои счеты и существенно выигрывало, если бы случай Доры подтвердил ошибочность клинических умопостроений Фрейда. Выигрыш этот должен был открыть дорогу окончательному крушению идеала гетеронормативности и признанию реальности женской гомосексуальности, чье равноправие с генитальным желанием опиралось бы тогда не только на активистские заявления, но и на прочную теоретическую основу.

Однако недоразумение было неизбежным, поскольку вовсе не гетеронормативный идеал значился конечным пунктом фрейдовского проекта. Сколь бы ни пренебрегала Дора – пусть даже на свой викторианский манер – привилегиями гетеронормативной сексуальности, интересует ее, как показал анализ, исключительно тот ограниченный и бессильный в своем желании мужской образ, которому она намеревается своим желанием послужить. Иными словами, как это формулирует Лакан, не опровергая тем самым результаты фрейдовской работы, а предвосхищая не достигнутый ею конечный пункт, Дору живо занимает присущая генитальному субъекту нехватка. Отсутствие возможности повлиять на нее лишает в ее глазах привлекательности и смысла ее собственное желание.

Под вопросом тем самым оказывается пресловутая гомосексуальность отношений, в которые истеричка будто бы вписана. Дело не в том, что начавшись с любви к отцу они в итоге сводятся к его фигуре с истерической стороны, то есть, как заподозрил Фрейд, вполне гетеросексуальны и анализабельны. Напротив, случай Доры показывает, что вместе с влечением к любовнице отца (которое Фрейд, к слову, устранять не собирался) вопрос о желании целиком выходит на тот уровень, где пол носителя симптома перестает иметь значение. Несомненно, присутствующая в истерическом фантазме гомосексуальность с клинической точки зрения оказывается не женской, а мужской. Истеричку интересует проект предоставления мужчине доступа к наслаждению, что с аналитической точки зрения может означать только его гомосексуализацию, поскольку во всех прочих случаях мужское наслаждение ограничено рамками, налагаемыми на него матримониальными требованиями.

Под вопросом оказываются зачастую довольно масштабные философские и художественные проекты эмансипации женской гомосексуальности, различные по своей плодотворности, но в своем гуманистическом пафосе неизменно противоречившие результатам психоаналитического исследования. Для последнего вопрос о гомосексуальности имеет не культурно-политическое значение, которым он постоянно нагружается в интеллектуальной среде, а служит инструментом уточнения границ фантазма, в случае истерички никакой женской гомосексуальности не обнаруживающем. Речь идет не о том, что последней не существует в принципе, но скорее об отсутствии непосредственного доступа к ней. Если лучшие умы феминизма пользовались этой чертой истерички для того, чтобы наделить ее полноправным статусом, независимым от истории мужского желания, то это был жест сугубо философской сепарации, не затронувшей наиболее устойчивых основ, на которых желание субъекта покоится.

Это косвенно подтверждается некоторыми культурными явлениями современности, в которой наибольшая концентрация пренебрежения женской позицией и склонности к ее недооценке присуща, как замечают клиницисты и сами представительницы феминизма, не мужчинам, а именно женщинам – особенно тем из них, кто склонен в выборе объекта влечения к известной трансгрессии. Чем отчетливее в их желании признаки опоры на гомосексуальный фантазм, тем нужнее им при вступлении в отношения так или иначе поступиться женской позицией. Этот шокирующий аспект вызывает глубокое непонимание у движения за права женщин, исходной целью которого, безусловно, было нечто обратное. Если в интеллектуальной среде пресловутая маскулинность рассматривается как конструкт власти, то в аналитической оптике водораздел пролегает в иной области – там, где наслаждение женщин становится возможным благодаря той невозможности, что заключена в мужской гомосексуальности. Женская гомосексуальность не подавляется мужской, а реализуется с ее помощью.

Для активизма лесбийской направленности, распространенного в радикальных феминистских средах, этот вывод звучит неутешительно. Тем не менее женский субъект в любом случае выигрывает здесь нечто такое, что на более глубоком уровне связано с его позицией в целом, которая, как известно, легко проникает в среды, где мужское желание застопоривается. Даже лишенный возможности желать на свой лад, без опоры на мужскую нехватку, женский субъект тем не менее уверенно находит доступ к наслаждению вне генитальной перспективы. Сама ограниченность мужского субъекта в деле наслаждения служит для женского желания – независимо от того, истеризовано оно ли нет – стартовой площадкой. Если непримиримость радикального феминизма, решительно отвергающего всякую связь женского желания с проблематичностью мужского, пока не находит особого сочувствия среди публики обоих полов, то не потому, что женский фантазм репрессирован патриархальностью, а потому что сама радфем-позиция какого бы то ни было фантазма лишена в принципе – занимая ее, можно бороться, но невозможно желать. Желание женского субъекта, как, впрочем, и любого другого, с намерениями радикального феминизма не совпадает, но не по причине торжества патриархальности, а в силу интереса носителя истерического дискурса к той части мужского, которая предположительно находится за пределами его генитальной субъектности. Дискурс истерика – и в этом его основная особенность – состоит в расчете на то, что мужчина каким-то образом сумеет в соответствии с этой частью перестроиться, перекроить себя.

Истерический интерес в этой области хорошо иллюстрируется типичным для современной прогрессивной публицистики скоропалительным выводом о «латентной мужской гомосексуальности» под маской гомофобии – допущение, не столько выражающее надежды на реальное перерождение ближайшего мужского окружения, сколько апеллирующее к некоей «дополнительной» части генитального мужчины, которая в конвенциональных границах мужского не находит себе места. Истерическому фантазму необходим мужчина, который, несомненно оставаясь собой, был бы мужчиной не до конца, то есть в каком-то смысле не был бы им вовсе; другими словами, истерик заинтересован в конверсии, преображении мужского. Таким образом, в пределах истерического дискурса мужчина, как и женщина, оказывается не-всем. Воодушевленный наличием этой репрессированной, как ему видится, части мужского желания, истерический субъект готов прийти на помощь и заменить ее собой.

Здесь проект социальных перемен, который, как кажется, в подобном побуждении изначально заложен, встречает преграду. Жаждущий общественных изменений истерический субъект, как можно убедиться, желает чего-то совершенно иного, поскольку, хотя и зависит в своем наслаждении от предположительного мужчины, который поступается символическим измерением маскулинности и выходит за его пределы, но по существу легко справляется сам. От объекта истерической критики ничего не требуется, более того – стоит ему самому взяться за дело преображения (если таковое вообще возможно), как тут же выясняется, что он ни на что не способен.

Именно это заставило некоторых долакановских аналитиков занять не совсем отчетливую позицию в вопросе так называемой идентификации с носителем органа. Всякий раз, когда истеричка видит мужчину, лишенного в наслаждении того, что есть у нее, она действительно совершает нечто чрезвычайно напоминающее идентификацию с ним, чем сбивает аналитика с толку, поскольку в заблуждении своем он полагает, что истеричка ищет в мужчине то, чего сама лишена. Однако все обстоит наоборот: ни орган, ни пресловутые мужские привилегии истеричке не нужны, пусть даже на определенном этапе она и добивается их со страстью, вводящей наблюдателя в заблуждение. Психоаналитики буквально соревнуются в описании переживаемой истеричкой неполноценности, тогда как дело в ином – нет ничего, что она не смогла бы пожелать в отсутствие мужчины.

Данное обстоятельство накладывает отпечаток на те сферы, где аналитическая гипотеза истерички принимает конкретную форму – в тех ситуациях социально-политической мобилизации, в которых субъект желания иногда становится субъектом активизма, требующим общественных перемен. Все бесчисленные дебаты на этот счет, неутихающая пустопорожняя дискуссия о реалистичности активистских целей и готовности общества к ним, заслоняют отсутствие у протестного субъекта доступа к желанию тех, к кому он предположительно обращается.

Недоступность эта столь радикальна, что не зависит ни от обстоятельств жизни субъекта, ни от степени экстравагантности его действий. Воодушевленный требованием истерического проекта активистский субъект не знает никакого «желания Другого», не допускает его наличия ни в наблюдаемом им генитальном субъекте, желание которого он стремится подхватить, ни в себе самом: тот, во имя кого он действует, Другим в строгом смысле слова не является. Для истерической позиции существует только генитальное желание, терпящее бедствие, и то другое желание, которое истеризованный субъект с собой привносит. Деятельность его, таким образом, воспроизводит расщепление, где требование субъекта, его мировоззренческая программа оказывается от желания отделена. То, на чем такой субъект настаивает как на должном, совершенно непохоже на то, чего он желал бы, поскольку объект принадлежит другому желанию. Цель его деятельности в этом отношении является бессознательной в том радикальном смысле, в котором о бессознательном порой говорит Фрейд – как о том, что может сколько угодно выказывать себя в невротических и иных проявлениях, но к чему, несмотря на его видимость, нет никакого доступа.

Даже наименее чувствительные натуры ощущают непреодолимую стену, встающую между активистом и обществом, к которому он принадлежит. В обществе, ранее руководствовавшемся соображениями светских приличий, а сегодня возведшем в абсолют интеллектуальную мобильность, допустимы любые злоупотребления и девиации – от сексуальных до политико-мировоззренческих, но активистская позиция, невзирая на это, остается своего рода табу, чем-то подлинно неприличным. Все это не противоречит фальшивому одобрению или даже признанию этой деятельности высшей этической добродетелью – она в любом случае воплощает нечто, по выражению Лакана, «неподобающее», то, чего «не надо бы», перед которым субъект останавливается, когда все прочие доступные ему девиации исчерпаны. Активистская повестка, официально не запрещенная и даже формально поощряемая, не нужна при этом никому из тех, кто в нее не вовлечен. Вопрос этой невовлеченности связан с чем-то более глубоким, нежели публицистическое осуждение пресловутой «общественной пассивности», которую в ницшеанском стиле винят в нехватке решимости, силы духа, неспособности выйти за пределы зоны комфорта и тому подобных прегрешениях. Неадекватность таких характеристик тем более очевидна, чем бо́льшая моральная убежденность за ними стоит.

В эту ситуацию и вмешивается психоанализ. Учение о бессознательном не было, как поначалу полагали, перенесением центра активности, в частности психической, в другое место. Напротив, оно обозначило преграду, отсутствие сопряжения между инстанциями активности, между желанием и требованием – преграду, которую истеричка всеми своими действиями отрицает, что и сказалось в кульминационном моменте активизма Доры – пощечине, нанесенной ею тому, кто в ее желание включен не был.

Продемонстрировать эту преграду как раз и вознамерился Фрейд – из стремления указать на нее по существу вытекает сама дидактичность его анализа, отклоняющего активистскую дидактику «истерического», претендующую на свой альтернативный анализ и собственную технику «исцеления общества». В тот логический момент, когда усилия Фрейда оформляются в технику анализа, его желание инвестируется в желание психоаналитика[18]. Последнее при этом остается несамодостаточным и в дальнейшем требует постоянного реинвестирования со стороны фрейдовского желания.

В зависимости от меры успеха в его воспроизводстве фрейдовское реинвестирование и создает так называемую историю психоанализа, которая в своем актуальном состоянии больше похожа не на поступательное развитие, дающее урожай новых идей и техник, а на кружение возле одного и того же пункта. Импульсом этому кружению, как однажды решился заявить Лакан, служит замешательство, беспокойство в образующемся вокруг анализа сообществе по поводу невозможности установить границу между аналитическим профессионализмом и тем желанием, которое его питает и чьи следствия позволяют анализу состояться.

Глава 5

Истеризация аналитика

Одним из наиболее зримых проявлений неотделимости желания аналитика от предшествующего ему желания основателя было хорошо известное фрейдовское сопротивление любым попыткам подтолкнуть развитие психоанализа в каком-либо ином направлении, кроме заданного самим Фрейдом. В зависимости от собственных пристрастий последующие специалисты и исследователи приписывали это сопротивление то научной строгости и независимости Фрейда, то проявлениям его ревнивости. Второе толкование обычно выдавалось за аналитическое, клонящее к тому, что есть в основателе анализа нечто анализу доступное – здесь предлагалось вернуться к тем или иным биографическим эпизодам жизни Фрейда, которые бы чисто психологически доказывали его нетерпимость и неуступчивость. Однако по-настоящему аналитическим жестом скорее было бы указать, что на уровне желания Фрейда, невыводимого из внешних обстоятельств его жизни, сопротивление сводилось к отказу поддерживать новации, не обеспечивающие доступа к объекту влечения, из поддержки и культивирования которого, как было показано, анализ возникает. Таким образом, здесь исключена возможность полностью разграничить симптоматическое и профессиональное. Именно к этой неразличимости, по всей видимости, следует возводить столь же бескомпромиссное и безоговорочное желание всех приверженцев достаточно чистого классического анализа размежеваться с теми, кто не берет на себя обязанность придерживаться его узких рамок.

Рессентиментная тональность, в которой зачастую обсуждают фрейдовскую бескомпромиссность, продиктована искушением объявить его самонадеянным законодателем, изгоняющим всех несогласных с прочерченными им границами. С одной стороны, известная правота непокорных Фрейду бесспорна: для них еще более, чем для нынешних исследователей, было очевидно, что он руководствовался не только соображениями вящей теоретической пользы, и в его активном недовольстве опрометчивыми новациями своих приближенных и учеников было что-то еще. С другой стороны, преодолеть сложившийся на этой почве рессентимент позволит признание, что фрейдовские действия были продиктованы необходимостью не столько объективно-научного, сколько логического свойства. Фрейд впервые натыкается на область, где инстанция желания доступна изучению, и вход в нее он обнаруживает со стороны желания собственного.

На первый взгляд может показаться обоснованным искать доступ к желанию через желание же – недаром Фрейд не без толики лукавства, до сих пор принимаемого за чистую монету, иногда заявлял, что возможности анализа якобы открылись ему через анализ собственный – что он, другими словами, пожелал о работе желания что-то узнать. Тем не менее опора на тождественность явлений, картезиански выстроившихся здесь как наблюдающая и наблюдаемая инстанции, глубоко обманчива. Фрейд не только знал, какой конкретной среде он обязан возникновением анализа, но и прекрасно понимал, насколько редкий билет вытянул и насколько случайным было все с ним произошедшее. Его открытие, как уже было сказано, могло не состояться, если бы не любопытство к самой пикантной части истерического симптома, которую занятые делом классического лечения специалисты неизменно в своих пациентках упускали.

В справедливости этого представления Фрейд убеждался тем сильнее, чем отчетливее в опыте анализа проступало, насколько невыносимо для субъекта само существования инстанции желания со всеми его последствиями и какое глубокое сопротивление оно вызывает – возможно, самое глубокое из всех. Хотя именно фрейдовскому психоанализу мы обязаны повсеместным отождествлением инстанции желания и бессознательного, полезно помнить одно из замечаний позднего Фрейда: сопротивление существованию анализа никогда не носит исключительно интеллектуального характера, но имеет общие источники с другими видами бессознательного сопротивления[19]. Фрейд называет эти источники аффективными, что после Лакана звучит не совсем точно, однако дает представление по крайней мере об их локализации. Прозрение, посетившее Фрейда в момент достижения его учением мирового признания, состояло в том, что у аналитика нет даже близкого представления о тех исторически новых формах тревоги, которые он вызывает своей практикой и объявлениями о сделанных в ней открытиях. В этот момент Фрейд впервые фиксирует, что бессознательное и желание находятся в отношениях взаимоисключения – тезис, который впоследствии будет вдохновлять лакановскую практику. В конечном счете субъект сопротивляется – в том числе на самых глубоких уровнях – не отдельным побуждениям, исходящим от бессознательного, а существованию и действенности самого желания.

Именно поэтому любое в дальнейшем привносимое в анализ внешнее усовершенствование – например, на базе экзистенциальной философии жизни или теории ранней адаптации посредством материнской любви – разрушает аналитическое знание не в силу фрейдовской нетерпимости к любым добавлениям, а вследствие попытки вмешаться в процессы этой новой, создаваемой анализом тревоги – очевидно с целью ее смягчения, утихомиривания. Стремление не столько продолжить, сколько дополнить теорию Фрейда ставит аналитика в ложную позицию проводника свободы, которой на избранной им территории фрейдовского анализа якобы недостает. Однако не специалист нуждается в свободе, который может свое поприще в любой момент беспрепятственно покинуть. Предмет его заботы – приписываемая Фрейду ригидность, недостаток наслаждения, восполняя который аналитик неизбежно истеризуется.

Истеризация эта носит двойственный характер – с одной стороны, движимая желанием расширить, поддержать мысль и практику Фрейда, она вскоре обнаруживает иные цели, связанные с вторжением в анализ истерического дискурса с его собственным желанием. Возможность такого привнесения обусловлена тем, что хотя истерическая структура то и дело разрывает контракт с реальным аналитиком, вместе с тем она упорно стремится в аналитическое предприятие вернуться, чтобы, отбросив формальности, занять место на стороне аналитика.

Этот момент легко пропустить, поскольку не устранимый из анализа остаток врачебной позиции, привнесенный туда Фрейдом в момент начального с ней соперничества, обеспечивает аналитика презумпцией мнимой профессиональной неуязвимости. Сколь бы исторически случайной и фиктивной эта неуязвимость ни была, ее способность поддерживать безмятежность аналитиков простирается гораздо дальше, чем готовы допустить ее противники. Доаналитическое желание Фрейда реинвестируется в анализ, но и единожды приглашенный в него субъект истерического дискурса его не покидает, в свою очередь реинвестируя в него собственное наслаждение.

Примеры лежат практически на поверхности: аналитики каждой новой фрейдовской волны, начиная с первых учеников, были одержимы идеей, что в детище Фрейда чего-то не хватает, что его необходимо дополнить. Ограничение, исходящее со стороны фрейдовского желания в анализе, то и дело прочитывали не только как ригидность аналитической позиции, но и как личную нехватку самого Фрейда. Так, послевоенным аналитическим сообществом, уже основательно подзабывшим дух прежней школы, в какой-то момент стихийно овладела идея, что Фрейду не хватало матери. Таковая была немедленно ему предоставлена, причем в оригинальной форме – в виде переключения аналитической теории на материнский объект. Ключевая особенность этого обратного реинвестирования желания Фрейда из анализа, таким образом, состоит в том, что инструментом реинвестирования выступали сами носители аналитического знания. Их усилиями личность Фрейда получала ретроспективные толкования его собственной личной «травмы», породившей дезадаптацию желания. Так, например, отсутствие в первоначальной фрейдовской теории акцента на материнской роли в развитии ребенка, отражало, как это сформулировал Поль Роазен, «нежелание Фрейда исследовать собственную зависимость от своей сильной, доминантной матери»[20]. Сходные толкования получили и отношения Фрейда с отцом, применительно к инстанции которого аналитическое сообщество избрало тактику комбинирования в собственных интересах фрейдовской «амбивалентности» в направлении этой фигуры и более глубокой неспособности истерических пациенток иметь дело с реальными проявлениями отцовского желания. В результате отец на целые десятилетия просто исчез из аналитической мысли.

Сегодня известно, до какой степени это смещение акцентов изменило направление развития аналитической теории. Прежде всего в ходе реинвестирования истерического желания из теории анализа была стерта фигура самой истерички со всем тем, что после Фрейда делало ее неудобной, чересчур ярко помеченной симптомом. Теперь она возвратилась в анализ обновленным и реабилитированным пациентом, разнообразные душевные и психосоматические страдания которого больше не получали никакой сугубо аналитической интерпретации и расценивались как «естественная реакция дезадаптации» в тяжелых жизненных обстоятельствах. Вместо заложенной Фрейдом стратегии изучения истерического больного, проливающей свет на его неочевидное желание, специалисты теперь предпочитали тревожно и сочувственно вопрошать, как таким пациентам удается справляться с трудностями и на каком этапе их развития им не хватило дружеского участия и поддержки. Такие работы, как «Бессознательное использование своего тела женщиной» Диноры Пайнз[21], живописующие облик аналитической практики на излете фрейдовской эпохи, дает удивительный пример уравнивания специалиста и пациента на одной общей для обоих истерической позиции, где даже аналитическая интерпретация используется лишь для взаимной поддержки желания друг друга.

В результате аналитическая мысль в этот период все сильнее походит на всеобъемлющую рационализацию – поразительный эффект, превзошедший самые пессимистические фрейдовские оценки «будущности нашей теории».

Рационализация эта отражала нарастающую неуверенность специалистов в обращении с фрейдовским наследием, выражавшуюся в характерном защитном страхе каким-то образом «навредить анализу». Подобный страх представляет собой отдаленный отзвук той разрушительности, которую присутствие истерического желания несло для анализа и которая так озадачила Фрейда в Доре. Одним из первых признаков присутствия этого страха в позиции аналитика, в частности, стало чрезвычайное внимание к проблемам контрпереноса. Только ленивый не выразил тогда осуждающего удивления, что в отличие от своих последователей сам Фрейд этой поставленной им однажды проблемой практически не интересовался.

Показательным эпизодом здесь служат прения об инсайте Вильгельма Райха, описанном им еще в «доамериканский период», после которого его практика так причудливо с анализом разошлась. Речь идет о раннем райховском наблюдении за пассивным, слабым и запальчивым анализантом, который посредством постоянных самообвинений и заверений аналитика в своей никчемности смог намеренно тормозить собственный анализ, чтобы восторжествовать над специалистом и показать ему, чего тот со всеми своими умениями стоит.

Реакция на этот инсайт спустя четверть века показывает, в каком направлении с тех пор двигалась не столько аналитическая техника, сколько желание самих аналитиков. Так, наш современник Горацио Этчегоен написал работу, в которой невольно, скорее из благонамеренно просветительских побуждений описал распространение в аналитической среде самой настоящей эпидемии тревоги, связанной с ростом влияния контрпереноса[22]. Этчегоен напоминает, что первым инстанцию контрпереноса интерпретации Райха вменил аналитик Генрих Ракер в 1953 году; прежде о ее возможном влиянии на классические фрейдовские толкования речь никогда не шла. Ракер усмотрел в интерпретации Райха не исполнение его прямых аналитических обязанностей, а малопохвальное стремление восстановить профессиональный авторитет, подорванный неудачным анализом. Примечательно, что Ракер не говорит о прямой ошибке Райха: он выражается более дипломатично, замечая лишь, что без непроанализированного контрпереноса самого аналитика данный инсайт никогда не появился бы на свет. Впрочем, отсюда всего один шаг до неутешительного вывода о ценности этого инсайта – шаг, который современники Ракера не преминули сделать.

Для нас важно то, что с логической точки зрения интерпретация Райха находится в неоднозначном отношении к истине. Наряду с уверенностью в аналитичности собственной интерпретации, он мог быть прав и фактически – в таком случае только в уверенности его и можно упрекнуть. Точно так же Райх, угадав истинное положение дел в области желания мстительного анализанта, мог заблуждаться аналитически, поскольку пришел к истине иными, внеаналитическими путями (на чем Ракер, похоже, и настаивал, хотя ничто, строго говоря, не позволяет заподозрить, будто Райхом руководила досада или задетые чувства). Вместе с тем Райх мог нигде не погрешить против аналитической техники при всей поспешности и заведомой неполноте его интерпретации желания анализирумого. Ракер не упоминает об этих вариантах рассмотрения ситуации, которые могли бы пролить свет на различие между аналитической техникой и актом ее применения. При этом данное различие вполне укладывается в вывод, к которому вскоре приходит Лакан в своем знаменитом определении аналитического акта: «Или наша практика ошибочна, или мы признаем это»[23].

Приведенная обманчиво прозрачная пропозиция не имеет ничего общего с той всепроникающей рефлексией о своих аналитических действиях, которой администраторы аналитического сообщества требуют от специалиста. Лакан нигде не утверждает, что практика каким-то образом меняется к лучшему в результате признания или обличения ее возможной ошибочности. Напротив, речь идет об ее изначальном преломлении желанием аналитика, которое хотя и атрибутировано профессионально, отнюдь не перестает быть желанием со всеми присущими ему двусмысленностями.

Разрешение коллизии состоит в признании того, что понятие контрпереноса, на которое возлагали надежды как на регулятор самокритичности, в действительности ничего не добавляет к ситуации анализа, поскольку в любом случае неспособно заставить усомниться в уместности срабатывания желания аналитика в тот или иной момент. Что контрперенос делает с аналитиком, так это заражает его тревогой, заставляющей задаваться вопросами в духе: «Был ли я в полной мере аналитичен? Сохранил ли я верность принципу реальности? Достаточно ли отстранен я был от всех привходящих мотивов, связанных с восприятием личности анализанта?»

Сомнения, которые порождает эта картезианская по духу бдительность, могут принести анализирующему некоторую пользу, хотя невозможно не заметить того простодушия, с которым они требуют от него исповедального ответа в духе «да, да – нет, нет», исключая описанные выше варианты, порожденные различием содержания аналитической техники и акта ее применения. Важнее всего здесь то, что предлагаемый анализом контрпереноса источник бдительности вступает в противоречие с позицией вмешательства на уровне желания аналитика.

Ставка на контрпереносный контроль позволяет прежде всего обойти, отставить в сторону проблему, нерешенность которой с самого возникновения анализа больше всего вредила его репутации в глазах науки, подчеркивавшей, что к аналитическим интерпретациям неприменима категория фактической истины. Аналитики встречают эти обвинения с равнодушием, едва скрывающим раздражение самой постановкой вопроса, и тем самым пассивно отказываются принять его в поставленном виде. На деле признание подобной неприменимости не составляет для анализа никакой проблемы при условии, что аналитический субъект способен указать на оригинальный источник уверенности, на которую он в своей практике опирается. Интерпретация не нуждается в инстанции истины не потому, что аналитику дозволено вершить любой произвол, а поскольку сама на уровне акта реализует не необходимость быть «достаточно хорошим аналитиком», а тревогу аналитика в отношении речи анализанта. Градус требования со стороны анализанта в какой-то момент достигает той отметки, где желание, лежащее в основании фрейдовской практики, взыскует остановки и смены логических координат посредством фиксации требования. Интерпретация целит не в истину, а в ту точку, где желание пациента совпадает с тревогой в желании аналитика и тем самым обнаруживает себя на сцене анализа.

Таким образом, если отбросить профессиональные рационализации, все претензии к Райху сводились к тому, что его желание, даже если признать его недостаточно взятым под контрпереносный контроль, несомненно принадлежало самому Фрейду, который не преминул бы точно таким же образом поставить происходящее в анализе под вопрос. Райх скандализирует профессиональное сообщество не подчинением аналитической техники своим собственным «непроработанным побуждениям», а тем, что за его жестом слишком неприкрыто угадывается желание основателя анализа. В этом смысле масштабная кампания контрпереноса служила исключительно тому, чтобы скрыть, а впоследствии преодолеть зависимость от фрейдовского желания, для чего понадобился весь психологический балласт индивидуальных интересов и личных аффектов аналитика.

Принято считать, что лакановское вмешательство позволило аналитикам, объединившимся вокруг его учения, полностью избавиться от подобной психологической постановки вопроса. В то же время многолетние усилия лакановских комментаторов не только не способствовали ее искоренению, но лишь укрепили ее. Нарастающая путаница вокруг понятия «желания аналитика» в конечном счете приводит к тому, что сквозь новую лакановскую терминологию проступает старая культура дрессировки специалиста. К аналитику вновь предъявляют требование следить за собой, которое теперь звучит как призыв «оставаться на позициях желания аналитика». Контраст между созданной лакановским анализом изощренной теоретической культурой и наивной буквальностью подобных требований указывает на наличие в обновленной аналитической практике бреши, пустой полости, вокруг которой она замыкается.

Напротив, неопределенность ситуации с желанием аналитика исключает позицию, которую можно было бы раз навсегда обозначить и занять посредством соблюдения аналитической техники. Большинство аналитиков справляются с этим самостоятельно, пользуясь множеством неаналитических жестов, что подтверждают отчетные материалы супервизируемых случаев, доклады, журнальные статьи, авторы которых предстают в своей речи субъектами не столько следующими аналитическому желанию, сколько исполняющими требование. Неслучайно сами материалы практики предоставляются специалистами в ответ на требование в той или иной форме отчитаться, что именно было сделано в анализе за истекший период. Такого рода вмешательства со стороны инстанции требования в анализе случаются гораздо чаще, чем принято считать. Даже действия специалиста внутри анализа, включая интерпретацию, нередко продиктованы не работой тревоги, а ощущаемой аналитиком настоятельной необходимостью произвести определенную работу, заполнить затянувшуюся паузу, поддержать нестойкое намерение анализируемого оставаться в анализе. Если эти обстоятельства не вызывают в среде клиницистов широкого беспокойства, то объяснить это можно лишь тем, что они безразличны для анализа как такового – обычно они практикуются не вместо него, а наряду с ним.

Все характерные колебания насчет позиции аналитика связаны, таким образом, с непризнанием аналитической средой (независимо от того, к какой фигуре она себя возводит) того факта, что желание аналитика представляет собой дериват желания Фрейда и только им и поддерживается. Размещение фрейдовского желания в центре не означает, что анализ возводится к истоку случайной субъективности. С игрой самолюбия или личными счетами инстанция желания не имеет ничего общего – лишь недостаточно ясное понимание этого, в том числе на теоретическом уровне, заставляет специалистов преувеличивать опасность примешивания к анализу личных идиосинкразий и предпочтений.

Вера в наличие постоянной угрозы анализу со стороны самого аналитика рождается из непонимания исходных фрейдовских установок, защищающих анализ не столько от внеаналитических воздействий, сколько от последствий чрезмерной увлеченности самим анализом. Никаких следов хрупкости аналитической позиции во фрейдовских описаниях нет, она возникла впоследствии, когда аналитический процесс стал казаться чем-то вроде тончайшего прибора, способного сбиться или пострадать от любого вмешательства. Напротив, характер и темп, которые Фрейд изначально анализу сообщил, ясно показывали, что последний если и нуждался в защите, то лишь от собственной силы, от мощности, которую он способен набрать, окажись аналитик недостаточно искусным в его сдерживании. Ипохондрическое представление о желании аналитика, с которого необходимо сдувать пылинки и держать в стороне от внеаналитических соблазнов, сложилось гораздо позднее.

С того момента как анализ приобрел, в лакановских терминах, университетский характер, дискурс университета формирует и поддерживает специфический защитный рефлекс, импульс, направленный от аналитика к анализу, а не наоборот. Тем самым на аналитика возлагается совершенно несвойственная ему задача – не беречься от анализа, если воспользоваться фрейдовским образом Прометея, не приручать его как пламя пожара, а, напротив, охранять, поддерживать как огонь, готовый погаснуть от малейшего дуновения. Даже после Лакана подобное представление не претерпело серьезных изменений. Стилистика Брюса Финка, одного из центральных представителей клиники, которая напрямую восходит к Лакану, насыщена модальными глаголами долженствования при описании «обязанностей аналитика» по отношению к своему желанию и представляет собой обновленное выражение прежней установки.

Налет реакции, привносимой в аналитическую мысль подобной риторикой, создает благоприятную почву для внутриклинических парадоксов, которые условно можно разделить на две группы. Первая относится к философии практики, которая развивается в лоне аналитической деятельности и под прикрытием «защиты анализа» возвращает в него понятия самоконтроля, рефлексии, осознанного следования за определенной этикой и прочие добродетели. Философия всегда относила их к так называемым душевным способностям, тогда как аналитическая мысль изначально стремилась именно эти категории и связанный с ними философский аппарат преодолеть. Их реабилитация превращает желание аналитика в психологию аналитической деятельности – вполне типичная подмена для университетского дискурса. Вторая группа последствий была обязана истерическому реинвестированию анализа, которое происходило параллельно с подключением истерического желания к обслуживанию масштабного социального движения. Характерный для дискурса истерички энтузиазм нашел удачное применение в послевоенной идеологии расширения возможностей, которая провозглашала борьбу с посредственностью, социальное просвещение, участие в массовых движениях против насилия в пользу разнообразных угнетенных групп. Истерический субъект находит в подобных инициативах утешение не потому, что, как нередко подозревают, с их помощью может добиться удовлетворения своего желания быть замеченным. Напротив, он искренне полагает эти инициативы благотворными и достойными разнообразных жертв с его стороны, включая жертву собственной безвестности. Все это не отменяет того, что подобные предприятия замещают предмет истерического желания и что выдвигать в них то или иное требование к сообществу он может только во имя того наслаждения, которое, с его точки зрения, оказалось упущено носителем мужской генитальности.

В таком контексте невозможно не оценить пикантность того особого дара, который истерическое желание, оказавшееся на территории анализа, преподносит своим носителям. Дар этот выступает под именем «эмпатии» – термин, возникновение которого в анализе поощряет аналитиков поначалу робко, но со все большим энтузиазмом рассуждать о важности сопереживания анализанту, необходимости удерживать в центре внимания его чувства и ставить себя на его место.

Разумеется, ни одна из этих мер не находит в дискурсе аналитика ни малейшего отголоска. Неслучайно, как замечает Этчегоен, современная ставка на эмпатию в анализе имеет мало общего с аналогичным означающим, которым в своих классических текстах оперировал, к примеру, Шандор Ференци[24].

С чисто теоретической точки зрения озабоченность аналитика недостатком эмпатии укореняется в аналитической теории именно тогда, когда в ней не хватает процедур осмысления переноса, поскольку никакой иной инстанции для обсуждения различных вызванных анализом душевных состояний, кроме переноса, в самом анализе нет. Беспокойство аналитика на этот счет прямо свидетельствует не только об утрате им понимания смысла происходящего в анализе, но и о некоторых предшествовавших этому тревожных догадках о том, что именно должно было вызывать перенос в практике, наследующей фрейдовскому желанию. Постоянно работая с переносом, посвящая ему массу времени, рассуждая о нем в терминах любви или знания, аналитическая мысль обходит стороной основной пункт, который вызывает его к жизни и находится непосредственно в желании аналитика.

Подобному умолчанию способствует повсеместное представление о том, что в переносе задействовано почти исключительно желание анализанта, тогда как от аналитика требуется просто оказаться на высоте, на которую ему даже не приходится подниматься, а все, что от него требуется – лишь не уронить себя. Тем самым вопрос о том, какое желание стоит за переносом со стороны его объекта, просто не ставится.

Напротив, наталкиваясь на эти вопросы, обсуждение обычно соскальзывает на те искушения, с которыми аналитик якобы может в переносе столкнуться. Если для Фрейда эта тема представала в любовном аспекте, который был частично рассмотрен выше как его собственная защита против иного, более тонкого возбуждения, вызванного требованием истерички, то послевоенный анализ избирает иной ракурс, связанный с властью. Разделяемая аналитическим сообществом середины века мысль о том, что аналитик пользуется властью, скорее всего удивила бы Фрейда, знавшего о силе сопротивления и приводившего в пример субъектов, чья невосприимчивость к анализу была прямо пропорциональна их общей внушаемости – качества, которые, если верить теоретикам массовой психологии, как раз должны располагать к подчинению власти специалиста.

С этого момента аналитиков учат избегать в анализе не любви, а скорее профессионального самолюбия. Аналитику следует гнать от себя мысль о своем превосходстве, связанном с властью и знанием, что резко контрастирует не только с фрейдовским побуждением активнее знакомить анализанта с основами анализа, но и с более отчетливым указанием, что никакого преимущества собственное знание аналитику не дает. Расставленные Фрейдом в теории бессознательного акценты исключают саму возможность господства аналитика, так что все предостережения на этот счет являются заведомо внеаналитическими.

Однако они не полностью лишены смысла, поскольку призваны не допустить мысли о том, что центр происходящего в переносе находится на стороне аналитика, а его роль под напором переноса якобы сводится лишь к подбору адекватного ответа и умеренности в оценке своих аналитических способностей. Перенос действительно исходит от анализанта, но не является автоматическим – вера в то, что он распускается подобно бутону, достаточно субъекту прийти в анализ, по-видимому несостоятельна. Многие практики, впрочем, на это и не полагаются: чутье подсказывает им, что далеко не всякую естественную робость в сочетании с заинтересованностью, которую субъект в начале анализа испытывает, можно считать предпосылкой переноса. Субъект вступает в перенос лишь тогда, когда привычная ему возможность получить наслаждение в речи оказывается под вопросом. Другими словами, он должен столкнуться со стороны аналитика с чем-то, что воспримет как прерывание, то есть не с чем иным, как с активным, пусть даже до времени себя не выказывающим, желанием аналитика.

Прерывание, столкновение желания аналитика с желанием анализанта – самый тревожный пункт для всей истории психоаналитического метода. Недаром отдельные течения практически полностью от него отказываются, как это случилось, например, с Карлом Роджерсом, который воспринял инстанцию прерывания настолько буквально, что выстроил на отказе от него целую клинику, в которой терапевт отвергает «авторитарную позицию», чем лишь дополнительно усугубляет путаницу между проявлениями власти и желания. Но даже когда аналитик не настолько суров к себе и пользуется прерыванием в его исходном фрейдовском значении, он не перестает оправдываться и убеждать себя и окружающих, что придерживается строгих рамок метода и в конечном счете действует в интересах анализа и обеих его сторон. Достаточно поскрести любое аналитическое направление, возводящее себя к Фрейду, и увидеть, какие собственные способы в нем разработаны, чтобы уйти от этого безжалостного прерывания. Даже лакановские последователи, прямо называющие этот акт по имени – coupure, то и дело ссылаются на него как на довольно вегетарианский процесс, отсылающий не столько к срабатыванию тревоги аналитика, сколько к его способности привнести в анализ определенную структуру.

Здесь обнаруживается общая слабость аналитической позиции, ее неспособность признать собственный основополагающий, отправной момент. Характер деятельности, лежащей у исторических истоков анализа, показывает, что Фрейдом руководило не просто техническое намерение, укладывающееся в требование соблюдать абстиненцию, но именно желание отклонять процессы определенного типа, демонстрировать отказ. Это отклонение важно не ограничивать ситуацией узко аналитической, в которой фрейдовский жест останется просто непонятным; его размах, даже если судить только по фрейдовским текстам, гораздо шире. Убеждение, будто желание отказывать было продиктовано сугубо профессиональными мотивами, является профессиональным же мифом, унаследованным аналитиками и дополнительно усиливающим невротизацию их деятельности, поскольку в ходе обучения – особенно если аналитическая подготовка смешивается в нем с другими, внеаналитическими, направлениями – никто не раскрывает им секрета желания аналитика как желания субъекта, занимающего аналитическую позицию в силу особого рода непримиримости. По этой причине многие вынуждены или довольствоваться искусственной дистанцией с анализантом, достигаемой исключительно средствами сеттинга, за который в таких случаях цепляются как за соломинку, или испытывать чувство вины, когда тактическая необходимость отклонения совпадает с собственным побуждением аналитика причинить анализанту то, что в перевернутом с ног на голову мире психологии называют «дозированной фрустрацией».

Десятилетиями сохраняющаяся неопределенность в этом вопросе обрекает аналитика систематически обманываться относительно характера своей деятельности. Он подвергает мягкой цензуре инвестиции наслаждения со стороны истеризованного анализанта либо прочитывает их как упрек. Иными словами, истерическое наслаждение в анализе потенциально всегда может загнать аналитика в ту самую генитальную позицию, из которой анализ призван выпутаться – в положение субъекта, который наслаждением истерички либо оскорбительно и демонстративно пренебрегает, либо рассматривает его как признак ее десубъективации. Малейшее подозрение аналитика, что он в какой-либо из этих позиций может находиться, немедленно истеризует его самого, заставляя думать, что он нарушил неписанные, но строгие законы профессионализма и должен принести соответствующую компенсацию.

Вместе с тем ситуация в анализе, оплодотворенном фрейдовским желанием, изначально противоположна: истеричка выступает производителем речи, и в этом отношении ее субъектность бесспорна. Однако речь эта служит проводником наслаждения, которое восстает против сексуальной реализации. С точки зрения Фрейда, истеричка пытается совершить нечто недопустимое, обойти то, что он считает непреложным законом: достижение сексуального удовлетворения исключительно посредством частичных влечений. Истеричка нарушает закон, наслаждаясь образом, который никому вплоть до Лакана предметно описать не удавалось. Не злоупотребляя генитальной позицией и не принуждая истеричку наслаждаться нормативным образом, Фрейд тем не менее реагирует на ее наслаждение тревогой. И если ее срабатывание смогло увенчаться созданием высокоорганизованного клинического метода, то именно потому, что Фрейд, как указывает Лакан, с самого начала находился на уровне не психологии субъекта, а его речи. Благодаря этому анализ оказался способен уловить нечто для говорящего субъекта универсальное, минующее как потребность истерички в обобществлении своего наслаждения, так и ее программные требования, адресованные мужчинам.

Затруднения всех последующих аналитиков объяснялись, таким образом, невозможностью воспринять фрейдовский метод, обремененный сырым, необработанным желанием. Вместо успокоительного для всех вывода о полном преображении начального желания Фрейда в желании аналитика, о его переводе на полностью нейтральную клиническую основу, приходится признать незавершенность процесса его сублимации. Если анализ следует по фрейдовским стопам, в нем всегда сохраняется нечто, что Лакан обозначает как принципиально несублимируемое.

От анализа этот несублимированный элемент неотделим – более того, именно он, а не достижения в деле лечения, позволил Фрейду сделать революционное открытие, что за неврозом лежит не повреждение условно нормальной психической деятельности, а именно желание. Заявления истерички вкупе с ее симптоматикой Фрейд рассматривает как заходы к наслаждению, несовместимые с желанием, которым они продиктованы. Видеть в самом аналитике объект этих заходов – мифология особого рода, которой Фрейд придерживался вовсе не из маскулинной гордыни. Случай Доры убедил его в стратегической необходимости заманить, заведомо обезоружить истерического субъекта, побудить его сопротивляться, защищая наслаждение, которое он преподносит другому и которое Фрейд вменяет анализанту как его собственное, а не претендовать на статус альтернативного аналитика, нападающего на анализ и его конституирующие допущения. Связано это с тем, что замысел истерички может восторжествовать не раньше, чем будет преодолена интеллектуальная и клиническая перспектива Фрейда, которую создает для выслушивания анализантки, но которая не поддерживает ее утопии.

Речь, разумеется, не идет о том, что Фрейд, который закрепляет это наслаждение за истериком лишь затем, чтобы впоследствии его прервать, руководствуется какими-то насильственными побуждениями. Однако, отбросив профессиональное ханжество, нельзя не признать, что некое насилие в анализе Фрейд производит самим присутствием желания аналитика – факт, принять который постфрейдов скому сообществу оказалось труднее, чем, например, приписать аналитику психическую возможность более-менее прямой агрессии в контрпереносе.

Реальность насилия, каким бы тонким оно ни было, тем не менее прекрасно ощущается в аналитическом сообществе и порождает характерные недомолвки и эвфемизмы, когда речь заходит о желании аналитика, которому приписывают способность удерживать дистанцию – например, воздерживаться от помощи внеаналитическими средствами. Однако на уровне желания Фрейда введение дистанции и отказ в удовлетворении потребности предстают не профессиональной благоприобретенной способностью, а следствием практики, устроенной по образцу его желания. Тем самым характер пресловутой абстиненции, суровую необходимость которой Фрейд отстаивал, оказывается двойственным. То же касается и чуждой сознанию анализанта интерпретации, которую оправдывают поисками аналитической истины, но которая далеко не случайно складывается как метод именно в процессе работы Фрейда с истерическим желанием, вступающим в столкновение с желанием аналитика.

Сколь бы разрушительны для утопии чистого и независимого желания аналитика эти обстоятельства ни были, необходимо признать, что желание, лежащее у истоков этого столкновения, воспроизводится заново в каждом анализе, будучи отделимым от нейтральной психоаналитической техники лишь ретроспективно. При всей естественности побуждения от подобной двусмысленности отделаться – именно она делает анализ практикой, стоящей особняком от прочих психотерапевтических вмешательств. Пресловутое «присутствие аналитика» (présence du psychanalyste) в анализе, на нетривиальность которого обратил внимание Лакан, восходит к неустранимому остатку фрейдовского желания, которое использует это присутствие, чтобы реализовать желание отказывать, впоследствии преображенное в инструменте аналитической тревоги. Неслучайно именно на утверждение ценности «присутствия» в дальнейшем были направлены основные усилия психоаналитиков, озабоченных респектабилизацией фрейдовской практики любой ценой. Результатом этих усилий стало сведе́ние присутствия к доброжелательной встрече аналитика с измученной душой, забредшей в анализ в поисках утешения, наряду с полным забвением причин появления невротика в анализе и желания аналитика, которое за этим появлением стоит.

Часть II

Глава 6

Расщепление аналитической практики после Фрейда

Последовавшая за смертью Фрейда эпоха стала временем стабилизации анализа. Ее результаты после Лакана принято воспринимать критически, подчеркивая, что континентальные специалисты этого периода преимущественно топтались на небольшом пятачке фрейдовской второй топики и позднейших разработок в областях, глубоко погружаться в которые считали необязательным, поскольку их данные выглядели слишком разрозненными.

Именно в это время утрачивается понимание ведущей роли желания в структуре субъекта и на авансцену выходят второстепенные для Фрейда аналитические понятия, наподобие «эго» или «контрперенос». Однако сбрасывать этот период со счетов за отсутствием значимых теоретических достижений – означает не замечать его ценности в ином отношении. Солидарность с критической позицией Лакана и суровостью его оценки тогдашнего состояния анализа не должна помешать увидеть в этом одно из следствий созданной Фрейдом ситуации: сложившаяся система вовсе не была случайной помехой фрейдовскому вектору движения. Напротив, в среде специалистов в этот период зрело активное сопротивление фрейдовскому вкладу, своеобразная реакция на его неустранимость, для которой, как полагали специалисты, уже не было никаких оснований. Подобно некоторым первым соратникам Фрейда, рисковавшим вызвать его недовольство их собственными, видоизмененными версиями анализа, которые в конечном счете и были им отвергнуты, последующие поколения аналитиков также стремились избежать стигматизации фрейдовским желанием и искали способы освободить знание аналитика от нагрузки объектного влечения, которую оно с собой несло. Для специалистов, рассматривавших анализ в качестве лишь одной из респектабельных точек входа в клинику, огромным разочарованием было узнать, что анализ нельзя превратить в нечто полностью независимое и достаточно пластичное, чтобы стать полем профессиональной кооперации психологов самых разных школ.

Попытки преодолеть это положение специфически повлияли на состояние клиники и породили необычные эффекты. Описанные Фрейдом психические образования, обнаруживаемые им в бессознательном субъекта в ходе анализа, начали проступать в покинутом своим основателем профессиональном сообществе.

Примером может служить судьба позднего фрейдовского концепта «расщепление» (Spaltung), или «расщепление Я» (Ichspaltung). Его траектория нетривиальна, поскольку поначалу применявшийся Фрейдом достаточно узко концепт к концу жизни своего создателя несколькими решительными рывками достигает широчайшего распространения. Никто из аналитиков не придал этому никакого значения, что выразилось в быстром присвоении и тривиализации термина. Так, в классической работе Рихарда Штербы «Судьба сферы Я в терапевтическом методе» Ichspaltung становится наименованием для наиболее общих проявлений бессознательной жизни:

Мы знаем, что расщепление в области Я далеко не редкость. Сфера Я использует расщепления, чтобы избегать невыносимых столкновений внутри самой себя. Такого рода расщеплением является double conscience (раздвоение сознания), когда левая рука не знает того, что творит правая. Целый ряд ошибочных действий (промахов) имеют характер double conscience, не до конца завершенные формы которых мы повсеместно встречаем в жизни[25].

Приведенный отрывок парадоксален – лишь едва приблизившись к тому масштабу, которого проект Spaltung достигает у позднего Фрейда, описание немедленно возвращает его на уровень исходной банальности. Если бы речь шла о вещах общеизвестных, подобных тем, что Фрейд в самом начале своего пути характеризовал как проявления бессознательного «в обыденной жизни» (im Alltag), то ни малейшей нужды в новом термине бы не возникало. Однако он понадобился Фрейду, чтобы обозначить нечто для его проекта неочевидное, требующее выхода на иной уровень. И в отличие от прочих открытий, так или иначе нашедших развитие в трудах последующих аналитиков, теория Spaltung умирает вместе со своим создателем в момент, когда почти готова переродиться в то, чему лишь Лакан впоследствии смог дать сдержанную и частичную огласку.

Отчасти Штербу извиняет преждевременность выхода его работы – за четыре года до публикации Фрейдом короткого, но исполненного причудливых парадоксов текста, в котором Spaltung получает освещение под несколько иным углом. Но даже это оправдание не снимает вопроса об авторской глухоте к общему тону фрейдовской дидактики, оформившейся задолго до прямого обращения Фрейда к вопросу расщепления. Попытки сблизить его с феноменом «двойной связи», double bind, которые впоследствии с удовольствием предпринимали аналитики и психологи неаналитических школ, указывают не только на слепоту наиболее сознательных фрейдовских специалистов – если допустить у них существование какого-то подобия «теоретического эго», – но и на внутреннюю коррупцию фрейдистского дискурса.

Вместо того чтобы двигаться вслед за Фрейдом, объявившим расщепление одним из самых глубоких по своим последствиям процессов, реальность которого еще не нашла признания в анализе, Штерба с последующими аналитиками делает нечто совершенно противоположное. Прежде всего он намеревается извлечь из Spaltung выгоду, подчинив его так называемым «процессам Я» анализанта, которые, по мнению Штербы, способны выступить на стороне аналитика и содействовать тем самым продвижению в анализе:

Способность Я к расщеплению предоставляет аналитику возможность посредством интерпретаций и вопреки мощному сопротивлению влечения и вытеснения контактировать с Я, преодолевая посредством одной из частей Я сопротивление ‹…›. Терапевтическое расщепление Я необходимо для того, чтобы у аналитика была возможность привлечь, завоевать… часть Я и противопоставить частям Я, оккупированным в переносе влечением и защитой[26].

Представление о расщеплении как основе для психоаналитической оккупации, сговора «зрелой личности аналитика» со «здравой частью субъекта» позволило проигнорировать предупреждения позднего Фрейда о Spaltung как силе, едва ли подвластной влиянию Я. Однако такой маневр не решал всех проблем. Оставалось совершенно неясным, с какой стати анализанту всем этим заниматься, в чем его выгода и почему под воздействием анализа он непременно обратится к своей «здравой части». Вопросы эти были порождены отнюдь не недобросовестностью или невнимательностью аналитиков, но отсутствием у самого Фрейда ответов при обсуждении власти анализа над субъектом.

Все существенно упростилось после открыто провозглашенной Уильямом Хоффером в 1950 году необходимости осуществлять терапию через идентификацию с функциями аналитика, вопреки возражениям со стороны тех, кто хорошо помнил слова Фрейда из «Jenseites des Lustprinzip» о «дружественном влиянии на пациента» (durch menschliche Beeinflussung). В оригинале речь шла о влиянии исключительно гуманном в устаревшем сегодня понимании этого слова как дружелюбной снисходительности к человеческой слабости.

Выбор этого выражения Фрейдом свидетельствовал о том, что он мог позволить себе игнорировать поставленный позднее вопрос об «индивидуальной личности». Речь у него идет не о слабости конкретного субъекта, но о том, что делает крайне неудобным бременем человеческую долю как таковую. В формулировке Фрейда это пробуждает у аналитика дружественное сочувствие, однако не только он сам не обязан сближаться и глубоко вникать во все без исключения душевные нужды пациента, но и от последнего не вправе требовать принятия на себя той части аналитической работы, которая вынудит его поступиться своей законной позицией в анализе.

Именно Фрейд был тем, кто прекрасно знал, как далеко простирается желание пациента занять некоторое место в жизни аналитика. Недаром Фрейду принадлежат наблюдения за пациентами, которые в своем фантазме, подкрепленном ситуацией анализа, начинают мнить себя аналитику сватом и братом. Но замечает он и то, что инициатива во всех подобных эпизодах принадлежит именно анализируемому и не выходит за пределы той фантазматической структуры, в которую его желание было вписано еще до прихода в анализ. Даже в самых смелых фантазиях анализанта между ним и аналитиком пролегает непреодолимая граница. Сама возможность вовлечь анализируемого субъекта в процесс насколько, чтобы вменить ему в обязанность идентификацию с аналитической инстанцией или ее частями, показывает, до какой степени после смерти Фрейда эта граница была нарушена.

Это нарушение остается практически незамеченным, поскольку исчезнув, граница немедленно восстанавливается в другом месте. Теперь аналитик и анализант предположительно находятся на одной стороне с «сохранными» частями Я, тогда как симптом, невротическое нарушение, занимают место чего-то отчужденного. Там, где аналитику мерещится возможность проработки вытесненного в рамках нового союза с Я анализанта, анализ производит вытеснение нового порядка.

Эту новую ситуацию Лакан характеризует следующим образом:

…мы не можем при этом упустить из виду и другой вопрос – вопрос о целях анализа. Занятые в этом отношении позиции являются настолько показательными и поучительными, что мне хотелось бы, как раз на этом этапе, обратиться к посвященной проблеме целей аналитического пользования статье «On the Theory of Psychoanalytic Treatment», автор которой, некто Сас (Szasz), защищает точку зрения, согласно которой цели анализа предопределены его правилами и окончание любого анализа, дидактического в том числе, следует понимать не иначе, как усвоение пациентом научной точки зрения на собственное поведение[27].

Упомянутый Лаканом Томас Сас являл собой пример специалиста, чей либерализм в политических вопросах сочетался с назидательным консерватизмом в вопросах профессиональных. Впоследствии им был выпущен ряд работ на эту же тему, среди которых фигурирует, в частности, статья под показательным названием «Психоаналитическое лечение как обучение»[28].

Кажущийся сейчас чем-то почти экзотическим, еще полвека назад такой взгляд выглядел вполне допустимым. И поныне трудно найти убедительную причину, по которой субъект не может рассматривать анализ как своего рода школу, приучающую вставать на более научную точку зрения относительно функционирования своей психики. Даже специалисты, не чуждые лакановскому подходу и слышавшие, что анализ не ориентируется на подобные цели, как не приспособлен он и для целей лечения, зачастую просто принимают на веру эти «новые правила», подчиняясь здесь не до конца им понятному, но безоговорочному заявлению «да будет так».

Объяснить эту позицию можно, показав, в чем именно наука с анализом несовместима. Лакановская среда, часто сталкивающаяся с обидными нападками на анализ со стороны ученых и выработавшая в связи с этим тактику превентивного нападения, упирает на то, что наука лжет, поскольку систематически обманывается насчет своей независимой роли в производстве знания.

Вместе с тем хорошо известно, что сам Фрейд подобного рессентимента к науке не питал. В его системе координат анализу мешает стать наукой вовсе не социальный идиотизм последней, понимаемый в древнегреческом духе как неспособность меняться вслед за прихотливой общественной конъюнктурой. Не идет у Фрейда речь и об этическом предательстве аналитического дела, за которое лакановское сообщество клеймит сегодня любой уклон в сторону научной психологии. Относительно науки Фрейд сохраняет нейтралитет, указывая лишь на чисто техническую невозможность примирения целей. Отказ анализа от идеи научности имеет отношение не к этике, а к внутренней логике, в которой функционирует аналитическая практика и которая характеризуется тем, что можно было бы назвать синхронией тревоги. Если анализ имеет место, то в отличие от науки он воздействует на исследователя точно так же, как и на анализанта, чье бессознательное служит ему материалом. Идея научности анализа извращает логический порядок заложенной Фрейдом практики, актуализируемый лишь в момент синхронизации всех ее эффектов, в результате чего источник тревоги оказывается общим для всех ее сторон.

Отвергнув эту синхронию, последующие поколения специалистов вынуждены были вместо нее воздвигнуть вокруг аналитика целые леса душевных движений и переживаний, сведенных впоследствии исключительно к личности анализанта. В отличие от фрейдовской конструкции переноса, которая вменяла анализируемому чрезмерное увлечение личностью аналитика, постфрейдовская практика делает обратное допущение о том, что обмануться насчет другого и переоценить его значимость способен сам аналитик.

К моменту этого смещения акцентов возникает синхрония совершенно иного рода, сконцентрированная на всеобщем идеале осознанности психических процессов, к которому участники анализа должны стремиться, причем аналитик предположительно уже достиг этого идеала и лишь искушение контрпереноса может омрачить его блистательный триумф. Но и этот риск он обращает в свою пользу, приписывая собственную бдительность соответствию клинической практики принципам пресловутой научной верифицируемости.

Описанное отступление нельзя объяснить простой регрессией анализа к врачебной позиции, послужившей Фрейду отправной точкой, с которой он впоследствии уходит. Предельно жесткое требование Лакана эту позицию раз и навсегда покинуть потому не принесло желаемого отрезвления, что его адресат был занят вовсе не лечением, хотя и создавал такое впечатление. Это может поначалу показаться парадоксальным, но именно прикровенный отказ от лечения, сменившийся в 1940–1960-е годы ставкой на образование и доращивание анализанта, довершил процесс расщепления субъекта аналитической практики. Самим аналитикам, особенно тем из них, кто, как Сас, не собирался отказываться от жесткой связи анализа с институциональной психиатрией, было бы удобно свести его к лечению. Тем самым они продемонстрировали бы, что смиренно покидают территорию, на которой желание Фрейда весьма основательно, хотя и поспешно, расположилось, и возвращают науке то, в чем, по общему мнению, Фрейд ей задолжал. Однако отказываться анализ ни от чего не собирался. Упорство, с которым аналитики продолжают самостоятельно развивать свое поприще под именем Фрейда, увенчалось множеством инноваций, позволяющих докладчикам разнообразных слетов и конференций рапортовать о «самом масштабном развитии» психоанализа со времен Фрейда, что звучало бы вполне органично в рамках любой научной дисциплины, но применительно к анализу выглядит абсурдно.

Впрочем, происходящее в этот период свидетельствовало не о развитии, а о преобразовании дискурса, в лоне которого функционирует аналитик. Последний выступает теперь уже не столько учредителем аналитического процесса, сколько носителем истории трансформации своего собственного желания.

Прояснить это можно на примере. Чего в целом хочет аналитик периода после Второй мировой войны? Его желание прочесть нетрудно: он хочет коммуникации. Ценность для него приобретает общение как таковое, что пробуждает в нем двойственные чувства: опасаясь потерять в аналитичности своей практики, он готов взять это общение под контроль, сделав его предметом анализа ad hoc. Чрезвычайно характерной иллюстрацией этой перемены служит заявление Диноры Пайнз, разделявшей типичные настроения послевоенного аналитического сообщества:

Мой личный опыт отслеживания своего аффективного ответа на материал моих пациентов и супервизорская работа с кандидатами в аналитики привели меня к убеждению, что мы должны также осознавать тонкие различия в самом аффективном ответе, то есть отличать нашу идентификацию с пациенткой от эмпатии (сочувствия) ей, а также осознавать, что мы проецируем на пациентку, а что пациентка проецирует на аналитика. Это очень тонкая, очень сложная задача! Задача супервизорства, как я ее понимаю, – помочь будущему специалисту научиться видеть свой собственный вклад в терапевтическое взаимодействие, возникающий в результате переноса на аналитика чувств пациентки[29].

Пайнз не без лукавства описывает процедуру как задачу, требующую для своего исполнения профессионального мужества, едва ли не жертвы со стороны специалиста, в чем несомненно обнаруживается соблазн. После длительной абстиненции, к которой обязывал дух фрейдовского профессионализма, внушавший многим диссидентам от анализа уныние и ощущение скованности, аналитику вдруг позволено было непосредственно проявлять то, что в современной культуре, выражающей себя в рядовой литературной продукции, воспринимается как «живое движение души». Лакан показывает, как соблазн коммуникации шаг за шагом рационализируется в аналитической практике, сначала возводимый в статус экспериментального творчества, а после превращающийся в часть метода:

Перед нами женщина, которая обращается к аналитику, так как совершает действия, которые обычно характеризуются как клептомания… Довольно долгое время ее буквально осаждают актуальными интерпретациями переноса… Ни одна из этих интерпретаций, при всей их разработанности и тщательности, защиту субъекта ни в коей степени не затрагивает…

Анализ не трогался с места, говорит аналитик, пока однажды пациентка не явилась вся заплаканная, узнав перед этим о смерти – в стране, которую она со своими родителями давно оставила, в тогдашней нацистской Германии – женщины, которая была одним из людей, окружавших ее в детстве, подругой ее родителей, с которой, однако, у нее были отношения совершенно иные, нежели с родителями. Ей никогда еще не случалось скорбеть об умершем столь глубоко.

Как реагирует на эту необъяснимо несдержанную реакцию наш аналитик? Как всегда – она ее интерпретирует. Более того, интерпретации она предлагает разные… Но все напрасно. Сдвиги начинаются лишь тогда, когда аналитик честно признается, что она в растерянности и что ей больно видеть страдания пациентки. Отсюда она тут же делает вывод, что именно позитивная, реальная, живая отзывчивость способна стать для анализа движущей силой[30].

Необычную чувствительность, повально охватившую аналитиков, можно объяснить не только изменениями теоретической повестки, которая при всей консервативности анализа всегда подвержена господствующей в каждый отдельно взятый момент моде – например, на поддержку Эго, на акцентуации характера или на внеэдипальных пациентов. Предмет здесь, по существу, не имеет значения и даже до известной степени случаен. Выказываемая сообществом готовность заново и целиком перестроить аналитическое здание под эгидой определенного понятия или концепта представляет собой не что иное, как acting out, отреагирование в форме деятельного беспокойства и поиска предмета.

Подтверждение тому – отмеченная Лаканом практически полная утрата деятельностью аналитиков в рассматриваемый период перспективы дальнейшего развития на базе фрейдовских понятий и идей. Постепенное забвение аналитическим сообществом условий возникновения этих понятий – факт вполне объяснимый. Необъяснимой остается избирательность этого процесса, выражающаяся в безжалостном разрыве одних важнейших линий фрейдовской мысли и адаптацией под свои нужды других. Сам Фрейд замечал по этому поводу, что не имеет ни малейшего представления о причинах происходящего и может объяснить его лишь игрой случая, значение которой от него скрыто.

Характерно, что на уровне желания аналитика анализ утрачивает не столько составляющие предмета своего исследования, сколько первоначальный объект. Речь идет именно об объекте в психоаналитическом смысле – послевоенный аналитик не просто сбивается с заданных Фрейдом теоретических координат, но и непосредственно утрачивает в аналитическом желании то, что воодушевляло Фрейда либидинально. Эта утрата не может быть зарегистрирована в академическом регистре, поскольку с самого начала принимает пикантный облик истерической субъектности, чьи построенные на лжи отношения с собственным желанием, наряду с контрастирующей откровенностью, на другом уровне так сильно взбудоражили Фрейда.

Можно сколько угодно рассуждать о границах сугубо профессионального интереса, но факт останется фактом: никакой иной подход к истеричке, кроме случайно найденного Фрейдом, не дает сходной картины. Привычный для профессионального взгляда эротизм анализа, сопрягающий аналитика и истеричку как своего рода идеальных партнеров, лишь заслоняет оригинальность причин фрейдовского аналитического энтузиазма, а равно его в эволюцию в желании Фрейда, позволившую ему состояться в качестве желания аналитического. От характерного для мужской генитальной позиции иронического оттенка в отношении истерической неуступчивости, которая в этой перспективе предстает ханжеством под прикрытием морального требования, позиция Фрейда преобразуется в намерение разоблачить ханжество совершенно иного типа: сокрытие истеричкой своего желания под кристально искренней речью, требующей блага для всех малых и угнетаемых.

Здесь и находит свое выражение то, что Фрейд называет симптомом. Неоднократно замечалось, что термин этот прикрепляет анализ к дискурсу медикализма. На деле условия, в которых Фрейд вводит понятие симптома, показывают, что сам он воспринимает его как ловушку, призванную поставить истеричку перед вполне реальными последствиями ее ханжества. В психоаналитическом проекте симптом предстает, таким образом, не объективным продуктом «внутрипсихического конфликта», а именем, помечающим реальность объекта фрейдовского влечения в анализе – производимое истеричкой наслаждение в речи, которое Фрейд берет в осаду.

Утрачивая этот объект, аналитическая деятельность претерпевает расщепление по линии, с которой будет работать Лакан, предвосхищая концептуализированный впоследствии дискурс аналитика, и которая обнажает несущие конструкции изначальной аналитической ситуации в целом. Линия эта связывает в лакановском графе наслаждение на стороне большого Другого и кастрацию на уровне требования, благодаря чему оказывается возможным извлечь желание на свет. На пути требования истерички, направленного мимо аналитика, он помещает желание, которое низводит это требование до соискания наслаждения – вот формула, которой может быть описан фрейдовский анализ. Сколь бы непривычной она ни была, в этом аналитический проект, предложенный Фрейдом, и состоит.

Подобная процедура «заграждения» требования, толкуемая в терминах наслаждения, заменяется в послевоенный период «воспитанием чувств аналитика» – проектом, оказавшимся парадоксально удобным для сциентизации и педагогизации анализа, о чем свидетельствуют следующие аналитические заявления:

Таким образом, в отличие от Кляйн, мы теперь лучше подготовлены к тому, чтобы использовать наши собственные чувства как источник информации о том, что делает пациент, хотя и отдаем себе отчет в том, что можем при этом ошибаться. Мы должны понимать, что процесс понимания нашего отклика на пациента налагает на аналитика необходимость постоянной психической работы и что всегда есть риск смешения своих собственных чувств с чувствами пациента[31].

Эту культуру новой чувствительности можно приписать своеобразному нигилизму, охватившему сообщество после разрушительных исторических событий, или возвести к последствиям всепроникающего гуманизма XIX века, как это делает Фуко и близкие ему структуралисты. Однако внезапно проявившаяся необычная приверженность аналитиков соображениям человечности также должна иметь причину иного порядка. С аналитической точки зрения здесь происходит нечто чрезвычайно важное, а именно решающее для анализа и всей тогдашней сферы гуманитарного знания событие – смыкание двух дискурсов, в которых Лакан проницательно распознает изнанку друг друга: истерического и университетского. Дискурсы эти в обширной лакановской литературе так и не были распознаны как нечто если не комплементарное, то, во всяком случае, соположенное, а их соединение вызвало переворот в аналитической практике, вследствие которого она и приобрела свой современный облик.

Уникальность возникшего в результате описанного события продукта до сих пор не оценена по достоинству. Вместе с тем речь идет о существенном прогрессе и основе для объединения, которого аналитики так долго и тщетно чаяли во времена, когда фрейдовский проект еще порождал в их среде раздоры и беспокойства. Новое объединение происходит вокруг гипотезы о том, что бессознательное говорит на языке чувств. Ничего подобного Фрейду никогда не приходило в голову – саму эту мысль он счел бы экстравагантной и лишенной всякого теоретического потенциала.

Однако именно момент этого отождествления совпадает с периодом солидарности сообщества, отголоски которой слышны в заявлениях, наподобие сделанного Скоттом Даулингом:

Сорок пять лет назад, в начале моего аналитического пути, психоаналитический мир был совсем не таким, в каком мы живем сегодня. В те времена психоанализ, – и теория, и терапия, и практикующие его психоаналитики, – казалось, достиг единства, согласия, целостности[32].

Каким образом удалось этого поразительного единства достичь? Даулинг объясняет это тем, что тогдашний анализ – он считает нужным добавить «американский», хотя тезис справедлив практически для всех, – «был единодушен по поводу конечной цели психоанализа: разумеется, это разрешение интрапсихического конфликта»[33].

Столь бесцветное на первый взгляд определение примечательно тем, что в описываемых событиях само послужило не разрешению конфликта во внутрианалитической среде, как это воспринял Даулинг, а очередной отчаянной попыткой аналитиков справиться с ситуацией, в которую Фрейд поставил анализ. Ее специфика состоит в том, что конечные результаты аналитической практики, предъявляемые в качестве целей в учебных пособиях и врачебных отчетах, по существу представляли собой лишь ее эффекты, причем побочные, что Фрейд никогда не скрывал. Желание, которое предшествовало появлению желания аналитика, выражалось в намерении до предела обострить происходящее, изъять из него всякую возможность уладить дело миром – при этом, как и любое желание, оно не предлагало взамен нанесенного ущерба никаких компенсаций. Значительное стабилизирующее воздействие анализа на субъекта не должно восприниматься как свидетельство приложения желания аналитика. Напротив, этот факт, очевидно, нуждается в отдельном объяснении.

Неспособность аналитиков восхваляемой Даулингом эпохи ни решить эту проблему, ни даже поставить ее закономерно привела эту эпоху к закату. Если восстановить утраченное единство практики с тех пор так и не удалось, то лишь потому, что сама его возможность зиждилась на занятой тогдашним анализом позиции двойного сопротивления. Аналитик вынужден был сопротивляться как общей зависимости клинической повестки от функционирования инстанции желания, так и производности своего метода от желания Фрейда, расплачиваясь за это расщеплением, признавать которое он отказывался.

Принято считать, что Лакану с успехом удается вернуть расщепление на подобающие позиции в теории анализа, тем самым прервав, наконец, его действие внутри самой аналитической практики. Настаивая на действенности инстанции желания, Лакан подчеркивает, что субъект – в том числе субъект анализирующий, который не имеет никаких преимуществ перед прочими, – не обладает в отношении функции желания никакими административными полномочиями, но сам зависит от его динамических характеристик.

Вместе с тем, устраняя подмену целей классического послевоенного анализа и закрывая лазейку для истеризации его методов, лакановский заход не смог воспрепятствовать продолжающемуся воздействию на анализ Университета. Оно состояло в непрерывных попытках выгородить для аналитика особую, привилегированную зону, одновременно превратив все то, что Фрейд учредил и передал своим ученикам именно как желание, в моральный императив. Таким образом, источником продолжающегося расщепления на этот раз стал сам концепт желания аналитика (le désir de l’analyste). Его исследование очень скоро, еще при жизни Лакана, вернулось на рельсы, знакомые со времен первых тревог по поводу контрпереноса и теперь лишь слегка модернизированные концептуальными новациями лакановского аппарата. Концепт желания аналитика в результате оказался практически сразу упущен и не смог избежать тривиализации. Не в силах повлиять на этот процесс Лакан в последние годы жизни взирал на созданное им сообщество с нескрываемым раздражением.

Раз упущенное, желание аналитика нельзя восстановить, не обратившись вновь к обстоятельствам его появления, которые показывают, что любая беспечная поспешность и небрежность в оценке этого желания обходятся аналитической мысли слишком дорого. Опыт авторов-аналитиков показывает, что настойчивая апелляция при оценке этого желания к этическому аргументу – со стороны ли представителей Международной ассоциации или лакановского движения, чья прогрессивная маргинальность по отношению к первым будто бы должна наделять их заявления бо́льшим весом и убедительностью – неизменно оборачивается обскурантизмом там, где необходимо не столько присягнуть на верность делу, сколько сохранить теоретическую ясность. Желание аналитика может получить свое определение лишь из желания Фрейда – после Лакана с этим больше никто не спорит. Тем не менее попытки определить характер перехода одного в другое всякий раз сталкиваются с трудностями, порожденными как почтением аналитиков перед тем, чье имя носит их практика, так и тревогой перед возможными последствиями.

Так, признать за Фрейдом при анализе истеричек особые побуждения, вызванные искомым в их речи объектом, равносильно тому, чтобы приписать аналитической позиции в общеизвестном смысле этого термина не добродетельную дистанцию, свидетельствующую о хорошо подготовленном «желании аналитика», а задержку влечения, которую Фрейду вменял сам характер этого объекта. Дело не в том, что Фрейд в своем аналитическом искусстве не руководствовался тактом, самоконтролем или осторожностью. Важно, что все эти качества были обязаны тому, что сам он в иных случаях проницательно объяснял задержкой со стороны либидо, ищущего обходные пути, дабы избежать чрезмерного напряжения от столкновения с объектом влечения.

У этой задержки было несколько причин. С одной стороны, за анализанткой действительно стоял специфический объект, полностью постигнуть характер которого Фрейд не намеревался. Уже это обстоятельство разительно контрастирует с расхожими бульварными представлениями об анализе как о «путешествии на самое дно непознанного в психике». Вместе с тем сама истеричка, не зная подлинной причины аналитической заинтересованности в ней, предлагала аналитику объект иного рода, используемый ею как заслон от возможности быть проанализированной. В защиту этого негласного соглашения между участниками анализа можно сказать, что впоследствии, когда аналитический метод достиг зрелости и популярности, именно эта уступка, сделанная ранее Фрейдом анализантке и самому себе уберегла его от различных злоупотреблений анализом, которые то и дело допускали его ученики и соратники.

Лакана не подводит его стратегическая чуткость, когда он по сути воссоздает аналитическую практику на основе отказа от претензий на «полноту проанализированности», этого идеала фрейдистов, и сохраняет за аналитиком законное «право не знать» – во всяком случае не знать о желании анализанта всего. Возникшее позднее представление о так называемом «полном» анализе Фрейду по-видимому было чуждо.

Впрочем, именно благодаря своему незнанию Фрейд замечает в истеричке то особое желание, названное выше «другим желанием», ради которого она и разворачивает кампанию с широкими общественными требованиями. От обычной обсессивности, панически бегущей инцестуозной тревоги, равно как и от перверсии, нарочито эту тревогу задействующей, желание истерички отличается совершенным безразличием к нарушению инцестуозной границы, что и делает его, особенно доведенное до логического завершения, чем-то в высшей степени скандализированным. При этом Фрейд замечает, что у субъектов неистеризованных точно такое же желание зачастую отличается относительно неглубоким расположением в психических структурах – его элементы находятся в ближайшем либидинальном опыте и вполне могут в отдельных эпизодах служить частичному, не порицаемому обществом удовлетворению. Именно истеричка может превратить в центральную проблему и даже в абсолютный долг то, что другие субъекты считают не более чем пикантной условностью – например, временную способность ухаживающей за ослабевшим отцом дочери стать ему почти что матерью или подспудное желание знаменитой жены мясника, чтобы ее потентный муж осчастливил многих женщин. Проблема этого желания, таким образом, не в том, что оно абсолютно недопустимо, а в том, что истерический субъект рассматривает его в качестве императива – именно этим обусловлена присущая ему тенденциозность.

Заметить все это Фрейд смог, поскольку не испытывал по поводу истерического желания ни малейшей тревоги, что часто ставили ему в заслугу, так как любой другой врач, едва приблизившись к означающим, из которых это желание состоит, немедленно ретировался бы. Невозмутимость Фрейда обусловлена тем, что его задело не содержание желания истерического субъекта, а способность никак от него в своей деятельности не зависеть и наслаждаться некоторой, с точки зрения Фрейда, а равно любого другого носителя генитальности, безусловной глупостью. Впрочем, в отличие от генитального субъекта, Фрейд эту глупость эротизирует и даже испытывает по отношению к ней тревогу. Именно утопия истерички, ее непреклонное и безжалостное намерение заблокировать исходящее от метафоры отца требование, а вовсе не ее скандальное желание, внушают Фрейду опасения и любопытство.

Из подобного сочетания и рождается та осторожность и деликатная выверенность движений, которым анализ обязан появлением в сеттинге пресловутой дистанции. Она восходит к изначальному нежеланию Фрейда выдать себя и спугнуть речь истерического субъекта. О работе желания, а не о пустом любопытстве, здесь можно судить и по тому, что фрейдовская деликатность проявлялась отчетливее в отсутствие истерика в анализе, а когда он присутствовал, напротив, порой могла давать сбой. Сам по себе анализ как лечебная или научная деятельность изначально не был ни объектом этого желания, ни его целью, что разительно отличает генеалогию фрейдовского метода от любых психологических альтернатив.

Произошедший впоследствии «университетский переворот» привел к разрыву внутренних логических связей в оригинальной аналитической ситуации. Если прежде осторожность и дистанцию в анализе возводили к самой структуре влечения, обязанной фрейдовской позиции, то теперь возникла нужда в специальных рекомендациях и стандартах, сама логика которых предполагает, будто соблюдение сеттинга требует от аналитика специальных усилий.

Идеология этих стандартов настолько устойчива, что продолжает действовать в том числе и в пределах лакановского анализа, полагающего себя оплотом решительного возвращения к фрейдовским началам. С поправкой на разницу в терминологии можно увидеть, сколь призрачна в ряде случаев граница между проамериканским аналитическим идеалом «контроля над чувствами контрпереноса» и более изощренными, но не менее стандартизованными комментариями к «желанию аналитика». И та и другая риторики при всех различиях между ними предполагают, что аналитик по своей природе «зол», что его позиция отмечена недостаточностью из-за сильного внешнего искажения, вносимого потенциально внеаналитическим желанием.

Было бы неверно настаивать на обратном и уверять, будто аналитическая позиция сама без малейших усилий настраивается на нужный лад. Такая постановка вопроса создает совершенно ложную картину, поскольку изначальным объектом аналитика, как было показано, служит не истина бессознательного, не реальность психических процессов, а нечто совершенно иное, исторически случайное, но сыгравшее решающую роль в становлении психоаналитического учения. Сколь бы неожиданным ни было влияние этого объекта, именно ему обязано своим появлением желание, из которого впоследствии возникнет желание аналитическое.

Исчезновение этого соблазнившего Фрейда объекта, выведение его за пределы аналитической подготовки как раз и вынуждает окультуривать и натаскивать аналитика заново, предлагая ему осваивать в ходе своего обучения процедуры, которые, по замыслу Фрейда, вовсе не относятся к базовым или пропедевтическим, но, напротив, с точки зрения желания аналитика, представляют собой его конечный продукт. Неудивительно, что сформированному в таких условиях специалисту зачастую трудно удерживаться от маленьких удовольствий и поблажек в вопросе абстиненции – от проявлений эмпатии, различных форм оживления общения с пациентом, привнесения в происходящее на сессиях некоего высшего жизненного смысла. Соображения самого общего порядка подсказывают, что специалист, которого к соблюдению аналитических рамок приходится побуждать дисциплиной – иными словами, для которого аналитическая позиция возведена в роль идеала-Я, – испытывает постоянное и естественное искушение эту позицию саботировать. По-видимому, проникновение в анализ экзистенциалистских порывов, питаемых разнообразным философским китчем, также вызвано давлением на аналитика, которое подталкивает его отклониться от курса, совершить небольшой acting out. Плодом этого непрестанного искушения и становится, по выражению Лакана, «аналитик, смело выступающий на стороне идеологии жизни, реальности, чего хотите», то есть субъект, который стоит на страже ценностей, прямого отношения к анализу не имеющих.

Под воздействием общечеловеческой повестки, эмпатии и прочих атрибутов истерического дискурса, позиция аналитика подвергается дезактивации. Однако реконструировано истерическое желание может быть только в аналитическом поле – вне его оно не получает репрезентации и действует под другими социальными масками. Таким образом, когда желание аналитика лишается полномочий, не остается никаких средств отличить желание истерички от ее требования. Последнее отчасти объясняет, почему масштабное и неприкрытое вторжение истерического дискурса в клиническую риторику проходит сравнительно незамеченным и долгое время не встречает не только возражений, но даже не удостаивается комментария.

Описанным обстоятельствам Лакан и адресует свое замечание, которое пришлось на пик обострения отношений с французской гуманитарной средой, пронизанной типичным для своего времени философским ангажементом. Психоаналитик, согласно Лакану, не нуждается ни в чем из того, что гуманистические или, напротив, радикальные соображения любого свойства могут ему предложить. Ему нужно лишь, «чтобы в ткани его бытия не оказалась распущена ни одна петля»[34].

Не может быть случайностью, что сам Лакан оказался в итоге в позиции выкидыша, абортированного плода, чье изгнание из Международной психоаналитической ассоциации не только явилось закономерным итогом изначальной несовместимости, но и продемонстрировало, что в основе такого единства лежит не столько авторитарность, которую ассоциации приписывают бывшие члены, сколько нечто чрезвычайно напоминающее работу скорби.

Неверно было бы полагать объектом скорби самого Фрейда – ничто не указывает, будто аналитики когда-либо нуждались в этой фигуре помимо чисто профессиональной необходимости. Однако Фрейд здесь безусловно присутствует, поскольку доступ к объекту, на котором зиждется желание аналитика, имел только он. Отрицание существования этого объекта в конечном счете приводит к его возвращению на территорию анализа, поскольку аналитик нуждается в нем для поддержки своего желания независимо от воззрений на собственную практику.

Любые попытки отказать этому объекту в статусе основной движущей силы анализа и даже приписать ему разрушительный потенциал, когда его преследование аналитиком становится слишком заметным, не умаляют его значения. Без учета последней анализу не удастся выйти за теоретические пределы метаязыковой позиции в отношении собственной практики, предполагающей, что аналитика держит в анализе некая общая склонность, приправленная доброй волей и суммой профессиональных достижений. Все это нисколько не проясняет причин деятельности аналитика, даже продвигает его в понимании природы невроза или в развитии техники.

Вся доступная для изучения история анализа показывает, что те, кто уклоняется от реальности этого объекта и ее следствий, вынуждены довольствоваться косвенными объяснениями существа аналитической практики, чреватыми распространением в профессиональной среде того ханжества, к которому так чуток был Лакан. Нежелание понимать характер изменений, произошедших в субъекте, чье желание впервые в истории преобразовалось в желание субъекта анализирующего, свойственно большинству специалистов. Можно даже утверждать, что оно лежит в основе взаимодействия психоаналитика с себе подобными. Не знать, что случилось в этой области во времена, давно минувшие и никакого отношения к актуальной аналитической деятельности не имеющие, – священное право любого аналитического сообщества независимо от тех теоретических высот, на которые его возносят ключевые для этого сообщества фигуры.

Данный аспект ускользает от внимания представителей не только долакановского, но и наследующего Лакану анализа, поскольку, невзирая на требование уделять первостепенное внимание желанию аналитика, Лакан оставляет в стороне вопрос о его объекте и связанной с ним тревоге. Вот почему на территории, где работают с лакановским методом, бережно сохраняя означающие, в которые он оформлен, продолжают тем не менее умалчивать об основах аналитического желания точно так же, как это делал аналитик долакановского периода. Это противоречит представлениям тех, кто в заданном Лаканом направлении увидел средство не только продвижения аналитической мысли, но и радикального обновления положения самого аналитика – если первое было достигнуто в полной мере, то вторая надежда себя не оправдала. По-видимому, речь здесь идет о чрезвычайно устойчивых основаниях, не зависящих от того, насколько создатель школы, которая обещала произвести в позиции аналитика революцию, виртуозен как мыслитель и глубок как исследователь. К слову, Фрейд прекрасно отдавал себе в этом отчет, когда настаивал, что в продвижении и укреплении позиций анализа личные качества аналитика не имеют решающего значения – недооцененный многими тезис, который был интерпретирован как нежелание Фрейда говорить о себе.

Принято считать, что независимость клиники от пресловутой «личности клинициста» обязана незыблемости неких общеразделяемых правил, которые обеспечивают единообразие клинического стандарта. Однако деятельность Фрейда показывает, что регулирование аналитической позиции, ее упорство в своих основаниях исходит вовсе не из этического кодекса объединения или школы. Воспроизводство анализа, которое выражается в воле Фрейда к воспроизводству аналитиков как субъектов, обретающих в аналитическом методе форму для собственного желания, аналогичного фрейдовскому, становится тем самым процедурой, в исполнении которой профессиональному сообществу приходится идти против течения. Сцепление между фрейдовским желанием и практикой психоаналитиков в большинстве случаев отсутствует. Именно это побудило Лакана заявить о том, что нечто оказывается кардинально упущено в том случае, если аналитик неспособен максимально точно указать на причину своей деятельности и высказаться о ней в терминах желания.

Не принимая этого желания в расчет, нельзя в полной мере осмыслить, почему основным продуктом фрейдовской техники становится нечто совершенно оригинальное. Историки психоаналитического метода явно недооценивают тот факт, что само название фрейдовской деятельности не совпадает с ее кульминационным моментом – актом, который носит наименование интерпретации и, выражаясь в конфронтации (в форме вопроса) или в подытоживании сессии (в форме утверждения), совпадает с фазой активности аналитика.

Плод этой активности, облеченной в форму высказывания, в разное время получал различные определения. Чаще всего его описывают как восстановление упущенных сегментов первичного психического процесса или даже, в наиболее смелых объяснениях, как их творческое воссоздание. Хотя все эти эффекты интерпретации несомненно имеют место, ее подлинная цель состоит не в преподнесении анализанту нового знания, а во вменении ему задержки. Будучи направленной на сдерживание, интерпретация производит торможение там, где анализант ослеплен требованием, которое он предъявляет своему окружению и озвучивает в присутствии аналитика. Иными словами, интерпретация призвана тактично, но решительно сбить субъекта со взятой им речевой тональности.

Аналитики хорошо знают об этом свойстве интерпретации и широко им пользуются, хотя и считают его чем-то побочным, связанным с ответным сопротивлением анализанта. Вместе с тем враждебная подозрительность к интерпретации со стороны истерички, равно как и неприкрытое наслаждение, которое неожиданное толкование может вызвать у невротика навязчивости, показывают, что сопротивлением дело далеко не исчерпывается. Воздействуя в том числе содержательно, интерпретация гораздо более действенна на уровне акта вмешательства, прерывая наслаждение анализанта в тот логический момент, когда производимая им речь начинает претендовать на общезначимость и выражает убежденность, которую аналитик вроде бы должен с ним разделить.

Откуда анализ черпает возможность прерывать производимую анализантом речь, а со стороны последнего – делать это прерывание наиболее действенным? Обычно этот ресурс приписывают некоей аналитической технике, которая срабатывает как по своим внутренним законам, так и в силу создаваемого переносом сцепления между анализантом и аналитиком. Но даже такое объяснение не снимает вопроса о том, почему эта техника так действует на субъекта и чему именно она в нем отвечает? Если интерпретация работает, то метит не в подспудную реальность психических побуждений, а непосредственно в изначально присущую субъекту убежденность, что его желание может быть поставлено под вопрос, что нечто в его проявлениях может вызывать у наблюдателя тревогу, от которой нельзя отмахнуться.

Это позволяет отказаться от объяснительных процедур, к которым аналитики прибегали в период максимального разрыва с фрейдовским знанием, когда было принято полагать, что интерпретация адресована сознательной части психического комплекса, находящейся с аналитиком в союзе. Другое расхожее заблуждение заключалось в том, что интерпретация служит делу объяснения, введения субъекта в существо его симптома. На это особенно резко обрушивалась философия, утверждающая, будто Фрейд заповедовал аналитикам предлагать субъекту схемы, которые позволили бы локализовать его желание и сделать его прозрачным. В частности, в версии Феликса Гваттари аналитик представал кем-то наподобие представителя рациональной власти, в отношении которого допустимы жесты любой степени провокационности.

Подобные нападки приходятся на наиболее мрачные эпизоды аналитической истории, в которых аналитики, стремящиеся солидаризироваться с наукой и соображениями общественной пользы, а равно нападающие на анализ извне, достигают предельного ослепления. Если Фрейд поставил своих учеников перед массой обескураживающих требований и запретов, то и наследники по-своему ему отплатили, показав, что аналитическая практика, пусть и с некоторыми ограничениями, возможна и без Фрейда, вне его желания. Вместе с тем невозможно не заметить, что раздражение, которое уже упомянутый Гваттари и другие представители антипсихиатрии испытывали в отношении современного им состояния анализа, на деле выражает глубокую и искреннюю скорбь по поводу исчезнувшей причины его возникновения, воплощенной в желании Фрейда, в той уверенности, с которой он смог превратить свою тревогу в основополагающий для аналитической позиции императив.

В этом смысле избранный Лаканом способ обращения с основаниями фрейдовского анализа означал вовсе не возвращение к его теоретическим азам – ничего подобного он не делал, на что не раз справедливо указывали. Знаменитый девиз retour à Freud прежде всего служил восстановлению положения, в котором высказывание аналитика отвечает не речам анализанта, а позывным тревоги, пробужденной этими речами в анализирующем. Это положение, роскошь которого аналитики после смерти Фрейда больше не могли себе позволить, означает, что терапевтическая целесообразность, которую из ложных побуждений иногда называют целесообразностью «аналитической», на деле не является для анализа ведущим мотивом. Лишь с огромным трудом и немалыми по тогдашним меркам репутационными потерями Лакану удается настоять на том, что кроме пребывания аналитика на позициях особого желания ничто не создает для происходящего в анализе никаких предпосылок. Именно это позволяет вторым тактом поставить в центр работы желание анализанта, возводимого в ходе анализа в статус ведущего ориентира.

Многих воодушевила открывшаяся здесь возможность вернуть желанию ведущую роль одновременно в клинике и в своего рода стихийной этике существования. Однако каждый раз, как только перспектива этого возвращения получает у интеллектуала или клинициста одобрительную оценку, она стремится к перерождению в прогрессивистскую проповедь, в продукт психоаналитического академизма. Всегда находятся те, кто прочитывает лакановские максимы как провозвестие новой этики желания, ниспосылающей субъекту абстрактное требование за своим желанием следовать и в нем упорствовать.

Этот девиз, постоянно выдергиваемый из контекста, тем самым вновь превращается в требование, которое выглядит совершенно безосновательно. В таком виде оно напоминает о вытесненном раннее аналитическом требовании солидаризации субъекта со зрелой частью эго. Ни акцент на уникальности лакановского этического подхода, ни ссылка на стоящий за ним сложный понятийный аппарат не могут ничего в этом риторическом провале требования изменить.

Происходит это в силу практически никогда не соблюдаемого основного условия ставки на желание, чья действенность немыслима без инстанции, через которую происходит формирование желания и в рамках которой вопрос желания стоит уже независимо от того, вмешался ли в дело аналитик. Инстанция эта в описании Лакана предстала в облике метафоры, в которой субъект на путях своего желания обнаруживает отцовский след. В опоре на раннее лакановское учение чаще всего указывают на участие этой метафоры в формировании желания на базе регистра Символического. Тем не менее этим ее роль далеко не исчерпывается – более того, принципиальным в ней оказывается другое. Именно посредством отцовской метафоры желание субъекта, которое в остальное время служит прозрачной линзой, сложившимся образом действия, налагающим на мир субъекта исходный отпечаток, само становится предметом, доступным регистрации. Вносимый отцовской инстанцией элемент позволяет вместо многочисленных феноменов, проистекающих из функционирования желания, выделить желание как таковое и отреагировать на его облик.

В этом смысле та жестоковыйность, которой Фрейд встретил речь истерички, указывает на то, что именно в отцовской метафоре он нашел для своей позиции опору. В противном случае, для его уверенности в данных собственной тревоги по поводу желания истерички не было бы ни малейших оснований. Тот факт, что Фрейду удалось продвинуться в познании желания истерички дальше, чем то предполагала снисходительная к ее экстравагантности генитальная позиция, образовавшаяся под эгидой той же метафоры, свидетельствует не о том, что Фрейд вышел за ее пределы, а о дальнейшем углублении вопроса, который данная метафора позволяет к желанию предъявить.

В этом смысле любая попытка этически или структурно-завершенно помыслить перспективу «следования (своему) желанию» без отцовской метафоры обречена на провал, так как уводит в политическое воображаемое, не имеющее с поставленным Фрейдом вопросом ничего общего. Перефразируя известную максиму – тому, кто не признает связи этой метафоры с господством желания, надлежит молчать и о следовании ему.

Впрочем, первым замолкает сам Лакан, обнаруживший в собственном окружении сопротивление попыткам реабилитации тех постулатов Фрейда, которые он не всегда проговаривал прямо, но которые даже в косвенной форме вызвали у сообщества беспокойство. Поддержанное Лаканом требование Фрейда признать логическую первичность того, что входит в мир субъекта вместе с отцовским представителем, профессиональные аналитики встречали с неизменно глубоким недоумением. Даже психоаналитическое диссидентство со стороны антипсихиатрии потребовало признать вопрос отцовской инстанции исчерпанным и подлежащим публичному сожжению. Напротив, лакановский подход показывает, что этот вопрос еще даже не был толком поставлен и его отбрасывание столь же поспешно, как ниспровержение религии материализмом XIX века. Условия функционирования желания под влиянием означающего, вводимого отцовской метафорой, опровергают тот образ, с которым отцовскую инстанцию ассоциирует современное философское знание, где ее действие тенденциозно сводят к слепому запрету. И хотя такое представление частично обязано самому Фрейду, все связанное в его учении с отцовским следом предстает в постколониальном философском изложении в чрезвычайно огрубленном виде, подталкивающем к отождествлению отцовской инстанции с культом силы, маскулинной примативностью, доминантностью по отношению к женщине, ребенку или же к тому, кто имел несчастье перенять те или иные их черты. Повсеместность подобных воззрений, а также большое число вдохновленных ими философских и художественных практик порождает суждения, в которых вопрос о связи желания с отцовским следом оказывается отброшен – во всяком случае в общественной дискуссии о гендере, достигшей сегодня почти планетарных масштабов, этот вопрос больше не обнаруживается.

В отличие от психоаналитиков и, в еще большей степени, от философов, пытающихся выработать по отношению к Эдипу бескомпромиссную позицию, вернув ему актуальность или же решительно отбросив как инструмент угнетения, Лакан признает Эдипа во фрейдовском прочтении анахроничной, но беспрецедентной попыткой указать на уникальное место, из которого может быть поставлен вопрос о различиях в способе желать. Какие бы фантастические очертания ни носил фрейдовский семейный миф, именно с непримиримостью, исходящей от отцовской метафоры, на которую Фрейд при помощи этого мифа пытался указать, Лакан увязывает процедуры сексуации, то есть приобретения желанием определенного образа и связанной с ним способности создавать в бытии субъекта неравновесность. Необходимость принимать отцовский след во внимание обусловлена сексуацией как операцией двойного различения – внутри желания, что первоначально ставит субъекта перед вопросом пола и присущего ему способа желать, и в сущем, которое может быть инстанцией желания оккупировано («замарано», по экспрессивному выражению Джудит Батлер).

Аналитическое предприятие, которое со своей стороны вмешивается в желание субъекта, создает прецедент для новой неравновесности, неизбежно задействуя связь с отцовским элементом как своим источником. Не будучи проявлением власти или конъюнктурной тенденциозности, желание аналитика тем не менее никогда не прерывает с этим источником отношений.

Глава 7

Речь реального отца

Оставив последствия упоминания Имени-Отца на незавершенном семинаре 1963 года без комментария, Лакан семь лет спустя возвращается к необычному, с его точки зрения, поведению аналитиков в связи с этим вопросом:

Это поразительно – мог бы найтись хоть кто-нибудь, кого бы вопрос об отцовской метафоре хоть немного задел, кто сумел бы хоть немного в него углубиться. Мне всегда хотелось, чтобы хоть кто-нибудь сделал шаг вперед, проложил мне колею, указал дорогу. Но этого, так или иначе, не случилось, и вопрос об Эдипе остается не затронутым[35].

Впрочем, молчание аналитиков на этот счет сопровождалось обилием рассуждений более широкого сообщества, хорошо усвоившего слова самого Лакана об отцовской роли в формировании идеала-Я. Лакановская мысль пришлась ко двору и приобрела популярность в кругах интеллектуалов, чье становление проходило под знаком культурологически преломленного марксизма, культивирующего особое внимание исследователей ко всему, что связано с принудительностью и властью.

В этой среде главной функцией отца обычно признают трансляцию закона, в котором воплощен запрет со стороны символического. Парадоксально, что эти представления нередко апеллируют именно к учению Лакана, который скорее отрицал связь закона с полом как таковым. Иначе говоря, закон не сексуирован, и всякий раз, когда речь заходит о поле в контексте властных отношений – законодательного регулирования, эксплуатации, социально-экономического неравенства и прочих гендерно-маркированных явлений – интересующий анализ вопрос сексуации снимается с повестки. Связь между символическим местом отца и мужской сексуацией аналитическими средствами не вскрывается: напротив, здесь наличествует разрыв, который долакановские аналитики обходили многозначительным молчанием.

Любой интерес к проблеме этого разрыва наталкивается на препятствия, о которых Лакан впервые заговаривает открыто, заявляя, что они носят объективный характер и не преодолеваются одной лишь претензией на беспристрастную педагогическую позицию. Расхожий и традиционно уклончивый взгляд на пресловутую «роль отца» в воспитании – от наиболее благодушных представлений о которой повседневная реальность среднестатистической семьи оказывается неизменно далекой – показывает, что в лице отцовской инстанции субъект встречается с чем-то для него неусвояемым, вынуждающим в своих суждениях о ней (в том числе профессиональных) отделываться разнообразными эвфемизмами.

Справедливо это и для аналитического сообщества, не испытывающего ни малейших колебаний в исследовании роли матери, но предельно сдержанного, когда речь заходит об отце – даже после лакановских «Образований бессознательного», в которых фрейдовская первичная идентификация получила исчерпывающий инструментарий для дальнейшего исследования.

В «Изнанке психоанализа» среди пассажей о законодательной роли отца как носителя вопиющего и беспрецедентного невежества (в силу которого субъект изначально лишен права на незнание, а потому не может избежать невроза) Лакан неожиданно для многих снова вводит понятие «реального отца», ранее используемое, чтобы констатировать невозможность что-то об этой фигуре сказать. Напротив, теперь речь идет о реальной фигуре, которая под знаком своего отцовства полностью сводится к собственной роли в браке, производной от способности содержать семейство и воспитывать ребенка. Будучи далеким от пропаганды семейных ценностей, Лакан характеризует эту роль как откровенно жалкую, особенно на фоне трагического величия судьбы мертвого отца, оставляющего неизгладимый след в символическом.

С одной стороны, результаты аналитического наблюдения за функционированием семьи существенно расходятся с официально поддерживаемым триадическим идеалом семейства, эвфемистически характеризуемого как «полное». Если Фрейд еще отводил в нем какое-то место отцу, указывая на эмпирическую, данную в опыте ребенка встречу с отцовской фигурой, то лакановский эдипальный треугольник сводит последнюю к символическому представителю. В конечном счете риторика лакановских аналитиков любопытным образом смыкается с противниками семейного патернализма, призывающими признать идеал полной семьи ложным. Из того, что операция введения в бытие субъекта отца не требует даже пассивного присутствия последнего, нетрудно заключить, что функция реального отца состоит в простом обслуживании внутрисемейных процессов, влияния на которые он не имеет и которые выносят его маскулинность за скобки, редуцируя ее к обязательствам чисто материального характера.

Со сходной проблемой сталкивается современная педагогика, испытывающая сильные колебания в вопросе пресловутой «отцовской роли». Сколь бы грандиозным ни был массив высказываний и комментариев на эту тему в психологических источниках и сколь бы упорно символическую отцовскую власть и ее аналоги ни муссировали в публицистике, нигде, похоже, не обсуждается тот специфический компонент, который связан с фигурой реального отца, чье предназначение вроде бы исчерпывается ежемесячным вкладом в семейный бюджет.

Характерная особенность реального отца, впрочем, состоит в его способности к речи, то есть в отличие от отца символического, исключительно к структурам языка его бытие не сводится: не воплощая собой никакое означающее, он пользуется речью подобно любому другому субъекту. Более того, его реальность нигде, кроме как на уровне высказывания, себя не предъявляет. Ключевые элементы этого высказывания реальный отец не делит ни с кем, в отличие от власти запрещать или наказывать, которые, по верному наблюдению Лакана, могут исходить от кого угодно.

То специфическое, что речь реального отца с собой привносит, лежит в иной плоскости и имеет непосредственное отношение к сексуации. Впрочем, транслирует это не всякий отец – многие из них никакого специфического выражения в речи не обретают, оставаясь на позициях нейтральных указаний, продиктованных чисто родительскими обязанностями. Однако всегда остается нечто, исходящее от отца в виде особых комментариев, цель которых лежит не на воспитательном уровне, а связана с наделением желания формой пола, то есть собственно сексуацией.

Подобные комментарии не находят никакого выражения в официальной отцовской мифологии, состоящей в комплиментарном изображении безграничности – так называемой patria potestas, власти главы семейства, не оставляя сомнений в том, что эта власть в ряде случаев выступает лишь ширмой – не бессилию отца, а совокупности иных его сил. Напротив, выделение уровня речи, привносимой реальным отцом, сопряжено с немалыми трудностями, поскольку она не имеет ничего общего с тем, что отцовской инстанции обычно приписывают на символическом уровне – например, оглашение распоряжений или обличение прегрешений. Особенность речи реального отца состоит, как уже было сказано, в том, что она существует исключительно в форме комментария, не претендуя ни на какое риторическое первенство и будучи не самостоятельной инициативой, а скорее реакцией на речевую активность другого (например, ребенка), чья ажитация кажется реальному отцу чрезмерной. Отец отвечает исключительно на речь, продиктованную этим возбуждением, как на свидетельство экзальтации собеседника, его очарованности, которые речь реального отца стремится пресечь.

Пресекающий жест реализуется не в форме повеления замолчать – реальному отцу, в отличие от символического, такая роскошь недоступна. Способ, который он находит, при всем своем изяществе может показаться жестоким, поскольку зачастую носит пейоративный характер. Однако перед нами вовсе не ругательства. (Лакан называет их «проклятиями» применительно к тому единственному Отцу, чье желание прямо преобразуется в закон, – чем-то балансирующим в европейских языках между возвышенным и фатальным, между заклятьем (malediction), изменяющим судьбу субъекта, и бранными поношениями (curses), бессильно от него отскакивающими.) И тому и другому отец символический в доступных нам преданиях предается с глубоким самозабвением, в отличие от отца реального, к трагическому амплуа не склонного. Исходящий от последнего ответ состоит не в приговоре или отлучении, а в операции прерывания, которой может служить практически любой речевой элемент: приветствие, совет, вопрос или философское рассуждение, которое ребенку кажется произнесенным невпопад. Сходным образом в этой речи выглядит и согласие – ничего не решающее и грозящее в любой момент обернуться издевкой, хотя так ею и не становится. Тем самым реакция отца на упорство своего отпрыска, который настаивает на важности сообщаемого им, призвана донести до ребенка, что он обманывается в желании, выраженном в его речи, а сам ее объект является не более чем пустышкой.

Любому признаку воодушевления, устремленности речи в неизведанные и желанные дали, реальный отец немедленно противопоставляет один из этих псевдокоммуникативных жестов, чем сбивает сыновнего субъекта с толку. Вопреки тому, что о вмешательстве отца обычно думают, здесь задействуется не принцип реальности, эта тихая гавань доводов и фактов. Напротив, на просьбу их предъявить реальный отец, захваченный прерывающим жестом, отвечает с крайней неохотой, поскольку его миссия состоит не в призыве с ними считаться, а, минуя внесексуированное требование ребенка, подвести его к тому ассоциируемому с полом желанию, которое будет направлять его в дальнейшем.

Данное напоминание, какую бы ситуативную форму оно ни принимало, совершается на уровне означающего, которое служит для желания основным регулятором. Вот почему в своей предельной форме реакция отца стремится к издевательской редупликации, дерогативному удвоению, обнаруживающему неслучайные параллели с практиками глумливой идишизации[36]. В ответ на акт высказывания, чье центральное означающее указывает на ценный, с точки зрения говорящего, объект, отцовский язык перекраивает его на иной лад, используя префикс той или иной степени обсценности. Деятельность реального отца, таким образом, состоит в возвращении говорящему его же означающего в гротескно искаженном виде, обнажающем его бессодержательность.

Далеко не вегетарианский облик этой коммуникации так потряс обративших на него внимание психологов, что они не нашли ничего лучшего, как применить к ней надуманное понятие double bind, обманки в речи, которая, с их точки зрения, непременно сказывается на психическом состоянии собеседника самым фатальным образом. Еще хуже с задачей справились представительницы современных феминистских движений, охарактеризовавшие происходящее как проявление специфически мужского abuse.

Если же отбросить гуманистическое негодование, то в последствиях подобной речи нетрудно заметить тот трансгрессивный элемент, который представители позднего модерна отчаянно искали то у восточных гуру, то в экспериментальных литературных практиках собственного изобретения, не замечая, что речь, выполняющая искомые ими задачи, все это время находилась буквально у них под носом. Содержанием этих практик был точно такой же поиск способа предотвратить попытки субъекта обосноваться на позициях требования, выраженного в означающем, которое позволяет инвестировать в себя наслаждение – такова, как известно, генеалогия литературы, носящей собирательное название абсурдистской, чья функция состоит в опрокидывании любых расчетов на якобы заложенную в означающем, которое субъект лелеет, блаженную полноту. Расчет этот реальный отец по мере сил пресекает, за что и удостаивается той ненависти, которую субъект – в особенности невротик навязчивости – исконно в его отношении питает, полагая, что ненавидит в отце источник ограничивающей власти. Иллюзия эта, по всей видимости, совершенно неустранима. Та же причина лежит в основе мгновенной и безоговорочной сдачи субъекта истерического, в силу которой он тщательно дозирует высказывания, поскольку их обесценивание, распознаваемое им в речи реального отца, для него заведомо невыносимо.

При всем своем внешне отталкивающем характере, речь реального отца не сводится к слепому обесцениванию, но напротив, свидетельствует об особой рачительности, бережливости. Здесь и появляется отцовская метафора, которую Лакан заимствует у Гюго, в легенде о Воозе: «И сноп его не знал ни жадности, ни злобы». То, что в первом аналитическом приближении выглядит в этой метафоре как одобрение и щедрость, на деле оказывается растратой. Сколь бы благополучной ни была история самого Вооза, чья щедрость вознаграждена вековой посмертной славой, включая новозаветную, мотовство служит неотъемлемым элементом метафоры снопа, примером чему – притча о колосьях. Подобравшая упавшие колосья Руфь обрекла отцов всех последующих поколений раскошеливаться снова и снова и производить на свет сыновей, становящихся проводниками ее желания. Как только Вооз добивается, чтобы она не покидала его поля, чем будто бы сохраняет свое имущество от растраты, безжалостный жнец, представленный ее женским наслаждением, немедленно обретает свою силу.

В той же плоскости лежит речь реального отца, выражающая в первую очередь горечь, связанную с неудачей в предотвращении утраты. Если она и ставит субъекта на место, то не для того, чтобы продемонстрировать превосходство возраста и власти, но с иной целью – предотвратить аккумуляцию наслаждения в означающем, посредством которого, с отцовской точки зрения, образуется брешь. Через эту последнюю происходит утечка, разбазаривание, которое реальный отец воспринимает как личное оскорбление. И хотя сама устремляющаяся в брешь субстанция ни обмену, ни накоплению в принципе не подлежит, ее растрата недопустима.

В этом смысле характерное для постницшеанства колебание вокруг общефилософской проблемы ценности вкупе со склонностью энергично решать ее в терминах трансгрессии и радикальной траты представляет собой уклонение от вопроса, поставленного перед субъектом в ходе семейного воспитания. Так, происходящее в лоне литературной традиции, которая приводит современного субъекта в восторг – в так называемой литературе абсурда – описанная трата достигает, как кажется, наивысших степеней, но по существу служит не уничтожению смысла и связанных с ним общечеловеческих ценностей, как принято полагать, а, напротив, сбережению всего того, что придерживающийся этих ценностей, бесконечно к ним взывающий и их превозносящий субъект склонен растрачивать. Абсурдизация, загоняющая наслаждение в тупик, по своему эффекту чрезвычайно близка к вышеописанной лингвистической редупликации.

Редуплицирующее отбрасывание означающего препятствует разрядке влечения на его основе, но оставляет после себя то, что само существование означающего с собой привносит и на что, с точки зрения реального отца, стоит тратить силы – брюзжание, к которому никто, естественно, не прислушивается, в первую очередь потому, что кажущееся отцу чем-то действительно стóящим представляется сыновнему субъекту недостойным внимания и ничего его желанию не сообщает. Сбитым с толку в этой ситуации оказывается в первую очередь сам отец, обнаруживший, что все его прививки против траты – его мнения, вкусы, привычки, взгляды на должное и достойное – обслуживают лишь его собственный принцип удовольствия и к рисующимся в его распаленном гневом сознании величественным и смутным картинам никакого отношения не имеют.

Вопрос соотношения растраты и сбережения предстает здесь во всей своей обманчивости. Глубокое недоумение философских толкователей, в какой-то момент обнаруживших, что за любой трансгрессией, включая революционную, стоят смутно консервативные мотивы, показывает, какой степени может достигать путаница в базовых концептах, если лежащие в их основе понятия выражают исключительно воображаемую сторону происходящего. На деле, даже если признать позицию реального отца «консервативной» – хотя охраняется в ней нечто отсутствующее и не данное в опыте, – она состоит не в мрачной и всеохватной охранительной повестке, которую ей чаще всего приписывают, а в реакции на то, что носитель этой позиции воспринимает как забалтывание.

Не имеет значения, на каком конце политического спектра это забалтывание происходит. В функциональные обязанности реального отца входит демонстрация того, что, прекраснодушно полагаясь на означающее – будь оно лояльным существующему порядку или протестным, – субъект теряет нечто предположительно лежащее в основе его сексуации, поскольку организованная вокруг этого означающего речь устраняет элемент, который служит почвой для различительности. Бдительно охраняемый, но неназываемый элемент этот выступает подлинной причиной и одновременно признаком полового различия, которое реальный отец выдает за различие как таковое. Эта подмена, даже если не вызывает протеста со стороны субъекта, оказывает столь сокрушительное воздействие на современность, что омрачает и затрудняет любое обсуждение политической повестки.

«Различие» долгое время оставалось на острие интеллектуальной моды. В определенный момент обнаружилось большое разнообразие различий, каждое из которых требовало к себе внимания и давало поводы к оживлению дискуссий. Однако неизменным фоном этому изобилию служило различие половое – камень преткновения, который чрезвычайно нервирует исследователей, имеющих перед психоанализом те или иные культурные обязательства. Так, например, дебаты между Славоем Жижеком и Джудит Батлер в «Контингентности, гегемонии и универсальности»[37], в которых преимущество поначалу удерживала Батлер, умело показывая наигранную карнавальность гендерной роли, была прервана жижековской репликой, почти воплем. Имеющая отдаленную связь с вышеописанными побуждениями реального отцовства, бурная реакция Жижека сводилась к тому, что Батлер ошибается, поскольку при всей своей искушенности в вопросах конструирования гендера недооценивает различие пола в области, которую Жижек, риторически заостряя тезис, объявил «проявлением Реального». Гнетущая тишина, воцарившаяся в философском лакановском сообществе после этой работы, показывает, что дело с тех пор так и не сдвинулось с мертвой точки.

Коль скоро сам реальный отец не может проследовать дальше, чем ему позволяет собственная ограниченная позиция, тем важнее исследовать различные импликации его речи. Следует ли, например, считать чисто культурной особенностью, что в норме – в случае мало-мальски чутких родителей – она чаще и активнее адресуется ребенку мужского пола? С одной стороны, очевидно, что речь реального отца нацелена на кастрацию, точнее на тот ее этап, который соответствует окончательному отклонению остатков претензии на всемогущество, актуализируемой в период латентности, когда лишенный прочих орудий сексуации субъект помещает в означающее свое требование без остатка. С другой – сама эта речь не содержит прямого и недвусмысленного признака фалличности и ничего о пресловутой мужской власти не сообщает. Далеко не любая речь, сопряженная с этой властью, имеет отношение к речи реального отца. Например, ничего общего с ней не имеет речь даже настаивающего на своей генитальной позиции врача или учителя, поскольку так или иначе на требование субъекта отвечает, пусть и в неприглядной форме социального насилия. Более того, речь субъекта, наделенного локальной властью, скрадывает само существование речи реального отца, а потому предпочитает риторическую сдержанность и стандартные формулы вежливости.

Напротив, между позициями реального отца и аналитика, реагирующего на неопределенность позиции субъекта в области желания, должна быть если не связь, то по меньшей мере некоторое соположение. Однако любые прямые параллели здесь, очевидно, проблематичны: ясно, что аналитик не может дойти до такой степени одичалости, чтобы прибегнуть к речи реального отца. Даже генитальная позиция и обильные сексуализированные толкования врачей-аналитиков, чью деятельность Фрейд характеризует как «дикую», выглядят грубостью исключительно по содержанию, тогда как на уровне акта они зачастую бездейственны. Свою прямолинейную откровенность такие специалисты принимают за инструмент прерывания, что не только не соответствует действительности, но уводит в противоположную сторону от задействованной Фрейдом отцовской метафоры.

Впрочем, нечто сходное с работой этой метафоры на реальном уровне анализа может произойти – естественно, не в рамках систематической практики. Так, рассказывая о деятельности аналитика Маргарет Литтл, Лакан приводит следующий пример:

…пациентка завела речь о небольших изменениях, внесенных незадолго до того аналитиком в убранство своего кабинета… Пациентки Маргарет Литтл с утра доставали ее своими замечаниями – это, мол, хорошо, а вот это не слишком удачно, коричневый здесь не к месту, а вот зеленый смотрится восхитительно – и вот приходит к концу дня наша пациентка и заводит, да еще более настойчиво, ту же песню. Аналитик отвечает буквально так: послушайте, мне наплевать ровным счетом, что вы об этом думаете. Пациентка… поначалу шокирована, ошарашена, но тут же прерывает наступившее было молчание восхищенным криком: То, что вы сейчас сделали, просто великолепно и т. д.[38]

В своем комментарии Лакан дает понять, что не считает поступок аналитика ни образцовым, ни даже достойным проблематизации в качестве аналитического приема. Тем не менее случайная реплика, сорвавшаяся с языка аналитика, позволяет поразмышлять о границе анализа, зачастую поддерживаемой лишь ценой ее нарушения. В частности, не слишком скованные сеттингом специалисты – психотерапевты-медики или руководители групп помощи – нередко испытывают искушение прибегнуть в своей практике к тому, что выходит за ее профессиональные пределы. Это желание столь сильно, что вдохновляет целые терапевтические движения, опекающие специальные группы пациентов, которым дополнительное, незапротоколированное вмешательство якобы пойдет во благо – чаще всего речь идет о пациентах психотических. Подобные неортодоксальные подходы всегда обрастают легендами и чертами личной героизации: так, на пике влияния антипсихиатрического движения из уст в уста передавались истории о находчивых врачах, сумевших прервать многолетний, не поддававшийся традиционному лечению кататонический ступор пациента, демонстративно наступив ему на ногу или словесно задев его чувства. Из таких сеттинговых злоупотреблений, тешащих широкую публику, выросли разнообразные практики, участники которых предаются разнообразным и зрелищным «проигрываниям травмы» или встают на место воображаемых фигур.

Нетрудно понять, что за этими практиками стоит более-менее невинный, перенесенный на светскую почву экзорцизм. Нет никакого смысла подвергать его сколько-нибудь серьезной критике, как это делают добросовестные специалисты, чье чувство меры оскорблено царящим вокруг активистским карнавалом, ведь к непроизвольной реакции Маргарет Литтл вся эта активность не имеет отношения – во всяком случае, прямого. Жест Литтл был не творческим внеаналитическим вмешательством, а, как специально отмечает Лакан, нечаянным внедрением в анализ (в остальном довольно вялый и не производивший на анализантку особого впечатления) функции выреза, которая должна была появиться намного раньше:

Я лишь воспользовался этим случаем, поскольку он… очень удобен, чтобы продемонстрировать вам свою мысль. А мысль эта состоит в том, что решающим для продвижения анализа фактором является введение функции выреза. ‹…› Именно в эти моменты и оказалось задействовано что-то такое, что для рассматриваемых здесь отношений переноса стало решающим[39].

Той же функции Маргарет Литтл обязана прогрессом в работе с другой своей пациенткой, упомянутой в предыдущей главе, которой аналитик спонтанно выразила сочувствие в связи со смертью личного Другого, сыгравшего в жизни анализантки большую роль. В этом смысле «живая эмоция» и «прямота самовыражения», которые отметила в этом эпизоде Литтл, были привлекательным, но теоретически ложным объяснением произошедшего. Внимания здесь заслуживает лишь функция прерывания, выреза, пусть и под маской «живого участия» аналитика. Иллюстрируемая этими примерами мысль Лакана состоит в том, что сеттинг, сколь бы эффективным и строгим он ни был, говорит о желании аналитика далеко не все. Если анализ стремится максимально раскрепостить речь анализанта, то желание аналитика, напротив, преследует цель эту речь остановить, лишив ее дискурсивных оснований, иными словами, – осуществить надрез.

Функция надреза в аналитической речи несомненно имеет нечто общее с прерыванием, которого добивается реальный отец. Но в чем состоит их общность? Является ли отцовская речь лишь грубым, необработанным материалом, которому аналитическое искусство, взяв некоторую его часть, придает абсолютно новую форму? Или же обе разновидности речи, не будучи связанными между собой напрямую, тем не менее исходят из некоей общей ситуации, обнаруживающей основания как для речи, пресекающей саму возможность наслаждения на основе означающего, так и для той, что отвечает формированию переноса? На деле фрейдовское изложение то подспудно, то практически открыто подводит к мысли, что желание как реального отца, зафиксированное в метафоре, так и анализирующего субъекта, создающее пространство для маневра, базируются на своеобразной внутренней иерархии в процедурах отправления желания. Иными словами, способы желать многообразны и различаются не только технически, с точки зрения объекта влечения, но и в отношении самой инстанции желания, в которую тем самым вносится элемент неравноценности со стороны отцовской метафоры. При всей внешней косности реального отца как следствия этой метафоры, именно она отвечает за ход сексуации и делает возможным его продолжение.

Глава 8

Неравноценность процедур сексуации

Современная психоаналитическая культура к теме неравноценности в вопросе желания подступается с большой осторожностью и, даже на практике признавая, к примеру, асимметрию желания непроанализированного и проанализированного, из соображений свободы анализа стремится сохранить независимость по отношению к роли отца (здесь мы выносим за скобки случаи, когда интеллектуалы сознательно объявляют ее незначительной по политическим мотивам). Фрейдовская линия в любом случае ведет в совершенно ином направлении, предполагающем непременное политическое решение вопроса отцовской инстанции, включая размежевание не только с другими видами клинической практики, но и с той общефилософской культурой, которая претендует на формирование идеала «прогрессивной современности». Сама по себе безнадежная непереводимость на язык философии, социологии или литературы всего, что касается лакановского Имени-Отца, связана не только с неподъемностью этого аналитического opus magnum (в исходном алхимическом смысле), но и с тем, что он касается чего-то фундаментального для самого анализа. Та принципиальность, с которой Лакан настаивал, чтобы любой занимающийся анализом непременно имел дело с этой частью его учения, может объясняться лишь обязательствами перед самой инстанцией Имени-Отца, которые возникают прежде, чем у субъекта сформируются какие-то воззрения на ее счет. Однако помимо таких типичных ее проявлений, как гневное нетерпение и невежество всех сортов, именно этой инстанции обязана своим возникновением аналитическая дисциплина, чьим этическим императивом служит смиренное молчание перед любой речью независимо от того, как именно в ней решается вопрос о ценности и благе.

Все это не только противоречит расхожим представлениям о психоанализе как плоде секулярной дерзости, но и вводит в него дополнительное измерение. Представая внешне независимым от такого явления, как религия, аналитическая практика показывает, что последняя в том виде, в каком известный нам субъект имеет с ней дело – в виде религии монотеистической, – обнаруживает структурный аналог в анализе. Лакану удалось показать, что необъяснимая пристрастность фигуры верховного божества в религиях такого типа (настойчивое вмешательство в мирские дела – препятствование одним поступкам или душевным проявлениям и поощрение других) перекликается прежде всего с неустранимой склонностью аналитической теории возводить инстанцию желания в ранг эталона.

Смелой, для своего времени почти скандальной, была неприкрытая убежденность Фрейда, что именно желание лежит у истоков любого социально-этического мировоззрения, принимающего форму закона. Сколько бы моральная философия, подкрепленная наукой и здравым смыслом, ни силилась отыскать предельные разумные основания для объективного распределения действий по шкале «зло – благо», вне инстанции желания все они в конечном счете нейтральны. В отличие от морально-философских обоснований, желание не претендует на модус всеобщности и нейтральность в оценке явлений. Напротив, оно воплощает в себе аффект, который вносит неустранимую неравновесность, неравноценность в различные сферы бытия.

Вопреки представлению о том, что аналитическая деятельность как таковая лишена аффекта, это справедливо лишь для аналитика, но не для анализа. Те тонкие грани, на которых балансирует аналитическая речь, проблемой отклонения любовного чувства анализанта далеко не исчерпываются. Известно, сколь эффективно при помощи даже тех скупых, ограниченных средств, которые имеются в его распоряжении, аналитик подвешивает различные воззрения, разделяемые анализантом. Более того, скудость его арсенала, как замечал Фрейд, сама служит способом сдерживания, по силе зачастую превосходящего другие, более интенсивные средства воздействия на субъект, такие как воспитание, образование или религиозная проповедь.

Ни одна из названных практик не способна обойтись без внешней для них моральной философии или ее субститутов с их различиями по шкале дозволенного и непристойного, осведомленности и невежества, добродетели и греха. Признав решающую роль желания аналитика, Лакан отгораживается от этой философии и показывает, что, даже будучи своего рода наукой психического, анализ, тем не менее, должен вернуться к присущей инстанции желания неравновесности и именно ею руководствоваться.

Что означает «руководствоваться желанием»? В рамках чисто психологического подхода желание интерпретируется как стихия субъективности, другими словами, что желать можно разных вещей и самих желаний существует множество, поскольку они прихотливо скачут с объекта на объект и могут принять любую направленность.

Напротив, суть открытия Фрейда, его наиболее принципиальная и трудноусвояемая часть связана с пониманием желания как константы, которая накладывает свой отпечаток на любые психические побуждения субъекта. Из этого пункта поначалу рождается фундаментальное недопонимание психоаналитического вклада: указав, что желание сексуировано и лежит в плоскости вопроса пола, взятого не столько в характерном для современности социально-правозащитном ключе, сколько в будуарном, связанном с эксцессом влечения, Фрейд дал повод для известных обвинений в грубом опрощении субъекта. Все существование последнего было якобы сведено к половому инстинкту, слегка расцвеченному всполохами попутных агрессивных импульсов, наподобие желания убивать или пожирать соплеменников.

Фрейд не отрицает этого – на деле бесспорного – факта, однако идет гораздо дальше. Настояв на преимуществе желания под знаком кастрации, он лишь на первый взгляд прибегает к старому, существующему от века обозначению полового различия. В реальности вклад его состоит в изучении не столько поведения субъекта, сколько той сферы, над описанием которой бился еще Гегель и которая связана аффектом, вынуждающим субъекта занимать определенную позицию. Последняя имеет отношение не только к житейской, но и к профессиональной, публичной деятельности, сопряженной с тем, что в педагогике называют «формированием воззрений». Фрейд первым в современной интеллектуальной истории сумел совершить практически невозможное, показав, что это формирование также замкнуто на вопрос пола, не имеющий ничего общего с пресловутой «психологией полов».

Ранее нечто подобное пытались проделать Ницше и Вайнингер, чем в известной степени подготовили фрейдовский прорыв. Однако отсутствие теоретического аппарата и позиции для подобного маневра обрекло их на неудачу, помимо прочего обернувшуюся немалыми репутационными потерями для их учений.

Напротив, Фрейду удается обойти, а впоследствии и разрешить, эти затруднения прежде всего благодаря тому, что никакой философии, на создание которой Ницше и Вайнингер претендовали, у него не было. К примеру, в отличие от последнего Фрейд никогда не пытался убедить своих читателей в реальности некоей «женской сущности». Введенные им термины лишь показывали, что отмеченное полом желание служит аналогом, выразителем определенных диспозиций, к которым субъект в любом случае не окажется безразличен и которые, в свою очередь, способны сделать его желанным для кого-то другого. «Сами обстоятельства существования и реализации желания выступают его же, желания, предметом» – такова фрейдовская формула, которая не только закладывает теоретический фундамент аналитической практики, но и сдвигает с места нагромождение разнообразных философских достижений модерна, под напором гегелевского ветра сбившихся в кучу возле ницшеанского акта низвержения ценностей, наложившего на дальнейшее движение запрет.

Инновация Фрейда состояла в том, что в сексуированном желании, то есть несущем на себе отпечаток пола, он усмотрел не столько изначальную неравноправность, сколько далеко идущую неравновесность его отправлений. Для Фрейда вопрос сексуации представляет собой самостоятельный способ решить проблему различия полов не самих по себе, а применительно к желанию. Без этого принципиального момента идея сексуации останется непонятой. Именно потому, что неравновесность уже внесена в желание отцовской метафорой, оно само оказывается способно распространять асимметрию на все остальные явления, в которых реализуется.

Описанная неравновесность обнаруживает себя в проявлениях женского, «гендера», как его принято обозначать сегодня, хотя сам Фрейд с этим термином и привносимым им порядком мысли едва ли согласился бы. Так, несмотря на рессентиментное почтение, которым в культуре окружено мужское желание, во фрейдовской перспективе оно, наряду с речью реального отца, представляет собой лишь реакцию на женский способ желать. Последний же демонстрирует свою полную независимость, источник которой, впрочем, остается непроясненным.

Асимметрия легла в основание и известного фрейдовского вопроса о желании женщины, выразившем изумление не столько перед объектом этого желания, сколько перед его видимой независимостью. Последняя, как замечает Фрейд, и придает исследовательскому интересу к женскому желанию со стороны мужского субъекта пренебрежительный оттенок, обесценивающий женский вклад.

Мужскую пренебрежительность в этих вопросах принято объяснять страхом перед кастрацией. Однако ни на одном из этапов становления этого презрения не обнаруживается влияния воображаемой или реальной мужской власти, но лишь цепь сугубо теоретических познавательных операций, проделываемых мальчиком в ходе постижения условий, в которые другой со своим желанием поставлен:

Лишь впоследствии, когда на него [маленького мальчика] оказывает свое действие угроза кастрации, тогда это наблюдение [генитальной области девочки] становится для него многозначительным: воспоминание о нем или новое наблюдение вызывает в нем взрыв устрашающего аффекта и вынуждает его поверить в действительность угрозы, к которой он до сих пор относился иронически. Из этого соотношения вытекают две реакции, которые могут зафиксироваться, а затем каждая из них в отдельности или обе вместе или в совокупности с другими моментами могут надолго определить его отношение к женщине: боязнь изуродованного существа или презрение к нему, вызванное чувством превосходства. Но это развитие происходит уже в будущем, хотя и не очень отдаленном[40].

Фрейд вовсе не предлагает однозначной атрибуции источника этого пренебрежения, поскольку по отношению к ужасному открытию, которое совершает мальчик, оно в любом случае всегда будет отложенным. Впрочем, выказывает оно себя и раньше – в частности, Фрейд говорит об активном презрении, которое маленький мальчик питает ко «всем этим бабам». Будучи временно приостановлено латентной стадией, уравнивающей оба пола в играх и в школьном классе, оно не только возрождается в момент перехода к генитальности, но и сохраняется на всю жизнь в том самом первичном детском виде, в котором когда-то оформилось. Для некоторых наследующих Фрейду аналитиков существование этого презрения было настолько невыносимым, что они интерпретировали его как склонность мальчиков к поиску путей «нарциссического укрепления эго», чем лишь реактуализировали тезис о вторичности мужского желания, который Фрейд вводил совершенно иным путем. Теперь эта вторичность оказалась примитивным образом невротизирована, что выглядело маленькой местью (коль скоро многие из этих аналитиков были женщинами), попыткой ответного удара, очередной версией «мужского протеста», выставленного теперь в комическом свете[41].

Не прибегая к подобным околичностям и противясь любым попыткам внести в его систему искусственные объяснительные элементы, Фрейд продолжает характеризовать положение субъекта после обнаружения существования другого пола – теперь уже с женской стороны:

Иначе ведет себя маленькая девочка. У нее мгновенно созревает суждение и решение. Она видит пенис, знает, что у нее нет его, и хочет иметь его[42].

Принято пенять Фрейду, что тем самым он ставит половину человечества в ситуацию чуть ли не безвыходную, но фрейдовские притязания гораздо скромнее и ограничиваются констатацией наличия одного из элементов женской позиции, который, по мнению некоторых более поздних аналитиков, таких как Карен Хорни, отнюдь не играет в жизни женщины решающей роли. Девочке задним числом приходится признать утрату и обзавестись желанием в форме зависти, что, как известно, не сказывается на ее положении как женского субъекта и совершенно не затрагивает ее наслаждения. Заметив, что реализовать свое желание девочка сможет не раньше, чем у нее появится собственный ребенок, заменяющий ей фаллос, Фрейд вовсе не встает на шовинистскую позицию, вменяющую деторождение в обязанность женщине, которая в противном случае не сможет состояться как субъект. Он лишь действует в своей обычной логике: констатирует то, что видит в данном случае – что Penisneid при всей своей интенсивности не изменит основного вектора женского развития, включая отношение к мужскому желанию как к чему-то потустороннему и в известной степени женщине ненужному.

Есть, однако, нечто, к чему женщина не может сохранить безразличие, и это не отсутствие у нее органа как такового, а облик, в котором ее собственное желание предстает перед мужчиной. Ее кастрация происходит именно здесь. Таким образом, вопрос пола лежит в иной, внефизиологической, плоскости, для которой орган как таковой служит лишь способом перевода на доступный субъекту язык: язык материального (анатомического) наличия или отсутствия. Обратный перевод при этом принципиально невозможен, поскольку наталкивается на мужскую кастрацию, показывающую, что бытие мужчиной не тождественно владению органом в силу того, что последний мужчине не принадлежит.

Впрочем, и первый, уже состоявшийся перевод не лишен парадоксальности, поскольку приходится на период, когда мальчик, согласно Фрейду, еще убежден в общераспространенности такого предмета, как пенис. Однако на стадии, которую Фрейд благоразумно называет фаллической (ибо орган как таковой отношения к ней не имеет), в поведении мальчика в этом вопросе обнаруживается раздраженное нетерпение. Менее искушенные исследователи, например Альфред Адлер, поторопились объявить эти проявления формой «мужского протеста», возвращающего вопрос на фактический анатомический уровень, от которого Фрейду уже удалось уйти.

Преодоление этого уровня у Фрейда представляло собой процедуру удержания некоей промежуточной позиции: отступив от проблематизации буквального телесного обладания органом, он не возвращает вопрос пола в его, по замечанию Алена Бадью, исконную область – философскую.

Характерно, что вклад самого Бадью остается на сегодня единственной попыткой подхватить фрейдовскую линию рассуждения после ее основательного вытеснения в современной философии. Связано это не в последнюю очередь с описанным ранее опрометчивым вторжением в эту проблематику в конце XIX века философов, которые искали способа вывести из пола причину «сущности» – творческой, производительной или же, напротив, пассивной, паразитарной.

Напротив, Бадью, эксплицитно опираясь на Лакана, но следуя при этом именно фрейдовской логике, открепляет вопрос пола от собственно полового различия – например, от роли в продолжении рода – и подчеркивает, что пол, по существу, представляет собой разногласие по ряду позиций, в отношении которых субъекта все время побуждают определиться или, как выражался еще Лакан, «занять определенную сторону».

…хитрость такого различия, очевидно куда более тонкая, чем хитрость Разума, заключается в том, что ни слово «женщина», ни слово «мужчина» не выдвигается (в философии) на первый план. Возможно, поэтому философски приемлемо применить к полу способ, которым Жан Жене вопрошал о расах. Он спрашивал, что такое негр, уточняя: «И, во-первых, какого он цвета?» Тогда, если мы зададимся вопросом, что такое мужчина или что такое женщина, вполне философски благоразумно будет уточнить: «И, во-первых, какого он(а) пола?»[43]

Этим замечанием Бадью развивает мысль Фрейда о том, что с самого детства в ходе специфического соперничества субъектов, которое, вопреки мнению фрейдовских критиков, носит вполне интеллектуальный характер, возникает и отрабатывается вопрос: «Кто ты в желании? Какого пола твое суждение, твоя мысль?» Бадью реактуализирует логику Фрейда о наличии мышления пола/полом, которое, даже будучи вписанным в то, что последний называет анатомией (гапакс, чье значение у Фрейда прояснить до конца не удается), не является непосредственно производным от пола и совпадает с ним чисто метонимически.

В рамках этой логики Бадью совершенно справедливо отмечает продуктивность даже таких, на первый взгляд, простейших фрейдовских различий, как «активное – пассивное», но с оговоркой, что относятся они не к характеристикам субъекта, а к способу адресовать требование к желанию другого. При этом он порывает с реликтами немецкой метафизики в учении Фрейда, побуждавшими приписывать активность мужскому, а пассивность женскому. С его точки зрения, все обстоит ровно наоборот: именно от женского пола исходит инициатива, с истиной которой мужчина не может согласиться и в конечном счете не соглашается:

«Мужчина» – это тот (или та), кто ничего не делает, я имею в виду ничего явного для и во имя любви, поскольку он полагает, что то, что сработало один раз, вполне может работать и дальше без переаттестации. «Женщина» – это та (или тот), кто отправляет любовь в путешествие и желает, чтобы любовная речь повторялась и обновлялась. Или в лексике конфликта: «мужчина» нем и жесток; «женщина» болтлива и требовательна[44].

Сам этот текст требует особого прочтения, без которого может быть легко воспринят как гетеронормативный и даже шовинистический. Однако пол в нем понимается не как анатомически или социально предопределенное поведение, а как набор специальных, постоянно воспроизводимых истинностных процедур, приобретающих значение в зависимости от того, какое знание станет их плодом. Подход Бадью, таким образом, оказывается возражением основам гендерной теории со стороны философии:

Позиция «мужчины» утверждает расколотое в Двоице – то между-двумя, где находится пустота разъединения. Позиция «женщины» утверждает, что Двоица длится в блуждании. Я как-то предложил следующую формулу: знание мужчины направляет свои суждения на ничто Двоицы. Знание женщины – ни на что, кроме самой Двоицы:

1) достоверное мужское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, но никоим образом не одним»;

2) не менее достоверное женское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, и иначе нас не было».

Женское высказывание направлено на само бытие. Таково ее предназначение – онтологическое – в любви. Мужское высказывание направлено на изменение числа, мучительное взламывание Единого гипотезой о Двоице. Оно сущностно логично[45].

«Женскому» (безотносительно фактического пола носителя) упорству в том, что единение возможно и лишь оно и реально, противостоит «мужское» несогласие, объектом которого выступает убежденность, свойственная воспроизводству женского желания. И хотя субъект одного пола, по мнению Бадью, ничего не может знать о субъекте другого, он вовсе не слеп к практикам желания, сексуированного иначе, нежели его собственное. Процедура отправления желания находится в зоне видимости другого субъекта, но несмотря на свою достоверность, сам механизм его восприятия остается и у Фрейда, и у Лакана темным. Гипотеза Бадью, не будучи в строгом смысле психоаналитической, позволяет, однако, заключить, что прошедшее сексуацию знание способно репрезентировать пол, делая его различимым для другого субъекта помимо и вне анатомической данности.

Вместе с тем рассуждения Бадью следовало бы дополнить со стороны анализа, указав, что несогласие «мужского» субъекта вызывает не столько стремление женской позиции к Единому, сколько наслаждение, с которым последняя предается интеллектуальной процедуре воссоединения. Не зная, что другим движет и почему он на своем наслаждении настаивает, субъект тем не менее созерцает в нем движение желания.

Таковы условия возникновения неравновесности: женская сторона не считается с мужским сопротивлением объединению желаний полов, она к этому несогласию безразлична, что в мужском воображаемом немедленно переводит ее желание в регистр требования. В свою очередь, подобный перевод зачастую возводит мужское несогласие в разряд воинственной непокорности, неуступчивости, нетерпения, от века характеризующих мужскую позицию. Мужчина систематически отклоняет женский фантазм, охраняя не только собственное право желать так, как ему заблагорассудится, но и разъединяющий характер отправления желания как таковой. Именно процедуру перевода женского желания на язык требования и его последующего энергичного отклонения, а вовсе не тревогу перед кастрацией, по справедливости следовало бы называть «мужским протестом».

Протест этот актуализируется как в речи реального отца, снабжающей условного мужского субъекта инструментами для осуществления операции разъединения в ответ на женское требование, так и в желании Фрейда, настаивающего на непригодности аналитической практики, которую контрабандно привносит истеричка. При этом в своей характеристике исходных позиций Бадью делает ровно то, что обещал, но не более, поскольку, даже революционизируя метафизику полов, он остается на философских основаниях. Вот почему две описанные им стороны при всем своем несходстве характеризуются равными возможностями для воспроизводства соответствующей процедуры – их позиции противоположны, но симметричны. О неравновесности, обусловленной тем, что желание представляет собой, в частности, операцию самоопределения субъекта по отношению к способу демонстрации желания другого с вытекающей из этого неизбежной истеризацией одной из сторон, Бадью умалчивает.

На этом фоне фрейдовская аналитическая перспектива вновь оказывается революционнее самых современных своих рецепций, следующих за ней лишь до определенного момента. В данном случае она требует признать, что желание в виде сформулированных Бадью интеллектуальных аксиом и следствий женской сексуации, вдохновить субъекта неспособно, или, иными словами, – демонстрация процедуры женского желания сама по себе у окружающих желания не вызывает. От этого сильнейшего для культурного самолюбия удара последователям Фрейда так и не удалось до конца оправиться, несмотря на неоднократные фрейдовские предупреждения о его тяжести и призывы от его аналитического рассмотрения тем не менее не отказываться. Соблазн наблюдаемых в другом проявлений желания всегда сопряжен с тем, что в терминах Бадью «разделяет», а не «связывает». К примеру, какой бы популярностью ни пользовались порой рисуемые специалистами картины любовного слияния мужчины и женщины, женщины и ребенка или же сцены мирного сосуществования субъекта со своей средой, никакого устойчивого теоретического и культурного значения в клинике и в производстве околоаналитической философской и литературной продукции они не имеют. Современная философская мысль, наряду с искусством и литературой культивирующая разнообразные различия, которые привносят в эффекты желания асимметрию, служат масштабной иллюстрацией этого тезиса. Продукты, порожденные стремлением к единению, согласию, слиянию, также удостаиваются некоторого признания, но на уровне желания и инспирируемой им культурной оценки всегда будут котироваться ниже – факт, от которого чрезвычайно трудно отмахнуться.

Сходная участь постигает активистские движения – например, многим обязанную анализу феминистскую философию, в определенный момент выдвинувшую компромиссную идею независимости от фаллоса и возвращения в лоно материнской досимволической слиянности. Все подобные инициативы просуществовали весьма недолго. Даже последовательная и социально успешная борьба женщин за равноправие никоим образом не пошатнула приоритета в культурном производстве того, что Бадью собственными оригинальными и внегендерными средствами определил как «мужскую позицию».

Понимая это, Бадью риторически, но с изрядной долей тревоги, спрашивает:

Идет ли речь об ограничительной концепции женского? Не сводится ли это общее место, пускай и более утонченное, к схеме господства, гласящей в общем и целом, что доступ к символическому и универсальному более непосредственен для мужчины?[46]

Если продолжать ход его мысли, сверяясь с лакановскими координатами, от которых Бадью, даже используя лакановский аппарат, то и дело отходит, то окажется, что речь идет не о классическом социальном неравноправии полов и не о характеристиках «реальных» мужчин и женщин, в том числе на уровне символического, а о различии, обязанном своим появлением процедурам сексуации. Последняя вводит асимметрию не пола, а желания как такового, поскольку описанные Бадью способы производства знания, будучи вполне равноправными в любовной ситуации, оказываются неравноправными за ее пределами. Поскольку процесс сексуации шире любовной процедуры – даже если та, по мысли Бадью, носит решающий характер, – прошивающей все прочие процессы, по выходе из любовной ситуации равноправие в отправлении желания оказывается невозможным.

Тем серьезнее следует отнестись к тезису Фрейда о неустранимом дисбалансе либидо в сексуированной вселенной, который его наследники долго считали плодом ветхого викторианского патернализма. Из-под нависшей над ним тени сексизма Фрейда уводит уже то, что его суждения касаются преимущества не столько желания мужчины как субъекта реализованной генитальности, сколько той совершенно новой формы, которую желание продолжает приобретать, подвергнувшись анализу. Привносимая желанием аналитика функция выреза вводит в структуру субъекта то, что произвести без анализа он, как с гордостью замечает Фрейд, был бы неспособен. Но если анализ позволяет субъекту пройти в области сексуации еще дальше, то лишь по причине изначальной неравновесности более ранних, доаналитических процедур, в силу своей асимметрии задающих уклон в определенную сторону.

Речь здесь не идет о сугубо видовом преимуществе проанализированных перед непроанализированными – евгеническое искушение, которого Фрейд, в отличие от некоторых своих последователей, легко избежал благодаря тому, что его собственное честолюбие лежало в другой плоскости. Перспектива тотального общественного преобразования настолько мало интересовала Фрейда, что его замысел оказывался крайне неудобным для гипотетического философа-реформатора, который вознамерился бы на аналитической почве воплотить проект улучшения качества коллективной психической жизни. Анализ неизменно демонстрирует свою шаткость в качестве основы любого Bildung-мегапроекта, что позволяет аналитику, даже неспособному глубоко отрефлексировать желание, на которое он в своей деятельности опирается, пользоваться почти аристократической свободой в отношении любого общественного требования – репрессивного или освободительного.

В этом отношении фрейдовское честолюбие превосходило любое другое, поскольку посягало далеко не только на излечение невроза – пусть даже методом совершенно новым и неслыханным. Подобная перспектива могла заинтриговать специалистов, но очевидно не ей обязан тот особый энтузиазм, которым пронизан фрейдовский текст, вдохновленный, как уже говорилось, открытием нового, ранее неизвестного предмета – источника активности истеризованного субъекта, который указывал не столько на презрение сексуальных нужд, как то восприняли изначально, сколько на следствия пренебрежения истерички самим процессом сексуации.

Именно истеричке в конечном счете был необходим Bildung, проект общественного перевоспитания, который уводил бы от проблематики сексуированного желания в сторону. Фрейд избирает иной путь: ответным жестом он вменяет истеричке ее желание и настаивает на углублении различительной сексуации, от которой истеризованный субъект в своем симптоме уклоняется. Эта непрозрачная для общественности тактика была впоследствии истолкована превратно, а Фрейд был с ее помощью выставлен похотливым сатиром от теории, одержимым желанием говорить исключительно о совокуплении.

Немаловажно, что намерение истерички в момент его обнаружения в анализе не имело практически никакого социального значения, будучи никому не нужным хламом, непроговоренной речью, на которую никто не обращал внимания. Однако этот отброс не был бездейственным: он заключал в себе вынашиваемые истерическим субъектом планы масштабных преобразований в современном Фрейду обществе, чьи растущие гуманистические настроения вступали с требованием истерички в резонанс.

Напротив, будучи очищена от социально-реформаторских или терапевтических мотивов, фрейдовская гипотеза, очевидно, ведет к тому, что субъект может быть проанализирован исключительно и только потому, что его сексуационное развитие всегда оказывается незавершенным. Оно всегда может быть реактуализировано, даже если так называемое сексуальное развитие было завершено. Не имеет значения, что ценой некоторой путаницы Фрейд обозначает итог этой завершенности как «невроз», который анализ как будто призван исправить, и откладывает состояние, названное им «выздоровлением», до той поры, пока субъект не встанет на путь «окончательной сексуальной зрелости».

Момент этот постоянно ставится Фрейду в вину, но уже сам характер фрейдовской рекомендации анализа неопределенному числу лиц недвусмысленно показывает, что речь шла об итоге вообще любого полового развития. Анализ при этом не нацелен на исправление его дефектов, он может быть лишь продолжением ранее начатой процедуры сексуации, которая исключительно в силу лечебной инерции систематически характеризовалась последующими аналитиками в терминах «единой психической сущности», чьи повреждения анализ якобы призван устранить. При этом даже более поздние врачебные воззрения на анализ как на средство терапевтического прояснения желания или облегчения доступа субъекта к некоторым элементам собственного бессознательного не заходят настолько далеко, чтобы выдвинуть вопрос о сексуации на передний план. Не делает этого и философское знание, которое живо инстанцией желания интересуется, однако не воспринимает его иначе, чем в трансгрессивно-политических категориях, в которых сексуация как вопрос о неравновесности и производстве знания на ее основе с самого начала оказывается вытеснена вопросом о границах и проблематике их пересечения.

В этом смысле анализирование со времен Фрейда остается единственной культурной практикой, которая придает сексуированному различию значение, выходящее за пределы любой, даже максимально близкой к нему бадьюанской «философии пола». Желание аналитика и его продукт в виде желания анализанта ищут более принципиальный ответ, нежели тот, который способен дать «мужчина», своей сексуацией стремящийся углубить различия в отправлении желания. Позиция проанализированного желания как результат движения в том же направлении, не связана с описанной Бадью мужской позицией напрямую: множество примеров, и первый из них – карьера самого Фрейда, показывают, что генитальная мужественность и диктуемые ею, например, профессиональные стандарты заметно удалены от территории, где возможен анализ. Их историческая близость, обусловленная тенденцией возводить корни аналитической практики к врачебной деятельности, служит лишь отправной точкой для дальнейшей внутренней различительности.

С аналитической точки зрения, мужской способ сексуирования, даже сколь угодно состоявшийся, представляет собой такую же незавершенность в сексуации, что и женский – более того, при всем их несходстве они сталкиваются с общей для обоих преградой. То специфическое преимущество, которого мужской субъект при помощи любовной процедуры достигает в области сексуационной различительности, вносимой им в желание, за пределы этой процедуры может не распространяться и чаще всего ограничивается достижением генитальности, прекращающей дальнейшую сексуацию. То же справедливо и для субъекта женского.

Здесь и раскрывается смысл отцовской метафоры, который, вопреки сложившемуся мнению, состоит не в кастрации и перипетиях символического, ставящих субъекта перед лицом закона и запрета на инцест, а в принципиальной неуравновешенности желания, продолжающего сексуирование даже после завершения пресловутого полового развития со всеми его гендерными последствиями. Этим и порождено озвученное в семинаре «Тревога» сомнение Лакана в окончательности той точки, которой субъект в своем «естественном развитии» может достичь.

Глава 9

Вторая сексуация и ее пределы

Если доаналитическая сексуация субъекта, с точки зрения Фрейда, двухфазна, поскольку прерывается в период латентности, кладущей конец инфантильной фазе, и впоследствии возобновляется в форме сексуации пола, то анализ дает импульс к переходу в следующую фазу, в ходе которой желание воссоздается на основе новой неравновесности. При этом вторая фаза сексуации, во время которой субъект обычно попадает в анализ, основана на его самоопределении в отношении желания, отправляемого женской генитальной процедурой и порождаемым ею типом знания. Процедура эта является первичной, причем во многих смыслах. Во-первых, с ней субъект любого пола сталкивается в самом начале жизни, испытывая побуждение ответить на нее предъявлением иной позиции (с этим связано поставившее Фрейда в тупик «гетеросексуальное» самоопределение маленькой девочки, которая поначалу, как и мальчик, предлагает себя матери в качестве младшего спутника). Во-вторых, в дальнейшем субъекту надлежит корректировать свое желание в силу необходимости нечто противопоставить женской процедуре и невозможности предъявить в качестве желающего самого себя. Вот почему желание женщины в контексте вопроса пола традиционно представляется чем-то загадочным, неусвояемым.

В завершение фазы сексуации пола желание субъекта обречено застыть, окуклиться, что не означает, будто ничего не происходит внутри нее самой. Напротив, в ней заключена бо́льшая часть того, что субъекта интересует, – все переживаемые им успехи на любовной ниве находятся именно здесь, и пресловутая неусвояемость женской процедуры тому порукой. Кроме предполагаемой возможности что-то ей противопоставить в период ухаживания (с мужской стороны) и флирта (с женской), субъекту не на что больше опереться.

Несмотря на практическую неисчерпаемость циклов влечения, ограниченность рассматриваемой фазы очевидна. Вопреки надеждам Фрейда на ее благополучное генитальное разрешение, оформление невроза, которое в ней происходит, ставит субъекта перед невозможностью достичь удовлетворения иначе, как только систематически откладывая наслаждение, что обрекает его на расщепление и приковывает к анальному объекту. Откладывание это долгое время ошибочно считали следствием внешних сексуальных запретов, преодолеть которые пытались через сексуальное раскрепощение, определившее облик околополитического активизма – поначалу принимавшего антикапиталистические, а позднее гендерные и квир-ориентированные формы. Особенность последних состоит во внешней попытке преодолеть язык пола при фактическом поддержании границ половой сексуации за счет использования соответствующего дискурса. Термин «гендер», который служит стратегическим водоразделом между двумя философскими эпохами, ничего не меняет по сути – эксплуатируя умножение гендерных идентификаций, квир-движение тщится предложить субъекту то, что фазой второй сексуации просто-напросто не предусмотрено.

Напротив, психоаналитическое вмешательство стремится пересечь границы второй сексуации, и это единственная причина, по которой о желании аналитика вообще заходит речь. Невозможность точно обозначить эту причину вынуждает аналитиков концептуализировать анализ, противостоя как его многочисленным версиям, отступающим в область психологии, так и сомнению общества в его практической состоятельности и верифицируемости. Выказывая стоическое безразличие к этой критике (что, впрочем, не значит отсутствия тревоги по ее поводу), аналитическое сообщество оказывается перед ней бессильно в силу специфики собственной позиции, которая воспрещает реагировать или, во всяком случае, торопиться с публичными объяснениями. Столь же бесполезным для размежевания анализа с прочими практиками оказывается и простое перечисление принципов пресловутой «аналитической этики», поскольку большинство из них признаются и в рамках иных психотерапевтических методов. Строго очерчивая пределы допустимого в анализе, эти принципы ничего не говорят о том, что именно от желания аналитика исходит и каковы в конечном счете его намерения в отношении привносимого в анализ желания. Формально соблюдая предписанный этикет, аналитик попадает в двусмысленное положение, в котором, например, воспрещение прямого воздействия на анализанта, даже полностью аналитиком признаваемое, оказывается совершенно не связано с самой спецификой анализа.

В этой ситуации аналитику остается лишь голословно настаивать на отличии своей практики от других психологических инициатив, давно апроприировавших все элементы анализа, до каких только дотянулись. Вызванное этим смятение аналитиков, о котором они не в состоянии поведать, не прибегая к рационализации, восходит к фрейдовскому восклицанию, которое тот на закате своей деятельности, в 1938 году, приписал себе прошлому:

Я [тогда] считал… должна же быть инстанция, правомочная объявить: со всей этой бессмыслицей анализ не имеет ничего общего, это не психоанализ![47]

Однако по большей части аналитики неплохо с этим смятением справляются. Существуют специалисты, полагающие, что суть аналитической деятельности превосходно описывается двумя столпами их практики – интерпретацией и трансфером, полагая дополнительные объяснения излишними. Экономность этого жеста несомненно достигает цели, но при этом то, чем аналитическая практика в действительности отличается от прочих, а именно ее конечный продукт, предается умолчанию.

Как следствие, аналитик тщится вычленить в своей практике некую потаенную ценность, уникальное ядро, которое прояснило бы, в чем конкретно результат его деятельности состоит. Парадоксальным образом, невзирая на подобные усилия, продукт анализа до сих пор остается описанным скорее литературно, пусть и на языке психоаналитической теории. Как только аналитикам удается нащупать какое-либо мало-мальски весомое понятие, так тут же выясняется, что вне аналитического дискурса оно не функционирует, а все попытки опереться на него в объяснении сути происходящего в анализе сводятся к трюизмам.

Если спросить современного аналитика о предмете его деятельности, он в лучшем случае станет апеллировать к «прояснению содержания бессознательных процессов». Даже специалисты, вооруженные лакановским аппаратом, позволившим поставить вопрос о желании напрямую, не прибегая к фрейдовской метафоре «бессознательного», предпочитают выражаться уклончиво. В стремлении снять с себя подозрения в излишнем вмешательстве они настаивают, что их деятельность сводится к прояснению «собственного желания» анализанта, то есть используют неспецифическую формулировку, которая на теоретическом уровне ничего в конечном счете не проясняет.

Тем самым Фрейд, с одной стороны, не обманул ничьих ожиданий, поскольку кроме анализа как такового ничего и не обещал, а с другой – оставил последний практикой с несформулированными последствиями. Каких-либо серьезных проблем при проведении анализа это не порождает лишь потому, что применяемое аналитиками знание оседает в анализируемом субъекте и не требует полноценной манифестации.

Необходимость это знание представить лежит на анализе грузом неисполненных обязательств: под давлением мнимого идеала «проанализированности» аналитик воздерживается от комментариев на этот счет, сохраняя нейтралитет – всегда обманчивый, поскольку от необходимости объясняться он никогда полностью не избавляет. Аналитик проговаривается не только в ответ на требование, исходящее от теории его клиники, – в этом случае автономия анализа как раз позволяет ему не сказать лишнего – но еще откровеннее тогда, когда пытается объясниться на публике. Невольная уступка ожиданиям, которую он здесь совершает, несомненно связана с опасениями предстать комичным носителем эзотерического учения. Понимание рисков такого положения подталкивает специалиста подбирать выражения, подобно кривому зеркалу искажающие суть анализа.

Все это создает почву для смуты в интеллектуальном сообществе, вызванной анализом и подкрепляющейся разочарованием, которое интеллектуал выражает всякий раз, когда анализ кажется ему недостоверным предприятием. Остро нуждающийся в иллюзии общественной незаменимости собственной деятельности, он настаивает, что в своем требовании свободы от любого ангажемента анализ претендует на непозволительную роскошь устранения из публичной и политической жизни. Аналитики отвечают на это сдержанным молчанием, в причинах которого далеко не всегда отдают себе отчет, хотя обязаны им именно упрямству Фрейда, не уступавшего никому своего заветного объекта. Неуступчивость позволила ему обнаружить, что природа публичной речи далека от того идеала, каким он предстает в общественных дискуссиях, субъект которых демонстрирует крайнюю заинтересованность в широком обсуждении социальных и исторических проблем, никак его лично не касающихся. Даже скромный первоначальный аналитический опыт подсказывал Фрейду, что за неопределенным кругом генитальных обладателей голоса может стоять речь истерички, отвечать которой в анализе не следует.

Естественно, далеко не всякий граждански озабоченный субъект является носителем истерического симптома. В то же время взаимодействие с речью истерички позволило Фрейду значительно быстрее других свидетелей необычайной разговорчивости современного субъекта выработать представление о речи как о воплощении инстанции требования, объект которого ее содержанию в конечном счете оказывается внеположен. Аналитическая позиция воплощает подозрение, что в одержимости высказываться на темы общественного устройства нет ничего «естественного» и что посвящать свою речь именно этому предмету субъекта побуждает импульс, с самой всецело поглощающей его проблематикой никак не связанный.

Данное подозрение нельзя назвать личным изобретением Фрейда, поскольку нет недостатка в тех, кто заметил это гораздо раньше. Начиная уже с Сёрена Кьеркегора активность субъекта в обсуждении насущных проблем современности, окрашенная деловитостью и праздностью, занимает философов, многие из которых не склонны были признавать ее значимым социокультурным достижением вопреки представителям неокантианства, испытывавшим по поводу ее глубокое удовлетворение. Вместе с тем вне анализа эта выраженная в речи мнимая озабоченность, даже в качестве предмета философской критики идеологии или литературного пародирования «толков», не получала ничего иного, кроме социологического описания, разоблачения классовых оснований или иронического воспроизводства.

Слишком раннее, не имевшее ничего общего с вызревавшим в тот же период социологическим подходом открытие Фрейда отказывается от телеологических воззрений на общественную сцену, где брошенный в водоворот социальных условностей субъект в поисках удовлетворения вынужден балансировать между личным и общественным. Анализ прежде всего показывает, что субъектом движет не компромисс в области целей, а принуждение отдать долг, связанный с предъявлением желания. Это фрейдовское прозрение совпало с открытием, что пресловутая сексуальность, в том числе в биологически репродуктивном своем аспекте, гораздо теснее сопряжена не с наслаждением, а с тревогой, порожденной бескомпромиссным требованием извне. Субъект должен чем-то расплатиться – таково буквальное определение пресловутого «отчуждения», которое во времена Фрейда даже ближайшими его последователями понималось узкогуманистически. Вместо применения психоанализа к преодолению социальных и сексуальных ограничений, о чем порой заговаривали неудовлетворенные спектром его кабинетного приложения философы, Фрейд на сравнительно немногочисленных примерах открывает настоятельную нужду любого субъекта свести свое бытие к демонстрации особого типа желания в ответ на нужду другого субъекта в созерцании этого желания, которую он всегда удовлетворяет не полностью.

Таким образом, отказавшись от социально-терапевтического взгляда на психоаналитическую деятельность, Лакан оказался прав: «лечить» здесь, собственно, нечего. Неудовлетворенность субъекта лежит не в социальной плоскости, как полагает обслуживающая его нехватку психотерапия: он ищет не собственного удовлетворения под прикрытием «общезначимых» социальных целей, а возможности предъявить другому достигнутый уровень сексуации. При этом описание своей деятельности субъект всегда подвергает социально приемлемой рационализации, говоря исключительно о благотворности участия в общественных инициативах. Но, вопреки неокантианскому идеалу «совместности», никакое непосредственное участие в происходящем, никакое подключение к «смыслу» для него недоступно. Аналитическая оптика показывает, что если субъект и вписывается в какую-то деятельность на символическом уровне, то лишь покуда она позволяет продемонстрировать другому оформленный способ желать. Другого подключают не к содержанию деятельности, а к ее форме, призванной отразить степень «огранки» желания частичным объектом, после которой субъекту потребно не всякое удовлетворение. Точно такой же разборчивости он ожидает теперь и от другого.

В этом и состоит лакановский идеал-Я – понятие, уточняющее и в итоге упраздняющее сверх-Я Фрейда. Если последнее характеризовалось тем, что предъявляло субъекту требования общезначимого общественного блага и терзало его за промахи в этой области в сугубо частном порядке, то идеал-Я, напротив, немедленно выводит сцену его активности на публичный уровень и оставляет субъекта самостоятельно выяснять отношения с собственным желанием.

Здесь приоткрывается выход из тупика, созданного, по наблюдению Лакана, фрейдовским центральным концептом Penisneid, зависти к органу, само существование которого якобы принуждает субъекта к его предъявлению, что порождает страх кастрации с мужской стороны и зависть – с женской. Оптика сексуации показывает, что символического предъявления требует не реальность органа, как поначалу решили постфрейдовские аналитики, столкнувшиеся с тем, что показалось им удачной иллюстрацией правоты Фрейда, – с поведением гомосексуальных субъектов (например, при круизинге), которые требуют от потенциальных партнеров как можно скорее продемонстрировать орган, без чего они якобы не могут реализовать свое желание. Однако доказательства требует реальность не органа, а определенных практик желания. Субъект создает видимость, образ желающего посредством предоставленных ему отцовской метафорой средств сексуации.

Речь в данном случае идет вовсе не о пустом самолюбовании. Запутавшись в теоретических хитросплетениях нарциссизма и постепенно осознав, что никакой истинный нарциссизм субъекту не только не свойствен, но, похоже, и недоступен, Фрейд постепенно приходит к пониманию: субъект прежде всего побуждается к демонстрации другому необратимости преобразований в своем желании. Предъявляется при этом не полнота обладания органом, а фаза сексуации, которая, как субъекту кажется, уже завершена, а потому может служить для другого примером. Роль метафоры отца выражается в том, что не выводимая чисто антропологическими средствами отцовская фигура выступает для субъекта тренажером, точильным камнем сексуации, обработка которым открывает возможности для дальнейшей демонстрации желания другим субъектам. Ничего иного «реальный отец» не умеет и никакими иными свойствами не обладает – его редуцированность к функции контроля за оформленностью желания оказывается почти что карикатурной.

Таковы истоки расхожего образа невежественного, ограниченного отца, раздражающего детей своей неспособностью стать чем-то еще. Типичный обмен репликами между ними включает в себя отчаянное сыновье «Ты не слышишь моих аргументов!», в ответ на что раздается окрик: «Замолчи и смотри, что я тебе скажу!» Момент синестезии, смещения сенсорного канала («смотри на мою речь») здесь принципиален, поскольку в отличие от голоса, получающего значение от символического отца, чей крик оглашает сцену его убийства, измерение взгляда выступает на первый план в случае отца реального, который мертв и глух ко всему, что не сводится к инструментализации желания, дающей взгляду другого пищу и тем самым воспроизводящей сексуацию пола.

Здесь возникает противоречие, которое в определенный момент затормозило развитие аналитической теории настолько, что вынудило ее отступить от поставленной Фрейдом проблемы и заняться максимально далекими от нее частными вопросами. Отцовская метафора изначально подталкивает субъекта к углублению сексуации на базе нехватки – категории, затертой после Лакана почти до полной утраты смысла. В испытавшей влияние лакановских семинаров литературе под нехваткой продолжают понимать что угодно, кроме того, что сам Лакан однажды определил как «лишение [субъекта] женщины… которая осуществила себя в подобающем для нее означающем»[48]. Иными словами, в области сексуации речь идет не столько о тех сугубо социально-политических последствиях, о которых говорят Яннис Ставракакис, Славой Жижек или Эрнесто Лаклау, сопрягающие учение о нехватке с нижним уровнем лакановского графа желания, сколько о том, что для генитального субъекта (женского в том числе) нечто в женском наслаждении оказывается невыносимым и грозит влечению самой ужасной разрядкой из всех возможных, после которой, как предположил Фрейд, наступает смерть. От подобного сценария субъект строжайшим образом предостережен, что и обеспечивает высокую начальную скорость его детского психосексуального развития, перемещающегося с одного частичного объекта на другой. Ничего более мощного, чем попутный ветер отцовской метафоры, выступающей в том числе в виде грубой, далеко не музыкальной речи реального отца, для этого процесса пока не существует.

В какой-то момент, однако, возникает инерция, в которой Фрейд замечает признаки замедления, остановки субъекта перед неизбежным завершением очередного этапа. Такую инертность технически удобнее прослеживать по андрогенной линии, поскольку субъект мужской сексуации в какой-то момент должен сам стать отцом, пусть и не всегда в буквальном смысле. Эта задержка, вопреки отчаянным попыткам Фрейда объявить акт отцовства чем-то если не привлекательным, то по крайней мере субъекту подобающим, интерпретируется в анализе как невротическое избегание. Субъект противится своей судьбе, не желая принимать участия в том, что низведет его до того ничтожного состояния, в котором он к моменту своего взросления обнаруживает собственного папашу.

Подобное сопротивление можно списать на культурные установки современности, однако невозможно отрицать, что оно присуще субъекту безотносительно силы влияния на него семейного патернализма, пестующего добродетель отцовства. Смущение, которое наблюдается уже у высших животных по поводу органических продуктов своей жизнедеятельности и выражается в стремлении их скрыть, смешав с грязью или землей, обнаруживает несомненное сходство с замешательством мужчины перед вероятным использованием его выделений женским субъектом для создания некоего желанного субститута. С превращением мужчины в отца его кастрация осуществляется окончательно, а процесс сексуации приостанавливается.

Глубокое возмущение субъекта по этому поводу вызвано бесславным финалом, который сладкоречивая педагогическая традиция выдает за невероятное достижение, кульминацию развития личности, тогда как сам новоиспеченный отец не обнаруживает в нем ничего, кроме желания, руководившего некогда его собственным отцом, – снабдить потомство инструментарием, достаточным для процедуры сексуации, которая рано или поздно окончится столь же быстро и плачевно. Есть у этого возмущения и интеллектуальная составляющая: сколь бы мало субъекта ни занимала описанная сторона дела, он не может не задаваться вопросом о том, куда исчез живительный источник энергичного размежевания, который питал его желание прежде, и почему привычные процедуры отправления этого желания исчерпали себя и свелись к тому, что Бадью называет «старой песенкой», – использованию затертых приемов демонстрации своей мужественности и попыткам соблазнения окружающих с их помощью. Мужчину неотступно преследует вопрос: почему в момент, который психологи с деловитостью могильщиков возводят к «кризису зрелого возраста», отцовская метафора вдруг перестает служить инструментом обновления желания?

Инновационность анализа состоит, таким образом, не в неизбежности наступления генитальной зрелости, от страха перед которой, как поначалу думает Фрейд, субъекта надлежит избавить, а в релегитимации неполноты сексуации. Именно анализ демонстрирует возможность ее незавершенности и возвращения отцовской метафоры в оборот на иной основе. Тем самым вопрос ставится в категориях, противоположных психологии «зрелой самости», поскольку речь идет не об однажды достигнутом акме, чьи инсигнии субъект должен пронести до гробовой доски, а о том, что процедура сексуации может быть перезапущена, как кажется, «искусственным» способом, но по существу ничем не отличающимся от прочих, которыми субъект пользуется на каждой стадии сексуального развития, например вовремя подсунутым соском, горшком или литературным текстом.

Здесь встает живо волнующий субъекта вопрос, который субъект с присущей ему самонадеянностью объявляет общезначимым, – вопрос пределов собственной изменчивости. Что еще с желанием можно сделать? В какую иную форму психический аппарат может быть приведен?

Сформулированный таким образом вопрос неизбежно оказывается вписан в координаты «развития» – научного фантома, от которого фрейдовская инициатива постепенно, но решительно отходит. Нет никаких доказательств, что каждый новый этап сексуации хоть в чем-то обязан предыдущему или восполняет его промахи. Тщетные попытки Фрейда поначалу обосновать подобный «эволюционизм», прочертив траекторию от детской сексуальности, воплощенной в частичных объектах, к всеобъемлющей генитальности как к наиболее соответствующей периоду «зрелости» субъекта, показывают лишь проблематичность самого подхода.

В то же время не секрет, что эту проблематичность не раз доводили до крайней, нигилистической позиции. Современный интеллектуал, получивший весь арсенал социально-критической теории для свержения идола генитальной сексуальности, воспринимает ее как пережиток культуры насильственной маскулинности, неприемлемой для него безотносительно его собственных гендерных координат. В поиске выхода из этого положения он своими действиями лишь подтверждает всесильность правил, которые ставит под сомнение. К этому противоречивому жесту восходят современные практики coming out’а, в самом широком смысле – побега, исхода из ограниченного гендерными рамками пространства и заданного ими идеала генитальной любви. Побег этот нередко по параболе возвращает субъекта на публичную сцену, где он, полагая, что занимается просвещением и расширением пространства возможностей, на деле вынужденно оповещает Другого о характере своего особого желания. Подобная траектория представляет собой обходной путь, ту самую окружность, по которой движется истерический субъект, рано или поздно со своим требованием также выдвигающийся на авансцену.

Строго говоря, перед субъектом, ищущим наиболее радикальный способ преодолеть гендерную ограничительность в рамках сексуации пола, открыты два пути. Если первый предполагает маскарадное переодевание вплоть до физической трансформации, взывающей к возможностям медикализма, то второй лежит в русле гендерного активизма, программную основу которого сформулировала Джудит Батлер, провозгласившая подвижность означающего, маркирующего пол, под знаком возможности его изменения. Жест перемены идентичности переносится тем самым на символический уровень, но, как и предсказывал Лакан, застрагивает лишь уровень Воображаемого. Гендерный активизм в его квир-изводе формирует не позицию, а образ, то есть сводится к мимикрии, ни в малейшей степени не затрагивая процедуры, в которых вторая сексуация воссоздается.

Следствия этого активизма полностью противоположны растущим внутри анализа подозрениям, согласно которым пол представляет собой не социальное или культурное следствие различия биологически детерминированных ролей, а видимый результат кастрации, подводящей под общий знаменатель некоторую часть человечества. Вместо того чтобы множить во имя гендерной свободы или же свободы от гендера количество «идентичностей», следует предположить, что сам по себе пол – тот самый, единственно способный носить это именование, поскольку отмечен генитальностью как исключительным «половым признаком» – является лишь одним из способов сексуации. Сексуация, таким образом, не исчерпывается полом, на чем и строится психоаналитическое предприятие. Вопрос сексуации решается здесь не в политиках идентичности, а в лоне отцовской метафоры, налагающей на продвижение по пути сексуации прерывистость, наличие внутренних преград, которые субъект не может преодолеть ни волевым усилием, ни самоидентификацией, но лишь при помощи фрейдовского доказательства частичности бытия – частичного объекта влечения (partial object), дающего желанию новые опоры.

Здесь получают смысл отголоски того, что ощупью искали фрейдистские аналитики, для которых вопрос изменения субъекта, в том числе в анализе, не был пустым звуком. Однако Фрейд говорил о чем-то большем, в противном случае у него не было бы ни малейших оснований настаивать на том, что аналитический перенос ставит субъекта в положение, чьи аналоги не обнаруживаются ни в повседневном, ни в институциональном его окружении. Отчаянно сопротивляясь культуралистским попыткам свести эту процедуру к еще одному «явлению общественной жизни» – светского или религиозного толка, Фрейд мог проводить различие между ними и тем, что происходит в анализе, лишь с точки зрения пределов особого типа сексуации. В казарме или в исповедальне субъект сталкивается с отсутствием иных форм удовлетворения, кроме как в виде исключительно постыдном, что служит закономерным продолжением сексуации на базе речи реального отца. Результатом этой сексуации, как было показано выше, может стать только пол – мужской или та составляющая женского, которая вписана в логику фаллического и, как благоразумно замечает Лакан, неустранима полностью, поскольку играет важную роль в становлении женской генитальности. Аналитические намерения Фрейда, затушеванные его размышлениями об избавлении от невроза через обретение «зрелости влечения на базе органа», в то же время могли простираться за пределы вопроса пола как приоритетной формы отправления желания[49].

Все это указывает на возможность особого прочтения психоаналитического текста как высказывания Фрейда, которое по ряду причин осталось недопроизнесенным, помещенным в скобки. Будучи крайне щекотливым, ускользающим от самых бесстрашных перед лицом современных им общественных устоев фрейдовских психоаналитиков, предмет этого высказывания дает ключ к пониманию отдельных заявлений Лакана, которые зачастую остаются темными для аудитории, даже пользующейся его аппаратом:

…я обращаюсь, естественно, в данном случае к неким подобиям мужчин, которых встречаю время от времени, но, слава Богу, по большей части, лично не знаю, что не означает, будто я к другим отношусь предвзято[50].

Известно, что лакановские тексты, особенно поздние, пестрят подобными заявлениями, зачастую остающимися без всякого прочтения. Тогда как именно в них можно различить черты двойного кризиса на базе отцовской метафоры – внутреннего развития анализа, чей ресурс изучения генитальности был исчерпан Фрейдом, и «естественного полового развития» самого субъекта, сталкивающегося с пределом собственного желания в рамках второй сексуации. Нельзя сказать, что кризис этот проходит совершенно незамеченным, поскольку существует постлакановская литература, пытающаяся что-то о нем сказать, сформулировав собственное его предчувствие, притом что результатом часто становится нечто, относящееся к лакановской точке опоры лишь косвенно.

Мы уже знаем о том, что определенная мягкость символического нашего времени – следствие всеобщей форклюзии [отбрасывания отцовского означающего. – А. С.] – приводит к производству смысла без конца и края, все больше и больше соскальзывающего в сторону реального. Но склоняясь над поисковыми системами и социальными сетями, которые являются продолжением нашего тела и опосредуют наше отношение к миру, мы замечаем, что если они участвуют в развале Эпохи Отца, то это не обходится без последствий для нашего существования. Действительно, мы видим, что «алгоритмы автонаучения» изловчаются засекать наши вкусы и удовольствия, отталкиваясь от наших интернет-посещений, с тем чтобы направлять наш выбор, определяя то, что нам будет предлагаться в качестве информации, знаний, потребительских товаров, социальных связей, любовного или сексуального партнера и т. д. ‹…› Таким образом, возникает новая картография едва заметных маршрутов, которая постепенно выживает Имя Отца, установив на его месте компас, потерявший способность к ориентированию[51].

Сколь бы искусно подобная стилистика ни задействовала оригинальный лакановский язык, нельзя не заметить, насколько внешнюю по отношению к нему аргументацию она реализует. Читателю предлагается социальная критика с характерными ламентациями в адрес общества потребления, якобы необратимо меняющего структуру субъекта, – явление, интересное философам, но не имеющее решающего значения в аналитическом опыте. Отцовская метафора утрачена вовсе не там, куда указывают авторы подобных текстов: ее кризис проходит по самим этим текстам, демонстрируя утрату другого порядка. Текст демонстрирует слепоту, аналогичную той, что постигла Эрнста Юнгера, посвятившего свои широко известные работы критике поглощающего общество нигилизма, сам стиль которой, по наблюдению Хайдеггера, служил симптомом кризиса совершенно иного типа, ускользнувшего от автора, захваченного пафосом обличения.

Точно так же на фоне масштабной интервенции социально-критической мысли в поле психоанализа необходимо помнить, что Фрейду подобный тон присущ не был и что в его работах, местами также содержащих нечто вроде Zietgeist-бюллетеня, нет ни намека на возможность субъекта под гнетом непосильных и модных соблазнов внезапно измениться настолько, что фрейдовский аппарат чтения этой структуры окажется негодным. В желающих поймать Фрейда на неточности прогноза никогда не было недостатка. Однако современный аналитик, увлекшийся новейшими и судьбоносными, как ему кажется, переменами в области технологий и медиа, на деле производит сугубо модернистский дискурс в форме апокалиптических пророчеств. Иными словами, он вовлекается в литературный и философский фантазм еще дофрейдовского типа: фантазм изменения человеческой природы вслед за техническим и социальным прогрессом.

Напротив, мысль Фрейда в этом отношении более выдержана, поскольку никаких изменений в положении субъекта в связи с так называемыми историческими переменами не провозвещает. Причина этого не в том, что «природа» субъекта статична или достаточно устойчива, чтобы пертурбациям сопротивляться, а в том, что в затруднениях, с которыми желающий субъект в своем становлении сталкивается, не предвидится никакого прогресса. Не принадлежавший к числу реформаторов Фрейд понимал, что любые изменения, в том числе в анализе, возможны лишь посредством нового извлечения из метафоры отца. Там, где подобного извлечения не происходит, эта метафора, напротив, служит лишь гарантией незыблемости достигнутых субъектом рубежей мужественности или женственности. Если и было в учении Фрейда что-то дерзкое, то это обещание субъекту возможности какого-то иного исхода.

Глава 10

Продолжение сексуации: книга

Хотя именно перезапуску сексуации посвящает свою деятельность аналитик, нацеливаясь туда, где субъект сталкивается с ее границами, это не значит, что до прихода в анализ субъект лишен возможности наслаждаться за рамками своей несостоявшейся генитальности. Более того, представление многих аналитиков о том, что способность наслаждаться обретает свою альтернативу только в анализе, приводит к герметичности психоаналитической среды. В силу оторванности от происходящего за ее пределами в ней систематически возобновляются процессы, указывающие, в каком направлении склонен двигаться субъект, чье желание не удовлетворено генитальной перспективой. Даже у тех, кому генитальные подвиги принесли славу, всегда остается множество других источников наслаждения.

Поиски этих источников, как правило, сопряжены с различными усовершенствованиями, в которых носитель сексуации опирается на масштабные последствия использования языка. Усовершенствования эти воплощены в «образовании» в широком смысле слова, этом главном детище современности, имеющем, как известно, далеко идущие последствия. Существует распространенный в гуманитарной среде взгляд на образование, согласно которому прослушавший учебный курс субъект преисполняется гражданской сознательности, которая позволяет ему противостоять мракобесию и силам политической реакции. Однако с аналитической точки зрения прямого отношения к этим процессам образование не имеет, поскольку прежде всего обеспечивает доступ к некоторым средствам наслаждения, с помощью которых субъект стремится оставить Другого ни с чем.

Все это позволяет заново подойти к вопросу сублимации, настолько поразившему современников Фрейда, что их единственно возможной реакцией на него стало лишь бесчисленное повторение термина. Сформулировать вопрос таким образом Фрейда, по-видимому, побудила смутная догадка, что сублимация представляет собой не только облагораживание влечения, но и его ускользание от ригоризма реального отца, требующего от субъекта смириться со своей генитальностью – то есть с тем, что объект влечения доступен ему только в одном и далеко не всегда удовлетворительном виде. Субъект с этим ограничением в конечном счете не соглашается, что заставляет его искать наслаждения на стороне, вызывая неудовольствие родителя (ибо ничего, кроме презрения к занятию науками и искусствами, реальный отец питать, несомненно, не может), которое, в свою очередь, заставляет субъекта от заданного его полом пути сексуации уклониться.

Не ускользнувший от внимания Фрейда, факт этот вместе с тем привел его к признанию образования и производных от него продуктов творческой и научной активности результатом перенаправления (Umwandlung) или отклонения (Ablenkung) влечения от первичного сексуального объекта и утраты непосредственного эротического компонента. Несмотря на вызванное этим глубокое замешательство читателей, привыкших к иному разрешению Фрейдом вопроса либидо, противопоставить что-либо такому определению оказалось настолько трудно, что долгое время оно оставалось практически нетронутым в самом анализе, а за его пределами даже легло в основу популярной теории приоритета воздержания от сексуальной разрядки, вызревшей в лоне моральной философии. Немалый вклад в ее укрепление внес и сам Фрейд. Объявив сублимацию выражением высшей зрелости желания, он так или иначе отождествил ее со зрелостью иного типа, которая выражается в покорности судьбе, обрекающей желание субъекта на генитальность и сопутствующие ей общественные и супружеские обязанности.

Очевидно, что субъект, в том числе современный Фрейду, крайне далек от подобной гармонии социального и сексуального. Ей, в частности, мешало то, что объект сублимационного характера ничем по своим свойствам от любого другого не отличается. Поначалу мелькавшие у Фрейда подозрения на этот счет вскоре переросли в уверенность, которая позволила ему решительно отгородиться от популярных в его время философских рассуждений о высоком метафизическом предназначении искусства, сублимирующего сексуальную невоздержанность. Иными словами, субъект точно так же наслаждается символическими средствами – уклонениями и признаками недоступности объекта, из которых и складывается дискурс образования, как и несублимированным частичным объектом, поскольку для извлечения из него наслаждения тоже необходим специальный инструментарий. Последний Лакан находит в инстанции означающего, которая гарантирует, что субъект ничего о самой сути получаемого им наслаждения не знает и разбирается лишь в средствах его извлечения.

Сказанное означает, что наслаждение частичным объектом, находящимся на поверхности тела, не является ни физиологически, ни логически первичным. Никакого специального Ablenkung, сублимационного отклонения в интеллектуальной и творческой деятельности, по отношению к этому объекту не происходит, о чем вначале робко, а после Лакана все отчетливее стали говорить философски ориентированные исследователи, например Элизабет Гросс, воспользовавшаяся для критики буквального понимания сублимации лакановской гипотезой метонимического скольжения между объектами влечения[52]. Укреплению этих позиций немало способствовал отказ самого Лакана считаться с привилегированным положением генитального объекта, что было воспринято как благая весть многими авторами, которых подкупила перспектива освобождения желания от господства генитальной процедуры.

Незамеченным при этом остается то обстоятельство, что перспектива подобного освобождения не только опровергает моральную ригидность Фрейда, но и упускает из виду подготавливаемую им возможность отказаться от примата генитальности иными средствами, нежели уравниванием в правах всех частичных объектов влечения. Передача некоторыми последователями Лакана всех рычагов управления влечением операциям метонимии – жест, характерный для минималистского применения лакановской теории, ограничивающий ее периодом до лакановского введения в отцовскую метафору, – решительно проскакивает мимо намеченного Фрейдом выхода к процедурам, с помощью которых субъект всерьез или играючи производит от своей генитальности открепление.

Перспектива подобной диссоциации намечена уже в широко известной работе об остроумии. С одной стороны, в практиках остроумия субъект от своей матримониальной функции далеко не отходит. Любое остроумие, каким бы выразительным оно ни было, есть не что иное, как проявление искренней горечи субъекта по поводу того, что ему никуда не деться от фаллоса и налагаемых им ограничений, трагическим символом которых служит хрестоматийный брачный «венец венчального мужчины»[53].

Вместе с тем получение образования к работе остроумия отнюдь не сводится и даже напротив, по контрасту со спонтанным и добровольным характером последнего, отмечено некоторой фатальностью – из создаваемого образованием особого психического состояния нельзя выйти. Осознание этого факта вызывает систематическое сопротивление субъекта, который образования не имеет, и не ощущается столь остро теми, кто его так или иначе получил. Данный момент показателен в свете распространенного представления об остроумии как о функции, доступной любому субъекту безо всякой подготовки (сколь бы малоизученной эта доступность ни была), тогда как образование, напротив, изображается чем-то специально культивируемым. Согласно этому стихийному, но поразительно устойчивому мнению, тех рубежей, до которых позволяет дойти образование, субъект на базе одной лишь данной ему языковой структуры достичь не способен. Если не считать маргинальных и довольно бесславных экспериментов с так называемым естественным обучением в духе Монтессори, ничто пока так и не смогло поколебать всеобщую убежденность, что образование требует стороннего вмешательства и призвано радикально сместить субъекта с той позиции, которую он в своем обманчиво естественном развитии успел занять.

Причины устойчивости таких воззрений необходимо искать не в психологии обучения со всей приписываемой ей авторитарностью, а в совершенно иной сфере, которую аналитики обходят красноречивым молчанием. Лишь однажды ее затронул Лакан, отметив определенные параллели между теми отношениями, которые взрослеющий субъект постепенно устанавливает со своим малым а, объектом-отбросом, источником любовного томления, и способностью использовать свое образование для излечения наслаждения.

Сформулированный таким педагогом тезис, согласно которому настоящее понимание понятий возможно лишь по достижении половозрелого возраста, заслуживает того, чтобы мы заинтересовались им и хорошенько к нему присмотрелись. Множество явных признаков указывает на то, что момент, когда понятие действительно начинает функционировать, момент, чье название комплексуальный первичный момент омонимичен у этих авторов привычному для нас термину комплекс, можно рассматривать в других координатах, связав его с созреванием в пубертатном возрасте объекта а…[54]

Речь идет не о расхожих спекуляциях возрастной психологии, согласно которым основные психические структуры взрослеющего субъекта формируются параллельно и подкрепляют друг друга, а о том, что образование – это также вопрос (вне)полового развития, поскольку оно требует распространения процесса сексуации, его продвижения в дополнительном направлении. Образование, иными словами, также предлагает частичный объект, порождающий сексуацию. Суждение о непреодолимой пропасти между образованностью и пресловутым «естественным развитием» возникает именно здесь и, как мы видим, не лишено оснований, равно как и опасение, будто некая потенциальность пола может не раскрыться вследствие преждевременно полученного образования, которое находится в отношениях взаимного подозрения с генитальной мужественностью или женственностью.

С одной стороны, очевидно, нет никаких подтверждений тому, что образованный субъект приобретает какой-то иной пол, нежели присвоенный актом символического назначения при появлении на свет. С другой стороны, если в любовной процедуре в рамках сексуации пола интеллектуал все еще остается чем-то стабильным и неизменным, поскольку не выказывает существенных различий в любовных стратегиях с другими генитальными субъектами, то в остальном с ним происходит нечто, дающее повод к характерным классовым нападкам на его генитальное достоинство. Известно, как получивший «достаточно хорошее образование» и в дальнейшем продолжающий им активно пользоваться субъект становится для широких масс изгоем и объектом различных сексуально окрашенных подозрений. Не свидетельствует ли это о том, что образованная персона покидает границы генитальной сексуации, по крайней мере отчасти? Учитывая, что социальное окружение также воспринимает подобную эволюцию как понесенную субъектом потерю, которая ставит его маскулинность или феминность под вопрос.

При этом, утратив оболочку пола, желание вовсе не выходит в безвоздушное, лишенное объектных свойств пространство чувственности, о котором грезят мистики. Оно остается сексуированным, а значит, как и все прочие его формы, сохраняет частичный объект, вокруг которого влечение организуется. Хорошо известно, в какой материальной оболочке этот объект представлен. Сколько бы интеллектуал, например в лице Жан-Поля Сартра, ни уверял, что влечет его именно «слово», объектом чтения со всей очевидностью выступает книга. Вот почему с точки зрения тех, кому чужд культ запойного чтения, органичность генитальной позиции интеллектуализированному субъекту оказывается под вопросом. Если это сомнение и выражается в претензиях к возможной нечистоте «ориентации», то это лишь означает, что данное различие не находит другой терминологической формы в среде, не знающей никаких иных путей сексуации, кроме плотских.

Статус книги как частичного объекта, взаимодействие с которым выражено в девербативе «чтение» (точно так же, как, например, частичному объекту груди соответствует процесс «сосания»), подтверждается тем, что подозрения в его сексуальной благонадежности возникли задолго до появления самого интеллектуала. Йеспер Свенбро в своей «Фразиклее» показывает, как уже Античность в определенный момент всерьез усомнилась в способности субъекта чтения сохранить мужское достоинство[55]. Его утрату Свенбро возводит к подчиненному положению чтеца записи, который вынужден воспроизводить речь, с его собственным желанием высказаться не совпадающую и, возможно, даже несовместимую. Под вопросом здесь оказывается свобода политической воли: читающий низводится до роли раба, исполнителя приказа «Прочти это!». Речь при этом идет о чтении вслух, которое с известной нам культурной его разновидностью («про себя») связано весьма опосредованно. Впрочем, подобные нюансы никогда не мешали консервативным критикам полагать, что читающий для развлечения конвенциональным, «немым» способом также допускает оплошность, отдаваясь во власть авторской фантазии, за которой, как заметил Фрейд, всегда угадывается непристойность, нисколько не умаляемая той сублимацией, которую желание автора претерпело в литературном тексте. Подозрение критиков чтения тем самым простирается гораздо дальше античного: читающему они вменяют не подчинение, а активное взаимодействие с объектом наслаждения.

Сопровождаемая неумолчной пропагандой чтения как практики, сочетающей невинное удовольствие с общей пользой, книга при этом остается объектом довольно смутным. Все адресуемые ей формы почитания и фетишизации, наряду с систематическими ограничениями ее обращения со стороны властей, что интеллектуалы воспринимают как проявление крайнего обскурантизма, в равной степени доказывают, что книга служит для частичного объекта контейнером, упаковкой. Будучи не чем иным, как коробкой с крышкой в виде обложки, книга полностью соответствует объекту, сыгравшему важную роль в случае Доры, – шкатулке, предположительно наполненной драгоценностями. Из анализа Доры известно, что эта шкатулка обречена оставаться заполненной не до конца, на что недвусмысленно указывает особо отмеченный анализанткой эпизод ссоры между ее родителями из-за подаренного отцом украшения, которому мать отказывалась дать место не только на собственном теле, но и в своей шкатулке. В этот момент Дора испытывает желание – она считает, что отвергнутое матерью вполне подошло бы ей самой:

– Раньше я тоже очень любила украшения. Но после болезни я больше не выношу ни одного из них. Тогда, четыре года назад… была большая ссора между папой и мамой из-за какого-то украшения. Мама хотела носить в ушах каплевидные жемчужины, но папа это не любил и вместо этих жемчужин принес ей браслет. Она была в ярости и сказала ему, что если он уже растратил столь много денег, чтобы подарить то, что она не любит, то ему остается только подарить это другой.

– И тогда Вы подумали, что охотно бы это приняли?[56]

Механизм этой передачи объекта, на пути которого Дора испытала искушение оказаться, чрезвычайно характерен для чтения: читающий книгу, особенно на самом начальном уровне освоения практики чтения в раннем детстве, не столько следует за прочитанным, сколько изыскивает в нем эпизоды, совпадающие с явным содержанием своего фантазма. За эквивалентом именно этого фантазма Фрейд застает Человека-крысу, вынужденного сознаться в своей маленькой жестокой мечте о крысе, проникающей в задний проход дамы. Откровенно садистский характер этой мечты не имеет здесь решающего значения – трансгрессивной и отвечающей запросу наслаждения ее делает вовсе не он. Садистический оттенок здесь является плодом смещения, указывающим на те границы, которые субъект готов в своем наслаждении переступить и которые, как выясняется из данного невротического случая, проводятся им в согласии с отцовскими воззрениями на допустимые пределы удовлетворения при помощи языка. Читая, ребенок также поначалу учится выхватывать из текста то, что с точки зрения носителя отцовского достоинства было бы расценено как выходящее за эти пределы и носящее нелепый, чрезмерный характер. Факт этот в психологии чтения оценен не в полной мере, однако для анализа он обладает некоторым значением, проливая дополнительный свет на формирование влечения к книге.

Так, сновидение, в котором Дора непринужденно читает «большую книгу», названную Фрейдом «энциклопедией», – для чего ей понадобилось устроить отцу пышные похороны с участием всех членов семьи – указывает на меру того первоначального наслаждения, которое читающий может от книги ожидать. Вместе с тем фрейдовская догадка, что девушка услаждала себя чтением медицинского справочника, для ее пола и возраста считавшегося неподходящим из-за определенных физиологических деталей, осталась логически незавершенной. Судя по кругу чтения, субъект неизменно выбирает запретные сюжеты, которым, впрочем, нет никакой нужды быть чересчур откровенными или скабрезными. Их запретность – следствие не общеизвестного содержания, а намерения субъекта найти в тексте совпадение сколь угодно крошечного эпизода с собственным маленьким, ревниво оберегаемым секретом, который он опрометчиво, но упорно полагает для себя основополагающим. Вот почему в сновидении фигурирует самая заповедная книга, из которой преждевременно созревший (созревание это обычно называют «половым», хотя к разделению полов в сексуации оно не только не имеет отношения, но даже временно его приостанавливает) субъект надеется вычитать то предельное знание, которое от него предположительно скрывали. Озарение, посетившее Фрейда в ходе анализа Доры и не оцененное впоследствии должным образом, состояло в том, что субъект ищет в чтении не услаждения новизной, а повторения, желая, чтобы книга воспроизводила уже известную ему постыдность. Неслучайно сходный урок можно извлечь из сочинений де Сада, которые искушенному читателю ничего нового не сообщают.

О том же говорил и Фрейд, когда намекал на неспособность Доры почерпнуть что-то новое из приставаний господина К., – все необходимое, равно как то, от чего она в этих посягательствах отказывалась, по мнению Фрейда, ей уже было известно. Его упорство в этом вопросе вызывает сегодня настоящее возмущение, поскольку интерпретируется как виктимблейминг, приписывающий юной жертве осведомленность о мужских сладострастных намерениях и тем самым (при отсутствии сопротивления им) заведомое на них согласие. Чего подобная критика не замечает, так это уточнения Фрейдом одного из самых принципиальных своих открытий, связанных с принципом повторения. Если субъект не может почерпнуть из книги ничего принципиально нового, то убежденность в обратном и попытки поставить чтение на службу просветительскому прогрессу – не более чем утопия. Книга предназначена не для сообщения знания, а для потенциального оформления некоего ценного для субъекта момента, которого в ней на деле может и не оказаться. Само функционирование литературы как культурного института, все время подсовывающего субъекту очередную и случайную книгу, не предполагает извлечения читающим из текста в точности того, что могло бы вызвать в нем ответную реакцию стыда и сладострастия. Подобные совпадения крайне редки, хотя сама их вероятность и подогревает интерес к чтению. Его широкое распространение при этом обеспечивается тенденцией делиться даже не принесшими удовлетворения текстами, в которых читающий тем не менее распознает потенциал возможного совпадения, что побуждает его передавать эстафету дальше.

Описанная модель существенно противоречит культурологическим воззрениям на литературное творчество, усвоившим юнгианскую версию, в которой пристрастие к литературе питается универсальной и ограниченной номенклатурой повторяющихся сюжетов, с которыми субъект может идентифицироваться, прозревая в них очертания собственной судьбы. Вопреки этому мнению, читающий, даже приобретя немалый опыт, так или иначе продолжает искать в тексте отголосок набора означающих, которые некогда обеспечили ему первичный доступ к наслаждению. Посредством этого отзвука субъект и взаимодействует с текстом на уровне влечения, что опровергает также другой подхваченный неофрейдизмом миф о плодах искусства, якобы востребованных потому, что они способны, простимулировав желание, бесповоротно изменить субъекта, а вместе с ним и все общество. Ни для кого не секрет, что ничем подобным художественный текст не отличается и что наивным прекраснодушием будет ожидать от него такого эффекта, как, впрочем, и отрицать, что что-то здесь все-таки происходит. Влечение субъекта действительно оказывается инвестировано в чтение иным образом, нежели на уровне пола и означающего его органа. Отсюда проистекают надежды на фантазию читающего и запускающее ее воображение, в том числе «политическое», которое долгое время превозносили философы социально-критического направления.

Вместе с тем предмет фантазматического интереса субъекта к тексту, вопреки большой литературной утопии модерна, с инстанцией желания напрямую не сообщается и отвечает именно влечению, для которого служит переходным объектом. Будучи причиной чтения, сам этот жгучий интерес нигде в дальнейшем не сопрягается с тем, что субъект может вычитать из книги, когда вслед за школьной образовательной практикой обучается относиться к ней как к скрижалям, заслуживающим трепетного внимания независимо от того, насколько ему по сердцу то, что там написано.

Помимо этого, школьная педагогика не только довольно жестко отучает субъекта обращаться с книгой описанным выше инфантильным, но единственно соответствующим истине влечения образом. Она также отсекает или, по крайней мере, стремится отсечь еще одного участника «литературной сексуации» – того, чье существование, а значит, и вмешательство в отношения между субъектом и объектом влечения к книге, читатель вынужден терпеть; того, кто претендует на статус причины возникновения текста, – так называемого автора.

В эпоху, наступившую после заката модернистской литературной критики, любая отсылка к роли автора вызывает взрыв негодования, поскольку эта роль в силу культурной привычки прочно ассоциируется со стилем, индивидуальными особенностями письма и прочим психологическим балластом, который литературоведение долгое время вынужденно полагало своим предметом. Сформировавшаяся под влиянием подобного представления культура, сегодня почти исчезнувшая, вменяла читателю роль ценителя, способного наслаждаться особенностями письма, незаурядностью выразительных средств и стилистическими тонкостями. Подобное «наслаждение текстом», таким образом, ограничивает чтение чисто культуралистской перспективой, от которой современный критик отказывается в пользу признания текста инстанцией ангажемента того или иного типа. При этом и в тех и в других воззрениях на процедуру чтения замалчивается, что подлинное любопытство читателя вызывают вещи, прямого отношения ни к смыслу, ни к тексту не имеющие и связанные прежде всего с самим специфическим положением субъекта письма.

В этом положении, если отбросить его психологический извод, нет и следа той заносчивости, которую сторонники тотальной эмансипации высказывания подозревают за автором любой публикации, требуя от него поступиться своей ролью. С одной стороны, подозрение это не вовсе беспочвенно, так как связано с фрейдовским пониманием литературного произведения как анального объекта, сброшенного на публику, производитель которого после совершенного им отправления победно ретируется.

Отголоски этой новой философии искусства, родившейся из фрейдовской интерпретации, до сих пор поддерживают в публике внутреннюю паранойю по поводу предположительной авторской безнаказанности. С другой стороны, если за созданием произведения скрывается нечто с авторской стороны непристойное, то литературная форма служит ему прикрытием, своего рода оправданием заведомой бесцеремонности, с которой творец привлекает внимание к своему продукту.

Но если кто-то – истинный художник, тогда он имеет в своем распоряжении больше. Во-первых, он умеет так обработать свои грезы, что они теряют все слишком личное, отталкивающее постороннего, и становятся доступными для наслаждения других. Он умеет также настолько смягчить их, что нелегко догадаться об их происхождении из запретных источников. Далее, он обладает таинственной способностью придавать определенному материалу форму, пока тот не станет верным отображением его фантастического представления, и затем он умеет связать с этим изображением своей бессознательной фантазии получение такого большого наслаждения, что благодаря этому вытеснения, по крайней мере временно, преодолеваются и устраняются. Если он все это может совершить, то дает и другим возможность снова черпать утешение и облегчение из источников наслаждения их собственного бессознательного, ставших недоступными, получая их благодарность и восхищение и достигая благодаря своей фантазии того, что сначала имел только в фантазии: почести, власть и любовь женщин[57].

Рассуждение это поначалу кажется всего лишь софизмом, ловкостью рук, сводящей несводимое и описывающей благоприятный исход такого соединения. Однако Фрейд упорствовал в подобном решении, по-видимому, предполагал, что оно может описывать судьбу и его собственных текстов. Речь в любом случае идет о мифотворчестве, продолжающем фантазм художника, которому предоставляется возможность изящно ускользнуть от излишнего внимания публики, оставив себе наслаждение. Создается впечатление, что Фрейд идет здесь на своего рода компромисс, уступая этому фантазму. Произведение, исторгаемое в публичное поле в виде соблазнительного экскремента, уподобляется деньгам, бросаемым в толпу, чтобы купить ее признательность.

Такая интерпретация несомненно затрагивает нечто реальное, но она не способна в полной мере психоаналитически описать функцию литературы, связанную с сопряжением наслаждения и знания, то есть с сексуацией, которой в области чтения присуща особая «невротическая» фаза. Последняя наступает в момент, когда получаемое образование пресекает инфантильное использование текста в качестве материала для наслаждения, извлекаемого из означающего элемента, и налагает на чтение процедурные ограничения, требующие вчитываться в знание, которое в тексте содержится.

Исследование «невротической фазы» чтения затруднено тем, что при сохраняющейся неопределенности его целей чтение в современную эпоху возведено в абсолютный культ, не уступая в этом отношении труду. Известные слова из 17-го семинара Лакана «не работать вообще – такое просто исключено»[58] вполне к чтению применимы. Невзирая на отсутствие явного биополитического принуждения в этой области, обязательность чтения гораздо сложнее оспорить в сравнении, скажем, с ежедневным посещением службы. Запойное чтение за относительно короткий исторический период стало настолько повсеместным, что субъект перестает видеть в нем что-то необычное. Он вынужден не просто полагать его естественным продолжением опыта, но и связывать его практику с пользой и развитием в самом общем смысле.

В результате субъект покоряется этой универсальности и в то же время подспудно вырабатывает дополнительное, не предусмотренное школой отношение к тексту, извлекая из него следы авторского требования, чье желание оказалось текстом перекрыто, заслонено. Читать в этой фазе – значит воспринимать неудачу Другого высказаться иначе, что среди прочего неизбежно превращает чтение в практику гадания, наиболее полно воплощенную в институте литературной критики, которая продолжает дело, начатое образованием. Вместе с тем существование этой критики, сконцентрированной на вопросе о том, нельзя ли было написать лучше, целиком подчинено задаче избежать вопроса: вместо чего данный текст был написан и какое иное побуждение он собой заместил?

Возникающая здесь двусмысленность порождает трудности в восприятии отдельных замечаний Лакана, без верного интонирования которых все его учение толкуется превратно. Так, исходящая от анализа критика института науки, к примеру, практически не встречает возмущения в среде интеллектуалов, что на деле не слишком их красит, поскольку в силу особенностей литературной алетосферы субъект не столько начинает осознавать слабые стороны научного рвения, сколько попросту перестает видеть в идеале научности какую-либо пользу. Оскорбляя верных приверженцев науки, лакановский текст не вызывает у интеллектуалов никакой тревоги – напротив, именно с этой частью его учения чаще всего выражают солидарность. В то же время следующий сделанный Лаканом шаг неизменно тревогу порождает, поскольку выражает недоверие к современному Bildung в целом, равно как и к тому интеллектуальному викторианству, на котором, вкупе с универсальной практикой чтения, этот Bildung основан.

В эту цель метит высказывание Лакана из наименее удобоваримой главы 17-го семинара под названием «Власть невозможного»:

Стыд, ясное дело, на дороге, тем более с детства хоженой, не валяется, а вот борозды алетосферы, исполосовавшие и изсоюзившие вас заживо, вполне могли бы, пожалуй, вогнать вас немного в краску.

Отчего, по-вашему, Паскаль и Кант суетились перед вами, как два слуги, вот-вот готовых последовать примеру Вателя? Там, наверху, не хватало истины, не хватало целых три века. Но вы же знаете, что блюдо, в конце концов, было явлено – в меру разогретое и под звуки музыки. Не надо брюзжать, вас же обслужили, стыдиться, как видите, больше нечего[59].

Это афористичное заявление следует понимать не как очередную попытку разделаться с наследием Просвещения, но как жест интерпретации объекта, вокруг которого концентрируется деятельность современного субъекта образования и чтения. Наличие этого объекта объясняет, почему читатель, даже взаимодействуя с наиболее сложным материалом, использует текст в качестве средства разрядки, сброса напряжения, – в его содержании он видит ответ на исходящее извне требование истины. При всей декларативной независимости современного письма без этого требования оно немыслимо, а необходимость вырабатывать разнообразные ответы на последнее обусловливает беспрецедентные масштабы циркулирующей здесь свободы. Ситуация в художественной литературе в этом отношении мало отличается от интеллектуального нон-фикшна.

Предпринятый самим Лаканом своеобразный эксперимент, случившийся за несколько недель до процитированного высказывания и воплотившийся в известном ответе «чудаку-бельгийцу», который Лакан к недоумению будущих читателей записал отдельно, показывает, до какой степени субъект может быть встревожен текстом, претендующим на статус солидной теоретической работы, но на поверку не вписанным в координаты никакого требования. Даже если такой «ответ» не отклоняется от намеченной в семинаре исследовательской линии и находится в русле предыдущих рассуждений, для понимания субъекта, воспринимавшего Лакана как автора-интеллектуала, он оказывается закрыт.

Непрозрачность лакановского текста не связана, таким образом, ни с его чрезмерной сложностью, ни с экзотичностью формулировок. Напротив, ее корни следует искать в узости восприятия субъекта рамками заданной режимом чтения сексуации, вступившей в фазу реализации требования. Само представление о тексте как ответе на требование позволяет субъекту достигать при чтении того умиротворения, которое он ложно интерпретирует в терминах общественной пользы написанного. Этими пределами доступность текста и очерчивается: повсеместное замешательство перед работами самого Лакана связано с ограничением, которое лишь при вторичной рационализации истолковывается как вызывающая раздражение переусложненность материала.

В пределах границ этого требования и находится нечто «Реальное», которым литературная критика последних двух с половиной столетий склонна поверять любой текст, вплоть до самой низкопробной беллетристики. Такая операция возможна лишь потому, что пресловутый мимесис, регулирующий соотношение текста с конвенциональной реальностью, вопреки всем сомнениям на его счет не играет в чтении существенной роли. Напротив, институт образования и неотделимая от него начитанность в конечном счете держатся на убежденности субъекта в том, что адресованный аудитории текст восполняет нечто в Реальном. Легкой жертвой эффекта чтения современного субъекта как раз и делает поразительная и непоколебимая уверенность на этот счет, а вовсе не праздная услада со стороны Воображаемого, из-за которой художественное повествование долгое время оставалось объектом консервативной критики.

Сексуация чтения, таким образом, обладает вполне самостоятельным значением, хотя Фрейд поначалу принимает ее за всего лишь производную от сексуации второго типа, за сублимацию желания пола – подход, обязанный своим появлением Новому времени с его восприятием чтения и образования как механизмов облагораживания влечения, задержки его реализации. Подобный взгляд, при всем справедливом скепсисе в отношении значимости чтения, неспособен объяснить те масштабные коррективы, которые чтение вносит в желание субъекта. Точно так же социокультурный подход к чтению, регистрирующий распространенность этой практики и отдельных текстов в популяции, ничего не говорит о его связи с отправлением желания. Чтение представляет собой не универсальный навык, последовательно или беспорядочно продвигающий субъекта на путях интеллектуального и эстетического развития, а особую форму сопряжения знания с наслаждением, которая ставит субъекта в (контр)позицию применительно к генитальности. Противопоставляющее себя множеству альтернативных, преимущественно властных практик, чтение в то же время выступает их подобием, контрапунктом в части отношений с законом, связанным с предполагаемой нехваткой в пишущем.

Ответ на требование, исходящее от этой нехватки, а вовсе не само содержание прочитанного ставит желание читающего на службу не столько авторской фантазии, сколько эффекту мимикрии, порожденному литературным текстом на другом уровне. Залогом действенности этой мимикрии служит не связь с пресловутой «реальностью», хитроумно отображаемой или преобразуемой в тексте, а нехватка, которая предопределяет восприимчивость субъекта к вложенному автором в текст возмущению, невозможности смолчать, одновременно оттеняемой и приукрашиваемой литературными средствами. Осторожно, стараясь не задеть тщеславия людей искусства, Фрейд останавливается лишь на сексуальной стороне этого приукрашивания – той, что взывает к желанию со стороны предлагаемого ему привлекательного внешнего образа. Однако сам акт преобразования, невозможность пишущего обращаться с предметом художественного описания иначе и неизбежное авторское бессилие и обусловливают пресловутую влиятельность литературы. Созерцая эту велеречивую неудачу, субъект впадает в своего рода зачарованность литературным актом – равно художественным или злободневно-публицистическим, особенно когда обе эти разновидности выступают единым моральным фронтом.

На этом фронте общая начитанность в среде, при всей своей массовости не желающей терять связь с интеллектуальной повесткой, выступает в форме обязательного знакомства с литературой следующих типов: экзистенциальной – посвященной тщете общественного блага; литературой «пути и поиска» – пестующей колебания субъекта в обретении собственной уникальности; антимилитаристской, антитоталитарной и антиутопической – призванной пробудить в субъекте недовольство отчуждающей природой общественных институтов и власти. Не может быть случайным, что именно эти жанры составляют основу современной «начитанности», формируя библиотеку среднестатистического книгочея. Если литературоведение допускает бесконечное разнообразие типов художественного высказывания, то анализ, напротив, позволяет выделить определенный акт высказывания, это многообразие охватывающий. Он позволяет объяснить, каким образом начитанные субъекты способны обнаруживать общность в желании поверх специфических литературных пристрастий, имеющую в том числе политические последствия. Даже не вписанное изначально в координаты этого акта, упорствующее в своей маргинальности произведение усилиями критиков и комментаторов рано или поздно будет в него помещено.

Характерное для литературы перечисленных типов повествование безошибочно указывает на стоящий у ее структурных истоков гностический фантазм, характеризующийся расщеплением Другого и закономерным сопротивлением так называемым условностям, которые парадоксально рассматриваются как нечто абсолютное и потому невыносимое. Невыносимы они вовсе не для читателя, которого еще предстоит в этом убедить. Та невинность, с которой совершается подмена, обнажающаяся в философии экзистенциализма и превращающая названные условности в предмет читательской заботы, говорит о том, что абсолютны они в первую очередь для Другого, который по неким, поначалу довольно туманным причинам не в силах происходящее вынести. Отсюда проистекает требование экзистенциального подвига, трансцендентного прыжка, онтологического самоотречения, которые ценятся тем выше, чем меньше субъект понимает, во имя чего на них идет.

Сама неспособность субъекта объяснить, для чего необходимо чтение, не прибегая к наивной рационализации и простодушным рассуждениям о расширении взглядов и смягчении нравов, показывает, что речь идет об отношениях с желанием, которое при всей публичности самой практики не может быть публично определено. Его объект соотносится с фантазмом не там, где субъект уходит в мир навеянных чтением туманных образов, а там, где в них проступает нехватка Другого, на которую читающий не может не отреагировать.

Это позволяет поставить под сомнение университетский миф, согласно которому именно так называемая легковесная литература, которую начитанный интеллектуал квалифицирует как мусорную, повинна в усиливающемся отчуждении и утечке желания. Вопреки беспрестанным нападкам на невзыскательную беллетристику и «примитивное наслаждение», которое она доставляет, на деле ее влияния недостаточно для захваченности субъекта требованием. Как бы ни будоражила она мимолетное воображение, ей недостает как раз того, что могло бы побудить субъекта поставить желание ей на службу. Таким образом, массовая литература «повседневного спроса» практически ничего к уже сформированному в литературной сексуации желанию не добавляет, а ее роль в укреплении специфического читательского самообмана преувеличена.

Напротив, литература, не желающая смиряться с ролью веселой науки, посягает на гораздо большую долю в желании. От читающего требуется не просто уделить внимание общепризнанным художественным образцам, позволяющим извлечь наслаждение из авторского воображения – благопристойный обмен, на котором остановился Фрейд, – но столкнуться в ходе чтения с реальностью чего-то такого, что взыскует желания целиком – приманка, на которую читающий в конечном счете и попадается. Моральный парадокс подобной литературы заключается, следовательно, в том, что на языке наивно понятой лакановской теории называют этосом сопротивления тоталитарному взгляду Большого Другого, от покорности которому хорошее чтение и образование якобы должны субъекта оградить. В действительности, полагая, что чтение вовлекает его в сопротивление, субъект подхватывает незавершенное наслаждение Другого, которое организуется вокруг бессилия перед превосходящей властью, ограничивающей возможность высказаться, но и не позволяющей молчать по ее поводу.

Именно немощь Другого, просвечивающая сквозь текст, подталкивает начитанного субъекта к поступкам и критическим заявлениям, которые расцениваются обществом как плоды образованности и интеллектуальной свободы, но по существу свидетельствуют о подчинении требованию и укладываются в довольно узкий спектр реакций. Речь, как правило, идет о попытках поддержать Другого в его моральной самоотверженности, одиноком противостоянии предположительной глухоте публики (с которой читающий себя никогда не отождествляет) и в конечном счете побуждении начать говорить от его имени.

Субъект чтения, таким образом, осуществляет процедуру, ранее описанную Фрейдом применительно к истерии: попытку заместить оступившегося Другого, присутствие которого в акте письма субъект безошибочно угадывает, не обманываясь нарративной концепцией строгого разделения инстанций повествования, на деле никогда этого Другого не затрагивающей. Неслучайна поэтому глубокая приверженность практикам чтения субъектов в той или иной степени истеризованных: еще в эпоху монополии врачей, не опасавшихся обвинений в мракобесии или политической реакционности, было замечено, что литературная форма может выступать одним из источников истеризации. Последнюю Фрейд отнес к характерным проявлениям недостаточности генитального влечения, тогда как ее значение гораздо шире. Истеризация, сопровождающая чтение, независима от сексуации пола.

Что кладет этой истеризации предел? Очевидно, что сексуация чтения, как и любая другая, может быть разложена на стадии, соответствующие выведенному Лаканом графу желания, на каждом из структурных этажей которого субъект, проходя через фантазм, совершает новую инвестицию желания, меняя точку его приложения. На верхнем этаже читающий впервые сталкивается с субъектом, которому написанный им текст больше не служит индульгенцией и который теперь предъявляет акт падения иного рода. Независимо от того, какого признания и славы удостаивается текст, его автор попадает в крайне невыигрышное положение, которое не только не компенсируется возможным публичным успехом, но, напротив, закрепляется в нем в виде знака скрытого, но тотального обесчещения. Все устойчивые культурные характеристики литературы – исключительная и беспрецедентная для повседневной коммуникации полов многословность, склонность к пространным и избыточным описаниям – указывают на утрату субъектом письма мужского достоинства в форме суровой скупости и обтекаемости высказываний, воплощенных в отцовской речи.

В результате, чем дольше длится литературный монолог, тем в более двусмысленном положении оказывается его автор. Внимание читающего приковывается здесь не столько к последствиям написанного, сколько к загадочному исчезновению в литературном тексте неподатливой косности мужской речи. Вопрос этот занимает субъекта, поскольку проливает свет на большую приверженность чтению женщин, которых диалектика мужской силы и слабости увлекает гораздо более непосредственно и при этом практически не вызывает тревоги. Объектом интереса читающего субъекта, даже если он не отдает себе в этом отчета, служит неожиданная потеря автором генитального статуса, утрата той немногословной вескости, которой предположительно обладает носитель мужественности.

Здесь в письме проявляется то, что в основных своих чертах чрезвычайно напоминает вопрос взаимоотношения полов. Он не раз ставил аналитиков в тупик, в особенности обнаруживая себя там, где представлялся наименее уместным, хотя и аналитически неоспоримым. В этом отношении характерны слова Лакана, касающиеся реальности пола в дискурсе Господина:

Аристотель… прекрасно понимал, что конструкция его не клеится, трещит по всем швам. ‹…› Но он чувствует, как-никак, что именно с этой стороны можно отыскать что-то такое, что могло бы отношения господина и раба мотивировать. Будь они разного пола, будь они мужчиной и женщиной, выход этот был бы просто блестящим, и Аристотель дает понять, что в этом случае была бы надежда проблему решить. Увы, но это не так, они не обязательно разнополые, и у него опускаются руки[60].

Ситуация письма несколько менее двусмысленна. В лоне традиции, превозносящей литературу как источник утонченного наслаждения, бремя производства последнего ложится на пишущего. Речь при этом идет не о том стерильном «наслаждении от текста», под которым подразумевают эстетические авансы словесному мастерству автора, а о свойственных авторам, сформированным под знаком руссоистского типа производства литературы, словоохотливости и откровенности, которые Бадью полагал глубоко неслучайными в контексте вопроса половой принадлежности.

Не будучи никак связанным с любовной процедурой второй сексуации полом, но имея отношение к сексуации как таковой, чтение точно так же неизбежно сопрягается с отцовской метафорой, которая связывает пол с желанием. Устройство литературного или публицистического текста остается довольно прозрачным до тех пор, пока автор не скрывает своего присутствия. Что его присутствие в конечном счете оборачивается нарративностью и ни к какой реальной субъективности не отсылает, лишь укрепляет тот карнавальный аспект, который остается теснейшим образом связан именно с женской речевой процедурой. Автор играет с читателем как с ребенком, задает ему заведомо риторические вопросы, заигрывает с ним, ахает и изумляется. Достигнув расцвета в английском классическом романе, эта традиция в дальнейшем не пресекается. Даже будучи сокрытой, преображенной разнообразными литературными экспериментами, направленными на ее устранение, она поддается реконструированию и никогда не исчезает полностью.

Подобная характеристика лишает литературное письмо и, шире, так называемое «творчество» романтического флера, побуждающего субъекта невольно наделять фигуру творца потенцией, активностью, напору которой покоряется аудитория. Все это оказывается не более чем мифом, сложившимся не без участия раннего психоанализа. Однако с аналитической точки зрения субъект лишь на предшествующих стадиях сексуации чтением может игнорировать, что пишущий добивается признания ценой безвозвратной потери лица. Для читающего, хранящего молчание, литература оборачивается диффамацией. Здесь разворачивается непристойность, которая и запускает «сексуальные отношения» между производителями и потребителями текста, до поры скрытые его требовательным содержанием. За прибавочным наслаждением, которое читающий извлекает из моральной непоколебимости и непримиримого свободолюбия автора, кроется ощущение неуместности его высказывания, что вновь ставит под вопрос этическую функцию литературы, на которой культура чтения неизменно настаивает.

На деле единственный урок, извлекаемый из сексуации данного типа, заключается в том, что чтение, в особенности «художественное», является самодостаточной практикой, которая предусматривает как вхождение, так и выход из нее, освещаемый в силу особенностей культурной оптики гораздо реже. Читать – значит эффективно и как можно дольше подавлять недоумение, связанное со столь откровенным предъявлением желания Другого, как написанная им книга. Что бы читающий ни извлек из текста, на определенном уровне лучше всего он усваивает именно акт навязчивой самоманифестации, который ставит в тупик и структурно соответствует вопросу, помещенному Лаканом на верхний уровень графа желания: «Зачем ты мне все это говоришь, в чем упорствуешь у меня на глазах? Чего ты от меня хочешь?» Художественная литература как создание вербальных полотен начинает выполнять здесь ту же описанную Лаканом функцию, что и классическая живопись, адресованная влечению глаза. Предъявляя отвлекающий сюжет, она смягчает нестерпимую близость зрителя к тому единственному среди вереницы образов, который ни к какой фантазматической функции больше не отсылает.

В этом смысле широко распространенный отход от чтения художественной литературы с возрастом, разочарование в ней в период зрелости связаны не столько с косностью повзрослевшего субъекта, сколько с растущим недоумением относительно того, какой реакции от него ожидают в ответ на предъявление автором своей тревоги, и с неизбежным признанием, что она не имеет к читателю никакого отношения. Рано или поздно, презрев гордыню и не превращая свой отход в претенциозный руссоистский жест, субъект отказывается от широко популяризуемых художественных источников и ограничивается литературой, адресованной тонкому заинтересованному слою.

Даже если речь не идет о полном прекращении чтения, в определенный момент его идеалу грозит неизбежный крах, пусть далеко и не каждый оказывается им затронут. Сексуация объектом чтения обнаруживает свои пределы, что ставит под вопрос образовательную конъюнктуру, исторически пестующую представление о чтении как о краеугольном камне так называемого развития. Господство присущей этой конъюнктуре точки зрения сохраняется лишь до тех пор, пока субъект способен игнорировать присущую институту письма бесцеремонность.

Расставание с запойным чтением вкупе с верой в нее как в фундамент собственной цивилизованности позволяют субъекту вернуться к тому, что он на время оставил. Спад вызванного чтением либидинального напряжения, как правило, открывает путь дальнейшей сексуации пола: покончивший с образованием субъект погружается в образование иного рода, связанное с изучением предписанной ему его полом доли в наслаждении. Здесь невротическое развитие достигает своей высшей точки, подтверждая стихийные наблюдения аналитиков за средним возрастом обращения в анализ: независимо от биологического возраста, перелом обычно приходится на излет юности, на завершение той дополнительной сексуации, которая встроена в развитие субъекта современной культурой и отклоняет его от сексуации половой. Перестав проверять каждую книжную полку, субъект посвящает себя вопросу о том, на что обрекает его эрос не столько в непосредственно сексуальной области, сколько в части требования предоставить некий продукт. Здесь заявляют о себе наиболее сложные процессы, чей анализ сопряжен с большими усилиями, поскольку, вопреки расхожим представлениям, согласно которым продукт фантазматически воплощен в некоем детище – ребенке или результате творческого акта, – на стадии сексуации пола он принимает форму самого желания. На этом этапе сексуация, совершив очередной разворот по отношению к отцовской метафоре, принимает облик своеобразной «педагогики желания».

Глава 11

Педагогика невроза и идеал-Я

Начать описание «педагогики желания» стоило бы с хорошо известной, но хуже усвоенной мысли Лакана о том, что добиться наслаждения в симптоме невротик может лишь ценой того самого образа, который лелеет, но никогда не реализует. Нереализуемость эта носит логический характер: если бы образ, за которым скрывается субъект, был его собственным, он должен был бы наслаждаться иначе, чем та невротическая копия, которой невротик свое желание приписывает. Все это указывает на смычку между субъектом, соответствующим идеалу-Я невротика, и тем, кем он себя увидеть неспособен, поскольку помещает этот идеал на место ближайшего другого, плодам желания которого он завидует и в ком за неимением иных способов на него повлиять силится разглядеть тревогу. Именно тревогой для невротика измеряется ценность всего, чего другой может достичь. Вот почему носителю обсессии не приходит в голову, что этот другой в своем продвижении, возможно, руководствовался совершенно иными побуждениями, а успех созданного им продукта мог быть совершенно не связан с теми строжайшими критериями и иерархиями качества, которыми сам субъект поверяет любую творческую активность.

Отличие субъекта навязчивости от истерического с этой точки зрения сводится к тому, что, не найдя следов тревоги в своем объекте, истерик силится вызвать ее в другом самостоятельно, для чего прибегает к провокации, в отношении которой другой, никогда к ней не готовый, якобы выказывает заведомую жестокость и бесчувствие. Эта зафиксированная Фрейдом тактика развилась сегодня в полноценный дискурс, шельмующий любое публичное лицо, не откликнувшееся на чаяния малых сих.

Напротив, невротик навязчивости, не смеющий побеспокоить объект своего созерцания, вынужден реконструировать его предполагаемую тревогу на собственной территории. Именно из манипуляций с заимствованной тревогой, а вовсе не из абстрактной личной тревожности, которую таким пациентам приписывают, проистекает их требовательность к качеству, придирчивое внимание к своим и чужим промахам, ставшее также основой современного культурного производства.

В то же время образ действия этих двух невротических групп обнаруживает значительные сходства, наглядно проявляющиеся именно в анализе, где столкновение с отцовской метафорой, преломленной в речи аналитика, чрезвычайно будоражит субъекта и побуждает чутко реагировать на замечания, расцениваемые поначалу как критика, прицельная атака на самые уязвимые места натуры. Известно, как остро воспринимает слова и действия аналитика субъект, недавно пришедший в анализ. Самые невинные слова специалиста, отмечающего повтор в речи анализанта или настойчивость в лестной трактовке собственных действий, зачастую воспринимаются как чрезвычайно болезненный выпад, обидная и горькая правда, от которой субъект хотел бы, но не в силах отмахнуться.

Некоторые склонные к чисто психологическим трактовкам специалисты связывают описанный процесс с самолюбием анализируемого, тогда как за ним кроется нечто иное – реакция на грозящий ему со стороны аналитика гнев, напоминающий о гневе реального отца. Сходство усиливается тем, что, как подчеркивалось ранее, с действительной властью карать или миловать гнев этой отцовской ипостаси не имеет ничего общего и выражается исключительно в обесценивании реализуемого субъектом способа желать. Опасения с этим обесцениванием столкнуться принимают форму расхожих мифов об анализе, якобы способном внедриться в психику субъекта и отнять у него нечто драгоценное. Назвать драгоценность по имени невротик навязчивости не силах, что не снимает подмены представления о реальном продукте анализа – трансформации режима сексуации – невротическим страхом перед кражей дорогого объекта, который, как воображает обсессик, обеспечивает ему доступ к маленькому, но бесконечно ценимому им наслаждению.

Хотя аналитик свой гнев в конечном счете никогда не проявляет и даже старается придать немногочисленным замечаниям максимально гипотетическую и неавторитарную форму, анализанта это нимало от тревоги не спасает. Напротив, ее дополнительно усиливает то, что в анализе субъект лишается пространства для маневра, которое всегда сохраняется в его отношениях с реальным отцом и обусловлено узостью отцовской перспективы, регистрирующей промахи исключительно в отправлениях желания. С этой точки зрения возможности реального отца поймать субъекта на оплошности весьма ограничены, что и позволяет последнему бесконечно обводить родителя вокруг пальца. Невротик навязчивости всегда знает, что угол отцовского обзора до крайности мал и позволяет в любой момент от него отклониться. Отсюда трепетное отношение такого субъекта к собственной свободе, ценность которой он превозносит лишь потому, что располагает ревностно оберегаемой ее частицей.

В анализе это шаткое преимущество исчезает. Если в пору взросления невротик навязчивости в основном пренебрегает тревогой своего папаши, торжествуя при виде все более явной косности его требований и узости его горизонта, то в присутствии аналитика положение субъекта приобретает оттенок безнадежности. В этот момент невротику открываются все выгоды, которыми он пользовался под гнетом утомительных и никчемных, с его точки зрения, отцовских требований, доставляющих страдание в сочетании с упоительным чувством превосходства над отцом во всех прочих отношениях. Все эти козыри оказываются ничего не значащими в анализе и более того – оборачиваются издержками, которые ранее невротику удавалось списывать на отцовскую несостоятельность.

С еще более радикальной угрозой обесценивания носитель навязчивости сталкивается в анализе, в центр которого его желание открыто помещается. Если аналитик классического толка прилагает все силы, чтобы остаться в той области, где анализант выказывает сопротивление, то лакановский анализ, наследуя Фрейду, делает ставку на непризнание анализантом присущего ему способа наслаждаться. При этом способность отправлять свое наслаждение всегда напрямую зависит от столкновения с инстанцией реального отца, который ждет от субъекта максимальной определенности в этом вопросе. Хотя моральные аспекты наслаждения реального отца не интересуют, его требование разборчивости носит гораздо более суровый и менее очевидный для субъекта характер. В анализе это обстоятельство играет настолько значимую роль, что субъект, даже не боясь быть откровенным, зачастую просто не в силах следовать рекомендации говорить все, что приходит в голову, поскольку это потенциально означает узреть отцовское ошеломление напрямую.

Вот почему Фрейд, которому многое дано было знать с самого начала, прибегает к мифу о первобытном Отце, якобы знающем толк в своем наслаждении и способном на свой манер помочь в этом деле сыновьям, научить их быть бдительными, не тратя время на недостойные, по его мнению, вещи. Другими словами, не найдя иного способа ввести метафору Отца, Фрейд подменяет ее описанием гипотетического отцовского субъекта, выступающего знатоком наслаждения. Ему первобытный Отец и намерен своих отпрысков обучить, внушая им тем самым представление об их собственном бессилии, поскольку продвинуться в этой области самостоятельно они якобы принципиально неспособны.

Очевидная искусственность этой фигуры бросается в глаза. Сомнения в ее достоверности порождаются отсутствием ее не только в антропологических данных, но и в той реальности, которую приносят в анализ пациенты. С их точки зрения, отцы ничего не понимают в своем собственном наслаждении и волей-неволей берут то, что предоставляет им женщина, волею судьбы оказавшаяся рядом. Однако это нисколько не умаляет силы исходящего от отцовской речи и адресованного детям требования предъявить собственный, конкретный способ наслаждаться. Любые взаимоотношения с отцом, даже отсутствующим, всегда оформлены как отчет об успехах и достижениях в этой области.

Неудивительно поэтому, что поначалу аналитик сосредоточен на способе, которым анализант, ко времени вхождения в анализ уже основательно запутавшийся в этой отчетности, собирается побудить другого следовать тем же путем. Открытость субъекта в этом вопросе – если не через прямое описание, например, своей сексуальной жизни, то в форме бессознательной настойчивости в повторении некоторых фигур речи – напрямую восходит к смутно угадываемому отцовскому требованию показать, чего субъект в этом отношении достиг.

Если реакция аналитика на исповедальный порыв субъекта отличается от отцовской, то не потому, что анализ свободен от налагаемого отцовской метафорой требования, а поскольку анализанту нет нужды подтверждать свои достижения в области «становления полом» – мужским или его расширением в качестве женского. Атакующую манеру, в которой отец выражает свое разочарование в выработанном субъектом способе наслаждаться, аналитик низводит до требования речи, в которой этот способ может выказать себя или же остаться в ней незатронутым. Последнее, как аналитик сразу дает понять, не имеет принципиального значения до тех пор, пока анализант не предпринимает попыток это наслаждение скрыть.

То желание удержать, которое субъект, как правило, демонстрирует в начале анализа в отношении приносимого им материала, за изобилием которого скрывается скудость содержания, принято относить к разработанному им способу удовлетворения в симптоме. Однако ограничивая его характеристику таким образом, мы лишаемся важного для понимания анализа аспекта, который не ускользнул от Лакана, – на подступах к тому, что невротик удерживает, находится он сам, его собственный образ. Именно его он продолжает настойчиво предлагать, даже если теоретически осведомлен, что аналитик на это не купится. Более того, чем рефлексивнее обманная стратегия, которой следует бессознательное анализанта, чем настойчивее он информирует аналитика о своей готовности к сотрудничеству, тем успешнее он этот свой образ продвигает. Так и выстраивается механизм, удачно названный Фрейдом защитой.

Что собой представляет защита? Многообразие ее видов, а также господствующая неопределенность в вопросе о том, что именно в анализе «защищается», ведут к тому, что давление субъекта на аналитика (коль скоро защита не ограничивается сугубо пассивным запирательством) зачастую трактуется последним ситуативно. У специалиста, имеющего общее представление о фрейдовской мысли, возникает впечатление, что с защитой он сталкивается лишь в момент обращения к некоему чувствительному для субъекта симптоматическому содержанию, которое необходимо очертить и обособить, чтобы в следующий раз встретить его во всеоружии.

Из-за этого даже при самых строгих аналитических установках трудно преодолеть инерцию восприятия анализа как инструмента борьбы с предполагаемой нарциссичностью субъекта, как своего рода средства его примирения с теми из его собственных проявлений и свойств, которые он отвергает. При таком взгляде от аналитика ускользает, насколько уверенно анализант овладел ресурсами собственной сексуации и пользуется своим образом не для защиты от того, что в него не вписывается, а прежде всего с целью узнать, как решают проблему желания в тех кругах, куда он может быть вхож. В результате даже чуткий аналитик рискует пойти на поводу у предлагаемого образа, позабыв о его функциональном предназначении. Образ этот не просто адресован Другому, но призван заставить вполне конкретного другого предъявить достигнутый им уровень сексуации.

Оригинальность лакановского подхода состоит в преодолении догмы, усвоенной аналитиками под влиянием кляйнианства, согласно которой если в анализе что-то происходит, то лишь благодаря изменениям в отношениях невротика с его объектом. С одной стороны, действительно, ближе к завершению аналитического процесса субъект испытывает разочарование, поскольку объект, встречи с которым он страстно жаждал, но откладывал, тем самым вступая с ним в своего рода тайный сговор, оказывается как будто обесценен. С другой – объясняется это не тем, что проанализированный объект лишается очарования таинственности и запретности, а тем, что его обсценность, которой субъект так дорожил, в ходе анализа подвергается инструментализации, а его собственная роль низводится до чисто педагогической. Это открытие и позволяет субъекту завершить свой анализ, поскольку исчерпывает задачу, составляющую основу его невроза. Именно в анализе со всей очевидностью обнаруживается, что сущность второй сексуации состоит в педагогике желания. Невротик, выучивший уроки сексуации полом, требует, чтобы другой демонстрировал специфический способ желать, что и делает невроз постоянной и устойчивой практикой, приобретающей характер условно-профессиональной деятельности.

В быту этот аспект невроза навязчивости нередко предстает прикрытым, но при этом ярко выражается именно аналитически, чему, со своей стороны, способствует задействование в аналитическом акте новых сексуационных рубежей отцовской метафоры. С анализом истерика, как было показано в предыдущих главах, все обстоит противоположным образом: даже при самых выраженных и разнообразных симптомах не вполне очевидно (и для него самого, и для аналитика), что именно он в анализе делает, а все признаки присутствия этой метафоры в аналитическом процессе он встречает скорее враждебно. Тем не менее педагогическое намерение в деятельности истерика проявляется весьма отчетливо – при благоприятных социальных или политических обстоятельствах он выражает открытое недовольство тем, как другой субъект пользуется своим желанием, требуя от него трансгрессии, преодоления предположительно меркантильных интересов. Иными словами, он ждет подвига, подтверждения готовности генитального мужчины поступиться привычным способом отправления желания, что налагает характерный отпечаток на все начинания истерического субъекта, включая публичные – будет то активизм или практики самосовершенствования.

Сказанное позволяет уточнить роль объекта в неврозе, найти ему надлежащее структурное место. Жесты, совершаемые невротиком в отношении своего объекта, – идет ли речь о буридановом колебании обсессика, не уверенного, что прикосновение к одному из двух идентичных объектов его не обесчестит, или об истерическом последовательном отбрасывании объектов как равно негодных – при всей их хаотичности складываются в стройную стратегию, нацеленную на то, чтобы подтолкнуть другого к продвижению в способе желать. В самом общем смысле эта задача оказывается настолько близка к аналитической, что структурно различимыми они становятся лишь в регистре требования, в котором невротик непременно выкажет нетерпеливую заинтересованность, зачастую неотличимую от той, что свойственна и некоторым аналитикам.

Подобное сходство должно было бы поколебать убежденность многих специалистов в том, что смешение их профессиональной позиции с невротической полностью исключено. На деле их вера покоится вовсе не на строгом понимании природы аналитического вмешательства, а на той метапозиции, которую обеспечивает им причастность к делу наставничества и помощи. В этом смысле легитимация аналитиков то и дело оказывается внеаналитической, а отличать желание, лежащее в основе их вмешательства, от педагогического желания по образцу второй сексуации приходится исключительно на глаз. Сколь бы легко это различие ни устанавливалось на практике, удовлетворять критериям теоретической достоверности оно не может. Необходима более прочная основа, позволяющая дифференцировать желание аналитика от требования, которое поддерживает позицию невротического субъекта.

Следует дополнить истерическую стратегию, рассмотренную в предыдущих главах, аналогичными примерами, иллюстрирующими положение невротика навязчивости.

Практически вся деятельность последнего представляет собой неудачу именно там, где он мог бы выступить для другого чутким наставником, консультантом. Его чрезмерную чувствительность к чужим промахам часто путают с педантизмом и перфекционизмом, помещенными в тот анальный регистр, в котором желание такого невротика действительно легко угадывается. На деле связь между тем и другим опосредована, поскольку адресованное другому обсессивное требование показать высочайший результат отсылает вовсе не к старательности. Тщательность ценима невротиком навязчивости, поскольку гарантирует не столько успешное выполнение конкретной задачи, сколько непредсказуемый по своим характеристикам успех в публичном измерении – в области достижений, которые ассоциируются в обществе с авторитетом и, возможно, славой, пусть даже самой скромной. Невротическое желание концентрируется вокруг этой перспективы столь настойчиво, что немалую часть анализа порой отнимают попытки найти что-то за ее пределами.

Здесь лежит ключ к разрешению той путаницы, с которой сопряжено аналитическое ведение невроза навязчивости, обнаруживающее несоответствие поведения реального невротика такого типа кочующим из учебника в учебник основным его признакам: например, ригидности в поступках или болезненной аккуратности в быту. В реальности, даже выказывая тесную связь своего наслаждения с экскрементальным объектом, субъект навязчивости редко демонстрирует идеальное реактивное образование (Reaktionsbildung) в форме одержимости упорядоченностью и стерильностью. Прояснение его привычек зачастую вскрывает не более чем налет бытового консерватизма. Никакое исключительное прилежание такому субъекту не свойственно – напротив, при малейшей возможности он предается безудержной прокрастинации.

Однако непременно обнаружится сфера, в которой обсессик занят деятельностью, характеризующейся максимальным уровнем требовательности. Примечательно, что она востребует все его желание целиком: независимо от того, удается ли субъекту в ней значительно преуспеть, все прочие стороны его жизни, в том числе сугубо частные, оказываются отмечены попытками отправлять желание уже сложившимся на основе этой деятельности образом. Это и вызывает к жизни пресловутые компульсивности, постоянные обсессивные заторы в действиях, которые непременно нужно выполнить определенным образом, – явления, которые медикалистский подход, не видя их причин, искусственно обособляет в симптом.

Описываемая деятельность непременно разворачивается в сфере, не обязательно являющейся публичной, но где тем не менее возможны определенные достижения и формирование репутации на их основе. Этим объясняется перманентное недовольство невротика тем, как обстоят дела в области, в которой он скромно полагает себя более сведущим или, во всяком случае, менее глухим и нечутким, чем признанные авторитеты. В то же время при всем честолюбии навязчивого субъекта свой основной вклад он постоянно совершает в репутацию кого-то другого, что не может не привлечь внимание аналитика. Всю свою критичность субъект адресует уже снискавшему успех проекту, где слава того, за кем он наблюдает, налицо, но без подсказок со стороны обсессика как будто не может избежать присущих ей ключевых изъянов, которые и вызывают его обостренный интерес. При этом, в отличие от навязчивого типа, сошедшего со страниц медицинского справочника, обсессивный субъект интересуется вовсе не отдельными штрихами, призванными довести произведение до совершенства. В признанном проекте его возмущает лежащее в его основе лицемерие, связанное с тем, что заявленному уровню этот проект на деле соответствует далеко не всегда. Невротик навязчивости не только знает, как лучше, в этом отношении ничем не отличаясь от любого из нас; его миссия гораздо амбициознее – он знает, где другой оступился, где он предал свое желание. Сходство с известным аналитическим императивом «не уступать в своем желании» делает близость обсессивной и психоаналитической позиций еще более очевидной.

Впрочем, есть у них и существенные отличия. Так, парадоксальность положения невротика навязчивости усугубляет то, что наблюдаемый им другой преуспевший субъект, независимо от реально извлекаемых им дивидендов, обычно нимало не бедствует и меньше всего заботится о том, чтобы своему незримому советчику и конкуренту угодить. Если в облюбованной обсессиком деятельности этот другой совершает глупости, в том числе потенциально сказывающиеся на его репутации, то обычно он нисколько этим не смущен. Если же ему удалось ни разу не оступиться публично, то в коррекции своих промахов он тем более не нуждается. Иными словами, обсессивный субъект своей критикой не только предлагает другому нечто ненужное, но и делает это из того места, откуда разница между успехом и позором в конечном счете оказывается несущественной, поскольку оба эти исхода в равной мере вызывают у невротика тревогу. Психоаналитик здесь должен быть предельно бдительным и не поддаваться на уверения анализанта, что в избранной им области он якобы виртуозно отделяет зерна от плевел, «звезд» от «ноунеймов», хороший вкус от пошлости и т. п. Ближе к своему завершению подобный анализ обычно открывает обманчивость этого мнимо первоочередного для навязчивого субъекта отличия.

Это означает, что немое возмущение невротика в равной степени адресуется всем: равнодушию и самодовольству рядовых участников конкурентной борьбы за авторитет и славу, глухоте и неуступчивости признанных авторитетов. Испытываемую в этой связи субъектом меланхолию аналитику легко принять за проявление зависти, то есть за влечение взгляда, жадного до полученного другим успеха. Лишь впоследствии обнаруживается, до какой степени подобная реакция сходна с истинной меланхолией как признанием собственной неспособности иметь дело с собственным объектом, сделать свое желание достаточным основанием для пробуждения желания в другом. Эту меланхолию не следует сбрасывать со счетов, поскольку, несмотря на довольно ажитированный общий настрой невротика, именно она лежит в основе прокрастинации его собственных достижений.

Таким образом, субъект навязчивости занят постоянным исследованием способности своего окружения желать в соответствии с идеалом-Я. Может показаться, что речь идет об идеале-Я самого невротика навязчивости, поскольку в современной культуре существует тенденция сопровождать любую критику извинениями за ее предположительный субъективизм. Однако в основе критики, производимой обсессивным субъектом, лежит вовсе не тот или иной субъективный критерий качества. Достаточно сказать, что, откладывая создание собственного продукта, обсессивный субъект зачастую искренне не понимает, какими критериями он при его создании должен руководствоваться. В результате и аналитик, и анализант ощущают бессилие поступков и намерений последнего, сопровождающееся характерным брюзжанием, которое его ближайшее окружение принимает за критиканство.

Но даже в этом бессилии невротик верен лежащей в основе его сексуации обязанности требовать от другого не просто деятельности новаторской и одновременно виртуозной, ведущей к авторитетному признанию и успеху, но следования закону, основанному на отцовской неудаче, которую оформляет и восславляет невротически сексуированное желание. Невротик навязчивости следит, чтобы другой желал в том подлинном смысле, который задается сексуацией пола, обслуживающей один из аспектов кончины, небытия отца. Аспект этот и запускает выработку невротического симптома.

Вопреки расхожему представлению о подчеркнутом невротическом индивидуализме, ничто не занимает обсессика сильнее, чем вовлечение окружающих в решение этой задачи, что позволяет поставить под сомнение замкнутость и автономность бытия навязчивого субъекта, которыми он сам в анализе склонен бравировать. На эту браваду зачастую попадаются психотерапевты, воображая, что здесь возникает реальная необходимость задействовать специальный нозологический подтип, называемый «нарциссическим». На деле за этой обманчивой самодостаточностью кроется предельная верность субъекта навязчивости своим педагогическим обязанностям, которые состоят в том, чтобы держать другого в поле зрения и любой ценой добиться от него отправления желания сообразно якобы взятым им на себя обязательствам.

В том числе для этого невротик воздерживается от реализации собственного желания: тем самым он косвенно дает другому зеленый свет. Речь здесь идет не о голой прокрастинации, а об особом этикете, почти церемониальной уступке, причина которой самому невротику обычно неизвестна, но которая выражает себя в обсессивных действиях, основанных на игре чередований. Смысл этих действий при ближайшем рассмотрении состоит в обыгрывании порядка следования – например, через ритуальный пропуск трещин в тротуаре или элементов паркетного покрытия при ходьбе. Когда субъект старается наступать только на полосы определенного цвета или, напротив, тщательно их избегает, это означает, что кто-то другой, пусть сколь угодно виртуальный, делает или должен делать то же самое, но в ином порядке.

Упуская это обстоятельство, исследователи невроза навязчивости оказываются систематически обмануты той автономностью, в которую обсессивный тип облекает свои компульсивности, и полагают навязчивый ритуал чем-то вроде непроизвольного жеста, продукта общего невротического состояния. Неслучайно в качестве его иллюстрации обычно приводят так называемый тик, который выглядит заведомо лишенным всякой цели. Из виду здесь пропадает степень, в которой воображаемый невротиком другой уже встроен в исполняемый ритуал, причем отнюдь не в качестве зрителя. Полагая, что задает себе бессмысленные задачки, которые сам же и решает, невротик навязчивости не замечает, насколько этот ритуал походит на бросаемый другому вызов, на своего рода дуэль, соревнование в порядке строгой очередности. Его действия в этот момент выдают нечто глубоко сокровенное, характеризующее отцовскую метафору с той стороны, где она предлагает субъекту основу для выстраивания его деятельности. Выступая там, где закон и запрет уже не служат для нее оболочкой, метафора отца в своем пределе предстает в виде регулятора передачи полномочий другому. «Теперь ты, твоя очередь действовать» – вот что, по сути, она говорит, учреждая особый порядок вещей, с одной стороны основанный на чередовании, принцип которого заложен в инстанции означающего, а с другой – открывающий субъекту к этой очередности доступ. Способность успешно осуществлять деятельность в избранной области может держаться лишь на уверенности субъекта, что следующий ход, к счастью, не его.

Вместо того чтобы найти в этой идее умиротворение, предоставив другому держать отчет за действия на своей половине поля, невротик, напротив, начинает колебаться, кто именно сейчас должен совершить ход. Отчаянно сигнализируя о передаче полномочий, субъект обсессии на деле их не передает, на что недвусмысленно указывают его навязчивые ритуалы проверки и удостоверения. Однако субъект не просто так истязает себя чередованием действий – поступком и отступлением, например неоднократным закрыванием водопроводного крана или двери. Тем самым он реализует доступную ему часть вписанной в метафору инструкции. Но если невротик вынужден сам предпринимать и первый, и последующий шаги, то лишь потому, что передача хода где-то застопоривается: с точки зрения субъекта другой не предпримет его вовремя.

Именно аналитическая перспектива в полной мере раскрывает намерения обсессивного субъекта превратить собственное требование в пример воплощения следствий, вытекающих из отцовской метафоры, – так можно было бы сформулировать категорический императив субъекта второй сексуации. Если субъект плохо справляется с донесением этого императива до другого, то лишь потому, что на этом пути нельзя избежать тревоги. Сама призрачная возможность дотянуться до желания другого вселяет в обсессивного невротика смятение, порой выражающееся в фобиях и подверженности паническим типам расстройств. Последние в этом случае служат демонстрацией потенциальной беды и катастрофы, то есть выступают крайним, экстренным средством пробудить в другом проблески нетривиальной реакции, доказывающей, что его желание находится в действии.

Известно, что паническую реакцию разделяют оба основных типа известных неврозов – истерический и навязчивый, что позволяет рассматривать запускающую ее тревогу как связующий элемент для различных видов невротического отправления. Иными словами, встав на путь одного из них, субъект так или иначе приобщается и к другому. Аналитики знают, как часто в ясную клиническую картину, свидетельствующую о принадлежности невротика к одному из типов, примешиваются отдельные компоненты, следы невроза другого типа. Причиной тому не недостаток теоретической точности их различения, а нечто присущее одновременно обоим типам невротизации, которые делят единое поле сексуации пола.

Хотя навязчивый тип в большинстве современных случаев преобладает и определяет общий невротический срез, к частично истерическим попыткам решения проблемы, которые почти всегда обнаруживаются в ходе анализа навязчивости (преимущественно, как ни странно, навязчивости мужской), субъекта толкает тот лестный для него факт, что его ближний может прибегнуть к практикуемой невротиком аскезе как к образчику решения вопроса о том, насколько убедительно проявление желания в целом. Иначе говоря, какое бы уныние относительно своих достижений обсессивный субъект ни испытывал, ему всегда есть чему другого поучить – своими на первый взгляд беспорядочными действиями он подает красноречивый пример способности активно желать на уровне идеала-Я, требующего предельной разборчивости в средствах наслаждения. Если другой отзывается на эту демонстрацию как на любовный призыв, невротик навязчивости делает все, чтобы перевести сложившуюся ситуацию в иную плоскость, стремясь показать, что желать следует вовсе не его самого, а тот новый порядок вещей или продукт, который возникнет в момент, когда другой его способом желать воспользуется. Тем самым любовная процедура оказывается в его случае прервана – субъект делает все, чтобы уничтожить ее в зародыше. Аналогично истерический субъект постоянно прокрастинирует доступные ему любовные отношения, так как проводит все свое время в ожидании особого одолжения со стороны генитального Другого, которое возвестило бы принципиальную смену характера его желания.

Поскольку из ситуации, в которую невротик навязчивости себя загоняет, нет иного исхода, в определенные моменты он также встает на истерические рельсы. Не изменяя своему базовому неврозу и не впадая в конверсионный симптом, он прибегает к приемам, настолько напоминающим о желании истерика, что без учета общей обсессивной канвы аналитику может показаться, будто он имеет дело с истерическим случаем. Анализант регулярно сбивает специалиста с толку спонтанными отреагированиями, посредством которых он, сохраняя верность требованию идеала-Я, предъявляет себя аналитику в качестве объекта наслаждения, подчеркивая свою нереализованность и описывая связанные с ней фантазии об унизительном сочувствии и презрении со стороны более состоятельных с его точки зрения мужчин.

Справедливо прочитывая этот момент как замаскированное под гомосексуальность отступление, которое позволяет выиграть в обсессии за счет вручаемого другому экскрементального объекта, аналитик тем не менее всегда рискует пойти у невротика на поводу – настолько убедительно и ярко он выказывает стремление к любви партнера выраженной генитальности. Последний, как правило, от затеваемых обсессиком состязательных маневров далек и демонстрирует считающуюся здоровой мужскую, чуждую всяческим метаниям позицию. Упорное уклонение субъекта навязчивости от положения предмета любви и требование от другого подвигов то и дело сменяются прямым предложением с его стороны в сочетании с навязыванием своей нехватки в качестве наиболее сильного возбуждающего средства.

В этом смысле полностью исключить соблазнение другого обсессивному невротику не удается, что в конечном счете приводит его к отрицанию, принимающему форму фригидности, которая лишь вторым тактом превращается в задержку влечения по мужскому типу, именуемую импотенцией.

Данная коллизия проливает свет на феномен, который Фрейд к собственному изумлению обнаруживает в месте, где ничто не сулило препятствий, – в любовной сфере. Мифология, которой ранний Фрейд в силу некоторой своей романтичности придерживался, описывает этот опыт как совершенно независимый, гетерогенный и даже способный конкурировать с практиками соискания признания. Любовные перипетии отчуждаются от этих практик и даже в наиболее конфликтных случаях описываются в анализе лишь в перспективе соперничества на той же любовной почве.

Однако уже следующий шаг аналитической рефлексии показывает, что процесс сексуации полом как для мужчины, так и для женщины гораздо глубже связан с борьбой не столько за объект, сколько за соответствующий ему идеал-Я. Фригидность женского субъекта или импотентность мужского обязаны не столько неудаче в отношениях с объектом любви, называемым в анализе «опорным», сколько невозможности обнаружить в нем соответствующую действию этого идеала-Я тревогу и готовность ей поддаться.

Истеричка отвергает партнера, не готового разделить ее социалистические воззрения на необходимость признания и поддержки малых и угнетенных, в чем, собственно, и следует искать корни пресловутого феминизма, толков о котором больше, чем это имеет смысл, поскольку лежащее в его основе желание гораздо старше нуклеарного семейного мифа, к которому апеллируют его реакционные критики. Обсессивный невротик в свою очередь не желает партнера, который, даже подыгрывая его требованию, тем не менее самой попыткой соответствовать оскорбляет его представление о должном уровне суждения или творческого продукта. Как заметил Фрейд в работе «Об унижении любовной жизни», невротик навязчивости при возможности предпочел бы проститутку, но не потому, что сможет реализовать с ней жестокую сторону своего влечения, а поскольку она освобождает его от необходимости прилагать к ее идеалу-Я педагогические усилия. Последние обсессивный тип применяет к своей более интеллигентной жене, влечение к которой, если она недостаточно удовлетворительна в этом отношении, опять-таки может быть задержано. По меркам более чувствительной к подобным вещам эпохи Фрейда данный тезис звучал по-настоящему скандально.

В этом смысле паранойяльность обсессика, равно как и сексуальная холодность истерички, обязана своим возникновением другому, который считывает посылаемые невротиком сигналы неправильно, не распознавая в них преобразованный посыл отцовской инстанции или же, напротив, полагая, что речь идет о ее узурпации. Так, оскорбительное и гомофобное поведение отца в ответ на импульс истеризованной дочери доказывает, что притязания истерички хотя и не получают его одобрения, однако не ускользают от внимания – по не вполне очевидной, но чрезвычайно настоятельной для него самого причине отец стремится наложить на них запрет. Движущей силой этого конфликта служит соперничество, но не за место мужской власти, как предполагает феминистская оптика, а за положение источника соблазна: отец подозревает истеричку в присвоении принадлежащей ему по праву роли в побуждении другого желать.

Описанная педагогика желания проливает свет на поведение субъекта, которое зачастую считывается как взаимодействие с объектом удовлетворения, тогда как оно лежит в более высокой структурной плоскости: предметом требования субъекта выступает не удовлетворяющий объект, а желание другого. Смысл лакановского идеала-Я, таким образом, состоит вовсе не в том, чтобы ему соответствовать, а в том, чтобы систематически поверять им и на соответствие ему желания другого.

Сходство обсессивной и истерической стратегий здесь настолько очевидно, что даже несовпадающие ответы на вопросы, которые ставит перед ними невроз (обсессик присваивает тревогу более успешного другого, истеричка извлекает за него его упущенное наслаждение), не отменяют того, что обе решают одну сверхзадачу, делая выводы из доступного им аспекта отцовской метафоры. Из производных этой метафоры субъект формирует желание, которое при взаимодействии с желанием другого на данном этапе сексуации неизбежно опирается на обращенное к этому желанию требование.

Этим как раз и объясняется специфическая открытость обоих типов невроза анализу, которую специалисты зачастую принимают за их анализабельность как таковую. Суждение об изначальной подверженности всех невротиков аналитическому воздействию содержит ошибку обобщения, поскольку распространяет свойства целого класса пациентов на то, что присуще отдельным невротическим типам по иной, нежели принадлежность к этому классу, причине. Невротики в целом анализируемы – так звучит тезис, неявно предполагающий, что у других классов расстройств все обстоит не так радужно. Из виду при этом упускается, что своей анализабельностью невротики обязаны не столько небольшой тяжести расстройства, которая питает мистическую веру аналитика в интеллектуальную и психическую сохранность анализантов, способных принять его помощь, сколько тому, что аналитическое вмешательство, которое тоже имеет дело с отцовской метафорой, решает задачу ее низведения до желания иным способом. Лишь благодаря этому субъект может что-то из анализа извлечь.

Это не снимает вопроса о том, как осуществляется переход от той области, вне которой невротик себя не мыслит и где он неусыпно наблюдает за неумением другого извлечь наслаждение, как это делает истеричка, или же откладывает неизбежное состязание с ним, как это делает невротик навязчивости, – к ситуации анализа. Почему субъект порой заканчивает свое движение именно там? Не секрет, что в анализ в первую очередь толкает мода на тот или иной вид досуга – в той мере, в какой это вообще совместимо с развитой невротической стратегией, которая любых поветрий скорее демонстративно избегает. В этом смысле анализ, как и всякая альтернатива ему, переживает свои взлеты и падения, которые никак не проясняют мотивов пришедшего в него субъекта.

Не лучше обстоит дело с распространяемой масскультом риторикой самореализации, согласно которой в анализ идут узнать нечто о себе самом. Напротив, с момента вхождения в анализ субъект ищет способ как можно скорее сообщить аналитику, что что-то не клеится там, где он непрестанно стремится вернуть другому оброненную тем тревогу, не понимая, почему эти попытки терпят провал. Невротик не сознает, насколько его заходы провоцируют всех, до кого ему удается со своими претензиями дотянуться, предъявить в ответ образ, воплощающий средства достижения их нынешнего положения, которые (за вычетом тревоги) однажды уже оказались эффективными. На вмешательство, ставящее вопрос о желании на языке требования, окружающие могут отреагировать только усиленным подтверждением той роли, которую они играют в представлении невротика, что приводит последнего в отчаяние и дополнительно убеждает его в необходимости продолжать бесплодное воспитательное воздействие. В результате носителя симптома постоянно окружают карикатурно ограниченные субъекты: так, например, современный режим функционирования публичной речи неодолимо побуждает противопоставлять любой критике еще более утрированную и клишированную версию своей позиции, даже если это совершенно невыгодно для отстаиваемой точки зрения.

Наиболее радикальным итогом завершенного анализа как невротика навязчивости, так и истерического субъекта, таким образом, оказывается исчезновение желания заставить другого показать. «Дай посмотреть, что там у тебя», – требование, которое субъект адресует другому на пике второй сексуации. Здесь принципиально, что на кону стоит нечто, в лексике современного специалиста совершенно затершееся, что можно условно назвать органом в его полном блеске, не признающем детумесценции. Честолюбие обсессивного субъекта, равно как и скромное, неосознаваемое счастье субъекта истерического, состоит в том, что искомое, как им кажется, находится где-то рядом. На деле, как показывает анализ, субъект хотя и имеет это последнее в виду и действительно ни на что без него не способен, однако ищет чего-то совершенно иного, а именно знака ненапрасности своих усилий, успешного принуждения другого к демонстрации своей тревоги и производства на этой основе нового желания. Метод, к которому его подталкивает невроз, приводит к провалу, но не отвращает от новых попыток. При этом вопрос о его собственной тревоге, сколь угодно очевидной, в оптике сексуации пола не появляется. Иными словами, невротик готов воздействовать на своего партнера по символическому пространству любыми средствами, но самое главное – его собственная тревога не должна в его усилия просочиться. К этой теме и обращается аналитическая практика, в которой субъект сталкивается со следствием своей тревоги.

Глава 12

Аналитическая сексуация: присутствие аналитика и acting out

Итак, сексуация – это не просто нечто связанное с полом или половым наслаждением, напротив, сам пол представляет собой лишь эпизод процесса сексуирования. Наиболее точное и соответствующее наработкам Лакана определение звучало бы так: сексуация – это рубеж в освоении отцовской метафоры, на котором заново происходит оформление желания. Тесная связь сексуации с полом и ее манифестация через половую принадлежность на определенном этапе обусловлена тем, что ей, по замечанию Лакана, суждено пройти через инстанцию означающего, то есть через проблематику фаллоса.

Однако этой проблематикой, даже лишенной всех природных импликаций в пользу антропологических и гендерных, сексуация не исчерпывается. Следующим ее этапом стало изобретение Фрейда, превратившее анализ из метода лечения в нечто абсолютно беспрецедентное. Никакое сравнение его с другими методами работы с субъектностью (например, религиозным преображением души) не приближает к пониманию природы того, что анализ в желание субъекта привносит.

Сколь бы оригинальным аналитический метод ни был и каких бы уникальных результатов от него ни ожидали, эффекты анализа необходимо рассматривать как продолжение той же логики, что применялась ранее к сексуации пола и неравновесности, которая возникает в ней под влиянием отцовской метафоры. Следствием соприкосновения субъекта с этой метафорой и с исходящим от нее требованием становится прежде всего отказ от определенных способов наслаждения с опорой на означающее, этим требованием активизированное. Ровно то же происходит и в анализе, где субъекту вновь открывается то, что было им пройдено и закрыто в период созревания его влечений – воздействие привнесенного желанием Другого закона.

Описанный механизм и позволяет анализу достигать некоторых успехов, предоставляя анализируемому субъекту (в случае, если анализ следовал определенным правилам) возможность отказаться от привычных способов наслаждаться, долгое время составлявших фундамент его существования. Однако в оценке этого известного аналитикам со времен Фрейда результата следует соблюдать умеренность. Обязан ли он благотворному самоанализу субъекта под руководством специалиста, благодаря которому упорство в повторении претензий уступает место тому, что на языке морализаторской психотерапии называется «способностью прощать», «отпускать» прошлое, подавляя питаемые симптомом побуждения? Характерное бахвальство завоевавших мировую известность психотерапевтов, рекламирующих даруемую их методом новоприобретенную душевную щедрость, легко поставить под сомнение, поскольку специалист, будь он хоть гуру психической жизни, никоим образом не в состоянии к подобным проявлениям своих пациентов побудить.

Желание аналитика ничего общего с описанным карманным христианством не имеет. Если субъект оставляет стезю повторения, которое прочитывается в анализе как организующее его жизнь, то достигает этого не на пути смирения. Навязчивость, с которой христианская риторика пытается около анализа расположиться, ничем не отличается от благочестивой обсессивности, которая свойственна внутренней борьбе, разворачивающейся на анальном уровне. И эта риторика никак происходящее в анализе не проясняет.

Точно так же не отличается определенностью и речь преданных своему делу аналитиков, неспособных признать, что изменения в субъекте не сводятся к «глубокой проработке бессознательного», как на этом настаивает гордящийся своей классической строгостью анализ. Миф «полной проработки» заключает в себе все те аффекты вины и скорби, которыми обременена позиция Фрейда, ощущавшего, что его метод слабо обоснован с научной точки зрения, и в свое оправдание готового предъявить нечто вроде достаточно добросовестной работы специалиста (good enough analyst).

Однако скепсис, порожденный более радикальным следованием Фрейду, может полностью развенчать этот миф в пользу совершенно иного представления о предмете аналитической деятельности. К пониманию здесь удалось прийти не раньше, чем аналитик, пусть и в лице одного лишь Лакана, сформулировал, что собой представляет аналитическая святая святых – операция интерпретации. Вместо инструмента «проработки», что означало бы редукцию интерпретации к своего рода экспериментально проверяемой научной гипотезе, Лакан предложил видеть в ней производное от желания аналитика.

Лакановский жест практически никем не был оценен по достоинству в силу инерции восприятия сеттинга во фрейдовском наследии, по сей день настолько сильной, что специалисты и мысли не допускают о более глубоких его импликациях. Однако подобная перспектива открывается в следующем лакановском замечании:

[Тема], которую лишь самый тонкий слух способен был уловить, – это особого рода желание, которое обнаруживается в аналитической интерпретации, – желание, чьей наиболее показательной и наиболее загадочной формой являются последствия для хода анализа удачного вмешательства аналитика[61].

Заявление это подвело черту под длительной эпохой истеризации специалистов по поводу статуса их интерпретаций, сомнений в своей деятельности и неуверенности в том, какой именно жест они совершают, выдавая очередное толкование, и в каких отношениях его плоды находятся с так называемой истиной. Последняя одновременно создает шум, загрязняя фактическое положение аналитика, и вносит в него цензурно-контролирующий, полицейский подтекст. Заявив, что интерпретация продиктована инстанцией желания аналитика, Лакан снял вопрос о ее произвольности, который его современники решали как придется, склоняясь к тому, что даже в сомнительных случаях она придает процессу движущий момент. Неслучайно одним из самых популярных мнений по этому поводу было убеждение, что интерпретация аналитика не может быть ложной, поскольку вызывает сопротивление, истинность которого важнее точности самой интерпретации.

Лакан избавляет аналитика от необходимости подобных уловок, прямым текстом утверждая, что интерпретация, как отмечалось ранее, не лжет в той мере, в которой несомненна аналитическая тревога. Иными словами, значение имеет не столько впечатление, которое она произвела на анализанта, сколько тот аффект, который необходимость дать в ней отчет пробудила в самом аналитике. Это не означает, что желание аналитика ограничивается аналитической ситуацией, однако, как замечает Лакан, только в ней желание обретает ту форму, которая при удачном исходе обеспечивает продвижение как для участников анализа, так и для самого аналитического метода.

Я вспоминаю, какое негодование со стороны собратьев, умеющих при случае, чтобы кому-то было спокойнее, скрыться под личиной наигранной доброжелательности, вызвал я однажды, сказав, что исцеление является в анализе побочным эффектом. Им почудилось в этом презрение по отношению к страдающему человеку, за которого мы ответственны, – я же, на самом деле, рассуждал с точки зрения чисто методологической[62].

Такое смещение акцента позволяет Лакану переопределить исход анализа, лишив пациента центральной роли в нем. При всей своей незаменимости пациент способен получить нечто, только если смирится с положением эффекта аналитического процесса.

Что в таком случае оказывается результатом анализа? Согласно распространенной среди аналитиков версии, результат сводится к тому, что происходит в самом анализе – гибкая формула, позволяющая обойти фрейдовский запрет делать анализ чем-то бóльшим, нежели он сам. Будучи пригодной для внутреннего пользования, она тем не менее не позволяет сказать об анализе ничего, что выходило бы за его предполагаемые пределы. Что эти последние могут быть шире, чем конечный результат анализа, аналитики признают без оговорок лишь до тех пор, пока их роль в установлении этих пределов не начнет вызывать у них сомнения.

Результат обретается не перевоспитанием, сколь угодно тонким и косвенным, но лишь переводом поступков анализанта во введенный Лаканом режим acting out’а – действия, смысл которого скрыт от самого субъекта и которое носит не производительный, а репрезентативный характер, поскольку не исполняет желание, а выражает его наличие в преобразованном анализом виде. В отличие от предшественников, убежденных, будто анализ учит субъекта распоряжаться собой, брать на себя пресловутую «ответственность» за предпринимаемые действия, Лакан отбрасывает метафизику поступка, на которой эти допущения базировались. Он показывает, что не самостоятельность выступает целью подготовки субъекта, а предоставление ему сцены для демонстрации желания, где его действия, напротив, лишаются всего, чем эта категория нагружена в метафизике поступка. Рождающийся в анализе acting out – это не действие, а, напротив, особая форма непроизвольности, которая проявляется тогда, когда симптом под воздействием сексуирования аналитического типа теряет свою изначальную прочность.

Поначалу это может показаться странным, поскольку круг лакановских аналитиков приучает видеть в acting out’е знак спонтанного желания, возникающего вместе с намерением субъекта доказать другому, что тот ошибался на его счет. Из-за этого acting out часто принимают за поведенческий сбой на почве слишком сильного требования другого, а его проявление в анализе воспринимают как свидетельство временного провала последнего.

Как правило, убежденность эта опирается на самого Лакана и его способ актуализации acting out’а, а именно ряд запоминающихся лакановских примеров, которые якобы позволяют приравнять acting out к типичным ошибкам специалиста, проявлениям слабости и неспособности распознать момент, когда поддержка с его стороны встречает сопротивление анализанта, ищущее себе обходной путь. Однако использованные примеры говорят об обратном – с пробуксовыванием анализанта в форме acting out’а рискует столкнуться сам специалист, сбитый в ходе анализа с пути и начинающий использовать его для утешения, поддержки субъекта, который обычно слишком хорошо осведомлен о фатальности своего симптома и в своей безутешности ждет от аналитика вовсе не этого.

В действительности спровоцированный acting out’ом поступок лежит в иной плоскости, где его прагматика плохо изучена, а сам acting out открывает перед специалистом широкое поле с нечеткими границами. Подобная неопределенность, впрочем, не удерживает исследователей от обобщений. Так, в одном из сетевых обсуждений лакановской терминологии acting out бесхитростно назван bad thing[63] – «вещью», свидетельствующей о слепоте аналитика к бессознательным процессам, которые он своими действиями спровоцировал. Фикция «знающего аналитика», оделяющего анализанта своим неусыпным вниманием и зорко следящего за его приверженностью анализу в том числе вне аналитического кабинета, предстает в комическом виде уже потому, что культура лакановского анализа менее всего озабочена навязчивым контролем над анализантом, на что аналитика академического фрейдистского толка буквально натаскивают.

За всеми этими хлопотами легко не заметить, что acting out анализанта, адресованный лично аналитику, который действительно способен в анализе оступиться, представляет собой скорее реакцию на аналитический процесс в целом. В этом смысле он не имеет ни положительного, ни отрицательного знака и может указывать как на то, что аналитическая нить ослабла, так и, напротив, на то, что она сменила вектор натяжения и увлекла субъекта в новые для него сферы.

Хорошо известно, к примеру, что невротик навязчивого типа в случае успешного анализа ближе к его завершению нередко обнаруживает себя в ситуациях, ранее тщательно им избегаемых. Скажем, давно находящийся в анализе субъект, навязчиво проверяющий замок своей входной двери изнутри, уходя из дому, начинает забывать запереть его даже снаружи, а брезгливый нозофоб, дезинфицирующий любые поверхности, вдруг обнаруживает себя с наслаждением доедающим десерт за своей женой. Аналитик без труда распознает в подобных эксцессах реализацию анализантом своего очевидного с самого начала желания, которому якобы препятствовал симптом. Соблазненный этой мнимой очевидностью специалист не замечает, что желания, с которым он столкнулся, до аналитического вмешательства просто не существовало. На короткое время возникшее в ответ на это вмешательство в качестве особого свидетельства аналитического прогресса, оно связано не с чем иным, как с бурной реакцией субъекта на появление в бессознательном нового элемента, который анализ с собой привносит.

Но если роль acting out’а подобного типа в анализе столь очевидна, почему она не была замечена ранее? Ответ на этот вопрос лежит в плоскости представлений о применении психоанализа. Фрейдовская зачарованность анализом как продуктом его собственного желания разложилась в дальнейшем на множество самых противоречивых суждений о его предназначении. Став общественным фантазмом, даже в академическом своем изводе анализ по-прежнему воспринимается пластырем, душевным эликсиром от любых психических неудобств. Даже сегодня в среде специалистов, включая вакцинированных лакановским скепсисом, в число рекомендованных к аналитическому попечению расстройств довольно произвольно включают фобии, депрессии, дурные привычки и аддикции, разнообразные индивидуальные особенности, в работе с которыми у анализа нет никаких преимуществ в сравнении с любым другим видом психотерапии – любой из них может быть с успехом заменен. И поныне самые последовательные апологеты аналитического метода нередко ведут себя так, будто за всеми свойствами и реакциями субъекта стоит некий бессознательный конфликт, а значит, все они «анализабельны».

Предупредительный залп по этому расхожему мнению Лакан совершает довольно рано к недоумению публики, включая самых преданных его последователей. Попытка Лакана разделить речь субъекта (в том числе в анализе) на «пустую» и «полную» до сих пор не нашла признания даже в среде лаканистов, а чтение соответствующих фрагментов семинара у многих вызывает смущение как нечто не вполне уместное и косвенно вносящее в аналитическую ситуацию элемент цензуры. Тем не менее придать такому разделению смысл позволяет опора на более фундаментальное различие, которое обнаруживается там, где речь субъекта уступает некоему следу в бессознательном, оставленному процессом сексуации, – определенного рода дискурсу. Немыслимо, что последний работает бесперебойно и сказывается в любой речи. Точно так же немыслимо полагать, что предметом анализа должны быть все психические неурядицы субъекта.

Образ анализанта в виде привносимой им в анализ суммы представлений о собственных недостатках есть производное, отсвет более раннего желания Фрейда, сформировавшегося как реакция на сугубо медикалистскую повестку, которая предписывает работать с симптомом как с тем, на что субъект способен указать самостоятельно. Этой узкой и обманчивой перспективе Фрейд противопоставляет метод, рассматривающий историю желания во всей полноте.

Однако при всей его амбициозности желание Фрейда еще не было «желанием аналитика». Замыслив практику, оперирующую психическим аппаратом в целом, Фрейд подобно любому желающему субъекту стал заложником означающих, которые подталкивали его применить анализ, направленный на желание, и ко всем иным психическим проявлениям анализанта. Отсюда родилось представление о так называемой полной проработке, преодолеть которое психоаналитическому сообществу не удается по сей день.

Должно ли желание аналитика стремиться к полной и всесторонней проработке так называемого невроза? Хотя анализ имеет дело с предполагаемой синхронией психических процессов, при описании которой нет нужды прибегать к архаичным философским категориям «целого», из реальности желания аналитика не следует выводить необходимость реагировать на каждый из них в отдельности. Желание аналитика производит анализ там, где проявления второй сексуации выходят в речи анализанта на передний план.

Эта формула позволяет уйти от туманных определений, предполагающих сведéние аналитического процесса к реакциям на стигмы бессознательного в речи анализанта. Аналитик здесь предстает натасканным на определенные реакции. Даже интерпретация зачастую описывается как реакция едва ли не поведенческого свойства, как если бы анализанту достаточно было простимулировать, пощекотать специалиста своей речью, чтобы получить драгоценное молоко толкования. Однако ни оговорка, ни упорное привнесение субъектом некоторого содержания не имели бы никаких шансов вызвать ту или иную аналитическую реакцию, если бы не были продиктованы не просто бессознательным желанием, как принято считать, но тем, что сопротивляется сексуации, заново вносимой самим анализом.

Сказанное позволяет совершенно иначе взглянуть на пресловутую «защиту», которую принято связывать с не признаваемым субъектом внутренним бессознательным конфликтом. Эта точка зрения настолько укоренилась в культуре анализа, что почти вытеснила оригинальный фрейдовский подход к защите как в первую очередь к результату уже свершившегося вмешательства аналитика. Это обстоятельство может показаться очевидным, но фрейдовское предприятие вкладывает в него особый смысл. Вместо того чтобы полагать, будто аналитик, совершая конфронтации по отношению к высказанному анализантом, очерчивает психический конфликт и становится медиатором между субъектом и его сопротивлением, логика сексуирования требует признать, что аналитик является посредником между элементами иного рода: а именно между усвоенным субъектом способом сексуации на базе пола и тем, что выходит за ее пределы.

Сопротивляющийся в анализе субъект вовсе не воспроизводит собственное сопротивление ранее вытесненному. Именно от этого следует отправляться аналитику, чтобы не переоценивать свои возможности познания бессознательного анализанта и не уподобляться аналитикам, претендующим на доскональное знание психической жизни пациентов, включая препятствия к разрешению симптома и продуктивной деятельности. Завороженный всеведением, которому противопоставляется зашоренность психотерапии, работающей «по запросу», аналитик сам легко попадает в ловушку и утрачивает ориентиры. Путеводная звезда анализа – направление в сторону границ особым образом сексуированных практик желания – может быть потеряна даже при самом добросовестном и пристальном интересе к бессознательной жизни анализанта.

В подобной перспективе пресловутый фрейдовский интерес к сексуальности обретает реальную теоретическую почву, оказываясь инвертированным, обращенным, поскольку, в отличие от фрейдовского анализа с его чрезмерным вниманием к вопросам пола, указывает на возможность вывести субъекта за пределы половой сексуации. Аналитик занимается вовсе не набившими оскомину повреждениями и незавершенностью психического развития в сфере пола, а результатом определенного способа вхождения субъекта в практику желания. Последняя предполагает, что субъект защищает не просто то или иное содержание бессознательного, он упорствует в самом способе отправлять желание, который достигнут на текущей стадии, поскольку лежащая в основе практик желания отцовская метафора усваивается субъектом образом, соответствующим актуальному состоянию сексуации. За пределы этого состояния субъект самостоятельно выйти неспособен, что и сообщает аналитической практике ее уникальность.

Именно по этой причине Лакан отказывается от прекраснодушного представления о целях анализа как «обретении себя» субъектом в той части, которая ранее подчинялась бессознательным импульсам. Вместо фрейдовского «Wo Es war, soll Ich werden»[64], зачастую толкуемого в терминах полной передачи, уступки сознанию со стороны бессознательного того, что не позволяет субъекту избавиться от симптома, Лакан предлагает воссоздать совершенно новый элемент психической жизни. Сама приведенная формула, до сих пор дающая пищу для недоразумений, должна быть понята не столько в философском, сколько в сугубо аналитическом ключе, к чему располагает и неспособность подавляющей части исследователей, даже признающих провал ее картезианского прочтения, предложить нетривиальную и достойную фрейдовского начинания альтернативу.

Но какое Я имеет в виду Фрейд? Речь, разумеется, о Я аналитика – не об Эго, о которое не раз спотыкалась дезориентированная долакановская аналитическая теория, вплоть до требования идентификации с этой инстанцией, а о Я, полученном аналитиком в ходе собственного анализа, которое отличается прежде всего тем, что его не следует предлагать анализанту, поскольку оно не предполагает идентификации и не может служить ни примером, ни ориентиром, но лишь техническим средством сопротивления, исчерпывающе описанным в «Основах лечения»[65]. В аналитическом дискурсе техника, как показывает Лакан, создает для анализанта преграду, столкновение с которой обнаруживает работу отцовской метафоры, выступающей на сей раз не в виде закона, воспрещающего наслаждение, а в виде знания о существовании закона самого желания. Ничего больше в анализе не происходит, и ни для чего иного он не предназначен. Эта горькая истина чрезвычайно трудно далась аналитикам, долгое время державшимся за надежды раннего Фрейда, что анализ сможет стать для субъекта своеобразным курсом подготовки, тренингом по управлению собственными бессознательными побуждениями.

Из анализа не следует ни бóльшая трезвость, ни более высокий уровень осознанности субъектом своих поступков. Напротив, возобновляющаяся в аналитическом дискурсе сексуация, как и любая другая, высвечивает в действиях субъекта измерение, к которому апеллирует вносимый аналитиком соблазн.

Вот почему Лакан называет acting out неотъемлемой частью аналитического вмешательства. Субъект в анализе не функционирует как перерабатывающий завод – устойчиво присутствующий в психоаналитической подготовке образ «здоровой части Я» как фабрики, переплавляющей бессознательную материю в нечто пригодное для использования. Напротив, еще фрейдовские наблюдения опровергали эти расчеты, показывая, как в действиях субъекта в анализе проступает нечто, о чем он имеет столь же смутное представление, как и о сущности самого симптома. Анализант не находит в анализе голову, он ее теряет, причем образом, строго определенным той системой, в которую его желание в ходе анализа попадает.

Именно так следует толковать настойчивое желание Фрейда преподать анализируемому субъекту урок психоаналитической теории, объяснить принципы работы его бессознательного. Упрекая Фрейда в настойчивом распространении сугубо внутрианалитического знания, полагая это признаком недостаточной зрелости тогдашнего аналитического метода, из виду упускают, что фрейдовское вмешательство в психическую повестку приходится на период, когда сама аналитическая теория во всей своей первозданности была не чем иным, как способом соблазнения. В том же ключе следует истолковывать и фрейдовские попытки поделиться этой теорией с анализантом, который хотя и не приобретает в результате решительно никакого знания, тем не менее вовлекается в происходящее на свой страх и риск.

Все это подводит к пересмотру роли в анализе центрального и наиболее значимого элемента лакановского дискурса – объекта а. Его выделение порождает ряд недоразумений, далеко не всегда преодолимых с помощью тех эпистемологических преимуществ, которые этот объект с собой в аналитическую мысль привносит. Уже сама его ключевая позиция подводит исследователей к совершенно различным выводам, самый распространенный из которых – императив нейтральности аналитика, буквально его бытия-ничем. Поскольку присвоить объекту а какой-либо онтологический статус чрезвычайно сложно, его используют для подкрепления отказа аналитику в праве быть в анализе чем-то кроме места адресации.

Подобному подходу недостает понимания, что объект а служит прежде всего причиной не только возникновения, но и трансформации желания в целом, поскольку появляется на тех этапах развития, где дезориентированный в своем желании субъект ищет опору. Выступает ли он частичным объектом на тех ранних этапах развития, где пол скрыт за пеленой будущего Эдипа, направляет ли он субъекта, через Эдипа прошедшего, представая причиной любовного влечения – всякий раз этот объект оказывается наиболее точным индикатором актуального состояния желания и стадии сексуации. Присутствие объекта а в аналитической процедуре наглядно показывает, какую цель анализ преследует – привнести в желание то, чего в нем никогда прежде не было.

Отсюда неловкость, с которой вся благонамеренная до– и внелакановская риторика апеллирует к основе «психического конфликта», скрывая, что анализ не столько высвечивает по частям внутреннюю сцену бессознательной работы, сколько побуждает анализанта транслировать эффект анализа за его пределы. Масштабы этого овнешнения поначалу слабо осознаются анализантом, вслед за популярной аналитической мифологией полагающим бессознательное скорее чем-то внутренним. Сама бессознательная сцена обретает для него реальность лишь в момент присвоения разворачивающихся на ней в ходе анализа событий. Иллюзия эта, по-видимому, до конца не устранима, и тем интереснее проанализировать ее несоответствие происходящему. Как бы то ни было, субъект не «познает бессознательное», а спасительная иллюзия, будто «его» бессознательное ему в ходе анализа наконец возвратят, по итогам анализа не подтверждается. Напротив, субъект выносит из анализа нечто дополнительное, не имеющее в привнесенном им туда психическом багаже никакого аналога.

Нельзя сказать, чтобы это не было известно с самого начала. Уже Фрейд призывал своих слушателей не ограничиваться в понимании аналитической практики исключительно ситуацией анализа. Однако призыв этот если и был услышан, то в усеченном виде – как тривиальное врачебное предупреждение об «отложенном эффекте лечения», о влиянии анализа на дальнейшую судьбу анализанта. В подобном эффекте нет ничего, что входило бы с пресловутой «внутренней сценой бессознательного» в противоречие, поскольку предполагается, что именно происходящее на ней необратимо меняет субъекта. И вновь мысль Фрейда идет гораздо дальше – минуя диахроническое измерение анализа, она максимально приблизилась к его синхроническим эффектам.

Появление этих эффектов не связано лишь с тем, что анализ для субъекта так или иначе представляет событие в своем роде исключительное, а прохождение его становится поводом для переживания стыда и тайной гордости, значение которых аналитики хорошо понимают и на которые во многом опираются в ожидании рабочего переноса. Речь идет не о простом осмыслении субъектом своего пребывания в анализе. Специалисты давно осведомлены о том, что последний выходит за пределы приемной, накладывая отпечаток на самые мелкие и бытовые происшествия в жизни анализанта. «Он(а) в анализе» – кодовая фраза, описывающая подвешенное состояние субъекта, чье бессознательное остается приоткрытым независимо от того, присутствует ли он в данный момент в кабинете.

Значение, которое аналитики придают данному факту, не отменяет того, что изначальная фрейдовская мысль в то же время подразумевала обратное: не только анализ способен распространиться за собственные пределы, но и нечто внеаналитическое присутствует в нем самом в виде скрытого элемента, который лежит в основе воздействия анализа на субъекта.

Таким образом, в анализе всегда остается нечто, на что он сам аналитически не посягает. Заявив однажды напрямую о существовании непроанализированного элемента в желании самого Фрейда, Лакан отнюдь не воспроизводил ту широко тиражируемую и смущающую аналитиков очевидную истину, что Фрейд анализ не проходил и что, соответственно, дилемма о курице и яйце в истории психоанализа находит однозначное решение. Лакановский тезис состоял в ином: сам учреждающий жест Фрейда представлял собой acting out по отношению к тому элементу сексуации пола, который находится в непредусмотренной, неуставной связи с источником желания, заключенным в метафору отца.

Если Лакан прав, то непроанализированная часть фрейдовского вклада должна быть неким образом в аналитической процедуре локализована, иметь в ней реальный эквивалент. Не подходит ли под это описание то, что по традиции называют «присутствием аналитика»?

«Присутствие аналитика – прекрасный термин», – замечает Лакан, добавляя, что отказывается понимать его как активную вовлеченность, открытую демонстрацию дружеского расположения к анализанту, которую многие специалисты усваивают под влиянием друг друга или под давлением самих анализантов, настойчиво вовлекающих аналитика в свои психические затруднения, якобы анализом усугубляемые.

Не идет речь и о чисто физическом присутствии специалиста, которое якобы порождает все эти эффекты. Под присутствием лакановская логика понимает совсем иное, а именно символическое создание некоторого эффекта в психическом аппарате анализанта. Иными словами, вразрез с риторикой «полного присутствия», которая требует от аналитика подкреплять свою данность на аффективном уровне, внушая субъекту ощущение непосредственной близости на сессии, Лакан призывает сместить взгляд туда, где влияние анализа сказывается на деятельности субъекта, в том числе где анализу не место. Присутствие аналитика в полной мере раскрывается за пределами кабинета, где субъект сохраняет не столько воспоминание о внимании специалиста, сколько следы аналитического объекта в своем желании.

Фон, на котором разворачивается присутствие аналитика, – называть ли его «эмоциональным» или «дружеским» – не играет при этом сколько-нибудь значимой роли. Он может оставаться предельно скупым, но сохранять напор, который долакановские аналитики регистрировали чисто эмпирически. Отсутствие теоретического аппарата для его описания и побуждало их сосредоточиться на вопросах контрпереноса, живо интересуясь моментом утраты собственной беспристрастности и тем, не противоречит ли поддержка, оказываемая анализанту, принципу нейтральности самого аналитического процесса.

Поднимая вопрос аналитического акта на уровень желания, Лакан говорит о чем-то гораздо более конкретном. Он снимает проблему господства или самокритичности аналитика и тем самым проблематизирует способ, каким присутствие аналитика на месте объекта желания побуждает субъекта действовать вопреки неразрешимому конфликту, возникшему в ходе сексуации полом. Ошибочное представление об индивидуальной природе этого конфликта, его производности от фактов биографии и уникальной этиологии невроза имеет неаналитические корни. Хотя каждый субъект находит свой, более-менее оригинальный путь к ее признанию, неизбывность отцовской метафоры в области пола едина для всех.

Столкновение с отцовской метафорой в анализе лишь позволяет подступиться к определению такого ключевого инструмента, как перенос. Чаще всего в центре здесь оказывается так называемая фигура аналитика, которой анализант предположительно дарит самое драгоценное – свою любовь.

Любовь эта долгое время считалась оживлением, актуализацией чувств анализанта к собственным опорным объектам. Тем не менее замечание Лакана о ее принципиальной новизне и несоотносимости с любыми прежними привязанностями было встречено умеренным одобрением тех, кто по своим причинам стремился размежеваться с классическим фрейдизмом и его культом переноса как повторения отношений с фигурой из прошлого. Вместе с тем другой, более сильный лакановский тезис остался без должного внимания, поскольку он состоял не просто в том, что в аналитика влюбляются заново в силу особой для субъекта ситуации анализа, но и что сама влюбленность является чем-то совершенно иным в силу беспрецедентности аналитической сексуации и формируемого в ней желания. Сходная фрейдовская интуиция о переносе как о чем-то никогда ранее в любовной жизни субъекта не случавшемся подкрепляется тем, что анализ представляет собой средство размежевания с любовным опытом в рамках сексуации прежнего типа, который, как известно, всегда является опытом расщепляющим.

Отсюда и происходят затруднения Фрейда с операционализацией «любви» – слова, полностью принадлежащего той территории, которую анализ побуждает субъекта покинуть. Используемая для описания процессов на границе сексуации пола, любовь оказывается лишь приманкой, крючком для входящего в анализ. Заглотившего этот крючок тащит в неведомые воды.

Однако средством сексуации в аналитическом опыте выступает вовсе не любовь, а тревога аналитика, лишенная такого важнейшего свойства навязчивого симптома, как возможность присвоения ее другим субъектом, в частности анализантом. Этот интуитивно схваченный аналитиками на практике факт как раз и вызывает к жизни образ специалиста с поистине ангельским терпением, откуда рукой подать до презумпции «нейтральности» и отсутствия в желании аналитика всего, что могло бы сделать его полноценным, а не сугубым «желанием анализировать», чего от аналитика вкупе со всеми предосторожностями продолжают ожидать даже после Лакана.

Предписание это, предпринятое с целью очертить, отделить аналитическую деятельность от прочих, неизбежно сводит обязанности специалиста к тому, что Лакан называет «трудом» как подчинением требованию добросовестно исполнить некий долг. Подобное восприятие представляет собой очевидное отклонение от психоаналитической линии, поскольку совершает подмену тревоги, связанной с желанием аналитика, тревогой аналитика по поводу собственной позиции.

В отличие от сексуирующей тревоги, тревога аналитика, вызванная предъявленным к нему требованием со стороны высшей инстанции, представляет собой пере-адресуемый объект, прекрасно известный невротику навязчивости. Здесь обращаются к Другому за удостоверением того, что аналитическая практика хорошо отрегулирована, а черта, которую аналитик никогда не переступит, остается незыблемой.

При всей благонамеренности этого беспокойства опасность описанной подмены тревоги связана с тем, что анализант ее непременно обнаруживает. Вместо бдительного самоконтроля аналитика, избегающего малейшего намека на возможные внеаналитические намерения, невротик считывает интенсивную подспудную борьбу специалиста с неведомым искушением, что позволяет субъекту укрепиться на позициях обсессивной идентификации, заводящей аналитический процесс в тупик. Напротив, когда сексуирующая тревога аналитика становится ведущей, ее присвоение анализантом исключается. В результате последний усваивает нечто совершенно иное – некий неназываемый остаток после того, как все прочие его запросы на наслаждение в анализе были косвенно отклонены.

В свете сказанного интерпретацию можно определить как помещение в желание анализанта объекта, сообщаемого аналитической позицией. Лишь под этим углом интерпретация получает тот проспективный характер, которым она наделяется в анализе. Не будучи ни инструментом познания, ни ключом к переосмыслению симптома, интерпретация тем не менее способна решать эти задачи благодаря тому, что она позволяет достичь прогресса собственно аналитического.

В то же время оценка этого прогресса в долакановском анализе неизменно сопряжена с недомолвками и обречена полагаться на самые житейские представления аналитика о возможном успехе его практики. Аналитический прогресс в этом случае рассматривают как прикладной эффект в работе с симптомом, создающим для субъекта более-менее непосредственные неудобства. Возможность их преодоления неизменно описывается в терминах взятия новых рубежей развития, что звучит как музыка для специалистов, убежденных в необходимости достичь посредством анализа трансгрессии в ближайшей доступной анализанту области. Так, например, полагают, что проанализированный субъект должен не только воочию узреть эффекты работы своего бессознательного, но и вынести из общения с аналитиком некий особенный душевный настрой, побуждающий к поступкам определенного рода – например, изменению житейского уклада анализанта или привычных ему любовных процедур. С этим связано ставшее почти общим местом сравнение воздействия анализа и многочисленных духовных практик, сулящих победу над страстями, – заведомо ложное, поскольку «страсть» не выступает ни индикатором, ни эквивалентом проанализированности. Критерий срабатывания анализа – не та или иная угасшая или сменившая точку своего приложения страсть, а «поступок» в виде acting out’а, нового действия, поводом к которому послужило столкновение субъекта с аналитическим желанием.

Возникающее здесь поле настолько субтильно и трудноуловимо, что зачастую ускользает от внимания даже опытных специалистов, тогда как именно в нем субъект черпает ресурс для смещения регистра своих поступков. Последние хотя и не адресованы аналитику напрямую, тем не менее свидетельствуют о появлении в желании анализанта совершенно нового объекта. В этом и состоит пресловутое «вмешательство», о котором так много говорят, одновременно редуцируя его до происходящего на кушетке. Замечание Лакана о том, что аналитик выступает в анализе объектом, подвело черту под всеми предшествовавшими попытками придать анализу «диалогическое», интерсубъективное измерение. Однако его следует дополнить разъяснением механизма выхода на аналитическую сцену отцовской метафоры, которая запускает новый этап сексуации и тем самым преобразует желание субъекта.

Примером этих поступков служат прекрасно известные аналитикам феномены. В частности, некоторые сновидения анализанта могут настолько хорошо ложиться в канву анализа, что выглядят прямым продолжением слов аналитика на сессиях. Объявив сновидение «королевской дорогой к бессознательному», Фрейд прекрасно понимал, что привилегированность подобного доступа обусловлена одержимостью субъекта своими сновидениями безотносительно всякого анализа. Их лелеют уже в силу глубоко укоренившегося культурного императива запоминать сны и быть готовым пересказывать их содержание.

Целый ряд явлений, однако, подобной культурной привилегии лишены, хотя также сказываются в анализе. Будучи настолько мимолетными, что не регистрируются обычными антропологическими наблюдениями за повседневностью, они в то же время служат надежными индикаторами того, что функция желания претерпевает в анализе некоторое изменение. Вместе с тем проявления эти страхуют специалиста от излишнего доверия к феноменам другого ряда, которые терапия при любой возможности провозглашает своими достижениями, – значительное изменение образа жизни, обзаведение парой, беременность, открытие собственного дела и т. п.

Впрочем, такие последствия могут быть порождены и самим анализом, и различными сопутствующими обстоятельствами. Клиницисты имеют обыкновение ретроспективно присваивать их себе, и зачастую небезосновательно – в чем их деятельности не откажешь, так это в оплодотворяющем, творческом начале. Само желание Фрейда, выкристаллизованное в работе с истерическим пациентом, который не способен взять нечто от мужчины и вернуть ему это в преобразованном виде (например, в виде ребенка), склоняет специалиста приписать себе в изменении жизненной траектории анализанта значимую роль. Отцовская метафора присутствует здесь настолько отчетливо, насколько это вообще возможно. В то же время, задним числом оказываясь в роли повитухи, свахи, первого мужчины или кого угодно еще, аналитик неизменно прерывает свое воздействие в момент возможного перехода к реализации анализантом своего намерения, следуя жесткому фрейдовскому ограничению пределов аналитического участия в подобных событиях. Будучи лишен права на непосредственную вовлеченность, аналитик тем выше ценит перемены в жизни анализанта, чем менее они инспирированы его прямым вмешательством.

В этом смысле культ «кардинальных изменений», связанных с результативностью, высоко котирующейся в Воображаемом честолюбивого клинициста, должен быть развенчан. Даже если результатом анализа становятся достаточно глубокие изменения, не следует переоценивать их значимость. Осторожность аналитика, предупреждающего, что от анализа не стоит ждать радикальных метаморфоз, в полной мере отвечает режиму взаимодействия, при котором рассчитывают не столько на подтверждение субъектом масштабности аналитических последствий, сколько на проявление его лояльности к ним.

Иными словами, исходом претерпеваемых в анализе изменений становится не некое знаковое событие, а формы отправления желания. Последние при этом продиктованы логикой предложения объекта, обещающего иного удовлетворения.

Эти обещания перезапускают в анализанте ожидания, обнаруживающие отдаленное сходство с теми, что когда-то вызывала в нем речь реального отца, за исключением присущего ей требования. Там, где отец выказывал недовольство, аналитик лишь предлагает интерпретацию. Однако это частичное совпадение скорее соответствует задействованному в переносе Воображаемому анализанта, которое аналитик в начальных фазах анализа подтверждает опорой на собственную тревогу, вызванную претензиями субъекта на свою долю в наслаждении.

Вместе с тем объявить единственной работой аналитика улавливание и закавычивание всех попыток анализанта урвать прибавочное наслаждение типичными для его невроза средствами, вовсе не означает редуцировать анализ к простому осаживанию субъекта, демонстрации патовости его отношений с объектом. Итоговый отказ анализанта от наиболее характерных способов отправления наслаждения не тождествен способности осуществлять торможение источника своей одержимости и прерывать желание вновь и вновь штурмовать объект наслаждения вопреки испытываемой тревоге.

Даже допустив частичную эмпирическую достоверность этой схемы, в нее необходимо внести коррективы.

Сколь бы двусмысленны порой ни были запреты, которыми обусловливает свою деятельность специалист и с которыми встречается анализант, будет неверно сводить анализ к отработке определенного типа задержки, даже если именно этим аналитики зачастую и занимаются. При всей буквальности этих запретов они нацелены на нечто большее, чем туманно обозначенный «успех в лечении», а именно – на самую суть навязчивого повторения, которое субъект в анализ привносит.

Наряду со всем тем, что о навязчивом повторении аналитической теории уже известно, есть в ней менее очевидный элемент – адресованное Другому творческое побуждение, которое содержится даже в самом сильном, самом замкнутом на себя симптоме, лишающем субъекта доступа к Другому. Объясняется это тем, что непроанализированный субъект выступает носителем не столько невроза той или иной степени выраженности, сколько вторичной сексуации на базе отцовской речи во всех ее рассмотренных выше аспектах. Положение такого субъекта вынуждает его учить желать других, поскольку именно это он извлек из невнятной отцовской настойчивости. Такая по-своему уважительная причина не позволяет невротику расстаться с занятой им в ходе сексуации позицией, обрекающей его на непрестанное повторение одного и того же. Если субъекту удается от самых навязчивых проявлений своего симптома избавиться, заменив проповедь, которая адресована желанию своего ближнего, соблазном, который исходит от его собственного желания, то этот вполне достаточный итог аналитического вмешательства становится возможным лишь постольку, поскольку аналитик ничем не соблазнил анализанта и ничего ему не дал, кроме объекта а. Именно его субъект берет у аналитика в качестве своеобразного бессрочного займа, который использует для дальнейшего выхода за пределы достигнутой ранее сексуации.

* * *

Лакановская проблематизация «желания аналитика» призвана была не столько преобразовать психоаналитическую практику, сколько прояснить характер происходящего в ней. Лакан неслучайно обращается к этому понятию в момент двойного кризиса. С одной стороны, в нем находилось психоаналитическое сообщество, со времен Фрейда не получавшее указаний о направлении дальнейшего движения и практически сдавшее позиции анализу как умиротворяющей, благодушной практике, сосредоточенной на психическом конфликте и его разрешении аналитическими средствами. С другой стороны, его переживал сам лакановский проект, столкнувшийся с невосприимчивостью профессиональной среды к попыткам Лакана ввести отцовскую метафору. Кризис в кризисе, кризис, вызванный непониманием кризиса, – фигура, топологически сходная с введенной Лаканом в семинаре 1963 года функцией «двойной восьмерки», на внутреннем пересечении которой и располагалось то, что он назвал «желанием, лежащим в основе нашей практики».

Концепт желания аналитика претерпевал различные изменения и в конечном счете после смерти Лакана также оказался в кризисе, им же ранее предсказанном. Причиной стала внутренняя динамика того, что Лакан назвал «дискурсом университета», с которым анализ во многом сросся. На этот раз кризис был связан не с отказом от своеобразия аналитического учения, а с забвением того, какими целями и желанием была продиктована его лакановская ревизия. Желание аналитика было спасено этим кризисом от разночтений, что позволило сохранить мысль Лакана, но не предполагало никакого ее развития.

Сегодняшний консенсус вокруг желания аналитика рассматривает его как «желание анализировать» – намеренная тавтология Брюса Финка, призванная предотвратить попытки постороннего, внелакановского прочтения. Финковское требование к желанию аналитика заключается в устранении каких бы то ни было побочных мотивов, кроме собственно «аналитических». Этот жест, заслуживающий понимания, учитывая сложности с усвоением лакановского учения, тем не менее должен быть оспорен, поскольку, исключив все посторонние подходы, Финк ограничил и возможность анализировать это желание изнутри, тем самым закрыв вопрос о событии, которому мы этим желанием обязаны.

Исходный тезис состоит в том, что речь идет о желании Фрейда, проходящем свою доаналитическую фазу уже в период его работы с пациентами. Таким образом, нынешнее «чистое» лакановское понимание желания аналитика не отвечает мысли самого Лакана, настаивавшего на логическом несовпадении желания аналитика с желанием Фрейда. Этому несовпадению аналитическая теория обязана своим появлением, а субъект – надеждами на изменения, к которым Фрейд стремился в своей практике.

Перспектива изменений выводится в данной работе из лакановского концепта сексуации и ее незавершенности. Другими словами, неокончательная сформированность структур желания субъекта и обеспечивает возможность продвижения в анализе. При этом Лакан не разделял психологистских воззрений на так называемое адекватное развитие или столь же наивной веры в «перерождение». Для изменений необходима инстанция, введенная Лаканом под именем отцовской метафоры, отношения с которой субъект через собственный симптом выстраивает на протяжении всей жизни, и лишь анализ способен внести в этот процесс нечто новое, столкнув анализанта с иными формами влияния отцовского желания.

Для понимания механизма этого столкновения допустить существование «чистого и беспримесного желания анализировать» недостаточно, поскольку нечто непроанализированное, но необходимое для анализа остается как в самом аналитике, так и в осуществляемой им практике. Эта наиболее сложная мысль Лакана продолжает требовать внимания и способности продолжать теоретическую работу на ее основе.

Основные выводы:

1. Желание аналитика существует.

2. Желание аналитика не совпадает с желанием Фрейда.

3. Именно желание Фрейда лежит в наиболее глубоких структурных основаниях аналитической практики.

4. Желание Фрейда нельзя изучить, опираясь исключительно на факты биографии или, напротив, через попытки «дикого анализа» отношений Фрейда с другими значимыми членами семьи и окружения.

5. Наиболее полно фрейдовское желание реализовалось в работе с истерическими пациентами. При этом оно не являлось желанием исцелить или достичь истины бессознательного. Желание Фрейда выражалось в его влечении к объекту, в который истерическую пациентку превращала ее речь, посвященная конфронтационным отношениям с фигурой отца.

6. Данное влечение на ранних его этапах еще не было желанием аналитика, однако позволило Фрейду разработать основные процедурные аспекты анализа, включая абстиненцию, конфронтацию, сеттинговые ограничения и прочие формы отказа анализанту в удовлетворении. Источником этих ограничений служило желание Фрейда отказать истеричке наслаждаться своей протестной речью. Это желание заронило зерно противоречия в анализ, поместив в его основание нечто внеаналитическое, неизбежно сказывающееся в желании (любого) аналитика, наследующего фрейдовскому желанию.

7. Уникальность позиции Фрейда, вызвавшая к жизни особую аналитическую позицию, заключалась в том, что он не поддержал истеричек в их борьбе с отцовской генитальностью, но и не встал на сторону их отцов. Вместо этого он раскрыл, как именно отношения отца с инстанцией желания сексуируют субъекта, придавая его желанию определенную форму.

8. Поместив в ядро анализа понятие пола, Фрейд создал теоретическую ситуацию, в которой пол служит не утверждением физиологической данности, но выделением эпизода в жизни субъекта, связанного с влиянием на него отцовской метафоры, которая доносит желание отца в превращенном виде. Введя понятие «сексуации», Лакан доводит эту интуицию Фрейда до логического предела.

9. Учитывая, что «пол» не бинарен, а сингулярен, будучи отдельным эпизодом в формировании желания субъекта, можно утверждать, что на этапе, наследующем инфантильной сексуации, имеют место не две сексуации (мужская и женская), а одна – сексуация пола, характеризуемая особым сценарием отношений с отцовской инстанцией. Последняя играет роль в становлении субъекта на этапе формирования типа невроза и соответствующего ему симптома – навязчивого или истерического.

10. Трансформируя симптом и отношения субъекта с отцовской метафорой, работа с неврозом и совершаемый в ней выход за пределы фантазма (описанное Лаканом трансверсирование) прекращают развитие сексуации пола.

11. Завещанное Лаканом преодоление фантазма в анализе ведет, таким образом, к образованию иной сексуации, подтверждая лакановскую интуицию о том, что за пределами кастрации, задающей сексуацию пола, лежит что-то еще.

12. Прохождение через симптом к иной сексуации становится возможным благодаря тому, что позиция аналитика задействует отцовскую метафору, но реализует ее следствия иным способом, нежели известный невротику. Здесь находит подтверждение фрейдовский тезис о неустранимости влияния отцовской метафоры из аналитического процесса, от чего пытались откреститься сначала под предлогом умаления материнского влияния, а впоследствии из-за мнимой угрозы патернализма и антипрогрессизма. Перспектива современной аналитической теории и практики связана с изучением самих условий, дающих аналитику возможность занимать свою позицию, что обещает приблизить к пониманию сути происходящего в психоанализе.

Сноски

1

Fink B. A Clinical Introduction to Lacanian Psychoanalysis: Theory and Technique. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 6–7. Здесь и далее перевод мой. – А. С.

2

См.: URL: http://www.psychoanalysis.org.au/pdfs/ACP_XIth_Lacan_Symposium_2010_full.pdf.

3

Фрейд З. Заметки о любви в переносе // Эротический и эротизированный перенос / под ред. М.В. Ромашкевича. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2003. С. 31–48.

4

Фрейд З. Очерк истории психоанализа // Фрейд З. Основные психологические теории в психоанализе. СПб.: Алетейя, 1998. С. 62.

5

См.: Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. М.: Гуманитарий, 1997.

6

Лакан Ж. Семинары. Кн. 5: Образования бессознательного (1957–1958). М.: Гнозис; Логос, 2002. С. 573–574.

7

Фрейд З. Фрагмент анализа одного случая истерии // Фрейд З. Собр. соч.: в 10 т. Т. 6: Истерия и страх. М.: Фирма СТД, 2006. С. 167.

8

Фрейд З. Фрагмент анализа одного случая истерии // Фрейд З. Собр. соч.: в 10 т. Т. 6: Истерия и страх. С. 167.

9

Фрейд З. Фрагмент анализа одного случая истерии // Фрейд З. Собр. соч.: в 10 т. Т. 6: Истерия и страх. С. 168.

10

Фрейд З. Фрагмент анализа одного случая истерии // Фрейд З. Собр. соч.: в 10 т. Т. 6: Истерия и страх. С. 162.

11

Там же.

12

Лакан Ж. Семинары. Кн. 17: Изнанка психоанализа (1969–1970). М.: Гнозис; Логос, 2008. С. 83–84.

13

Фрейд З. Человек по имени Моисей. М.: Алгоритм, 2015. С. 211.

14

Фрейд З. Влечения и их судьбы // Фрейд З. Собр. соч.: в 10 т. Т. 3: Психология бессознательного. М.: Фирма СТД, 2006.

15

Ср.: «…темы, которые мы находим у мягкотелых марксистов, у Сент-Экзюпери и Камю, Тейяра де Шардена, то есть если кратко, у всех бледных фигур нашей культуры» (Фуко М. Умер ли человек? Интервью журналу «Arts et Loisirs» (1966) // Сигма. 04.04.2016. URL: https://syg.ma/@nikita-archipov/mishiel-fuko-umier-li-chieloviek).

16

Сегодня эти построения выглядят в высшей степени наивными, поскольку ничто никогда не указывало на такую последовательность событий. Однако, по-видимому, она отвечает чему-то действительно присутствующему в неврозе, в котором поставленная наслаждению преграда поначалу всегда обнаруживается в фантазии, носящей вспомогательный мастурбационный характер. В этой фантазии всегда присутствует обобществляющий потенциал, даже если сам невротик не признает этого и полагает, что придерживает ее для себя одного. Вместе с тем нет оснований полагать, что реализация этой фантазии даже в ее социальном измерении выходит за пределы, заданные Именем Отца.

17

Неологизм Лакана, образованный присоединением приставки ex– (от exterieur – «наружный») к слову «intimite» («близость»), который можно перевести на английский как extimacy («экстимность»). С его помощью Лакан проблематизирует соотношение внутреннего и внешнего, формы и содержания. См.: Эванс Д. Вводный словарь лакановского психоанализа. URL: http://klex.ru/jxm.

18

Желание демонстрации этой преграды нашло удачное выражение в следующем заявлении М. Фуко, направленном против Ж.-П. Сартра: «Когда мы проанализировали феномены безумия или же невроза, то нечто, что мы открыли, было бессознательным. Бессознательным, через которое проходили влечения и инстинкты. Бессознательным, которое функционировало в соответствии с определенными механизмами и подобно топологическому пространству, которые в строгом смысле не имели ничего общего с тем, что мы могли бы ожидать от человеческой природы, свободы или же человеческого существования» (Фуко М. Интервью журналу «Quinzaine litteraire» (март 1968 г.) // Сигма. 25.07.2016. URL: https://syg.ma/@nikita-archipov/fuko-otviechaiet-sartru).

19

Фрейд З. Сопротивление против психоанализа // Фрейд З. Психоаналитические этюды. Одесса, 1926 (репринт: Минск: Попурри, 1997).

20

Роазен П. Отто Ранк: сыновья и отцы // Ранк О. Травма рождения и ее значение для психоанализа. М.: Аграф, 2004.

21

Пайнз Д. Бессознательное использование своего тела женщиной. М.: Корвет, 2016.

22

Этчегоен Г. Контрперенос // Эра контрпереноса. Антология психоаналитических исследований / сост., науч. ред. и предисл. И.Ю. Романова. М.: Академический проект, 2005.

23

Лакан Ж. Семинары. Кн. 10: Тревога (1962–1963). М.: Гнозис; Логос, 2010. С. 338.

24

«Ради сохранения эмпатической связи Кохут отказывался от тех интерпретаций, в которых пациент мог бы “ощутить” враждебность или угрозу. Еще Ференци указал на то, что аналитик всегда должен стремиться к тактичной интерпретации. Однако не следует забывать, что аналитика никоим образом не должны связывать чувства и переживания пациента, поскольку пациент волен чувствовать то, что ему доставляет удовольствие. Задача аналитика заключается собственно в том, чтобы анализировать подобный опыт, а не избегать его. На мой взгляд, своеобразная забота Коху-та о пациентах противоречила базовым принципам психоаналитического метода и самому духу поиска истины во фрейдовском понимании этого процесса» (Этчегоен Г. Эмпатия // Журнал практической психологии и психоанализа. 2003. № 1. URL: http://psyjournal.ru/articles/empatiya).

25

Штерба Р. Судьба сферы Я в терапевтическом методе (доклад на XII Международном психоаналитическом конгрессе 1932 г.) // Психоанализ на Руси. URL: http://freud.pro/likbez/free_ass/sterba (Sterba R. Das Schicksal des Ichs im therapeutischen Verfahren // Internationale Zeitschrift für Psychoanalyse. 1934. Bd. 20. Heft 1. S. 66–73).

26

Штерба Р. Судьба сферы Я в терапевтическом методе (доклад на XII Международном психоаналитическом конгрессе 1932 г.) // Психоанализ на Руси. URL: http://freud.pro/likbez/free_ass/sterba (Sterba R. Das Schicksal des Ichs im therapeutischen Verfahren // Internationale Zeitschrift für Psychoanalyse. 1934. Bd. 20. Heft 1. S. 66–73).

27

Лакан Ж. Семинары. Кн. 10: Тревога (1962–1963). М.: Гнозис; Логос, 2010. С. 181.

28

Szasz Th. Psychoanalytic Treatment As Education // Archives of General Psychiatry. July 1963. Vol. 9. No. 1. P. 46–52.

29

Пайнз Д. Бессознательное использование своего тела женщиной. СПб.: Восточно-европейский институт психоанализа, 1997. С. 33.

30

Лакан Ж. Семинары. Кн. 10: Тревога. С. 177–178.

31

Спиллиус Э.Б. Клинический опыт проективной идентификации // Журнал практической психологии и психоанализа. 2006. № 1. URL: http://psyjournal.ru/articles/klinicheskiy-opyt-proektivnoy-identifikacii.

32

Даулинг С. Современные представления о целях психоанализа // Современный психоанализ: о чем думаем, как мы работаем, чего мы хотим: материалы российско-американской психоаналитической конференции 22–23 октября 2005 г. М.: Общество психоаналитической психотерапии, 2005.

33

Там же.

34

Лакан Ж. Семинары. Кн. 17: Изнанка психоанализа. С. 235.

35

Лакан Ж. Семинары. Кн. 17: Изнанка психоанализа. М.: Гнозис; Логос, 2008. С. 141.

36

Как замечает лингвист Гилад Цукерман применительно к влиянию идиша на современную коммуникацию: «Когда израильтянину необходимо выразить нетерпение и презрение по поводу слишком мутной философии, он называет ее “шмилософией”». Аналогичные словоформы были прослежены им в турецком, английском и других языках. См.: Zuckermann G. Hybridity versus revivability: multiple causation, forms and patterns // Journal of Language Contact: Evolution of Languages, Contact and Discourse. 2009. Vol. 2. No. 2. P. 40–67. Примечательно, что на русском языке редупликация напрямую устремляется по пути именования мужского полового органа, выразительно показывая тем самым на мнимую, смещенную ценность объекта.

37

См.: Butler J., Laclau E., Žižek S. Contingency, Hegemony, Universality: Contemporary Dialogues on the Left. L.: Verso Books, 2000.

38

Лакан Ж. Семинары. Кн. 10: Тревога. М.: Гнозис; Логос, 2010. С. 179.

39

Там же. С. 179–180.

40

Фрейд З. Некоторые психические следствия анатомического различия полов // Фрейд З. Психоаналитические этюды. Минск: Попурри, 1997. С. 549–558.

41

Среди характерных примеров см. работу: Лайне А. Ненависть во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной // Журнал практической психологии и психоанализа. 2005. № 1. URL: https://psyjournal.ru/articles/nenavist-vo-vzaimootnosheniyah-mezhdu-zhenshchinoy-i-muzhchinoy.

42

Фрейд З. Некоторые психические следствия анатомического различия полов // Фрейд З. Психоаналитические этюды. С. 549–558.

43

Бадью А. Что такое любовь? // Новое литературное обозрение. 2011. № 6 (112). С. 39–54. URL: http://www.nlobooks.ru/node/1505.

44

Там же.

45

Бадью А. Указ. соч.

46

Бадью А. Указ. соч.

47

Фрейд З. Очерк истории психоанализа // Фрейд З. Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа: сборник. СПб.: Алетейя, 1998. С. 60.

48

Лакан Ж. Семинары. Кн. 17: Изнанка психоанализа. М.: Гнозис; Логос, 2008. С. 193.

49

Этому шагу посвящен семинар «Тревога».

50

Лакан Ж. Семинары. Кн. 20: Еще. М.: Гнозис; Логос, 2011. С. 88.

51

Гароз Г. Точка пристежки: вступительный текст к коллоквиуму Народного университета Жака Лакана, 18 июня 2016 года // Клиника и этика. 02.03.2016. URL: http://psychanalyse.ru/point-de-capiton/.

52

Grosz E. The Strange Detours of Sublimation: Psychoanalysis, Homosexuality and Art // Umbr(a): A Journal of the Unconscious. 2001. P. 141–155. URL: http://www.umbrajournal.org/pdfs/Umbra-Polemos-2001.pdf.

53

«Мне рассказали следующую остроту, явившуюся результатом сгущения: молодой человек, который на чужбине вел легкомысленный образ жизни, после долгого отсутствия посетил живущего на родине друга, который опешил, увидя на руке своего гостя обручальное кольцо. “Как? воскликнул он, разве вы женаты?” “Да, был ответ: Венчально, но это так”. Острота великолепна: в слове венчально имеются оба компонента: слово “обручальное кольцо”, превращенное в венчальное, и предложение “печально, но это так”» (Фрейд З. Остроумие и его отношение к бессознательному. М.: АСТ, 2006. С. 16–17). Данный пример показывает, что вместо эксцентричной скабрезности неожиданного предъявления органа, с которой часто связывают остроту, ее содержанием служит сцена, в которой женщина, по существу ничего в пресловутой мужской сексуальности не понимающая, но имеющая власть ее упорядочить, заставляет пойманного в силки мужчину следовать в направлении, где ему обещана награда в виде какого-то дополнительного удовлетворения, сомнительная вероятность которого и вызывает товарищеский смех.

54

Лакан Ж. Семинары. Кн. 10: Тревога. М.: Гнозис; Логос, 2010. С. 320–321.

55

Svenbro J. Phrasikleia: An Anthropology of Reading in Ancient Greece. Ithaca: Cornell University Press, 1993.

56

Фрейд З. Фрагмент анализа одного случая истерии // Фрейд З. Собр. соч.: в 10 т. Т. 6: Истерия и страх. М.: Фирма СТД, 2006. С. 140.

57

Фрейд З. Пути образования симптомов // Фрейд З. Введение в психоанализ: лекции. СПб.: Азбука-классика, 2007. С. 379.

58

Лакан Ж. Семинары. Кн. 17: Изнанка психоанализа. М.: Гнозис; Логос, 2008. С 211.

59

Лакан Ж. Семинары. Кн. 17: Изнанка психоанализа. С. 230.

60

Лакан Ж. Семинары. Кн. 17: Изнанка психоанализа. С. 221–222.

61

Лакан Ж. Семинары. Кн. 10: Тревога. М.: Гнозис; Логос, 2010. С. 69–70.

62

Там же. С. 72.

63

«Acting out, как правило, считают чем-то плохим» (Hewitson O. What Does Lacan Say About… Acting Out? // LacanOnline.com. 19.12.2010. URL: http://www.lacanonline.com/index/2010/12/what-does-lacan-say-about-acting-out/).

64

«Там, где было Оно, должно стать Я» (Фрейд З. Новый цикл лекций по введению в психоанализ // Фрейд З. Лекции по введению в психоанализ и Новый цикл. М.: Фирма СТД, 2003. С. 507).

65

См.: Фрейд З. О начале лечения // Фрейд З. Сочинения по технике лечения. М.: Фирма СТД, 2006. С. 181–190.

Content

Александр Смулянский
Метафора Отца и желание аналитика
Сексуация и ее преобразование в анализе

Вступление Чистота, дистанция, нейтральность?

Часть I

Глава 1 Желание Фрейда и желание врача

Глава 2 «Почему нема ваша дочь»

Глава 3 Выделение сексуации пола: наслаждение аналитика и абстиненция

Глава 4 Истеричка и изобретаемый ею анализ

Глава 5 Истеризация аналитика

Часть II

Глава 6 Расщепление аналитической практики после Фрейда

Глава 7 Речь реального отца

Глава 8 Неравноценность процедур сексуации

Глава 9 Вторая сексуация и ее пределы

Глава 10 Продолжение сексуации: книга

Глава 11 Педагогика невроза и идеал-Я

Глава 12 Аналитическая сексуация: присутствие аналитика и acting out

Сноски