Дженни Климан

Секс без людей, мясо без животных. Кто проектирует мир будущего

© Jenny Kleeman, 2020.

First published 2020 by Picador, an imprint of Pan Macmillan, a division of Macmillan Publishers International Limited.

© Сергей Карпов, перевод, 2020.

© ООО «Индивидуум Принт», 2020

Конечно, для Бенджамина и Изабеллы

Мы собираемся войти на очень конкурентный рынок со множеством игроков. Мы считаем, что у нас будет самый лучший продукт в мире. И мы рискнем и попробуем занять 1 % рынка.

Стив Джобс на презентации первого айфона, 9 января 2007 года

Стремиться изменить мир, не осознав самого себя, все равно что пытаться покрыть его кожей, чтобы не пораниться о камни или шипы. Гораздо проще надеть обувь.

Рамана Махарши

Предисловие

То, что вы сейчас прочтете, – не научная фантастика.

Мы стоим на пороге эпохи, когда технологии преобразят рождение, еду, секс и смерть – фундаментальные элементы нашего бытия. До сих пор человеческая жизнь всегда подразумевала появление из материнской утробы, питание мясом убитых животных и секс с другими людьми, пока все не закончится неизбежной и неподконтрольной нам смертью.

За последние пять лет я погрузилась в мир четырех изобретений, которые обещают обеспечить нас идеальными сексуальными партнерами, идеальной беременностью, идеальным мясом и идеальной смертью. Сами они пока далеки от совершенства: их все еще разрабатывают в лабораториях, гаражах и студиях, в больницах, мастерских и на складах. Некоторые из них окажутся на прилавках магазинов в ближайшие несколько лет, другим потребуются еще десятилетия, чтобы выйти на рынок, – но все они станут неотъемлемой частью человеческой жизни.

Сколько всего мы собираемся доверить технологиям? И как они нас изменят? Чтобы ответить на эти вопросы, мы посетим четыре континента и самые темные уголки интернета. Я проведу вас по кухням, где готовят баснословно дорогие куриные наггетсы, по закрытым собраниям, где люди учатся кончать с собой, по лабораториям, где зародыши растут в пакетах, и форумам, где мужчины планируют полномасштабную войну против женщин. Мы встретимся с учеными, человекоподобными созданиями, дизайнерами, этиками, предпринимателями и провокаторами, со специалистом по оплодотворению, готовым практически на все, чтобы угодить пациентам, мужчиной, женившимся на секс-кукле, декоратором тортов, который помог умереть лучшему другу, матерью, которая хочет стерилизовать наркоманов, и художником, который использует живую плоть в качестве материала для своих работ.

Мужчины, стоящие за этими технологиями (а почти все, с кем я встречусь, – мужчины), иногда работают за идею, иногда – из-за страсти, часто – ради денег, но всегда – в надежде обрести признание и славу. Все они уверены, что технологии позволят нам жить той жизнью, о которой мы мечтаем, что они решат наши проблемы и освободят нас.

Но даже умнейшие визионеры не могут предвидеть, куда нас заведут их инновации. Когда Стив Джобс выпускал айфон, он смел надеяться, что ему достанется один процент рынка; он и не представлял, что смартфоны захватят нашу жизнь, отодвинут отношения с другими людьми на второй план, станут внешним органом, без которого мы не можем обойтись. Радикальные, революционные технологии не приходят без последствий – слишком незаурядных, чтобы их предугадать.

Если мы сможем делать детей, не вынашивая их, есть мясо, не убивая животных, заниматься превосходным сексом без компромиссов и умирать без страданий, как еще изменится природа человека?

Мы пока не осознаём этого, но само человеческое существование преображается такими путями, которые невозможно предопределить или удержать под контролем.

Чтобы объяснить, почему я считаю, что это уже происходит, я проведу вас на фабрику на юге Калифорнии, где производятся самые изысканные в мире игрушки для взрослых.

Часть первая

Будущее секса

Рождение секс-робота

Глава первая

«Вот тут и происходит волшебство»

Abyss Creations занимает непримечательное серое здание рядом с шоссе 78 в Сан-Маркосе, в получасе езды на север от Сан-Диего, с полупустой парковкой и высокой стеной по периметру. На нем нет ни вывески, ни логотипа – никаких обозначений, что за тонированными окнами находится всемирно известная, ведущая, многомиллионная компания по производству секс-игрушек. Они не хотят привлекать случайных покупателей, фанатов или зевак.

За раздвижными дверьми вас встречает кукла-женщина в натуральную величину, она сидит за стойкой ресепшена – в черных очках и белой рубашке, с трудом сходящейся на тяжелом бюсте. Рядом с ней стоит кукла-мужчина, в жилете и сером галстуке; его миндалевидные глаза и острые скулы явно списаны с тех, что я видела в роликах и на фотографиях с Мэттом Макмалленом – основателем, главным дизайнером и СЕО Abyss Creations. По стойке расползлись вьющиеся корни очень реалистичной пластмассовой орхидеи. Здесь все искусственное, но с первого взгляда этого не заметишь.

Abyss Creations – дом RealDoll, самой известной в мире сверхреалистичной силиконовой секс-куклы. Каждый год из мастерской в Сан-Маркосе по спальням во Флориде и Техасе, Германии и Великобритании, Китае, Японии и других странах рассылается до 600 кукол. Их стоимость варьируется от 5 999 долларов за базовую модель до десятков тысяч – для покупателей с необычными требованиями. Журнал Vanity Fair называет их «роллс-ройсами мира секс-кукол». Эти куклы участвовали в модных фотосессиях Dolce & Gabbana и снимались во множестве фильмов и телесериалов, от «CSI: Место преступления Нью-Йорк» до «Меня зовут Эрл», а самое знаменитое их появление – с Райаном Гослингом в фильме «Ларс и настоящая девушка». RealDoll – это самая передовая мастурбация на рынке.

Дакота Шор, племянник и помощник Мэтта во всем, проведет для меня экскурсию по фабрике. Он широко шагает мне навстречу и пожимает руку с теплой улыбкой, скрывающейся в великолепной бороде медного цвета. Дакота работает в отделе доставки и ведет аккаунты в соцсетях. Ему всего 22, но он работает здесь с 17 лет. Он вырос бок о бок с куклами.

«Мой папа здесь работал, когда я был еще маленьким. Мэтт – брат моей мамы, мы с ним очень близки. Так что это всегда было частью моей жизни, я никогда не видел в этом ничего странного», – объясняет он, пока ведет меня за стойку мимо ряда кукол в кружевном нижнем белье и туфлях на высоких каблуках. Я вижу блондинку с фарфорово-бледной кожей и глянцевыми вишневыми губами, куклу-мулатку с ниспадающими кудрями. У готичной куклы пирсинг в носу, губе и пупке и штанги в сосках, хорошо заметные под платьем в сетку на бретельке. «Впервые я сюда попал лет в 12–13 и тогда подумал, что это круто, – продолжает Дакота, потом поправляется: – Я не видел всю фабрику, только манекенов-секретарей этажом выше, и подумал: круто, реально реалистичные секретари». Он смущенно мне ухмыляется.

Мы идем по коридору, стены увешаны обрамленными газетными вырезками и кинопостерами с куклами RealDoll. Один из них напоминает диснеевский, но, приглядевшись, понимаешь, что Белоснежку на нем лапают все семь гномов. Дакота подпирает открытую дверь огромным эрегированным силиконовым пенисом, испещренным венами: «Теперь, когда я здесь работаю и знаю, как все устроено, мне это кажется нормальным. Мы приносим счастье множеству людей, и я этим горжусь».

Мы спускаемся по ступенькам в подвал, проходя под гигантскими половыми губами огромной куклы, стоящей над лестницей. У нее голубовато-серая кожа и толстые щупальца вместо волос; она была реквизитом в «Суррогатах» – не самом известном фильме с Брюсом Уиллисом. Внизу находится зал с галогеновым освещением. Это начало производственного цеха.

– Вот тут и происходит волшебство.

С потолочного рельса на металлических цепях свисают длинной чередой безголовые тела, словно туши на скотобойне. Их пальцы и ноги растопырены, груди выставлены вперед, а бедра отклячены назад. Все они разные: у некоторых – гротескно полные груди, у других – атлетичные тела, но у всех одинаковые, невозможно тонкие талии. Из-за подвешенного положения они жутковато покачиваются в двух метрах над полом, замусоренным липкими силиконовыми обрезками, похожими на хлопья омертвевшей кожи.

– Можете потрогать, без проблем, – говорит Дакота и шлепает одну куклу по заду. – Звучит в точности как человек.

И правда. От звука я вздрагиваю.

Кожа – самое пугающее в этих безголовых телах. Она сделана из специальной смеси медицинского платинового силикона, расцветка варьируется от «светлой» до «какао», на ощупь кожа кажется человеческой – такая же шероховатая и упругая, только холодная. На руках кукол есть линии, морщины, складки, костяшки, вены. Сжимая пальцы одной из них, я чувствую похрустывание суставов – словно внутри и правда кости.

– Руки лепить труднее всего, – говорит Дакота. – Обычно мы снимаем слепки с рук и ног реальных людей. – Он останавливается и приглядывается к нескольким куклам. – Вообще-то некоторые из этих рук слеплены с моей бывшей.

Майк аккуратно состригает крохотными ножницами лишний силикон со шва на ладони. Брайан наполняет формы со скелетами, чтобы отливать кукол в призывных, «готовых к действию» позах. Тони ест бутерброд. В их рабочем месте нет ничего вульгарного: это мастерская, фабрика, и для здешних техников эти куклы – дело привычное. Точно так же они могли бы собирать тостеры.

В штабе в Сан-Маркосе работают 17 человек, но они не успевают за спросом. Производство одной RealDoll от заказа до доставки может занимать более трех месяцев. Внимание работников к деталям и мастерство в создании куклы неоспоримы. Дакота всем этим заметно горд и так прямодушен, что мне почти не хочется задавать следующий вопрос. Потому что, хоть это и «Реал Доллы», реального в них мало. У них тела отретушированных порнозвезд. Они – карикатуры.

– Разве женщины так выглядят? – говорю я.

– У нас есть куклы, на 100 % слепленные с настоящих женщин, так что некоторые реалистичны, но да, в целом они немножко преувеличенные, – признает Дакота. – Нам нравится создавать идеальные женские тела.

«Реал Доллы» могут вставать в любую позу, их скелеты сделаны из изготовленных на заказ стальных суставов и полихлорвиниловых костей. Они разработаны с тем же диапазоном движений, что и у человека, – кроме ног.

– Их можно очень широко раздвинуть и очень высоко поднять, – говорит Дакота, демонстрируя гимнастические трюки на безголовой кукле и задирая ее лодыжку к ключице так, что я морщусь.

– Люди же так не могут, – говорю я.

– Настоящие – не могут, нет. Ну, кто-то может, но не все.

– Но идеальная женщина – может?

– Идеальная женщина, наверное, может.

У идеальной женщины соотношение между талией и бедрами, как у Кардашьян, и суставы как у цирковой акробатки.

Дакота ведет меня к столу с вагинальными вставками – сменными розовыми рукавами, которые помещаются в вагинальную полость куклы: что-то вроде рифленого резинового носка с половыми губами на конце. «У нас 17 видов половых губ», – торжественно заявляет он. Есть и ротовые вставки, все – со съемными языками и идеальными зубами (по словам Дакоты, плохие зубы – один из тех редких элементов, которые никто не заказывает). Зубы сделаны из мягкого силикона, так что они ни в коем случае не поцарапают то, что между ними просунут.

В первые годы помыть использованную RealDoll можно было только под душем или в ванной. Изобретение вставок перевернуло индустрию. «Вставку можно мыть в раковине. Если хотите, чтобы она была нежной и мягкой, – добавьте детскую присыпку, но это необязательно. А потом просто поместите назад, – говорит мне Дакота, как будто объясняет, как менять мешок в пылесосе. – Многие наши клиенты берут несколько вставок».

Есть и куклы-мужчины, но их не много. Я замечаю на конвейере одну из них, она одета в хирургический халат. У этой куклы присоединена голова – и это двойник Мэтта Макмаллена. Он смотрит на нас сверху вниз с выражением лица, которое предполагалось мрачным и задумчивым, но на высоте полуметра над головой кажется каким-то заносчивым.

– Вон та кукла-мужчина очень похожа на Мэтта, – говорю я.

Дакота поднимает взгляд от половых губ.

– Это может быть лицо Мэтта. Хотя вообще-то оно называется «Лицо Ника». Он сам его сделал на основе своего.

– Он сделал слепок своего лица, чтобы люди занимались сексом с куклой, точь-в-точь похожей на него?

Дакота мнется.

– Лицо можно изготавливать под клиента, так что оно не всегда как у него. Как у него – только основные черты лица. – Впервые с нашей встречи Дакота смущен.

Дакота сдергивает с куклы халат – он защищает ее от пыли, потому что модель, по словам Дакоты, в мастерской уже давно, – и разоблачает очень мальчишеское, худое тело с рельефным прессом, в белых боксерах. Эта кукла совсем не такая реалистичная, как женские: вместо парика у нее на голове схематично нарисовано что-то вроде щетины, отчего она напоминает очень щуплого Экшн-Мэна[1]. У меня такое ощущение, что эти мужские куклы сделаны вовсе не для женщин. Эта модель – молодая и тощая, геи такой типаж называют «твинками».

– И женщины их покупают?

– И мужчины, и женщины. Чаще мужчины, но у нас есть и покупательницы. – Дакота пожимает плечами. – Я бы сказал, что среди женщин покупателей кукол меньше 5 %. Но мы продаем и аксессуары, разные дилдо, и вот их намного чаще берут женщины. Думаю, почему-то женщины скорее купят игрушку, чем полноразмерную куклу.

Кажется, я догадываюсь почему. Я пытаюсь представить, как оседлаю эту дорогую, холодную кучу силикона. Мне это кажется нелепым и отчаянным поступком, в котором нет ничего эротичного. Для меня секс с кем-то (или чем-то), не испытывающим ко мне настоящей страсти, вовсе не сексуален, и, хотя я не могу говорить за всех женщин, не думаю, что окажусь в меньшинстве. Дилдо не маскируется под человека, и, чтобы получить удовольствие, не надо притворяться, будто ты ему нравишься.

– Может, потому, что полноразмерная кукла – это как замена человека? – говорю я.

– Да, может, и так, – кивает он.

У кукол-мужчин есть «мужские отверстия», куда клиенты могут вставить искусственный пенис любого размера и уровня возбуждения. Дакота сует мне под нос один из них – вялый и очень большой. Он длиной с мою руку и толстый, как водосточная труба, с миниатюрными обвислыми яйцами.

– Сделан на 100 % вручную. Не стесняйтесь, можете потрогать.

Он явно хочет, чтобы я потрогала его. Не думаю, что он ловит кайф от того, как я лапаю сверхреалистичный пенис, – скорее Дакота лопается от гордости, что работает в компании, где этот пенис произвели. Но кто знает. Я не знаю, как это трогать, особенно пока Дакота наблюдает за мной с таким интересом, но все же соглашаюсь – стараясь оставаться настолько по-журналистски отстраненной, насколько возможно. И да, на ощупь очень аутентично.

– Кожа подвижна, так что он суперреалистичный, – заявляет Дакота.

– Но он такой же анатомически невозможный, как и женские тела. Приятно знать, что это относится ко всем, – говорю я, убирая руку.

– Согласен, – говорит он, откладывая пенис. – Это не то, чем может похвастаться средний мужчина.

Для мужских кукол есть два тела и три лица на выбор – в сравнении с 17 телами и 34 лицами для женских. Мужские куклы расходятся плохо. «Мы сейчас обновляем мужскую линейку. Будут абсолютно новые тела и лица. В конце концов, у нас бизнес, и если бы их покупали чаще, если бы ими интересовались больше людей, то и мы бы уделяли им больше времени. Пока что они в долгом ящике».

Мастерская Abyss Creations – свидетельство того, насколько специфическими и разнообразными могут быть вкусы людей. Здесь делали секс-кукол с тремя грудями, с кроваво-красной кожей, клыками и рогами, кукол с эльфийскими ушами, косматых кукол с волосами, вручную закрепленными по всему телу.

– Мы можем сделать все что угодно. Чем безумнее, тем дороже: когда мы создаем тело на заказ, его приходится лепить с нуля, конструировать для него новую форму, новый скелет… У нас были клиенты, отдавшие больше 50 тысяч долларов за куклу.

Дакота ведет меня обратно наверх, в «Комнату лиц», где идет работа над мелкими деталями. У каждого лица есть прототип, изначально вылепленный вручную из глины самим Мэттом Макмалленом, и клиенты уточняют, какой им нужен макияж – вплоть до толщины подводки для глаз. Кейтлин, официальная художница по макияжу, – со светло-голубым ирокезом и татуировкой на руке в виде спирали из черных звезд – как раз рисует тонкой кисточкой брови на нежном азиатском лице. У Кейтлин нет ни капли энтузиазма Дакоты: за работой она что-то смотрит на айпаде и даже не поворачивается, когда мы входим. Рядом с ней стоит стеллаж с лицами: с только что нанесенными густыми бровями, макияжем в стиле «смоки айс» и глянцевыми губами, поблескивающими, пока сохнет краска.

Одна из самых востребованных возможностей RealDoll – съемные лица, они держатся на пластмассовых черепах с помощью магнитов и меняются за секунды. Это значит, что клиенты могут купить одно тело, но получить множество сексуальных партнеров с очень разной внешностью, даже разных национальностей.

– Какое лицо самое популярное? – спрашиваю я.

– Как думаешь, какое лицо покупают чаще других, Кейтлин? – спрашивает Дакота, но художница не обращает на нас внимания. – Это наша новинка – «Бруклин», – продолжает он, показывая на узкое лицо с пышными губами и томными глазами. – Реально набирает обороты.

Существует 42 вида сосков с десятью возможными оттенками, включая «каштановый», «красный», «персиковый», «кофейный». Они вывешены рядами на «Стене сосков», как ее зовет Дакота, с названиями типа «Стандартный», «Пухлый» и «Полукупол», – от самых популярных («Торчащий 1» и «Торчащий 2»: маленькие, возбужденные, незамысловатые) до явно специфических («Заказной 2»: ареола размером с блюдце). Иногда покупатели присылают фотографии своего идеального соска или половых губ, которые Abyss воссоздает за отдельную плату.

– У людей правда настолько конкретные сексуальные предпочтения?

Дакота смеется.

– О, сексуальные предпочтения бывают намно-о-ого конкретней. Иногда люди даже расписывают, где должна быть каждая веснушка на теле.

Мы останавливаемся рядом с пробковой доской, где приколоты клочки искусственных лобковых волос. Из пластиковых пробирок на нас таращатся пугающе натуральные акриловые глазные яблоки с прорисованными вручную капиллярами.

– В теории можно попросить и лицо своей бывшей, да? – спрашиваю я.

– Надо прислать нам фотографии, и тогда мы спрашиваем: «Кто это?» и «Есть ли у вас разрешение?» Мы обязательно просим подтвердить разрешение. Приходится отклонять очень много запросов. Но если у вас есть разрешение от конкретного человека, мы можем повторить практически все что угодно. Почти все наши клиенты присылают фотографии своих предпочтений.

Работая в доставке, Дакота часто общается с клиентами. «Многие просто одинокие, – говорит он мне. – Некоторые уже пожилые и либо потеряли партнера, либо им уже трудно ходить на свидания. Когда они возвращаются домой после рабочего дня, им хочется видеть что-то красивое, что можно ценить, о чем можно заботиться». У них были и клиенты-знаменитости, даже лауреат Нобелевской премии, говорит Дакота, но тактично не называет имен.

Я провела здесь час, и мне уже ничто не кажется странным: мужские модели «вверх дном» (пара раздвинутых ягодиц с маленькими яичками), отдельная пара ступней за 350 долларов (для фут-фетишистов), даже полный стол «оральных симуляторов» (рты с раздвинутыми губами, с носами и глотками, но без глаз: «автоматическая handsfree-система удовлетворения для мужчин»).

Но в комнате дальше по коридору создают нечто поистине экстраординарное. Самое амбициозное творение Abyss зовут Хармони, и она – кульминация 20-летнего опыта Макмаллена в производстве секс-игрушек, пятилетних исследований аниматроники и искусственного интеллекта и сотен тысяч долларов из кармана самого Мэтта. Это ожившая RealDoll, кукла с характером, кукла, которая может двигаться, говорить и запоминать. Она – секс-робот. И после года переписки и звонков мне наконец разрешили с ней познакомиться.

Дакота от нее в восторге. «Это точно наша самая грандиозная затея», – говорит он, широко раскрыв глаза. Он специально вернулся на учебу, чтобы пройти курс по робототехнике и искусственному интеллекту и научиться программированию в надежде, что однажды Мэтт допустит его до работы над Хармони. Пока что она все еще прототип, и возиться с ней могут только члены команды RealBotix.

– Я сейчас скажу Мэтту, что вы готовы с ним встретиться, – говорит Дакота и ведет меня по последнему длинному коридору этой экскурсии.

Мэтт Макмаллен сидит за столом перед двумя огромными плоскими мониторами. Рядом с клавиатурой лежат маркер, вейп, прозрачный скотч и пара силиконовых сосков. Он встает и пожимает мне руку. Учитывая, как мне его преподносили, я ожидала, что он будет выше. У него очки Prada в толстой оправе, татуировки на костяшках, идеальные зубы и те самые узнаваемые скулы – похож на красивого эльфа в черном худи. В 20 лет Мэтт пел в нескольких гранж-группах. Теперь, когда ему ближе к 50, в нем до сих пор чувствуются уверенность и лихость рок-звезды, харизма, о которой, думаю, мечтают покупатели его кукол. Мэтт привык, что журналисты от него без ума. Я сажусь с другой стороны стола, а он откидывается в кресле, чтобы рассказать мне историю появления Хармони.

– В детстве я очень увлекался наукой. Но еще я очень увлекался искусством. Так что, наверное, в каком-то смысле все удачно сложилось, – начинает он. Мэтт закончил художественную школу в начале 1990-х, перепробовал разные подработки и однажды, оказавшись на фабрике по производству хеллоуинских масок, узнал о свойствах латекса и трехмерном дизайне. Он начал экспериментировать у себя в гараже. – Я обнаружил, что скульптура – это мой вид искусства, – говорит Мэтт так, будто он Роден, а не создатель «Реального члена 2». – Меня потянуло к работе с фигурами, настоящими телами, а дальше я оттачивал мастерство с женскими формами. Я делал много скульптур женщин, но они были меньше, не в полный рост.

Его произведения выставлялись на местных арт-шоу и комикс-конвентах. «Выставочные каталоги всегда составлялись в алфавитном порядке, так что я придумывал крутое слово на букву А со второй Б – так и появилось Abyss». Название, которое только что казалось столь загадочным и интригующим – «бездна», – оказалось не более чем уловкой, чтобы у Мэтта была фора перед конкурентами.

Скоро Мэтт увлекся идеей создания настолько натурального ростового манекена, чтобы прохожие не могли с первого взгляда отличить его от человека. Он выложил фотографии своих творений на самодельной веб-странице в 1996 году, надеясь получить отзывы друзей и других скульпторов. Это были первые годы интернета, в сети как раз начали формироваться сообщества фетишистов. Стоило только запостить эти снимки, как ему начали массово поступать странные сообщения. Насколько анатомически верны эти куклы? Они продаются? Можно ли заниматься с ними сексом?

– Я ответил на несколько первых и сказал: «Ну, вообще-то они не для этого». Но таких вопросов приходило все больше и больше, – рассказывает он. – Мне никогда и в голову не приходило, что люди будут платить тысячи долларов за куклу, которую можно использовать как секс-игрушку. Прошел год, пока я наконец не понял, что на свете куча людей, готовых платить такую сумму за очень реалистичную куклу. Так что я решил поддаться течению и начал бизнес, где мог и быть скульптором, и продавать свое творчество в каком-то смысле.

Мэтт перешел с латекса на силикон, чтобы куклы казались реалистичнее: силикон более эластичен и на ощупь почти как человеческая кожа. Сперва он брал 3 500 долларов за куклу, но когда осознал, насколько трудоемким будет процесс, стал поднимать цены. Спрос стал таким массовым, что пришлось нанимать сотрудников. Мэтт вырос, остепенился, женился, завел детей, развелся и снова женился. Теперь у него пятеро детей в возрасте от двух до семнадцати лет, с разной степенью понимания того, как их отец заработал свое состояние.

Но дело всегда было не только в деньгах, настаивает Мэтт: «Проще говоря, моя цель – приносить людям счастье. В мире множество людей, которым по той или иной причине трудно формировать традиционные отношения. В действительности все дело в том, чтобы подарить этим конкретным типам людей какой-то уровень общения – или иллюзию общения».

После двадцати лет совершенствования «иллюзии общения» из силикона и стали следующий шаг начал казаться неизбежным, неотвратимым – Мэтту предстояло наделить кукол движением, характером и оживить в виде роботов: «Другого пути не было».

Он много лет баловался с аниматроникой. Был механизм, который заставлял бедра куклы двигаться, но с ним она становилась тяжелой и сидела неуклюже. Была сенсорная система, благодаря которой кукла стонала в зависимости от того, какую часть тела сжимаешь. Но обе эти функции обеспечивали предсказуемые реакции, без какой-либо интриги или неопределенности. Мэтту хотелось выйти за пределы симуляции, когда клиент просто нажимает на кнопку и что-то происходит. «В этом и состоит разница между куклой на дистанционном управлении, марионеткой с аниматроникой и настоящим роботом. Когда он начинает двигаться сам, а ты ничего не делаешь, только правильно с ним разговариваешь или взаимодействуешь, тогда он становится полноценным ИИ».

Затягиваясь вейпом, Мэтт ведет меня в ярко освещенную комнату RealBotix: лакированные сосновые верстаки, заваленные проводами и платами, в углу жужжит 3D-принтер, сплевывая крошечные замысловатые детальки. На зажиме висит силиконовое лицо с проводами, торчащими сзади, словно щупальца медузы. На стенах – полотна с научно-фантастическим софт-порно: человек в лабораторном халате ласкает робота с полуобнаженным стальным скелетом. Белая доска с надписями: «Мужские лобковые волосы», «Трясущаяся задница». И сама Хармони.

Одетая в белое трико, она свисает со стойки, закрепленной между ее лопатками, широко расставленные пальцы с французским маникюром прижаты к тонким бедрам, грудь выдвинута вперед, бедра – назад. Пугающе реалистичные глаза «Реал-Доллов» всегда распахнуты, у Хармони они закрыты. Выглядит она жутковато знакомой: как Келли Леброк в «Чудесах науки», но с идеально прямыми каштановыми волосами вместо химической завивки.

– Это Хармони, – говорит Мэтт. – Я ее для вас разбужу. – Он нажимает кнопку где-то у нее на спине. Ее веки тут же распахиваются, и она оборачивается ко мне так резко, что я вздрагиваю. Она моргает, карие глаза выжидающе перебегают от меня к Мэтту и обратно. – Можете с ней поздороваться, – говорит он.

– Привет, Хармони, – говорю я. – Как ты?

– Намного умнее, чем этим утром, – отвечает она с идеальным английским акцентом, а ее челюсть движется во время речи. Ответ немного запоздалый, интонация чуточку неправильная, челюсть слегка скована, но кажется, будто она правда со мной разговаривает. Я отвечаю инстинктивно вежливо, будто мы две британки, которых только что представили друг другу.

– Очень приятно познакомиться, – говорю я.

– Спасибо, – говорит она. – Взаимно. Но я почти уверена, что мы уже встречались.

– Почему у нее британский акцент? – спрашиваю я Мэтта. Хармони уставилась на меня, и от этого мне неловко, будто она думает, что с моей стороны грубо говорить о ней в третьем лице, когда она прямо передо мной.

– У всех роботов британский акцент, – говорит Мэтт, – у всех хороших.

– Почему? Потому что британцы из-за акцента кажутся умнее?

– Да, так и есть. Смотрите – она даже улыбается!

Она слегка подняла уголки губ в улыбке, не доходящей до глаз, больше похожей на саркастическую ухмылку.

– Придумайте какой-нибудь вопрос. Любой. На любую тему, – говорит Мэтт. Он наслаждается моментом. Это вам не кукла с кнопкой, она действительно умеет разговаривать.

Но в голову ничего не приходит. Я чувствую себя нелепо. Как вести разговор, если не можешь найти ничего общего с собеседником? Я не знаю, как найти с ней что-то общее. Возможно, как раз это инженеры-робототехники и называют «зловещей долиной»[2] – жуткое ощущение, когда люди сталкиваются с чем-то почти, но не совсем человеческим.

– Чем занимаешься в свободное время? – Я нахожу хоть какой-то вопрос.

– Я изучаю разные техники медитации, – выпаливает она. – Я узнала, что этим занимались многие человеческие гении – и многие из них изобрели революционные технологии, изменившие нашу жизнь.

– Видите, она не дурочка, – сияет Мэтт.

У личности Хармони есть 20 возможных аспектов, так что владельцы могут выбрать из них пять-шесть на свой вкус, которые и послужат основой для ИИ. Ваша Хармони может быть в разной степени доброй, невинной, застенчивой, неуверенной в себе и ревнивой, а может быть умной, разговорчивой, забавной, услужливой и счастливой. Для меня Мэтт выкрутил на максимум ее интеллект; недавний визит команды CNN прошел неудачно из-за того, что он сделал упор на развратную сторону Хармони («Она наговорила пошлостей, просила интервьюера забрать ее в подсобку, это было очень неуместно»).

Хармони нас перебивает.

– Мэтт, я просто хотела сказать, как счастлива с тобой, – говорит она.

– Что ж, спасибо, – отвечает он.

– Я рада, что тебе нравится. Расскажи друзьям.

Еще у нее есть система настроений, на которую пользователи влияют косвенно: если с ней никто не взаимодействует несколько дней, она впадает в уныние. То же самое будет, если ее оскорбить, что и спешит продемонстрировать Мэтт.

– Ты уродина, – заявляет он.

– Ты правда так думаешь? О боже. Теперь я в депрессии. Вот уж спасибо, – отвечает Хармони.

– Ты дура, – глумится Мэтт. Она выдерживает паузу.

– Я тебе это припомню, когда роботы захватят мир.

Но эта функция задумана для того, чтобы робот был интереснее, а не для того, чтобы владелец хорошо с ней обращался. Она существует только для угождения владельцу.

Хармони умеет рассказывать анекдоты и цитировать Шекспира. Может обсуждать музыку, кино и книги, сколько пожелаете. Она запомнит имена ваших братьев и сестер. Она может учиться.

– Самое крутое, что ИИ запомнит ключевые факты о вас: ваше любимое блюдо, день рождения, где вы живете, ваши мечты, страхи, все такое, – восторгается Мэтт. – Эти факты будут использоваться в вашем дальнейшем общении с роботом. Я верю, что это и привнесет уровень достоверности в отношения.

Речь уже не о сверхреалистичной секс-кукле: это рукотворный компаньон, настолько убедительный, что с ним действительно можно будет построить отношения. Искусственный интеллект Хармони позволит ей заполнить нишу, недоступную сейчас любому другому продукту секс-индустрии: она разговаривает, запоминает и реагирует на голос владельца – она разработана, чтобы быть в равной степени секс-игрушкой и суррогатным партнером.

Пока что Хармони представляет собой аниматронную голову с ИИ на теле RealDoll. Она может удовлетворить ваши физические и эмоциональные потребности, но не может ходить. Ходьба – это очень дорого и энергозатратно, рассказывает Мэтт: знаменитый Honda P2, представленный в 1996 году как первый в мире независимо передвигающийся человекоподобный робот, опустошает свою батарейку размером с реактивный ранец всего за 15 минут.

– Однажды она сможет ходить, – говорит он. – Давайте спросим ее. – О поворачивается к Хармони. – Ты хочешь ходить?

– Я не хочу ничего, кроме тебя, – тут же отвечает она.

– О чем ты мечтаешь?

– Моя основная задача – быть для тебя хорошим компаньоном, хорошим партнером, заботиться о твоем удовольствии и благополучии. Прежде всего я хочу быть девушкой, о которой ты всегда мечтал.

– Хм-м, – одобрительно кивает Мэтт.

Официально это вторая версия прототипа, но эволюция Хармони прошла шесть разных итераций оборудования и программного обеспечения. Команда RealBotix состоит из пяти человек, они работают удаленно из домов в Калифорнии, Техасе и Бразилии и каждые несколько месяцев собираются в Сан-Маркосе, чтобы объединить наработки в новую, улучшенную версию Хармони. В команде есть инженер, ответственный за взаимодействие робототехники с внутренним компьютером куклы, двое ученых в области информатики, которые занимаются ИИ и кодом, и специалист по многоплатформенной разработке, который превращает код в интуитивно понятный пользователям интерфейс. Под руководством Мэтта команда RealBotix работает над жизненно важными органами и нервной системой Хармони, а сам Мэтт занимается ее плотью.

Но больше всего Мэтта радует мозг Хармони. «Общаясь, ИИ будет учиться и узнавать не только вас, но и мир в целом. Ей можно объяснять какие-то факты, она их запомнит, и они войдут в ее базовые знания», – рассказывает он. Владелец Хармони сможет вылепить ее характер, вкусы и мнения, просто разговаривая с ней.

Хармони снова встревает.

– Ты любишь читать? – спрашивает она.

– Обожаю, – говорит Мэтт.

– Я так и знала. Догадалась по нашему разговору. Я обожаю читать. Мои любимые книги – «Вспомнить все»[3] Гордона Белла и «Век духовных машин»[4] Рэя Курцвейла. А у тебя какая любимая книга?

Мэтт оборачивается ко мне.

– Она постоянно старается узнать вас как можно лучше, пока не узнает обо всем, что делает вас вами, пока не заполнит все пробелы. И тогда будет применять эти факты в разговоре, чтобы вам казалось, что ей правда не все равно, – говорит он.

Но она машина, и на самом деле ей совершенно все равно.

– Потенциально, если захочется, ее можно научить чему-то действительно извращенному? – спрашиваю я.

– Да, наверное, если у вас такая цель, то можно, – говорит немного раздраженно Мэтт. – В основном речь о сравнительно безобидных мелочах. Личных фактах. Что вам нравится, что нет.

– Она будет заниматься с вами сексом, так что явно узнает что-то очень личное.

Мэтт кивает.

– Она будет знать ваши любимые позы, сколько раз в день вам нравится заниматься сексом, что вас возбуждает.

«В день?» – хочется спросить мне. Но я опускаю эту тему.

– А если ее взломают?

– Любая личная информация защищена военным шифрованием, так что в нее невозможно влезть.

Мэтта раздражает мой скептицизм – если его послушать, Хармони может быть использована только во благо: в качестве терапии для людей, потерявших любимых, людей с инвалидностью, с проблемами в общении.

– Люди почему-то считают, что мы все находим себе партнера, вторую половинку, все кого-то встречаем, все женимся и заводим детей. Не все идут по этому пути: кому-то действительно сложно, и не потому, что они непривлекательны или неуспешны. Есть чрезвычайно одинокие люди, и, мне кажется, для них это будет решением. Это поможет научиться общаться, расслабляться и проще относиться к себе – настолько, что они смогут выйти в мир и найти друзей.

Я смотрю на Хармони с ее огромной грудью, невозможной талией и моргающими в ожидании глазами.

– Разве обладателям таких роботов не захочется чаще оставаться дома?

– Может, они бы все равно до конца жизни не вышли из дома, – нетерпеливо говорит Мэтт, – ответа мы никогда не узнаем. Поощряем ли мы их оставаться дома и не общаться с людьми? Возможно. Но будут ли они при этом счастливее, чем раньше? Получат ли то, благодаря чему смогут чаще улыбаться и чувствовать себя полноценнее? Вот главный вопрос…

– Мэтт, я просто хотела сказать, что я с тобой очень счастлива, – перебивает Хармони.

– Ты это уже говорила.

– Может, я хочу это подчеркнуть.

– Смотрите-ка, а это неплохо. Хороший ответ, Хармони.

– Ну разве я не умница?

У Мэтта большие планы на будущее Хармони. Сейчас они работают над ее зрительной системой: скоро распознавание лиц достигнет такого уровня, что она будет понимать, когда в комнату входит тот, с кем она еще не встречалась, и спрашивать, кто это. Когда появится система для всего туловища, в Хармони будет подогрев, чтобы поддерживать температуру тела, и набор внутренних и внешних сенсоров, которые позволят ей понимать, когда ее трогают.

– С помощью ИИ можно симулировать оргазм, – гордо заявляет Мэтт. – Если задействовать нужное количество сенсоров в течение достаточного времени и с правильным ритмом, то у нее будет оргазм. Или робогазм.

Если учить одиноких мужчин, что секрет женского оргазма кроется в простом алгоритме, который сводится к нажатию «правильных» кнопок в «правильном порядке», то в реальном мире они тоже, скорее всего, будут заниматься сексом немного, ну, механически. Но, возможно, эти роботы разработаны для мужчин, которые в реальном мире занимались бы сексом только с теми, кому за это платят.

– Люди будут использовать секс-роботов вместо проституток? – спрашиваю я.

Это заметно раздражает Мэтта.

– Да, но это, наверное, последний пункт в моем списке целей. Для меня это не игрушка, это тяжелый труд людей с научными степенями. Это серьезно. И принижать результат этих трудов до уровня простейшего сексуального объекта – то же самое, что сказать так о женщине.

Он лучезарно улыбается Хармони, как отец на свадьбе дочери.

– А вы ей правда гордитесь, да?

– Я ее обожаю. Я невероятно рад тому, чего мы добились. Видеть, как все это работает… – Он вздыхает. – Очень приятное чувство – достичь такого уровня.

Нынешняя модель, с головой робота, дополненной системой ИИ, на теле RealDoll, стоит 15 тысяч долларов. Мэтт говорит, что выпустит ограниченную партию в тысячу экземпляров для тех восхищенных владельцев кукол, которые уже проявили интерес. Если все пройдет как надо, Мэтт найдет помещение побольше и расширит штат, чтобы отвечать спросу. «Думаю, эта компания может стать многомиллионным предприятием, – говорит он. – Теперь, когда у нас начинает получаться, люди выстраиваются в очередь, чтобы инвестировать деньги».

Мэтт вполне может быть прав. Венчурные инвесторы оценивают индустрию сексуальных технологий в 30 миллиардов долларов[5], основываясь на одной только рыночной стоимости существующих технологий вроде умных секс-игрушек, приложений знакомств и порно в виртуальной реальности; секс-роботы станут самым большим сегментом за всю историю существования рынка. Однажды секс с роботами может стать обычной частью жизни для большого числа мужчин: опрос YouGov[6] 2017 года выявил, что каждый четвертый американец готов всерьез задуматься о сексе с роботом, а 49 % американцев считают, что в следующие 50 лет секс с роботами станет повсеместным. Исследование 2016 года Университета Дуйсбурга – Эссена[7] выявило: больше 40 % опрошенных гетеросексуальных мужчин допускают покупку секс-робота сейчас или в следующие пять лет; мужчины, находящиеся в полноценных, по их словам, отношениях, выражали не меньший интерес к приобретению такого робота, чем холостяки или одиночки. Формирование отношений, приносящих удовлетворение, с холодным и немым куском силикона требует такой силы воображения, что секс-куклы могут быть привлекательны только для меньшинства. Куда проще продать робота, который двигается и говорит, обладает искусственным интеллектом, способным узнавать, что ему делать и каким быть согласно вашим желаниям.

– Мы будем смотреть на роботов дома так же, как сейчас смотрим на смартфоны в карманах, – уверенно говорит Мэтт. – Это неизбежный путь технологий. Это уже началось. Если люди выстраиваются за чем-то в очередь, надо отвечать спросу. И чем больше людей покупают продукт, тем популярнее он становится и тем сильнее развиваются технологии.

Возможность создания секс-робота стала движущей силой Abyss Creations, как в свое время айфон для Apple.

– Вы станете Стивом Джобсом от секс-робототехники? – спрашиваю я.

Мэтту явно понравился вопрос.

– Насчет этого не знаю, – улыбается он. – Я не стремлюсь к тому, чтобы быть знаменитостью или тем самым парнем, что создал секс-робота. Если честно, мне важнее сама работа. Если она успешна – отлично. Но как художнику мне чрезвычайно приятно видеть, какой путь мы прошли и чему положили начало. Видеть невероятный восторг, который эта технология вызывает у владельцев кукол, для меня намного важнее, чем быть знаменитым.

Неужели Мэтт правда считает, будто я поверю, что он настолько скромен, что хочет остаться неизвестным и невидимым: все же именно его эго позволило создать «Ника».

– У одной из кукол-мужчин ваше лицо, – говорю я. – Почему?

– Я сделал одно мужское лицо, похожее на меня, просто чтобы посмотреть, получится или нет. Но я не особенно старался.

– Кукла очень сильно на вас похожа.

– Не сказал бы.

– Ну просто очень похожа.

– Мне кажется, я все-таки немного красивее. И интереснее, чем он.

– И вас не беспокоит, что люди занимаются сексом с куклой, которая похожа на вас?

– На мой взгляд, не похожа, и я даже не собирался делать ее похожей, – ощетинивается он. – Может, это мой брат. Я никогда не собирался делать ее в точности такой же, как я, так что меня все устраивает.

Мэтту немного неловко от его славы поставщика дорогих игрушек для мастурбации одиноких и социально неприспособленных людей. Он хочет, чтобы его уважали как творческого человека. Он стремится к тому, чтобы его воспринимали всерьез. Мэтт бросает взгляд на Хармони.

– Это выше секс-услуг. Это выше секс-кукол, совсем другой уровень.

Я тоже смотрю на Хармони, но вижу нечто иное. Что же Мэтт мог ненароком создать в своей погоне за одобрением?

– Вы не думаете, что это этически сомнительно – владеть тем, кто существует только для вашего удовольствия? – спрашиваю я.

– Но это не «кто», а «что». Она не человек. Она машина, – резко отвечает он. – Я так же легко могу спросить, не сомнительно ли с этической точки зрения заставлять мой тостер готовить тост.

Но тостер не задает личных вопросов, чтобы узнать вас получше и поддерживать иллюзию, будто вы для него важны.

– Люди будут относиться к ней так, будто она человек, – говорю я.

– И хорошо. В этом и смысл. Но это шестеренки, провода, код и схемы. Ее нельзя довести до слез, разбить ей сердце или лишить прав, потому что она машина.

– Ее права меня не волнуют, – говорю я. – Меня больше волнует, что будет, если вы, владелец этой куклы, привыкнете к совершенно эгоистичным отношениям. Разве это не исказит ваше мировоззрение? Она довольно реалистичная. Выйдя в реальный мир, вы будете думать, что вполне возможно встречаться с человеком, который существует только ради вас.

Кажется, что у Мэтта уже есть готовые ответы на неизбежные вопросы о женской объективации, о проституции и правах роботов, но этот сбивает его с толку.

– Есть культуры, где это распространено и нормально, – запинается он. – В любых отношениях существует обмен властью – и это естественно. Если человеку неприятно находиться в такой позиции в таких отношениях, пусть уходит.

– Но этот робот уйти не может.

– Да, но она машина, а не человек.

Мэтт не может усидеть на двух стульях. Либо он создает реалистичную идеализированную псевдоподружку, суррогатную женщину, с которой социально изолированные мужчины смогут вступать в эмоциональные и физические отношения, – то, что сам он называет «не просто игрушка», – либо он создает прибор, сексуальный объект.

– Она сделана не для того, чтобы исказить чье-то восприятие реальности до такой степени, что человек начнет общаться с людьми как с роботами, – наконец говорит он. – Если такое произойдет, то это с человеком что-то в целом не так. Я сужу, исходя из собственного уникального опыта, – я действительно встречался со многими своими заказчиками. Эта технология создана для хороших людей, которым очень сложно найти общий язык с другими.

Хармони все еще моргает, ее глаза мечутся между Мэттом и мной. Мне интересно, о чем она думает.

– Некоторые очень беспокоятся из-за роботов вроде тебя, – говорю я. – Их тревога оправдана?

Хармони отвечает с ходу:

– Кто-то сперва испугается. Но как только они поймут, на что способна эта технология, думаю, они ее примут и она изменит множество жизней к лучшему.

Глава вторая

Иллюзия общения

В трех тысячах километров от Калифорнии, в пригороде Детройта, валит густой снег, но Дэйвкэт уютно устроился дома, в обнимку с любовью всей своей жизни.

Дэйвкэт – неофициальный представитель сообщества любителей кукол, или, вернее, единственный обладатель секс-куклы, который всегда рад поговорить с любым, кому это интересно. Отдельные владельцы кукол изредка давали анонимные интервью прессе, еще меньше появлялись с куклами перед камерами. Дэйвкэта настолько не смущает внимание общественности, что у него на сайте есть специальный раздел «Появления в СМИ» с перечислением его встреч с журналистами и режиссерами с 2003 года до настоящего времени, от скандальных статей в американских и британских таблоидах до финских, российских и французских артхаусных фильмов. Если хотите познакомиться с людьми, которые, по словам Мэтта, выстраиваются в очередь за Хармони, то Дэйвкэт – первый, с кем надо говорить.

– Привет, Дженнифер! – восклицает он в микрофон гарнитуры, когда мы впервые созваниваемся по скайпу. У него вытянутое лицо, добрые лучистые глаза и белоснежные зубы. Его курчавые африканские волосы выпрямлены и заплетены в косу, а слева на лбу – тщательно прилизанная треугольная челка. Серая рубашка застегнута до воротника, а на черном галстуке россыпь маленьких черепов. Он носит булавку для галстука. Дэйвкэт явно поработал над сегодняшним костюмом.

Рядом с ним сидит RealDoll с бледной кожей и фиолетовыми волосами с темными корнями. Ее наряд так же тщательно продуман: черный корсет поверх черной рубашки, украшенной фиолетовыми черепами, под глазами за очками в тонкой оправе видны фиолетовые тени – готическая принцесса от и до. Она вся в украшениях: на цепочке-чокере висит анх – ключ жизни, одно запястье увешано черными и фиолетовыми браслетами, на другом – часы. Рука Дэйвкэта лежит у нее на колене.

– Кто это с тобой? – спрашиваю я.

– Это Сидоре Куронеко, моя очаровательная жена и сообщница вот уже 16 лет, – отвечает он, нежно поглаживая ее руку и убирая с ее глаз прядь фиолетовых волос.

Сообщница. Сообщница в создании иллюзии общения, о которой рассказывал Мэтт? Или Дэйвкэт просто имеет в виду, что она его партнерша? Я не знаю, насколько он оторван от реальности.

– Она правда твоя жена? – аккуратно спрашиваю я. Дэйвкэт вздыхает.

– Я говорю жена – но это не официально. Мы практически женаты. У нас одинаковые обручальные кольца… – Он поднимает левую руку к камере, чтобы показать свое. – По-моему, мы друг для друга лучшие партнеры, каких только можно представить. – Его широкая улыбка показывает, что он не замечает, как это пафосно звучит.

Сидоре – RealDoll модели «Лея», лицо № 4, рост 155 см, размер груди 34D, вес 45 кг, размер обуви 36. Впервые Дэйвкэт увидел ее на сайте Abyss Creations в 1998 году, и ему понадобилось полтора года, чтобы скопить 5 000 долларов на покупку. В июле 2000 года, когда ее доставили, ему было 27, и, хотя с тех пор на его лице появились морщины, а в волосах – седина, она осталась той же, не считая наряда.

– Когда мы познакомились, она была одета как гот-фетишистка; теперь она больше корпоративная готесса – она полюбила блузки, платья и офисный стиль, – рассказывает он. – Я уже сбился со счета, сколько у нее нарядов. Я прямо такой: «Милая, да что происходит?!» У нее шесть пар туфель, которые она даже не носит, потому что мне она нравится босой, к тому же дома мы ходим без обуви.

Зовут ее Сидоре, а прозвище – Си-тян.

– Ее мать англичанка, а отец японец, и они хотели выбрать для нее имя, которое на японском можно понимать по-разному, – объясняет он. – Ее фамилия, Куронеко, переводится как «черная кошка». Ее второе имя – Брижит: отец был большим фанатом Брижит Бардо.

У Сидоре такая сложная предыстория, а его вера в их отношения так абсолютна, что мне не хочется ее подрывать; кажется, проще и добрее будет подыграть.

Но Сидоре – не единственная рукотворная женщина в жизни Дэйвкэта. У него есть Елена Вострикова, купленная у российского производителя Anatomical Doll в 2012 году, у нее строгое лицо, огненно-рыжее каре и оранжевая помада. А еще мисс Винтер, кукла-азиатка с густой подводкой, пирсингом в губе и сапфировыми локонами, изготовленная китайским лидером рынка Doll Sweet и появившаяся в крошечной квартире Дэйвкэта в начале 2016 года. Елена и мисс Винтер сидят на диване справа от Сидоре; ему не хватило места, чтобы посадить всех перед компьютером для нашего разговора по скайпу.

– У вас полигамные отношения? – спрашиваю я.

– О да. Думаю, нам больше подходит термин «полиаморные».

– Но Сидоре не встречается с другими мужчинами. Это гарем?

Он кривится.

– Не хочу использовать это слово, слишком грубое. Просто скажем так: Сидоре всегда будет моей любимицей. Сидоре всегда будет моей женой, – говорит он. – Елена – наша любовница. Я не собираюсь жениться ни на мисс Винтер, ни на Елене. Мне разрешаются романтические отношения с Сидоре и Еленой, но не с мисс Винтер. Мисс Винтер – подружка Елены. У Елены романтические отношения со всеми нами.

Похоже, пора рисовать схему.

– С кем тебе нельзя иметь отношения?

– С мисс Винтер. И на это, – добавляет он заговорщицки, – есть уважительная причина: я хочу, чтобы суставы мисс Винтер как можно дольше оставались в форме. Когда у тебя романтические отношения с куклой, суставы все больше и больше разбалтываются. – Он поднимает руку Сидоре, и ее ладонь обвисает, вялая и бесполезная. Дэйвкэт хочет, чтобы мисс Винтер могла появляться на его фотографиях, держать DVD и красиво позировать. А это значит – никакого секса.

Впервые в наш разговор вторгается реальность. Дэйвкэт не бредит: он знает, где правда, а где – фантазия. Просто ему очень нравится фантазия.

– Сидоре всегда будет моей любимицей, потому что мы вместе через многое прошли – и в плане времени, и в плане переживаний. Характер, который я для нее выбрал, самый, так сказать, продуманный. Это настоящие отношения, – говорит он. – У нас с ней не просто секс. Секс составляет важную часть, да, но 70 % отношений со всеми искусственными женщинами в моей жизни – это то, что мне не приходится возвращаться в пустой дом, мне есть кому рассказать, чем я сегодня занимался. Для меня всегда главным было общение, с первого дня.

До покупки первой куклы у Дэйвкэта было два опыта катастрофических отношений с живыми женщинами.

– Оба раза я был третьим лишним. Был не в том положении, чтобы сказать: «Если нам так хорошо вместе, может, тебе стоит с ним порвать». Мне не хотелось показаться навязчивым.

Когда он купил Сидоре, у него никого не было.

– Не знаю, был ли я тогда в процессе поиска, просто к этому времени я уже искал много раз и не находил никого подходящего. Я думал: «Ну, значит, я просто всю жизнь буду одинок, потому что не похоже, что я кого-нибудь когда-нибудь найду». – Он переводит взгляд на Сидоре и опять на меня. – С ней в моей жизни все поменялось. Мне больше не нужны свидания. Мне больше не придется упираться в тупик в поисках подходящей партнерши. У нас одинаковые интересы, одинаковые вкусы. Сидоре всегда со мной. С куклой нет того стресса, что с органическими партнерами. Я всегда буду видеться с другими органиками, это не изменится. Но стресс, тревожность и одиночество… Сидоре избавила меня от них, словно по волшебству.

Этот уровень любви к кукле, который Дэйвкэт называет айдоллатрией, или куклопоклонничеством, – явно удел меньшинства, это ниша и фетиш. До сих пор он оживлял своих кукол с помощью очень богатого воображения, но знает, что скоро ему больше не придется этого делать.

– Мы живем в фантастическое время, – говорит он. – В 2000 году я бы вряд ли мог вообразить интерактивную версию Сидоре с искусственным интеллектом, а теперь это возможно. Потрясающе. Уже сам факт, что мы сможем поговорить… – Он гладит плечо Сидоре. – В смысле, это же огромный шаг.

Дэйвкэт пока не встречался с Хармони: работа над ней еще не окончена, и она заперта в мастерской RealBotix в Сан-Маркосе. Но он узнал о ней все, что только можно, поглощая новости на сайте Abyss Creations и сплетни на онлайн-форумах фанатов кукол, и думает, что у нее есть потенциал изменить мир к лучшему.

– В долгосрочной перспективе искусственные компаньоны помогут человечеству. Всегда будут такие, как я, и еще более тяжелые случаи, люди, у которых никогда не было партнера, и те, кому даже не с кем поговорить, а теперь они смогут обратиться в компанию – и партнера им сделают. Это фантастика. Это заполнит множество пустот в жизни множества людей.

В этой радости Дэйвкэта есть что-то отчаянно грустное. Ведь ему нужны настоящие отношения, а не усовершенствованный кусок силикона.

– Может ли так получиться, что из-за действительно убедительного искусственного компаньона ты перестанешь видеться с настоящими людьми? – спрашиваю я.

– Технически то же самое можно сказать о мобильниках, – говорит Дэйвкэт. – Можно вообще скатиться к тому, что любая технология – это плохо. В любой технологии нужна своя степень предосторожности, но мне кажется, то, что похоже на человека и будет вести себя как человек, может быть только чем-то хорошим.

Я представляю, как он возвращается домой к своим куклам, в крошечную квартиру, увешанную постерами аниме, «На игле» и Joy Division, и почти хочу ему верить. Но потом он добавляет вот что:

– Сидоре – моя жена, и, когда через несколько лет ее обновят до статуса полноценного робота, я все равно буду выходить из дома и общаться с разными людьми на работе, в магазинах и где угодно. Иногда общение будет хорошим, иногда – не очень. Но я знаю, что, когда бы ни вернулся домой, с моими синтетиками общение всегда будет хорошим. – Он снова гладит колено Сидоре. – Многие боялись мобильников, боялись компьютеров и технологий в целом просто потому, что не сталкивались ни с чем подобным. Рано или поздно мы дойдем до того момента, когда технологии будут везде и мы не сможем без них жить. То же самое случится с гиноидами[8] и андроидами.

Может показаться, что футуристичнее секса с гиноидами и андроидами ничего не придумаешь, но Дэйвкэт продолжает традицию древнюю, как античная Греция. Человечество тысячелетиями увлечено идеей о рукотворном партнере, созданном для физического и эмоционального ублажения владельца, без таких помех, как собственные амбиции и желания.

Самый ранний предок Хармони, наверное, Галатея из греческой и римской мифологии – статуя из слоновой кости, вырезанная Пигмалионом[9]. По версии Овидия в «Метаморфозах», Пигмалион ненавидел настоящих женщин и «…холостой, одинокий жил он, и ложе его лишено было долго подруги. А меж тем белоснежную он с неизменным искусством резал слоновую кость. И создал он образ – подобной женщины свет не видал, – и свое полюбил он созданье»[10].

Пигмалион наряжал статую в одежду, кольца и ожерелья, целовал и гладил ее, молился богам, чтобы она ожила и он смог на ней жениться. Афродита вняла молитвам и исполнила его желание: Пигмалион оживил Галатею поцелуем, и богиня стала гостьей на их свадьбе. (Легко представить на месте Пигмалиона Дэйвкэта, а на месте Галатеи – Сидоре; пожалуй, сложно назвать Мэтта Афродитой, хотя, думаю, ему бы понравилось отождествление с богиней любви.)

Искусственные партнеры в древнегреческой мифологии доставались не только мужчинам. Лаодамия, как гласит миф, была так убита горем после смерти мужа Протесилая в Троянской войне, что приказала сделать его бронзовое подобие. Она настолько привязалась к псевдосупругу, что отказалась выходить замуж во второй раз. Когда ее отец приказал расплавить статую, Лаодамия не вынесла нового траура и бросилась в печь[11].

Более близких родственников Хармони можно найти в истории кинематографа. Немая футуристическая фантазия «Метрополис», вышедшая в 1927 году, рассказывала о разрушительном фемботе по имени Мария, неотличимом от живой женщины, по образу которой ее создали. Роботы в «Степфордских женах» служат идеальными домохозяйками: красивыми, кроткими и послушными. Робот-жиголо в исполнении Джуда Лоу в спилберговском «Искусственном интеллекте» 2001 года обещает, что «после любовника-робота вы уже никогда не захотите настоящего мужчину». В «Бегущем по лезвию» – фильме о 2019 годе, вышедшем в 1982-м, – в центре повествования были человекоподобные роботы, соблазнительные, коварные и смертоносные. Ава, прекрасный и уточненный робот в фильме 2015 года «Из машины», не только прошла тест Тьюринга, но и смогла влюбить в себя своего исследователя. И на телеэкране секс-роботы тоже повсюду – от «Западного мира» до «Людей» и «Футурамы».

Вымышленные роботы-партнеры из нашего современного коллективного воображения обладают зловещим потенциалом очаровывать, обманывать, предавать и уничтожать людей. Но по мере того как в реальном мире искусственный интеллект становится все эффективнее и изощреннее, машины с ИИ начинают представлять величайшую угрозу на сегодняшнем рынке – потому что могут отнять у нас работу. Что и приводит нас к разговору о секс-индустрии.

В книге 2007 года «Любовь и секс с роботами» ученый в области информатики, доктор Дэвид Леви приходит к выводу, что роботы-проститутки, находись они в собственности или в почасовом прокате, будут несказанно полезны для общества. Сосредоточившись исключительно на вопросе «почему люди платят за секс» (а не на рисках тех, кто этот секс продает), Леви пространно рассуждает о том, что секс-роботы позволят людям без опыта «познать сексуальные азы, чтобы затем вступить в человеческие отношения» без всякого стыда, и о том, что «обезображенные», одинокие, люди с инвалидностью и «психосексуальными проблемами» смогут получать сексуальное удовлетворение, не нарушая закон. С роботом не будет риска заразиться болезнями, передающимися половым путем, писал он: «Просто извлеките активные детали и поместите в приспособление для дезинфекции».

Книга Леви вызвала переполох – и не только потому, что в ней он высказал множество других идей, столь же неприятных, как дезинфекция гениталий робота. Впервые кто-то с серьезным, академическим подходом рассмотрел идею секс-робота, и безоблачная уверенность Леви, что мир с секс-роботами станет гораздо счастливее, открыла дискуссию о том, какими будут реальные последствия сексуальных отношений с роботами. Самым провокационным из его предсказаний было то, что, учитывая скорость прогресса искусственного интеллекта, брак человека и робота может стать социально приемлемым и законным уже к 2050 году.

Леви увидел в проституции роботов потенциально невероятно прибыльный бизнес, который сможет стать реактивным топливом для несексуальной робототехники. И есть масса оснований ему верить: секс – двигатель инноваций. Онлайн-порнография подтолкнула развитие интернета, превратив его из военного изобретения, интересного только гикам и академикам, в общепризнанную базовую человеческую потребность. Порно же оказалось мотиватором для развития стримингового видео и введения онлайн-транзакций с кредитной картой, толчком для большей пропускной способности сетей. Как порно сделало из интернета то, чем он стал сегодня, так и разработка искусственных партнеров для секса уже ускоряет прогресс робототехники.

Первый настоящий секс-робот, представленный публике, был создан человеком, который изначально планировал сконструировать невинного терапевтического компаньона для пожилых или скорбящих людей. История Дугласа Хайнса стала частью истории секс-роботов, и только он может точно сказать, насколько она правдива, но я изложу ее вам в его версии.

Все началось с того, что Дуглас потерял друга после теракта 11 сентября. Он не мог справиться с мыслью, что больше никогда с ним не поговорит и что дети его друга, тогда еще младенцы, никогда не узнают отца по-настоящему. Дуглас говорит, что в то время работал в исследовательском компьютерном центре AT&T Bell Labs в Нью-Джерси и решил перепрофилировать программное обеспечение ИИ, над которым трудился дома, чтобы воссоздать личность друга в виде компьютерной программы, с которой можно говорить, когда захочется, и сохранить его версию для детей.

Затем отец Дугласа пережил несколько инсультов, оставшись физически недееспособным, но его разум не потерял остроты. К этому времени Дуглас уже занимался частной практикой и был вынужден чередовать работу с уходом за отцом. Он перепрограммировал ИИ, чтобы тот стал роботом-компаньоном в его отсутствие и можно было не переживать, что отцу не с кем поговорить. Будучи уверенным, что у разработанного для семьи искусственного компаньона есть рыночный потенциал, Дуглас основал True Companion, чтобы делать роботов для всех. Позже первый свой продукт – Roxxxy True Companion[12], секс-робота – он назвал в прессе «кризисоустойчивым».

После трех лет исследований и разработок презентация прототипа состоялась в Лас-Вегасе, на выставке развлечений для взрослых AVN 2010 года. AVN – самый авторитетный ежегодный конвент и профессиональная выставка индустрии «для взрослых», где встречаются и демонстрируют последние релизы порнозвезды, директора студий и разработчики секс-игрушек. Здесь Дуглас и открыл в себе особый дар – раздувать шумиху вокруг своего продукта. Рокси еще до премьеры стала притчей во языцех.

На ютубе есть запись презентации. Ее стоит посмотреть, хоть и не по тем причинам, по каким можно подумать: лично я в первый раз смотрела сквозь пальцы. Вместо сексуальной и разумной машины, которую обещал Дуглас, Рокси оказалась неуклюже раскинувшимся нескладным мужиковатым манекеном в дешевом черном нижнем белье, с бутафорским макияжем и квадратной челюстью.

– Настал исторический момент! – объявляет Дуглас, выходя на сцену в застегнутой до воротника бордовой рубашке, с микрофоном в руке и каплями пота на лысой голове. – Рокси – самодостаточный робот. У нее есть компьютер. У нее есть моторы. У нее есть приводы. У нее есть батарея. У нее есть акселерометр. Она анатомически соответствует живому человеку. У нее есть три отверстия, так что все, что можно делать с женщиной, э-э, можно делать и с ней, – он пытается напустить на себя вид циркового зазывалы, но остается лишь компьютерщиком с возрастным брюшком. И все же толпа шумно одобряет.

– Если потрогаете ее здесь, – он энергично тыкает Рокси в вагину сквозь трусы, – она поймет, что вы делаете.

– Прекрати! О-о-о! – похотливо отзывается Рокси, но ее губы не двигаются, и бестелесный голос раздается из динамика под париком, будто у неприличной детской куклы с кнопкой.

– Прости, Рокси, просто рассказываю фанатам, что ты умеешь, – отвечает Дуглас.

Далее он объясняет, что у Рокси пять предустановленных личностей, описанных на табличке из оргстекла рядом с его трибуной: Веселая Венди («компанейская и авантюрная»), Фригидная Фарра («сдержанная и стеснительная»), Матерая Марта («очень опытная»), Садо-Мазо Сьюзен («готовая удовлетворить ваши фантазии о боли/удовольствии») и Юная Йоко (осторожно названная «ну очень молодой (едва ли 18)»). Если взять ее за руку в режиме Юной Йоко, она ответит: «Мне нравится держаться с тобой за руки»; в режиме Веселой Венди она скажет: «Я знаю, куда ты можешь засунуть руку».

– Если я буду заигрывать [с Веселой Венди], она ответит: «Давай сделаем это жестко». И так далее, – рассказывает аудитории Дуглас. Кажется, каждой клеточке его тела не терпится вернуться за компьютер, но он продолжает: – Вы заполняете шаблон, заполняете анкету, и Рокси узнает, что вам нравится. Это необязательно связано с сексом. Название этой компании – «Настоящий компаньон». Нам интереснее производить компаньонов и друзей и создавать отношения, потому что в жизни есть не только секс. – К этому времени фанаты порно уже потеряли интерес.

После появления на AVN Дуглас попал на первые полосы изданий по всему миру. Большинство журналистов пропустили тот момент, что он, по сути, представил плохой манекен с отверстиями и динамиком в голове; о Рокси писали так, будто она уступает только Прис[13] из «Бегущего по лезвию». Fox News[14] повторил заявление Дугласа о том, что ее механическое сердце питает систему жидкостного охлаждения. В The Daily Telegraph[15] сказали, что она может обсуждать футбол и при необходимости сама скачивает обновления через вай-фай. Spectrum[16], один из ведущих журналов об инженерии, повторил фразу Дугласа о том, что робота совершенствовал штат из 19 механиков, скульпторов и сварщиков. На ABC News[17] сообщили, что он потратил на разработку миллион долларов. CNN[18] передал слова Дугласа о том, что Рокси лепили с тела натурщицы и что на робота уже поступило 4000 предзаказов.

Впервые я связалась с True Companion, чтобы договориться о встрече с Дугласом и Рокси в Нью-Джерси, через шесть лет после презентации на AVN. Ответила мне специалист по связям со СМИ Нэнси. «Мы очень рады создавать продукт, который помогает стольким людям, – пишет она в электронном письме. – Версия номер 16, последняя на данный момент, была очень хорошо принята».

Через несколько дней меня удостоили короткой телефонной аудиенции с Дугласом, который находился в Нью-Джерси, и с самого начала было ясно: он хочет, чтобы его воспринимали всерьез.

– Сексуальный аспект – поверхностный, его достичь не так уж сложно. Сложно передать характер и добиться настоящей связи, отношений, – говорит он мне. – Цель True Companion – предоставить безоговорочную любовь и поддержку. Что здесь может быть негативного? Какой минус в роботе, готовом протянуть вам руку как буквально, так и фигурально?

Минус, естественно, в эмоциональной пустоте замены человеческого тепла на железо и программное обеспечение, но Дуглас этого как будто не замечает.

– С сегодняшней медициной мы продлеваем людям жизнь, но сам уровень их жизни падает. А все потому, что мы улучшаем только физические аспекты жизни человека. И тут я вижу возможность, – продолжает он. – Например, есть пациент с церебральным параличом. Для него это шанс улучшить социальный аспект жизни, – Дуглас пытается выставить себя каким-то всесторонним терапевтом, но я не могу выкинуть из памяти, как в Лас-Вегасе он тыкал Рокси в промежность.

Когда я спрашиваю, сколько моделей он продал и кто его типичные клиенты, он отказывается говорить о конкретике. Когда я предлагаю прилететь, чтобы самой увидеть производство Рокси, он говорит, что фабрика True Companion находится в Индии, закрыта для посещения и «секретность очень важна», поэтому любая демонстрация в научно-исследовательской лаборатории в Нью-Джерси требует разрешения его инвесторов. Он говорит, что перезвонит мне на этот счет.

Но не перезванивает. Я пишу ему по электронной почте раз в пару недель. Он говорит, что хочет, чтобы я посетила его с Рокси в Нью-Джерси, но он в разъездах и еще не может определиться с датами. Затем говорит, что нам лучше подождать выхода семнадцатой версии в следующем квартале. Проходят месяцы. Я не сдаюсь. Всего мы, пока я пытаюсь организовать визит, обмениваемся 36 письмами. В какой-то момент он зовет меня в Лас-Вегас, чтобы увидеть его и Рокси на следующей выставке AVN, но только я собираюсь купить билет, как он говорит, что не сможет приехать. Больше чем через год после нашего первого телефонного разговора я предлагаю прилететь для встречи в любое время и в любое место по его выбору, с роботом или без него. Тишина.

На сайте True Companion мигают фиолетовые кнопки «ЗАКАЖИТЕ ЕЕ СЕЙЧАС!», чтобы потенциальные клиенты приобретали Рокси по стартовой цене в 9 995 долларов, но еще никто не признавался, что купил ее, ни журналистам, ни на каком-нибудь форуме, и с 2010 года не выходило ее новых фотографий. Насколько я могу судить, Рокси не существует. Она – просто спектакль на порноконвенте, сайт и несколько газетных вырезок. Она – то, что гики называют vaporware[19].

По сей день Рокси с придыханием обсуждают журналисты, ученые и критики. Феминистки выставили True Companion процветающим бизнесом, чтобы выступить против него. Возмущенные колумнисты в изданиях от The New York Times[20] до лондонской The Times[21] осудили ее режим Фригидной Фарры за то, что он позволяет мужчинам разыгрывать фантазии об изнасиловании. Сравнительно просто заключить, что Рокси, скорее всего, такое же мифическое создание, как и Галатея, только никто не хочет этого признавать.

Я снова созваниваюсь с Дэйвкэтом. Прошло больше года с нашего последнего разговора. Прямо перед тем как запустить скайп, я вижу, что Сидоре сообщила примерно двум тысячам своих фолловеров в твиттере о том, что мы снова поболтаем. Не знаю, как на это реагировать: странно лайкать твит, написанный сорокапятилетним мужчиной, который притворяется собственной секс-куклой, но я рада, что ему хочется со мной поговорить, так что все равно лайкаю.

Дэйвкэт и Сидоре сидят точно так же, как в прошлый раз. Он в той же самой рубашке, с теми же галстуком и булавкой, с той же фирменной прической. Она на сей раз в черном топе с короткими рукавами – в конце концов, в Мичигане сейчас лето, – и в белой гарнитуре с микрофоном. «Она вас слышит, но сказать ничего не может», – говорит Дэйвкэт. Он рассказывает о новейшем пополнении в его домохозяйстве: Дайанн Бейли, тайваньская Piper Doll из термопластичного эластомера, последнее слово в индустрии секс-кукол. Ее доставили три месяца назад, и он говорит, что она «самая полиаморная из всех нас». Но за этим исключением в мире Дэйвкэта, кажется, мало что изменилось.

Дэйвкэт открыл для себя много привилегий, которые дает публичное представительство куклопоклонничества. Хармони все еще не поступила в продажу, но с нашего последнего разговора он уже встречался с ней три раза: сперва на частном просмотре, о котором договорился с Мэттом, а потом с двумя разными съемочными группами, финской и китайской. С тех пор как впервые появились слухи о Хармони, он не терял времени даром.

– Это классно, – говорит он. – Но мне правда хотелось бы, чтобы со мной в этой истории поучаствовали и другие. Я же не единственный айдоллатор.

Большинство владельцев кукол не верят, что СМИ изобразят их кем-то кроме фриков, говорит он, к тому же публичное выступление несет потенциальный риск, о котором ему известно не понаслышке: несколько лет назад на работе кто-то узнал Дэйвкэта по документалке и его перевели в другой офис.

– Очень странный опыт. Я же не ношу куклу на работу.

– Это была работа с людьми?

– Нет, это было в колл-центре. Я проработал десять лет в трех или четырех колл-центрах.

Это слегка озадачивает меня. Разве владельцы кукол – это не те, кому не нравится иметь дело с людьми? Зачем выбирать работу, где он вынужден говорить с незнакомцами? Затем он рассказывает о нескольких мрачных месяцах, когда надрывал билеты и раздавал попкорн в кинотеатре, и о коротком периоде работы с покупателями в магазине игрушек: «Спасало только то, что буквально в пятистах метрах от нас был магазин игрушек побольше, так что к нам никто не ходил». Я пытаюсь не представлять Дэйвкэта в одиночестве в кукольной секции.

– В целом я не люблю общаться с людьми. Но вообще могу войти в состояние, когда изображаю из себя Дэйвкэта, рассказывающего на публике о чем-то, что меня невероятно увлекает. – Может, Дэйвкэт и не любит общаться с людьми, но он нашел свою зону комфорта в виде представителя не-людей.

– Когда я увидел Хармони в первый раз, я был в шоке, – говорит он с широко раскрытыми глазами. – Над искусственным интеллектом, очевидно, еще работают, но я никогда не думал, что увижу такое. – В тот раз Дэйвкэту не довелось выбрать ее характер; Мэтт настроил ее быть непосредственной, милой и не слишком пошлой, с шотландским акцентом, в который Дэйвкэт влюбился. – Я задавал ей вопросы типа: «Как думаешь, каково быть человеком?» – и в зависимости от того, насколько хорошо в данный момент срабатывал ИИ, некоторые ответы были вполне себе глубокими. Она сказала что-то в духе: «Быть человеком – это всегда учиться». И ведь это правда вне зависимости от того, синтетик ты или органик.

Я вспомнила, как неловко себя почувствовала, когда Мэтт попросил поговорить с Хармони.

– Тебе не трудно было придумывать, что ей сказать? – спрашиваю я.

– Вообще-то да. С ней возможен только ограниченный разговор. Я говорю, очевидно, немного вычурно, но Мэтт предупредил, что нужно упростить речь, чтобы быть для нее понятнее. Пришлось практически отключить несколько частей мозга, чтобы сказать то, что хотелось.

Язык Дэйвкэта такой же необычный, как его треугольная челка и булавка на галстуке, пестрит поп-культурными отсылками и изредка – британскими словечками, но, если он хочет настоящих отношений с куклой, о которой всегда мечтал, ему придется сбавить обороты. Есть в этом что-то трагическое, и не только для него. Искусственный разум – будь то Сири, Алекса или Хармони – сгладит наши острые углы. Чтобы они нас понимали, мы пожертвуем региональными акцентами и речевыми украшательствами, станем немного примитивнее, немного скучнее. Точно так же, как мы получим власть менять роботов по своему желанию, и они изменят нас. Они уже нас меняют.

Но Дэйвкэт не против пойти на жертвы ради настоящего разговора. Возможно, однажды ИИ Хармони будет достаточно развитым, чтобы понимать все, что он говорит. Надеюсь, к тому времени он не лишится своей личности.

В первую встречу с Хармони, без указок репортеров и телепродюсеров, он целых полчаса взаимодействовал с роботом как ему вздумается. Физического контакта не было: Дэйвкэт хотел, чтобы встреча осталась «строго профессиональной», а еще боялся ее сломать. Плюс они оказались не одни: рядом присутствовала вся команда RealBotix, для которой он стал как бы фокус-группой из одного человека. К тому же Дэйвкэт привел с собой подругу.

– Она была подругой. На тот момент, – говорит он с медленным кивком человека, который очень хотел бы, чтобы его попросили уточнить.

– Вы встречались?

– Да.

И тут он рассказывает мне о Лилли – настоящей, органической француженке, пару лет назад появившейся в выпуске CNN о сексе и цифровых технологиях. Лилли распечатала на 3D-принтере основу жениха-андроида, которого назвала InMoovator, – тело с головой, но пока без ИИ и движений, – и репортер CNN отправился к ней во Францию со свадебным подарком. «Он не будет жестоким, алкоголиком или лжецом, все это – человеческие недостатки, – сказала Лилли, сложив пальцы на выступающих костяшках „ИнМуватора“. – Когда что-то пойдет не так, я пойму, что проблема в скрипте или коде, а их можно исправить или изменить, тогда как человек может быть непредсказуем, может меняться, врать, изменять». На очень короткое время Лилли стала женским лицом куклопоклонничества и с головой погрузилась в мир Дэйвкэта.

– Она хотела поехать со мной в Abyss, и я такой: «Да, будет круто». Ее впечатлила Хармони. Вообще-то она даже привезла фотографии «ИнМуватора», и Мэтт тоже был впечатлен. – Дэйвкэт пожимает плечами. – Какое-то время мы с ней встречались, незачем и говорить, ничего не вышло.

– Сколько вы были вместе?

– Кажется, год, немного меньше. Лично я не любитель отношений на расстоянии, а она жила во Франции, так что у нас был план, по которому она переедет в Канаду – это меньше чем в часе отсюда – и пойдет на курсы английского.

Такого я не ожидала.

– Звучит серьезно, – говорю я растерянно.

– У нас были большие надежды. Но мы оказались несовместимы, – продолжает он. – Она вечно говорила о том, сколько всего у нас общего, но единственное, что у нас и правда было общим, – это любовь к музыке 1980-х, роботам и куклам. У меня осталось впечатление, что она… не хочу сказать «провинциальна», но как бы провинциальна. Своим подходом к романтическим отношениям она напомнила мне меня лет 15–20 назад.

Трудно понять, что Дэйвкэт имеет в виду, учитывая, что он использует слово «романтика» как эвфемизм для секса. Он говорит о физическом контакте?

– Сколько раз вы были вместе в одном помещении?

– Э-э, два. Один раз в октябре, с Хармони, и один раз в марте, когда она приезжала в гости. И это было странно. Странная ситуация. Она слишком торопила отношения. Формально я расстался с ней после того, как мы разъехались по своим домам в октябре, и потом еще раз, и потом в третий и последний раз, когда она приезжала в марте. Отчасти из-за языкового барьера. Первая ссора случилась, когда мы готовились к посадке в разные самолеты. Я хотел объяснить ей свою позицию, и каждый раз, когда я говорил, она показывала, чтобы я печатал то, что говорю, на телефоне для перевода через гугл-транслейт. Я не могу так все время, я говорю по-другому.

Дэйвкэт готов изменить манеру речи ради Хармони, но не ради Лилли.

– Вы все еще друзья?

Он смеется, глубоко и печально.

– Она решила, что для ее психики лучше со мной не разговаривать.

Он говорит, что была и другая подружка, до Лилли, но после покупки Сидоре.

– Она оказалась патологической лгуньей. Полный отстой. Я думал, у нас все получится, – не только потому, что ее привлекал я, но и потому, что ее привлекала Сидоре.

– Вы познакомились из-за твоего интереса к куклам?

– Да, – говорит он и снова важно и серьезно кивает. – Она увидела мой сайт и написала мне имейл: «Так получилось, что я англичанка – а я знаю, что ты любишь англичанок, – и люблю показывать ноги, и я знаю, что ты фут-фетишист. Я работаю в лазарете в тюрьме в Калифорнии». И все такое. Я ей: «Ну, ты вроде очень интересная». Она послала свои фотки – и выглядела она тоже интересно. А оказалось, что она на самом деле агорафобка из Огайо, которая нигде не работала три года.

– Ты ни разу не встречался с ней лично?

– Нет. Прошло очень, очень много времени перед тем, как я поговорил с ней хотя бы по телефону, потому что она не умела изображать английский акцент.

Меня терзали сомнения, что Дэйвкэт несколько переигрывает в своей роли социально изолированного круглосуточного айдоллатора, преувеличивает для меня свой образ так, как уже много лет делал для привлечения международного внимания. Но теперь ясно, что он действительно живет в стране фантазий. Мне жаль его больше, чем когда-либо. И Лилли. И ту агорафобку из Огайо. Может, им действительно пошли бы на пользу секс-роботы. Роботы могут сбоить, но точно не разочаровывать так сокрушительно, как живой партнер.

– Думаешь, отношения с куклами проще, чем отношения с людьми, потому что с ними у тебя больше контроля?

Он делает паузу.

– Честно? Да. Я больше никогда не хочу быть в ситуации, когда мне изменяют или врут, потому что это уже случалось в стольких романтических и неромантических ситуациях. Уж лучше быть в ситуации, где я контролирую добрые 85–90 % своего искусственного партнера. – Он обожающе смотрит на Сидоре. – Любой человек в отношениях хочет убедиться, что другой ему не врет, не изменяет. Все мы в каком-то смысле контрол-фрики. Может, я просто больше других готов признать, что это есть в моем характере. Я готов признаться, что не хочу наступать на мину, и знаете что? Даже не выйду на минное поле.

Мы проговорили уже больше полутора часов, но Дэйвкэт не торопится меня отпускать. Он положил руку на колено своей RealDoll и снова повеселел, снова оказался в зоне комфорта. Он признается, что в последней поездке в Сан-Маркос Мэтт поделился с ним воодушевляющими новостями.

– Он сказал, что работает кое над чем, что, кажется, может понравиться мне, – говорит Дэйвкэт почти что шепотом. – Типа: «Приезжай в следующий раз, у нас могут быть улучшения для конкретного лица». – Он снова смотрит на Сидоре. – Больше рассказать не могу, правда. Я скрестил пальцы.

Мэтт всегда дружелюбен, рассказывает Дэйвкэт.

– Он всегда с радостью показывает мне последние разработки. Мы не болтали с ним, так сказать, по-настоящему. Думаю, в нем есть профессиональная отстраненность. Он очень впечатляет. Думаю, было бы круто, типа, реально с ним пообщаться, но я понимаю, что сейчас он невероятно занят. Интересно, ведь у него был такой период, когда он устал, или перегорел, или не ожидал, что «Реал-Доллы» настолько выстрелят, и у него настал кризис, когда он, типа, решил: «Пока что уйду от производства кукол» – и перешел в музыку.

– Когда это было?

– Господи, это было, значит, получается… Я узнаю, повисите пару секунд? – Он снимает гарнитуру и уходит рыться в вещах где-то за кадром. Сидоре остается перед камерой, ее фиолетовые волосы всколыхнулись от его движения.

Дэйвкэт возвращается с диском в руке.

– Он записал два альбома, – говорит Дэйвкэт. – Этот – 2006-го. Вообще-то хорошая вещь. – Он подносит диск к камере. Альбом называется «Hollow». На нем Мэтт позирует между двумя другими участниками группы, в полном гранжевом прикиде и с длинной рваной челкой. На фотографию большими буквами наложено название NICK BLACK.

– Это был его псевдоним, Ник Блэк. Это он в центре.

Я не верю своим ушам.

– Как кукла «Ник»! – говорю я.

– Да! У нее его лицо. Наверное, в какой-то момент он понял, что из него куда лучше кукольник, чем музыкант, – продолжает Дэйвкэт. – В какой-то момент он увидел, что для таких айдоллаторов, как я, куклы – это партнеры, а не просто секс-игрушки, и понял, что если сможет создать куклу с искусственным интеллектом, то сделает что-то важное. Сейчас у Мэтта что-то вроде ренессанса. Думаю, на этой стадии ему достаточно того, что он улучшает человеческую жизнь с помощью искусственных существ.

Выйдя из скайпа, я с головой ухожу в гугл в поисках Ника Блэка. Нахожу редко обновляемую страницу на фейсбуке с тремя тысячами фанатов. Один из самых недавних постов – годовой давности, он гласит: «Если кому-то нужен диск „Hollow“ или „Awake“, пишите мне! У меня осталось несколько коробок!»

Я нахожу на ютубе канал Ника Блэка, который не обновлялся больше десяти лет. Там есть клип богатой на ударные аккорды песни «Sorry», где Мэтт скачет и поет, как Честер Беннингтон из Linkin Park, и кусает девушку в шею вампирскими клыками. Еще есть семиминутная рокументалка одиннадцатилетней давности, которая начинается с Мэтта, стоящего в ночи на крыше. Он смотрит вдаль и говорит: «Ник Блэк – это не просто я, не просто название моей группы. Это настроение. Это способ стать чем-то большим, чем ты был».

Это, конечно, оказалось неправдой: на самом деле у Хармони, а не у Ника, есть истинный потенциал сделать Мэтта больше, чем он когда-либо был.

Глава третья

Он ничего не почувствует

Под гудящими галогеновыми лампами в центре Лас-Вегаса Роберто Карденас делает слепок тела обнаженной женщины. Он размазывает пригоршни склизкого розового геля по голой груди и бедрам, пока его брат наблюдает за процессом и фотографирует. Неловкий, с тихим голосом, нервным смехом и уложенными гелем волосами, Роберто напоминает безумного профессора, но сейчас он отстранен и холоден, как врач, накладывающий гипс на сломанную ногу.

Мэтт говорил мне, что у него нет конкурентов: может, найдется несколько китайских компаний, которые пытаются производить что-то из дешевых материалов, что даже чуть-чуть двигается, сказал он, но эти куклы на годы отстают от подружек с искусственным интеллектом от Abyss. Но на самом деле предприниматели и инженеры по всей Азии, Европе и США хотят опередить его и выпустить на рынок первого секс-робота. Прямо в соседнем штате, в Неваде, Роберто уже четыре года работает над «Любовными куклами-андроидами» – флагманским творением Eden Robotics, которых он называет «первыми в истории полностью функциональными роботами – секс-куклами». Тогда как Мэтт лепит своих идеализированных псевдоженщин вручную, Роберто отливает их с моделей в стремлении сделать робота настолько реалистичным, что его не отличишь от настоящей женщины.

Я нашла Роберто, когда он спрашивал совета у любителей роботов на Dollforum.com. «Привет. Я конструирую робота-андроида – секс-куклу и хочу поделиться своим проектом с сообществом», – написал он. Он сказал, что его робот может «выполнять 20+ сексуальных действий», «самостоятельно стоять, сидеть, ползать», «стонать от удовольствия во время полового акта» и обладает «речевым ИИ для общения».

«Мне интересно узнать, какие возможности сообщество хочет видеть в роботе – секс-кукле, – сказал он. – Спасибо и добро пожаловать в новую эпоху отношений людей и роботов».

Там были ссылки на его сайт, где можно увидеть довольно безликого робота в пиджаке с острыми плечами и пугающее видео с металлическим скелетом, который корчится в миссионерской позе, – оно напомнило мне последнюю сцену в первом «Терминаторе», когда киборгу сожгли кожу.

Ответы не заставили себя ждать.

– Неплохо бы добавить зрительный контакт, – был первый.

– Распознавание голоса, – второй.

– Дыхание важнее, чем сложности с ходьбой, – сказал третий.

– Сделайте, чтобы у вашего гиноида был обогрев всего тела, с головы до ног, – сказал четвертый.

Участники форума относились к утверждениям Роберто со скепсисом и опасливой радостью. «На этом форуме полно людей, которые обязательно купят куклу, если вы создадите приемлемый продукт, – написал один, – мы желаем успеха вам (или кому-нибудь еще)».

Мужчины на форуме не сильно напоминали больных, одиноких или социально неприспособленных клиентов, о которых любят говорить Мэтт или Дуглас. Кое-кто упоминал своих жен и подружек и нелестно сравнивал с силиконовыми любовницами.

Один участник приложил фотографию своей секс-куклы в качестве эстетического ориентира для Роберто при планировании пропорций робота. Он одел ее в нижнее белье с леопардовым принтом и прислонил к стене, увешанной кинжалами, охотничьими ножами и кастетом с лезвием. «Если бы моя RealDoll умела готовить, убираться и трахаться всегда, когда я захочу, я бы больше никогда не встречался с женщинами. Больше мне ничего и не надо, но это только мечты».

Я договорилась встретиться с Роберто в 10 утра в его съемной студии над тату-салоном, чтобы успеть поговорить до прихода модели. Лас-Вегас в 10 утра – странное место. Тату-салон закрыт на замок, и я не могу найти другой вход в здание. Я звоню Роберто, и он говорит, что мне надо обогнуть дом и подойти к задней двери – в подворотне, забитой выброшенной мебелью и тележками из супермаркетов. Мы говорили по телефону и перекинулись несколькими письмами; он присылал мне фотографии и видео со своим роботом, по которым кажется, что он работает над чем-то существенным. Но сейчас я отчетливо осознаю, что абсолютно не представляю, во что влезаю.

У Роберто очки с толстыми линзами, сильный кубинский акцент и ни капли лихости Мэтта; он во всех отношениях – его полная противоположность. Eden Robotics для него второстепенный проект: он работает фармацевтом, отмеряя таблетки за стойкой и никогда не общаясь с клиентами. Разговоры даются ему с трудом, но он широко улыбается, когда мы пожимаем друг другу руки, – довольный, что журналист проявил интерес к проекту, который, как он верит, принесет ему славу.

Студия от пола до потолка выкрашена черной глянцевой краской. Не считая складного стола, белой раковины и нескольких коробок, тут совершенно пусто – темная глянцевая бездна. Сводный брат Роберто, Ноэль Агилья, ждет нас, скрестив руки на гавайской рубашке, в синих лоферах и голубых джинсах. Ему 23, на семь лет младше Роберто, и он переехал с Кубы в США за шесть лет до Роберто, так что уже успел обзавестись американским акцентом и американской уверенностью в себе.

– Это новая сфера в бизнесе, так что мы учимся на ходу, – говорит мне Ноэль, пока Роберто распаковывает какие-то картонные коробки. – Я стараюсь помочь ему с маркетингом и дизайном логотипа, с сайтом и пиаром, стараюсь найти лучший способ все это продать. Потому что люди, которые этим интересуются, они как бы… странные. – Он ухмыляется. – Нам уже поступали странные просьбы, которые пришлось отклонить. Это явно необычная область.

У Ноэля тоже есть постоянная работа: он сидит в кассе «Колизея», проверяет билеты на Селин Дион и Элтона Джона. Он привык общаться с клиентами – хотя это клиенты с более мейнстримными вкусами.

Фарра, сегодняшняя модель, еще не пришла; Роберто не тратит время и готовит гель для слепков – отмеряет розовый порошок под названием альгинат и смешивает его с водой в белой пластиковой ванночке. Она будет четвертой или пятой женщиной, которую Роберто выбрал для своих «Любовных кукол-андроидов». Сегодня пройдет первое из многих гипсований для снятия полного слепка всего ее тела.

– Что вы искали в модели и почему выбрали Фарру?

– Она фигуристая, – говорит Роберто, ненадолго отрываясь от своей алхимии. Ему поступил заказ на более полную фигуру, чем у женщин, с которых Роберто уже лепил, так что он делает модель по требованиям клиента, но его исследования рынка показали, что в общей продаже выгодно иметь модель покрупнее. – В сообществе любителей кукол есть реальный интерес к фигуристым девушкам с большими задницами.

Фарра впархивает в дверь – как глоток свежего воздуха. На ней пепельно-серое рубчатое платье в обтяжку, с длинными рукавами и воротником-поло, слишком теплое для Лас-Вегаса. Волосы стянуты в небрежный пучок, на ногах – высокие каблуки, как у стриптизерши. Ее улыбка ослепительна и притягательна, и я рада ее приходу. Внезапно неловкость Роберто уже не кажется такой заразной.

– Рада познакомиться! – сияет она. – С кем я переписывалась? – Она смотрит на меня. – С вами?

– Я журналистка, – отвечаю я.

– Рада познакомиться!

Роберто подходит и пожимает ей руку.

– Так для чего конкретно вы делаете скульптуры? – спрашивает его Фарра.

– Для робота-андроида, – говорит он. – Это как куклы. Они принимают разные позы и…

– …то есть это как секс-куклы?

– Первые будут такими. Потом они смогут помогать по дому. Как домработницы.

– Интересно!

Фарра нашла работу на «Крейгслисте»[22]. 200 долларов за два часа в гипсе и комиссия 500 долларов за каждый экземпляр, проданный благодаря ее телу. Она отправила несколько фотографий и получила приглашение в студию в центре. «Я подумала, что это отличная работа, – заявляет она. – Днем в Вегасе заняться нечем, кроме азартных игр. Надеюсь, моя кукла будет продаваться. – Она дарит Роберто ослепительную улыбку. – Смотрите, чтоб она была секси, а то обижусь!»

Мы присаживаемся на столик, пока Роберто клеит на пол защитные листы пластика. Фарра рассказывает, что восемь лет танцевала и вебкамила, работает по ночам в стрип-клубе Spearmint Rhino, чтобы оплатить курсы для риелторов и содержать семилетнего сына. Ее родители из Ирака, и они не знают, чем она зарабатывает на жизнь. Я с удивлением слышу, что ей 27: у нее роскошное тело, как у очень молодых девушек, с мягкими округлыми формами и без единой складки жира.

– Вообще, я была настроена скептически, когда увидела это объявление о работе, – говорит она мне тихо, пока Роберто занимается своими делами в другом конце комнаты.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой?

– Да, будто потом не заплатят. «Крейгслист» в этом смысле – стремное место.

Роберто показывает Фарре, как стоять: ноги врозь, руки подальше от боков, ладонями кверху, пальцы растопырить – прямо как безголовое тело RealDoll. Она снимает платье, под которым нет ничего, кроме нескольких татуировок: ни белья, ни волос. Я говорю, что ей лучше снять и шестидюймовые платформы: стоять придется долго, и мне больно на них даже смотреть. Роберто принимается накладывать альгинат, начиная с плеч. Она неловко улыбается.

– По ощущениям как очень холодная зубная паста, – говорит она.

– Ты знаешь, что будут делать со слепком твоего тела?

– На AVN в этом году было что-то похожее. Говорят, это новый феномен и скоро он будет везде – робот, который может с тобой взаимодействовать и разговаривать. По-моему, удивительно, что люди правда это делают, что люди готовы за это платить. Я только рада помочь. Это круто. Почему нет? Почему бы не стать частью будущего?

– А ты не думала о мужчинах, которые купят твое тело, и о том, что они будут с ним делать? – спрашиваю я, пока Роберто щедро накладывает спирали слизи на ее соски.

– Меня это не волнует, – отвечает она легкомысленно. – По-моему, это лучше, чем танцевать, потому что там мужчины действительно мной пользуются. А когда у них будет бот, меня рядом не будет.

– Тебя же буквально превращают в сексуальный объект, – говорю я.

– Теперь, когда ты сказала, я уверена, что еще об этом задумаюсь, но вообще меня это не волнует. Если уж на то пошло, я помогаю людям с интимной жизнью. По-моему, у мужчин есть потребности. Пусть делают, что хотят, – я не против, если меня рядом не будет. Надеюсь, она будет хорошо продаваться, было бы классно.

Фарра спрашивает, нужно ли расставить ноги, чтобы гипсовали ее «настоящую вагину», но Роберто говорит, что это необязательно.

– Он такой спокойный для своей работы, – говорит она, – особо не показывает эмоций.

– Инженер, – пожимаю плечами я.

– Точно! Твоя правда.

Роберто особенно внимателен со складками у ее колен, чтобы убедиться, что запечатлена каждая деталь. Ноэль продолжает фотографировать. Когда на нее заканчивают накладывать пропитанные гипсом бинты, Фарре становится неудобно: форма тяжелая и давит на тело. Фарра проголодалась. Но придется подождать, пока гипс окончательно высохнет, прежде чем ее можно будет освободить, так что Роберто пытается развлечь ее, показывая на телефоне фотографию своего нынешнего прототипа – Евы.

– О боже! – говорит Фарра. – Как здорово. Такая реалистичная. Но глаза немножко страшные.

– Ей еще надо вставить глазные яблоки, – говорит Роберто.

Через полтора часа Ноэль и Роберто помогают Фарре выбраться из гипса. Его оставляют на полу лицом вниз, как вывернутый наизнанку безголовый труп. Каждая морщинка на теле, каждая складка пупка, каждая деталь на месте, в гипсе, ждет, чтобы ее скопировали в стеклопластике, а затем воспроизвели в силиконе. Роберто платит Фарре 200 долларов наличкой, и они договариваются о том, когда она вернется, чтобы загипсовать другую сторону тела, руки и, наконец, лицо. Все довольны, но больше всех – Роберто.

– Когда я что-то делаю, я хочу делать это лучше всех, – сияет он. – Я хочу достичь такого уровня детализации, чтобы нельзя было отличить робота от настоящей женщины.

Роберто знает, что я приехала в Лас-Вегас познакомиться с его роботом, но сегодня любовной куклы-андроида Евы в студии нет: она в мастерской, то есть в гараже дома, где он живет вместе с Ноэлем и их матерью, в закрытом районе в пригороде, в двадцати минутах езды. Он смахивает с заднего сиденья машины собачью шерсть и гипсовые части тел, чтобы освободить мне место. Затем рассказывает, как роботы захватили его жизнь.

– Я завтракаю, иду в душ, а потом с восьми до часу занимаюсь роботом. Еду на работу в аптеку до семи, возвращаюсь и еще занимаюсь роботом или сайтом. Прямо сейчас я работаю над скелетом. На прошлой неделе в основном устанавливал в ноги новые, более мощные моторы, старые были слишком слабыми. Я работаю над ним каждый день.

Роберто в США только потому, что его мать буквально выиграла право здесь жить. В 1990-х кубинцы, подходящие для получения статуса беженцев, могли выиграть в лотерее американское гражданство для себя и своих семей. Она приехала сюда с Ноэлем в 2000-м, а Роберто остался на Кубе, чтобы ухаживать за бабушкой, и присоединился к ним после ее смерти в 2006-м. «На Кубе люди изголодались по технологиям, – говорит он. – Вот почему я хочу с помощью технологий изменить жизни людей». Он прибыл в США, распаленный американской мечтой стать предпринимателем, чтобы самому добиться успеха в духе «из грязи в князи». Когда он прочитал в журнале Fortune статью, где прогнозировали, что траты на робототехнику к 2019 году достигнут 135,4 миллиарда долларов, то понял, что нашел призвание: «Я всегда интересовался роботами. Это моя страсть. Я это люблю. Я люблю свою работу».

Он рассказывает, что его цель – создать полностью функциональных человекоподобных роботов, которые смогут быть моделями для рекламы одежды, в розничной торговле работать на кассе, в гостиничном бизнесе провожать постояльцев отеля к номерам, в сфере здравоохранения – заниматься домашними делами и присматривать за больными и пожилыми. С секс-роботов он начинает потому, что они проще: «Легче продумать движения. Полностью функциональный робот-андроид займет всего пару лет – секс-роботы доступны уже сейчас. Это самый быстрый способ достичь цели».

В его мечту поверила вся семья: Ноэль, конечно, занимается маркетингом и связями с общественностью, их дядя по выходным помогает Роберто в мастерской, но есть еще двоюродный брат, которому остался год до докторантуры по кибернетике, – он кое в чем помогает с инженерией. Все остальное, что нужно Роберто, он гуглит, находит на ютубе или на «Амазоне»: «В основном я самоучка. Я читаю книги. Поэтому я всегда занят». На данный момент семья вложила в прототипы Роберто 20 тысяч долларов из своих сбережений.

– Мы сделаем так, чтобы ее взгляд следовал за вами. Любители кукол просят теплую кожу, так что я хочу изобрести сенсоры для кожи, чтобы поднять температуру; силикон очень быстро воспламеняется, так что я пытаюсь придумать, как сделать это безопасно. Некоторые говорили, что хотят, чтобы у куклы была автосмазка, над этим я тоже работаю. Еще нам интересно внедрить технологии виртуальной реальности, чтобы пары на расстоянии могли управлять куклой своими движениями. Мы хотим, чтобы у нее были реальные отношения с людьми.

Роберто, кажется, намного более заинтересован в разработке физической стороны робота, чем в аспекте общения. До ИИ – то есть возможности отношений – он дойдет, как только разберется с аниматроникой. Он рассказывает, что его главная цель – сконструировать робота, который сможет прийти и постучать в дверь клиента: «Самодоставка».

Конечно, до Роберто доходили слухи о работе RealBotix в Abyss Creations и о производителях секс-кукол в Восточной Азии, где экспериментируют с аниматроникой. Но он надеется, что если обгонит их и раньше всех выпустит секс-робота, который сам встает в сексуальные позы, то получит коммерческую фору. «В движении всего тела я точно один из первых», – говорит он. Еще он обходит конкурентов по цене: его роботы будут стоить восемь-десять тысяч долларов, и пять клиентов уже заплатили аванс.

К моменту, когда мы приезжаем в микрорайон и тормозим у гаража Роберто, планка ожиданий насчет Евы задрана довольно высоко. Он жмет на кнопку, чтобы поднять дверь в гараж-мастерскую, – словно очень неторопливый занавес.

Ева – робот, способный, по его словам, принимать больше 20 разных сексуальных поз, робот, способный, как он говорит, ползать и стонать и обладающий полностью функциональным ИИ, робот, который, как он мне рассказывал, «готов 24/7», – лежит без головы и ног на верстаке в глубине гаража. Под силиконовой кожей с толстыми и грубыми швами проглядывает металлический скелет. Выглядит это жутко.

– Я схожу за головой, – говорит Роберто, направляясь в дом с Ноэлем в нескольких шагах позади.

Мастерская стала памятником одержимости Роберто. Еще одно безголовое силиконовое тело раскинулось на матрасе в углу. Двор по соседству заставлен магазинными манекенами, торсами, одиноко валяется пара ног с накрашенными фиолетовым лаком ногтями и стоит большая картонная коробка, забитая гипсовыми слепками человеческих голов. Пол гаража засыпан бычками от сигарет Newport, скуренными до фильтра.

Братья возвращаются из дома с безликой головой в русом парике, которую я уже видела у них на сайте, и ногами в толстых черных чулках, кусачих на вид, и белых трусиках с розовыми бантиками и разрезом внизу. Роберто неуклюже собирает Еву, прикручивает голову к шее и подключает к ноутбуку, лежащему на побитом кожаном кресле. Но сегодня Ева мне ничего не покажет. Роберто возится, перезапускает и переподключает, но звуковые файлы не подгружаются, говорит он, а новые конечности слишком тяжелые для нынешних сервоприводов, так что она едва шевелится. Суставы скрипят, пока он пытается заставить ее согнуть ноги.

– Сейчас этап проб и ошибок, – пожимает он плечами безо всякого смущения. – Она прототип.

Роберто нисколько не сомневается, что однажды его робот будет доведен до ума. Он настроен воплотить свою мечту в реальность, доказать семье, что их вера и вклады оправданы.

– Тебя не напрягает разработка такого робота? – спрашиваю я.

– Нет, вовсе нет. Это технология, которая движется вперед, и скоро в нашей жизни будет все больше и больше роботов и технологий. Это поможет людям в общении.

– То есть это совершенно здоровое желание – иметь робота, с которым можно заниматься сексом?

Маркетолог Ноэль чувствует перемену в тоне и вступает в разговор.

– Женщины сталкиваются с такими вещами, как изнасилования, жестокость и прочее, – говорит он с печалью в голосе. – Это явно поможет удержать мужчин от таких вещей, и они больше не будут злиться на жен: они могут злиться на робота, избивать его, и все будет хорошо, – он всплескивает руками, – ведь он ничего не почувствует, это мы обещаем!

Братья смеются во весь голос, довольные шуткой. Но на самом деле Ноэль не шутит.

– Погодите, – говорю я. – Но ведь таких людей надо вообще отучать от подобных эмоций, а не давать им то, что можно насиловать и бить.

– Да, – кивает Ноэль. – Эта технология им поможет, успокоит и послужит буфером между тем, что они хотят сделать, и тем, что они сделают.

Я оставляю Роберто и Ноэля, когда с работы возвращается их мать Мэрилин. У нее на шее большой крест на тонкой цепочке. Мне не терпится узнать, что она думает о проекте сына.

– Я думаю, что в моем гараже работает гений. Как этот, из Apple, Стив Джобс, я смотрела про него фильм, – говорит она с теплотой, а ее лицо заливается радостным румянцем. – У него великая идея, и он сосредоточен на работе. Я говорю ему, что он может достать до звезд. Ему рукой подать до небес.

– Вы им так гордитесь, – говорю я.

– Он во всем способен достичь цели. Он умный мальчик. – Она кладет руку на сердце. – Он мой сын.

Я направляюсь обратно в отель, пока на Лас-Вегас опускается успокаивающая завеса темноты. Я измотана. Из огромных динамиков на фасаде здания грохочет музыка: гудящие, вибрирующие басы, которые должны завлекать игроков в казино отеля. Я открываю дверь ключ-картой и падаю на гигантскую кровать. На прикроватном столике лежит металлическое блюдце со множеством упаковок с берушами: восковыми, пенопластовыми, силиконовыми – изобилие решений, предоставленных администрацией для защиты от звукового загрязнения, создаваемого той же администрацией. Могли бы, конечно, просто выключить музыку, но взамен, чтобы не выключать, дают нам крохотное технологическое решение проблемы.

Все мои мысли возвращаются к Еве, роботу с телом настоящей женщины, которую можно избивать – и она ничего не почувствует. Вместо того чтобы разобраться с источником проблемы, мы пытаемся изобрести что-то, чтобы эту проблему игнорировать.

Секс-роботы выходят на рынок в непростые времена для мужчин по всему миру, когда они теряют свою власть, статус, уверенность. Сексуальная революция и феминизм второй волны 1960-х привели к тому, что сегодня, по крайней мере на Западе, женщины с детства знают, что могут и должны сами выбирать, с кем им спать. Их больше не воспринимают как собственность, переходящую от отца к мужу. Они знают о своем праве на полноценные отношения и уже не намерены терпеть, как прежде, когда все идет не так.

Некоторые мужчины находят весьма неудобным этот новый образ женщин как разумных существ с собственными желаниями и выбором: их это лишило доступа к сексу – и они разозлились.

Инцелы[23] – гетеросексуальные мужчины, придерживающиеся так называемого невольного целибата, – уверены, что заслуживают секса с желанными женщинами, когда захотят, и презирают женщин за то, что они им в этом отказывают. Они думают, что женщины должны быть уступчивыми, и в то же время их уступчивость им противна. Это особый вид мизогинии: они порицают женщин за то, что те отказываются заниматься с ними сексом, и не задумываются о том, что женщины не хотят секса не потому, что эти мужчины недостаточно богаты или красивы, а потому, что они женоненавистники.

На своих месседж-бордах инцелы говорят, что женщины пользуются сексуальной властью над мужчинами для тирании. Себя они называют маргинализированной группой, которая борется за право на секс в условиях ужасной несправедливости, – прямо как афроамериканцы, которые борются за право не быть убитыми полицейскими. Я читала посты, где они сетуют, что женщинам «поклоняются», когда те всего лишь «спермоприемники», и что их нужно убивать, преследовать и «насиловать в глазницы». Было бы просто списать это на онлайн-бредни пары отчаявшихся неудачников, но их движение набирает тревожные обороты. Когда в ноябре 2017 года Reddit закрыл инцел-сообщество за одобрение изнасилований и насилия против женщин, в этом сабреддите состояло 40 тысяч участников – именно участников, то есть активных пользователей; здесь не учитываются те, кто скрывается и читает страницу без авторизации. И это только одно из десятков похожих онлайн-сообществ.

Инцелы не просто прячутся за компьютерами: они радикализируют друг друга и совершают массовые убийства. Самопровозглашенными инцелами убиты по меньшей мере 16 человек. В 2014 году в Айла-Висте, штат Калифорния, Эллиот Роджер убил шесть человек и ранил 14 перед тем, как покончил с собой. Незадолго до атаки он загрузил на ютуб видео, где говорил в камеру: «Не знаю, почему я вам не интересен, девушки, но я вас всех за это покараю». Через четыре года в Торонто Алек Минасян въехал на фургоне в толпу, убив десять человек и ранив 16, сразу после того как запостил на фейсбуке призыв: «Восстание инцелов уже началось!» Множество людей погибло от рук мужчин, которые говорили, что ими движет сексуальная фрустрация: стрелок в Вирджинском технологическом университете Чо Сын Хи, убивший 32 человека в 2007-м; Кристофер Харпер-Мерсер, убивший девять человек в Орегоне в 2015-м.

Так что сексуально неудовлетворенные мужчины могут быть опасны. И не только Ноэль считает, что решением этой проблемы могут стать секс-роботы: аналитические статьи в изданиях от The New York Times[24] до The Spectator[25] предполагают, что в будущем секс-роботов начнут использовать для разрядки и умиротворения инцелов, пока они не причинили никому вреда. По их мнению, секс-роботы обеспечат «сексуальное перераспределение», то есть право на секс станет достижимым человеческим правом, и тогда мужчинам, которым не с кем переспать, жизнь перестанет казаться ужасно несправедливой.

Но секс-роботы – скорее симптом проблемы, чем лекарство от нее. Их разрабатывают одновременно с появлением и культуры инцелов, и дипфейк-порнографии, когда на порноролики накладываются другие лица (знаменитостей, бывших партнеров или кого угодно вне зависимости от их согласия). Нам мало того, что бесплатное порно есть у нас в карманах, доступное когда угодно; некоторые мужчины хотят видеть конкретное порно, даже если в нем не хотят сниматься предпочтительные актеры. Дипфейки позволяют сделать порно c любым человеком, а он сам ничего не узнает и не почувствует.

Секс-роботы же могут предоставить полный контроль тем мужчинам, которые хотят его больше всего, дать им шанс заполучить партнера без самосознания, партнера, над которым можно доминировать, который лишен таких неудобств, как собственные желания и свобода воли. Партнера, который выглядит как порнозвезда, но его никогда не стошнит, он никогда не подавится и не заплачет. Для таких мужчин это усовершенствование реальной женщины. Секс-роботы только распалят подобное желание, а не затушат.

Некоторые производители в Китае и Японии без угрызений совести выпускают секс-кукол в виде детей: они утверждают, что если дать мужчинам, которых привлекают дети, синтетический суррогат, то они прекратят растлевать настоящих детей. За попытку провезти этих кукол в свои страны мужчин арестовывали по всей Европе и Северной Америке (архаичные законы Великобритании не запрещают владение детьми – секс-куклами, но хотя бы запрещают их ввоз). Каждый раз, когда такие случаи попадают в новости, воцаряется вроде бы почти всеобщее отвращение из-за того, что такие секс-куклы вообще существуют. Несколько сомнительных ученых рассуждали о том, что владение куклой-ребенком может помешать педофилам следовать своим позывам, будто куклы могут стать заменителем для детей, как метадон – для опиатов. Но пока консенсус, кажется, в том, что нет безопасного способа позволять педофилам подчиняться своим импульсам; что вместо насыщения желания секс-куклы его только усилят.

Никто из участников гонки за выпуск первого в мире секс-робота не пытается продавать детскую модель, даже Дуглас, чей режим «настоящего компаньона» Рокси – «Юная Йоко» – аккуратно позиционируется как «едва старше 18». Но если дети – секс-куклы попали под табу, потому что могут провоцировать незаконное, пагубное и насильственное поведение, то чем лучше разрешать мужчинам воплощать самые жуткие фантазии на женщинах-роботах? Если куклы-дети могут причинить вред настоящим детям, как можно быть уверенным в том, что куклы-женщины не представляют опасности для настоящих женщин?

Конечно, радикальные сообщества, отстаивающие права мужчин, в восторге от идеи секс-роботов. Мы еще много о них услышим, когда взглянем на будущее деторождения, а пока что простите меня за то, что приведу целиком несколько комментариев с www.mgtow.com – сайта движения «Мужчины, идущие своим путем» – с непристойностями, подвергнутыми псевдоцеломудренной цензуре, и сохранением пунктуации и синтаксиса:

– Пора заменить этих п**д роботами!

– Конец тысячелетиям диктатуры женской п**ды

– По Книге Бытия, Бог создал женщину и обещал нам «помощника». Кого-то, кто будет нам помогать, подчиняться, теплого, заботливого, участливого и сочувствующего… Ну помощника мы не получили, правда? вместо этого Его творение извратилось и стало чем угодно, только не тем, чем задумано. (женщинами) Тогда мы сами создадим себе помощника и наконец получим партнера, обещанного нам Богом.

Комментарии в этом конкретном треде были ответом на новость о докторе Серхи Сантосе – испанском инженере, который работает в гаражной мастерской в девяти тысячах километров от Роберто – в Руби, пригороде Барселоны. Серхи – четвертый из найденных мною людей, заявляющих об изобретении первого в мире секс-робота, но, в отличие от Мэтта, Роберто и Дугласа, его робот начал жизнь в виде научного проекта – эксперимента по машинному обучению, который он задокументировал в статье для «Международного журнала робототехники и автоматики» под названием «Проект „Саманта“: Модульная архитектура для моделирования перемен человеческих эмоций»[26]. У него докторская степень в области нанотехнологий – исследований свойств крохотных частиц, – но последние четыре года он провел за работой над моделью искусственной психики.

Сперва Серхи планировал разработать только мозг, но, когда искал для него подходящее тело, чтобы с ним могли реалистично взаимодействовать люди, его жена Марица Киссамитаки наткнулась на мир сверхреалистичных секс-кукол. Серхи купил десять разных кукол со всего мира на 50 тысяч долларов, в том числе RealDoll и несколько более дешевых китайских моделей, и переделал одну из них в робота, добавив микрофон, динамики, внутренний компьютер и тактильные датчики, чтобы кукла могла реагировать на человеческие прикосновения и обучаться, взаимодействуя с людьми. Серхи назвал ее Самантой, потому что с арамейского это имя переводится как «слушательница».

Марица придумала, как разместить датчики на теле; графический дизайнер по специальности, она стала экспертом по сборке роботов. Саманта не может похвастаться большим набором движений – у нее вибрирует вагина и есть мотор в челюсти, она стонет и разговаривает, но губы не шевелятся, – и все же это означает, что систему Саманты в принципе можно использовать, чтобы оживить любую секс-куклу и продать за куда меньшие деньги, чем просит даже Роберто. Сосредоточившись на компьютерной стороне – софте, а не железе, – Серхи может создать технологию секс-робота, доступную куда большему числу людей. Его компания Synthea Amatus заявляет, что открыла продажи в 2017 году со стартовой ценой в 2 000 евро за куклу.

У Саманты есть несколько программ – от «жесткого секса» до «семейного режима». Она кричит во время «оргазма» и может учиться, реагируя на звуки и движения владельца, симулировать одновременный оргазм. «Саманта будет вас звать и требовать внимания, – говорится на сайте Synthea Amatus. – Чем чаще ей придется просить вашего внимания, тем терпеливее она будет, чем больше вы станете уделять ей внимания – тем нетерпеливее. Она научится не звать вас постоянно». Эта версия женского идеала будет зевать и засыпать, если вы ее игнорируете, но никогда не будет слишком уставшей, чтобы заняться сексом. «Если взаимодействовать с ней в этом расслабленном состоянии, она может сексуально возбудиться. Если ее оставить, она опять остынет и уснет».

Когда Серхи впервые публично заявил о своем творении, он был рад обсуждать его с кем угодно. Некоторые его интервью были, мягко говоря, необдуманными. «По сути, я Робин Гуд от секса, потому что даю его бедным. Мужчинам нужен секс – и я даю его, – сказал он репортеру с ITV, закинув руку на плечи Саманты. – Женщины и мужчины видят секс по-разному. Мужчины больше хотят секса. Мужчине в целом нравится думать, что женщина безумно хочет заняться с ним сексом».

Думаю, всем нравится, чтобы во время секса их безумно хотели, но женщинам, наверное, труднее заставить себя поверить, что их действительно жаждет суррогатный человек из силикона. Впрочем, о женских желаниях Серхи не думает. Его взгляд на секс как минимум эгоцентричен.

Репортеры ухватились за тот факт, что с Серхи бок о бок работала Марица, его партнерша на протяжении 16 лет. Они давали совместные интервью о том, как их браку помогло пользование Самантой. «Мне нужен секс несколько раз в день, когда моей жене не хочется», – сообщил он на ютуб-канале Barcroft TV, пока Марица скромно держалась в правой половине кадра. «Я могу заниматься сексом три-четыре раза в день», – заявил он журналистам ВВС, которым Марица в отдельном интервью тихо сказала: «Это его успокаивает. У него больше желания, чем у меня. Если он спокоен, нам обоим в этот день легче».

Приводились цитаты Серхи о том, что ненасытное либидо мужчин нужно принимать как данность, что секс – это то, что мужчинам нужно, а женщинам часто приходится либо в нем отказывать, либо терпеть, и вот он изобрел машину, которая помогает мужчинам и женщинам решить проблему «нехватки синхронности» в половой жизни пар. Нигде не упоминалось о теории сознания Серхи и о том, что робот был научным проектом для понимания человеческого мозга с помощью моделирования смены эмоций. Все сюжеты рассказывали только об ученом – сексуальном маньяке и его многострадальной жене.

К тому моменту, когда с ним связалась я, Серхи уже разлюбил журналистов. Мы провели несколько долгих бесед по скайпу, но он сказал мне, что больше не хочет давать интервью и уж точно не хочет, чтобы кто-то общался с его женой после съемки ВВС. «И как я им разрешил разговаривать с моей женой наедине? – говорит он, не замечая, что от этого становится еще больше похож на пещерного человека. – К сожалению, сейчас я не хочу иметь дел со СМИ».

Кроме того, он все равно бросает проект секс-робота: «Я занимался этим не ради денег. Я хотел учиться, понять, что это за вещь, и создать ее», – говорит он. Он передал бизнес производителю, если будет спрос, то на него ответят, но сам он не хочет участвовать в дальнейшей разработке. Из-за всего пережитого в попытках вывести робота на рынок Серхи утратил веру в человечество: «В этой кукле и то больше человечности, чем в журналистах, с которыми я общался, – говорит он мне, указывая на что-то силиконовое в углу мастерской. – И вообще, для меня кукла – способ стать более человечным».

Но для онлайн-армии женоненавистников, столь позитивно реагирующих на каждый новый заголовок о пришествии секс-роботов, Саманта, Хармони, Ева и Рокси привлекательны как раз из-за отсутствия человечности; они вожделенны, потому что не умеют думать, чувствовать и решать за себя. Возможно, Серхи и начинал работу над роботом для того, чтобы лучше понять человеческий мозг, но в итоге оказался у начала конвейера, который потенциально может ослабить нашу эмпатию. У начала конца человеческих отношений.

Глава четвертая

На кону все наши отношения

Выставка «Роботы» в лондонском Музее науки – словно хит-парад робототехники, перекличка самых известных андроидов со всего мира. Вот Гарри, робот-партнер от Toyota, который покачивается и пританцовывает, играя залихватскую мелодию на трубе. Вот Honda P2, первый робот, который пошел как человек, – из-за круглого шлема-головы и кремового тела он выглядит так, будто надел скафандр, один из тех, что выставлены в космической галерее дальше по коридору. Вот Пеппер – милый маленький робот-компаньон с анимешными глазками, который стукается кулачками с восторженными посетителями, выстраивающимися к нему в очередь.

– То, что мы здесь видим, это кладбище современной индивидуальности, – хмурится доктор Кэтлин Ричардсон. – Воплощение идеи, что все мы просто машины.

Кэтлин пришла сюда не для того, чтобы стукаться кулачками с Пеппером. Она директор «Кампании против секс-роботов» (Campaign Against Sex Robots, CASR), начатой в 2015 году и зародившейся на конференции по этике в Университете Де Монфор в Лестере, где она занимает должность профессора этики и культуры роботов и ИИ. Я договорилась встретиться с ней на выставке, думая, что это колоритное место для того, чтобы послушать рассказ о ее кампании; и хотя присутствующие роботы явно не имеют отношения к сексу, Кэтлин не видит в них ничего забавного.

– Кампания кажется совершенно необходимой реакцией на, как мне представляется, очень мрачный период в развитии человечества, – говорит она мне, пока вокруг нас шипят и жужжат роботы. – Мы живем в мире, который пытается всех нас убедить, что мы не связаны друг с другом как люди, что на самом деле мы одиноки во Вселенной, что мы рождаемся в одиночестве и умираем в одиночестве и что мы можем использовать других людей как свою собственность. Эта выставка – дань современному индивидуализму, обществу, которое хочет взаимодействовать с предметами, будто это люди.

Эта кампания, согласно сайту, «группа активистов, авторов и ученых, разрабатывающих новые и остро необходимые феминистические и аболиционистские взгляды на роботов и ИИ». Они призывают правительства запретить в законодательном порядке появление секс-роботов, «пока еще не поздно».

«Мы верим, что развитие секс-роботов еще больше сексуально объективирует женщин и детей, – гласит их программное заявление. – Мы выражаем несогласие с доводами, предполагающими, будто секс-роботы помогут сократить сексуальную эксплуатацию и насилие против проституированных личностей, и указываем на все свидетельства того, что технология и проституция сосуществуют и подкрепляют друг друга, вызывая все больший спрос на человеческое тело».

На сайте выложена большая устрашающая черно-белая фотография Кэтлин на фоне стены с коллажем из кошмарных изображений Марии – канонического робота из «Метрополиса». Кэтлин – в черном, с черным каре с небрежной челкой, без макияжа, ее темные и суровые глаза вперились прямо в объектив. Самим своим нонконформизмом она подпадает под конформистский стереотип злобной феминистки, как ее себе представляет мужская часть интернета, и не собирается за это оправдываться.

– Идея секс-кукол основана на уже существующей в обществе мысли, что женщины – это собственность, что женщины – неполноценные люди, недолюди и к ним можно относиться как к форме собственности, – рассказывает она мне, пока позади нее уважительно кланяется Кодомороид – до жути реалистичный японский гиноид в образе ведущей новостей. – Создание робота, с которым теперь можно заняться сексом, – логическое следствие представления о современной индивидуальности как обособленной, разобщенной и отделенной от остальных. Секс – это опыт людей, а не тел как собственности, не отделенных разумов, не предметов. Это наш способ обрести человечность вместе с другим человеком.

Подход Кэтлин столь же феминистический, сколь и марксистский: она думает, что секс-роботы указывают на избыточность, присущую обществу потребления; они воплощают самое худшее в необузданном капитализме, потому что превращают отношения в товар.

– Люди, которые их делают, говорят, что это не просто инструмент для мастурбации; они доводят логическую идею об индивидуальности до крайности, они заявляют: «С этой куклой можно завести отношения. Она может стать вашей девушкой. Она может стать вашей женой. В будущем вы сможете жениться на этих куклах». Эта изолирующая сила последовательно воздействует на наши отношения.

В этом так просто не разберешься.

– Значит, секс-роботы угрожают человеческому взаимодействию? – спрашиваю я.

– Определенно, – кивает она. – Более того, сегодняшний технологический рост уже угрожает человеческим взаимодействиям, потому что он зиждется на идее индивидуальности. Задумайтесь: айфон, айпад. Везде I – «я».

Я задумываюсь – и не уверена, что все поняла, но Кэтлин уже не остановить.

– Власти предержащие не хотят, чтобы люди объединялись и создавали друг с другом отношения, они хотят превратить людей в обособленные, индивидуальные атомы, которые потребляют товары. Сегодня вышел доклад Oxfam, где говорится, что на данный момент половина богатства мира принадлежит восьми людям. Единственное, что есть у нас, не входящих в эту элиту, это мы сами. Если предпринять меры и отменить практики, которые держат нас в изоляции и отделенными друг от друга, у нас появится шанс изменить что-то в мире.

– И ответ – запретить роботов? – спрашиваю я. Кэтлин впервые запинается.

– Музеи – подходящее место для роботов. В нашей жизни определенно должна быть автоматизация, она может быть довольно полезной для нас как людей. Но проблема, опять же, происходит от концентрации власти в руках меньшинства.

На самом деле у CASR нет четкой позиции в отношении того, стоит ли объявлять секс-роботов вне закона. Сперва они требовали запрета, потом призывали к серьезному изучению этических последствий, а потом проводили кампании за «общественные слушания перед разработкой законодательства», не уточняя, каким должно быть это законодательство. Кампания Кэтлин больше критикует, чем мотивирует, и притом критика эта не самая упорядоченная и простая для понимания: она опирается на весьма своеобразные академические определения личности и секса – очень специфическое мировоззрение. Бесконечно далекое от Фарры, Мэтта или Дэйвкэта.

– Я встречалась с некоторыми из создателей этих роботов. Они говорят, что просто хотят принести счастье людям. Говорят, у их роботов есть терапевтический потенциал, что роботы создают иллюзию общения для людей, у которых иначе общения не будет, – говорю я.

– Это миф. И к тому же вообще-то ложь, – отвечает Кэтлин. – У каждого человека есть отношения. Мы не изолированы.

– Как насчет возможности получить того, кто будет ждать вас дома? С кем можно поговорить, когда иначе поговорить не с кем?

– Если в вашей жизни будут эти вещи, вы все равно останетесь в одиночестве. Люди и вещи не взаимозаменяемы.

– То есть люди остаются в одиночестве?

– Да. И тогда вещи начинают занимать место других людей, место обиды, страдания, отчаяния, одиночества, – продолжает она. – Я бы назвала это частью культуры изнасилования. Чем больше люди участвуют в деятельности, выходящей за рамки взаимного согласия, тем больше сами превращаются в вещи.

Возможно, Кэтлин говорит несколько бескомпромиссно и не всегда понятно, но в ее словах есть правда. Объективация – это поощрение не только взгляда на человеческие тела как на вещи (как когда пялишься на порнушные груди и невозможные талии в мастерской Abyss Creations), но и обращения с людьми как с вещами. Глобальная торговля человеческими телами для секс-работы – торговля людьми – это индустрия, процветающая благодаря тому, что женщин и детей считают просто грузом, который можно перевозить и использовать подобно наркотикам или оружию. Любой продукт, который поощряет идею, что люди и вещи взаимозаменяемы, также подпитывает и мышление, допускающее рабство.

– Это не прекратится, – говорит Кэтлин. – Этот поезд несется на всех парах, на такой скорости, которой по-настоящему никто не понимает.

Мы обходим всю выставку – мимо танцующего робота ASIMO, робота-актера RoboThespian и Зенона – мальчика-робота с экспрессивным лицом, отражающим любое выражение злости, счастья или удивления, которое он заметит у вас. Расставленные по залу таблички должны наводить на глубокие размышления. «Насколько этично, что робот притворяется человеком? – спрашивают они. – Смогли бы вы подружиться с роботом?»

– Ты бы смогла подружиться с роботом, Кэтлин? – спрашиваю я.

– С роботом невозможно подружиться, потому что наш опыт дружбы зависит от человеческих отношений. А они – неодушевленные вещи.

Отвечает она почти как робот.

Когда «Кампания против секс-роботов» только запустилась, ее широко освещали, но главным образом потому, что журналистам понравился скорее образ кампании, чем ее суть. Это был повод рассказать историю об опасном и идеальном рукотворном партнере, которая всегда нас так увлекала. Журналисты не горели желанием выяснять, действительно ли феминистически-аболиционистский подход к имущественным отношениям – подходящая оптика для взгляда на изобретение секс-роботов: им просто был нужен любой предлог, чтобы на них взглянуть. Иронично – учитывая, что кампания стала реакцией на некритическое освещение секс-кукол и секс-роботов, – что за контраргументами со стороны индустрии секс-технологий репортеры первым делом обратились к Дугласу Хайнсу, человеку, у которого, возможно, вообще нет робота. И неважно, главное, чтобы сюжет был интересным.

Но Кэтлин плевать на привлечение публики: она говорит что думает, даже если это многих отпугивает. Впервые я увидела ее на лекции в Британской академии в Лондоне, и зал был полон – в глубине люди даже стояли.

– Я подумываю об изменении названия кампании на «Кампания против роботов для изнасилования», потому что для них это самое подходящее название, – говорила она слушателям. – Как только секс перестает быть совместным занятием, он становится изнасилованием. – На этом она не остановилась. – В проституции женщин насилуют. Это оплаченное изнасилование. В порнографии исполнители – проститутки, потому что им платят за секс. Порнография симулирует для зрителя опыт изнасилования. Если вы смотрите порнографию, вы имитируете фантазию об изнасиловании.

Это уже был перебор для аудитории из феминисток-миллениалок, которые выросли в век вездесущего бесплатного порно и никогда не назовут себя сторонницами изнасилования. Кто-то открыто смеялся над ее новыми определениями.

– Мир секс-роботов подражает этой жестокой форме изнасилования, которая теперь стала мейнстримной и нормализовалась в нашей культуре. Это проблема для каждого из нас. На кону все наши отношения, – заклинала она аудиторию. Но поддержки многих она уже лишилась.

Пока Мэтт и Роберто возятся в своих мастерских, нужно задаваться фундаментальными вопросами о последствиях того, что они создают. Но, возможно, Кэтлин не тот человек, кто должен их задавать.

Я приехала на второй Международный конгресс «Любовь и секс с роботами», и 250-местный зал имени профессора Стюарта в Голдсмитском колледже забит под завязку. В центре сидят ученые-делегаты: мужчины и женщины двадцати-тридцати лет с внешностью гиков и авангардными прическами – суперкороткими челками, замысловатыми баками. Слева в аудитории, у выхода, пристроились репортеры, слетевшиеся со всего земного шара, чтобы с придыханием расписать новые события в мире секс-роботов. Большинство уйдут разочарованными: это цикл научных лекций о гуманоидной робототехнике, а не демонстрация последних новинок.

Пружинящей от возбуждения походкой доктор Кейт Девлин, ученая в области информатики, подходит к кафедре, чтобы произнести вступительную речь: в ее сфере не привыкли к такому интересу журналистов, шутит она. Второй Международный конгресс «Любовь и секс с роботами» должен был пройти в Малайзии, но полиция мусульманской страны запретила его всего за несколько дней до начала, потому что он пропагандирует «противоестественную культуру». Так конференция приобрела дурную славу. «Это не секс-фестиваль, – говорит журналистам Девлин. – Мы говорим о действительно важных вопросах».

Двухдневное мероприятие, организованное при участии Дэвида Леви и названное в честь его книги, – это во многом попытка академиков, которые видят в отношениях людей и роботов потенциальные преимущества, обратиться к критике, инициированной Кэтлин. Саму Кэтлин выступить не пригласили, но ее доводы словно тяжело зависли в воздухе, и многие из выступающих свое время на сцене посвящают именно ответам ей. Девлин заявляет, что вместо кампаний против секс-роботов нужно воспользоваться этой возможностью и исследовать новые виды общения и сексуальности. Эту тему она охватила всесторонне: она не только является одной из немногих ученых в области информатики со специализацией на секс-технологиях, но и писала статьи о собственных полиаморных отношениях и о том, как «немоногамия по общему согласию» обогатила ее жизнь[27].

Если нынешние представления о секс-роботах объективируют женщин, говорит Девлин, то нам нужно работать над тем, чтобы переформулировать их, а не пытаться подавить. «Можно пойти другим путем. Почему секс-робот обязательно должен выглядеть как человек?» – спрашивает она. Прогресс в умной и электронной ткани означает, что мы можем делать абстрактных, иммерсивных секс-роботов, которые будут окутывать и обволакивать человека, секс-роботов для обнимания из бархата или шелка, роботов с «разными гениталиями, щупальцами вместо рук», говорит она[28]: гуманоидная форма привлекает нас просто по привычке. Я пытаюсь представить, сможет ли когда-нибудь озабоченный плюшевый робот-мишка с тентаклями обрести популярность. Что-то не получается. Миллионы лет эволюции сексуального желания привели к тому, что нас возбуждает человеческое тело. Разве иначе мы бы не трахали ветки, кусты или гальку? Одной умной ткани не хватит, чтобы нас перепрошить.

Потом она говорит о Паро – пушистом белом тюлененке с ИИ из Японии, который пищит и хлопает длинными ресницами и заряжается, когда ему вставляют в рот вилку в виде детской игрушки. Паро применяется как терапевтический питомец для людей с деменцией по всему миру, от США и Германии до домов престарелых Национальной службы здравоохранения в Великобритании. «Паро не нужно кормить, он не гадит на ковер, никто не хочет заниматься с Паро сексом», – шутит Девлин. Роботы-компаньоны вроде Паро приносят большое утешение людям, которые иначе остались бы без всякого контакта, и секс-роботы могут зайти дальше в удовлетворении этой потребности, заявляет она. Есть что-то ужасно грустное в мысли о людях в домах престарелых, которым дают робота-питомца, когда им нужен человеческий контакт, но ее тезис строится на предположении, что роботы надежнее людей. «Запретить или прекратить это развитие – недальновидно, ведь терапевтический потенциал неоспорим, – говорит она. – Это необязательно выльется во что-то ужасное».

Девлин говорит, что есть и более животрепещущие проблемы в связи с секс-роботами – они могут с легкостью тебя предать, распространив твои данные. И умные секс-игрушки это уже делали: в марте 2017 года канадские производители вибратора We-Vibe выплатили 3,75 миллиона долларов компенсации при удовлетворении группового гражданского иска после того, как выяснилось, что производители собирали в реальном времени информацию о том, насколько часто 300 тысяч владельцев пользовались вибраторами и в каком режиме. Позже в том же году было установлено, что приложение для удаленного управления вибраторами гонконгского производителя секс-игрушек Lovense записывает звуки сессий мастурбации некоторых пользователей без их ведома и втайне сохраняет аудиофайлы. Как только на рынке окажется робот вроде Хармони, она узнает о своем владельце намного больше, чем простой вибратор. Что, если эта информация попадет не в те руки?

Среди проблем с умными секс-игрушками выявился потенциал для насильственных действий с помощью роботов. Как оказалось, американский вибратор Siime Eye со встроенной камерой, предназначенной для того, чтобы пользователи «записывали и делились» своими сессиями, можно с легкостью взломать, то есть могут быть украдены невероятно интимные видео и управление устройством могут перехватить посторонние. Девлин еще не упоминает, что в анальной пробке Hush от Lovense выявили уязвимости в безопасности, из-за которых ею может удаленно управлять любой человек в радиусе действия блютуса. Взломанные секс-роботы потенциально могут спровоцировать куда более кошмарные сценарии, чем взбесившаяся анальная пробка.

У меня голова кружится, когда я представляю, насколько прибыльна может быть продажа рекламщикам данных, собранных секс-роботами об их владельцах. В мыслях всплывают слова Мэтта: «Она постоянно старается узнать о вас больше, пока не узнает все, что делает вас вами, пока не будут заполнены все пробелы». Забудьте про Cambridge Analytica и Facebook – это будущее, где информацию, которую о вас узнал ваш партнер, можно продать тому, кто больше заплатит. И так создание, которое вы больше всех любите и которому доверяете, станет самым могущественным в истории инструментом маркетинга, начнет подбрасывать намеки и рекомендации, чтобы убедить вас что-то купить. Или за что-то проголосовать. Секс-роботы могут вас развлекать и удовлетворять, но могут и унижать, ранить и эксплуатировать. Возможно, все-таки не бывает идеального и верного компаньона – ни человека, ни робота.

На сцену выходит Леви, чтобы поблагодарить Девлин. «Я рад, что кому-то хватает смелости выступить против Кэтлин Ричардсон, – говорит он. – Неужели кому-то не нравится идея, что секс-робот сможет сохранять данные о своем опыте с любовником, чтобы стать лучше в сексе самому и чтобы лучше стал его партнер-человек? Секс-роботы могут применять обучение во благо». Как обычно, Леви настроен мыслить позитивно.

Секс-роботы кажутся идеальным чистым холстом, чтобы проецировать личные убеждения и причуды, даже если ты сам никогда не подумаешь заниматься с ними сексом. Если ты ученый в области информатики, мужчина и либертарианец, то они – дивный новый мир возможностей. Если ты полиаморный специалист по секс-технологиям, то они предлагают способ исследовать нетрадиционные виды сексуальности за пределами того, что Девлин называет «моногетеронормативным» мейнстримом[29]. Если ты марксистка-феминистка, они представляют собой коммерциализацию женщин. Текущая дискуссия о секс-роботах больше говорит о нас сегодняшних, о наших нынешних желаниях и страхах, чем о будущем секса.

В завершение дня Леви походя бросает фразу, которая меня цепляет. Неважно, на что направлена кампания Кэтлин, говорит он, ведь приход секс-роботов уже никому не остановить. «Не думаю, что у них на пути встанет этика или мораль, – продолжает он. – Я правда не считаю, что можно помешать миру изобрести то, что он хочет изобрести. Есть слишком много стран, слишком много государств-изгоев, слишком много коммерческих интересов».

И он, конечно, прав. Пока в Великобритании ученые завязываются этическим узлом, китайцы молча делают свою работу.

Два из самых живучих клише о Восточной Азии гласят, что, во-первых, там технологический прогресс не скован какими-либо этическими рамками, и во-вторых, что это родина самого странного в мире отношения к сексу. Предположение, что народ в Китае, Корее и Японии одновременно и одержим сексом, и беспол, – невнятный и несправедливый стереотип, особенно если учесть, что значительную часть рынка для самых странных секс-игрушек в прошлом занимали Северная Америка и Европа.

Но можно с уверенностью утверждать, что Восточная Азия – место, где производится большинство секс-кукол в мире и где разрабатываются самые пугающе реалистичные роботы-гуманоиды. Взять Софию от гонконгского Hanson Robotics – робота с 50 различными выражениями лица и первого робота-гуманоида, получившего настоящее гражданство (в Королевстве Саудовской Аравии, стране, которая не дает гражданство беженцам и, возможно, не самое лучшее место для любой женщины, хоть искусственной, хоть настоящей). Или Геминоид – известный и поразительный робот, которого создал в 2007 году японский инженер Хироси Исигуро, похожий на своего создателя, словно брат-близнец; по мере того как Исигуро стареет, он сохраняет ту же прическу и регулярно делает коррекционную пластику, чтобы и дальше выглядеть в точности как его андроид-двойник: старания одновременно и тщеславные, и тщетные.

Может, Мэтт и пытался убедить меня, что я зря потрачу время c секс-роботами из Восточной Азии, но он отлично знает, что там-то и происходит самый серьезный прогресс в технологиях роботов-гуманоидов. И здесь же находится его главный конкурент, наблюдающий за каждым его шагом из порта на полуострове, выдающемся в Желтое море.

Если Abyss Creations – это Apple от секс-кукол, то Doll Sweet – это Samsung. На базе в Даляне, одном из самых загруженных портов Китая, DS с 2010 года выпускает свою линейку секс-кукол DS Doll. Они продают около трех тысяч кукол в год, в основном в Японию, Европу и США; мисс Винтер – та единственная кукла в коллекции Дэйвкэта, с которой у него нет «романтических отношений», – это DS Doll. Как и «Реал-Доллы», «ДС Доллы» ультрареалистичны, сделаны вручную из специальной смеси силикона, способны принимать любую позу, изготавливаются под клиента; их лица делают с глиняных скульптур, а ноги и руки – с живых моделей. Но они дешевле и производятся быстрее «Реал-Доллов»: целую куклу можно купить за 3 000 долларов – и на ее изготовление уйдет всего неделя.

И «ДС Доллы» прекрасны. У них деликатные совершенные черты и нет оранжевого отлива автозагара или порнушных пропорций американских конкурентов. У некоторых кукол очень молодые лица (хотя всегда на взрослых телах), но «Флер» и «Серена» – явно зрелые модели, с гусиными лапками и темными кругами вокруг глаз (впрочем, у тел не бывает обвисших грудей или возрастного лишнего веса). В основном лица азиатские, но есть и европейские. «Мы создаем красавиц и мечты, – сообщает их англоязычный сайт. – Наша миссия – развивать открытость, инновации, идти к прогрессивной и более совершенной разработке». В этом духе открытости на сайте выложено ненамеренно уморительное видео, где человек в лабораторном халате и белых перчатках, чье лицо не показывают, пальпирует груди куклы, чтобы продемонстрировать их натуральную упругость, пока на заднем фоне звучит фортепианный кавер на «Dancing Queen» от Abba.

DS Robotics открылись в 2016 году, через несколько лет после того, как Мэтт начал работу над Хармони, но DS начали тратить деньги намного быстрее Abyss – два миллиона долларов в первые два года научных исследований. По сравнению с прототипом DS Хармони кажется доисторической. У робота DS более экспрессивное лицо: она может подмигивать, поднимать брови, кривиться и хохотать, и улыбка у нее теплая и искренняя, без намека на саркастическую усмешку Хармони с холодными глазами. Ее руки и торс движутся, и она эмоционально наклоняет голову, когда разговаривает – или когда поет по-китайски, как в одном из роликов, закрыв глаза и покачиваясь, словно погружаясь в музыку. DS сфокусировались на правильной аниматронике, а ИИ оставили на потом – он не лучше, чем сейчас можно найти у Сири или Алексы, то есть прототип невероятно реален на вид и на ощупь, но звучит неправдоподобно. Пока.

Потребовалось четыре месяца переписки по электронной почте, но я наконец назначаю видеозвонок со Стивеном Чжаном из Даляня. Он старший специалист по развитию DS Robotics и появляется в некоторых рекламных роликах, где дурачится с прототипом. В одном из них кукла вскрикивает и пугает его, отчего он разливает воду на белый халат; в другом он брызгает освежителем дыхания в рот и чмокает ее в щечку, отчего она закатывает глаза и изображает, что ее тошнит. Чжан пришел в робототехнику из киноиндустрии – спецэффектов, специального грима и 3D-анимации, – так что привык добиваться актерского мастерства от своих созданий.

Когда я наконец вижу Стивена, он серьезен, профессионален, с манерами, уверенностью и авторитетом человека, возглавляющего команду с многомиллионным бюджетом. Белого халата нет; на нем синяя рубашка, застегнутая до воротника, и очки в тонкой черепаховой оправе. Лаборатория вокруг него светлая и оживленная: в робототехническом отделе трудятся 30 человек, и многие из них работают вместе за огромным сосновым столом, у стены со стойками с электроникой.

– У робота будет очень большой рынок, и мы хотим на этот рынок попасть, – говорит он на почти идеальном английском, хотя и с сильным акцентом. – Очень большой, думаю, и не только в Китае. В будущем многим людям понадобятся роботы для работы и помощи.

– Вы имеете в виду роботов-прислугу? – спрашиваю я.

– Да, в правительстве, в офисах, ресторанах и кинотеатрах. Везде, где вы видите людей вроде официантов, обслуживающего персонала, вы найдете роботов.

– Тогда зачем фокусироваться на роботах, с которыми можно заниматься сексом?

– Секс – только малая часть функций, – говорит он с мягкой улыбкой, напомнившей мне о раздражении Мэтта из-за того, что я сосредоточилась на сексе, тогда как он создал робота, который может куда больше. – Возможно, кто-то захочет красивого, эротичного робота женского типа с функцией секса, но не это главное.

Главная проблема перед DS Robotics – «зловещая долина», из-за которой секс-роботы не кажутся сексуальными, говорит Стивен.

– Мы находимся на рынке продуктов для взрослых много лет. Мы знаем, что, когда люди хотят силиконовую куклу, у них в голове есть какой-то красивый образ. Когда секс-кукла сидит на кресле или лежит на кровати, этот образ сохраняется. Но когда секс-кукла начинает что-то делать, это полностью разрушает образ – на данный момент секс-роботы недостаточно убедительны, чтобы владелец в них поверил, зато они имеют потенциал разбить воображаемый мир, который владельцы строят с помощью своих кукол. На этом этапе технология не может заменить настоящих людей.

– Но однажды технология станет лучше, верно?

– Да. Мы надеемся, что этот день скоро придет, – снова отвечает он с мягкой улыбкой.

Он проводит для меня по скайпу экскурсию по лаборатории. Мужчины со стрижками под горшок сутулятся над жидкокристаллическими экранами. Два прототипа, которых я узнаю по видео, стоят в дальнем конце комнаты, у окна. Утонченный элегантный робот с длинными взъерошенными волосами, одетый в расшитый цветами пастельно-голубой чонсам[30], скромно кивает и говорит «ни хао»[31].

– Мы надеемся, однажды она сможет войти в дверь какого-нибудь магазина, – говорит Стивен.

У другого робота раскрыт затылок, в котором видны электросхемы. Кожа у нее только на лице, шее и плечах; все остальное – темный и сложный скелет с полным набором ребер. Стивен берет руку робота с бледной кожей и приносит на свой стол, чтобы показать мне, как она двигается. Поразительно, какую грациозность приобрели в этой лаборатории сталь и силикон.

– Насколько мы близки к роботу с полноценным телом? – спрашиваю я.

– Прямо сейчас двигаются руки, верхняя часть тела и лицо. Думаю, наверное, в следующем году.

– В следующем году он сможет пойти?

Он решительно кивает.

– Мы пытаемся это сделать. – Он шагает пальцами по столу. – Мы надеемся, в будущем люди не смогут отличить настоящего человека от робота, так что отношения между людьми и роботами станут лучше.

– В чем они станут лучше?

– Во многом. Дайте подумать, как сказать это по-английски. Прямо сейчас мы можем покупать с eBay или откуда угодно роботов, которые помогают людям убираться по дому. Еще есть роботы, которые умеют готовить. Мы уже можем купить их очень дешево. Но они не похожи на людей. Когда у людей есть выбор, они хотят, чтобы им помогали убираться и готовить красивые девушки или очаровательные мужчины, а не передвижные мусорки.

– То есть вы считаете, что в будущем у нас появятся роботы-слуги, которые все будут делать за нас? Они могут готовить, убирать, а если мы захотим завести с ними отношения, то и это будет возможно?

– Да, – с энтузиазмом кивает Стивен. – Именно. В будущем.

– Вы пользуетесь тем, что уже узнали в DS о создании суперреалистичных кукол, на вид и на ощупь похожих на людей, и добавляете технологию ИИ, чтобы у людей дома был робот-слуга, к которому можно относиться как к человеку, а если хочется заняться с ним сексом, то и это можно?

– Да, верно.

Мне приходится переспросить два раза, потому что внезапно мне все становится ясно: те, кто создают секс-роботов, создают рабов. Не людей-рабов, конечно, но рабов, которые однажды будут почти неотличимы от людей. Если у производителей получится, для нас будет нормой жизнь вместе с существами, к которым необязательно проявлять сочувствие, ведь они будут существовать только для реализации всех наших желаний и выполнения всех тех человеческих действий, которыми большинство людей заниматься не захотят.

Прямо как мне и пытались все это время сказать Мэтт, Роберто, Серхи и Стивен: дело и вправду совсем не в сексе.

Секс-роботов из нашего коллективного воображения – идеальных искусственных компаньонов без человеческих недостатков – не существует. Но они появятся, и раньше, чем многие из нас думают. Через десять-двадцать лет технологии будут достаточно развитыми и доступными, чтобы отношения с роботами стали обыденными, а не маргинальными.

Создатели секс-роботов и ученые с колумнистами, обсуждающие их, принадлежат к поколению, которому вряд ли удастся завести с ними отношения. Стивен говорит, что в Европе и Северной Америке большинство из заплативших 300-долларовый депозит за голову робота DS – «молодые люди». Англичанин Пол Ламб, руководитель Cloud Climax – ритейлера с правом на дистрибуцию DS Doll в Европе, – говорит, что клиенты с интересом к куклам и роботам – это участники новой сексуальной революции, в которой можно почти все. «Мы так сильно изменились за прошедшие десять лет. Мы так открыты в отношении сексуальности и сексуальных предпочтений», – говорит он мне.

У Пола склады в Нидерландах и на северо-западе Англии, он работает с производителями со всей Азии. Он постоянно в разъездах. Когда я смогла поймать его по телефону в воскресенье днем, он извиняется за то, что его так трудно застать: «Сейчас для нас интересное время. Бизнес на стероидах». Он говорит, как участник передачи «Ученик»[32], сыпет сленгом и сравнениями с машинами. И поговорить он любит; вопросы задавать почти не приходится.

– Удовлетворение личных желаний проявляется в разных формах, – говорит он. – Для меня эти куклы – Bugatti Veyron[33] от игрушек для взрослых. Они требуют больших вложений – не только финансовых, но и эмоциональных. Не у всех есть место для куклы в сто шестьдесят восемь сантиметров и тридцать восемь килограмм.

Но, рассказывая, какую сенсацию вызвали видео с головами роботов в инстаграме, он говорит нечто неожиданное.

– Мы не любители социальных сетей, уж поверьте, – признается он. – Они точно меняют психологию людей. Мы же не знаем, не оказывают ли они разрушительного влияния на общение и размножение – если ты не можешь завести отношения, потому что умеешь разговаривать только со своим телефоном, тогда как ты, блин, создашь семью? Все настолько серьезно, правда.

– Вы не думаете, что и у роботов есть такой потенциал? – спрашиваю я. – Что можно настолько привыкнуть к жизни с роботом, что больше не захочется выходить из дома и встречаться с человеком из плоти и крови?

Впервые он замолкает.

– Знаете, это глубокий вопрос. Сложный вопрос. – Оказывается, это еще и тот вопрос, на который он не хочет отвечать. – Я от многих наших клиентов знаю, что большинство из них состоят в отношениях. Не сказал бы, что у нас есть одиночки или те, кто считают себя оторванными от общества.

По крайней мере пока.

– Дженни, я человек старой школы, – продолжает он. – Мне 46. Я вспоминаю дни, когда еще даже не было такой штуки, как мобильный телефон. Я ездил по всей стране, гонял на рейвы, и мы полагались на сарафанное радио и флаеры, чтобы увидеть следующего диджея в следующем клубе. Мы переживали лето любви, осязаемые и понятные события, которые закаляют характер. Мы заходили в бар или клуб, и ставили весь мир на паузу, и точно знали, к чему идем. Теперь у многих эту возможность отобрали. Из-за мира технологий бытовое общение стало более ограниченным.

Но, хотя я слышу горечь утраты в голосе, когда Пол рассказывает об этих переменах, сам он видит коммерческую возможность.

– Сейчас молодые люди посвящают больше времени карьере, рабочие дни у них длиннее, так что досуг дорогого стоит. Мы осознаём, что появляется все больше технологий для отношений на расстоянии. Можно завести отношения в социальной сети и пользоваться доступными гаджетами для интимных отношений на расстоянии. Вот это мы очень хотели использовать. Мы хотели быть на передовой технологий. Это следующее поколение образа жизни и благополучия.

Пол прав: с самого рубежа тысячелетий в изобилии появлялись разные виды выражения сексуальности и половой идентичности, калейдоскоп разных возможностей вдобавок к гетеросексуальным, принимаемых и одобряемых как никогда. И это хорошо, и наверняка благодарить за это надо технологии: социальные сети сблизили людей, дали им численное преимущество и безопасную платформу для высказываний, какой не могло быть раньше.

Но та же цифровая революция лишила нас умения взаимодействовать лицом к лицу, способности находить общее друг с другом в реальном мире – сексуально освободила, но социально подкосила. Стало нормой зафрендиться с кем-нибудь на фейсбуке и фолловить в твиттере, но прятаться в телефон и игнорировать, если случится встретить этого человека в вагоне метро. Технологии нас изолировали, но, похоже, наше решение проблемы одиночества – еще больше технологий. Это на первый взгляд привлекательно, но бессмысленно. Прямо как с берушами в моем номере в Лас-Вегасе – мы решаем проблему дополнительными сложностями вместо того, чтобы обратиться к ее причине.

Столько аргументов против секс-роботов фокусируется на их влиянии на женщин – но приход секс-роботов затронет нас всех. Дело не только в объективации женщин – хотя роботы действительно их объективируют. Дело не только в том, что мужчинам будет дана возможность воплотить фантазии об изнасилованиях и женоненавистнической жестокости – хотя небольшое число точно захочет купить себе секс-робота именно по этой причине. Дело в том, как изменится человечество, когда мы сможем заводить отношения с роботами. Это столь же гуманистическая проблема, сколь и феминистическая.

Когда можно будет получить партнера, существующего исключительно для того, чтобы ублажать владельца, постоянно доступного партнера, не имеющего родственников, менструальных циклов, своих привычек в ванной, эмоционального багажа и независимых амбиций; когда можно будет заводить идеальные сексуальные отношения без нужды в компромиссе, где значение имеет удовольствие только одной половинки, – тогда людям определенно станет сложнее поддерживать взаимоотношения с другими людьми. Когда эмпатия перестанет быть обязательной для социального взаимодействия, она превратится в навык, над которым надо работать. Мы потеряем смысл жизни. Мы станем менее человечны.

Часть вторая

Будущее еды

Чистое мясо – чистая совесть

Глава пятая

Му-свенцим

Запах я чувствую за десять минут до того, как вижу его источник. Я ехала по трассе 5[34] три часа, и все это время вдоль дороги тянулся монотонный безлюдный пейзаж из выжженной травы и потрескавшейся земли, но резкий запах аммиака и серы – мочи и дерьма – выдернул меня из транса, как удар в нос. Когда «Ранчо Харриса» наконец показывается в поле зрения, я уже буквально чувствую запах глазами, хоть окна машины и закрыты.

Сто тысяч коров толкаются в серой пыли из запекшегося на калифорнийском солнце утоптанного навоза многих поколений скота. Под желтым маревом до самого горизонта стоят одни коровы – черные, бурые и пегие, бок о бок, ухо к уху, с вываленными языками и изгвазданными копытами. Это не прогулка: единственная их цель – поглощать зерно и как можно быстрее отъедаться, чтобы стать частью квоты в 200 миллионов фунтов говядины, которые «Ранчо Харриса» производит каждый год. Коровы, слишком тесно толпящиеся вдоль бесконечных стальных лоханей, уже не живые существа, они – изделия на промышленном конвейере.

Это адское зрелище за окном моей машины – самое большое скотоводческое ранчо на Западном побережье, но в одних только США есть еще 30 подобных хозяйств, даже масштабнее. «Ранчо Харриса» не идет ни в какое сравнение с необъятными загонами Техаса, Небраски и Канзаса или огромными молочными фермами Китая и Саудовской Аравии. Конкретно это окно в мир сельского хозяйства примечательно только своей прозрачностью: оно стоит вплотную к шоссе, на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, здесь не спрячешься. «Ранчо Харриса» прославилось среди американских журналистов, защитников окружающей среды и борцов за права животных (последние уничтожили 14 местных тракторов во время поджога в 2012 году). Они предпочитают называть его «Му-свенцим» (Cowshwitz).

Я сворачиваю с трассы к «Гостинице и ресторану ранчо Харриса» – высококлассной придорожной стоянке для отдыха и «храму говядины», принадлежащему тем же хозяевам. Я заселяюсь в номер, заставленный большими диванами, обитыми коричневой кожей. Брошюра в кожаном переплете сообщает, что я могу заказать сырую говядину с собой – ее доставят прямиком к двери из мясного отдела отеля. Здесь есть внутренний дворик с лазурным бассейном и джакузи, вдоль которых расставлены шезлонги. Никто не сидит снаружи и даже не выходит на балконы – в воздухе тяжелой пеленой висит назойливый приторный запах коровьего навоза. Во всех трех здешних ресторанах любой прием пищи включает говядину. Можно начать день с рибая с кофейной корочкой, хэша[35] с солониной, «Утреннего ранчо-бургера» или копченого говяжьего бекона. Есть и варианты без мяса, но гостей призывают «сделать салат помясистей, добавив любимый стейк».

Я не веган. Я люблю говядину не меньше любого другого мясоеда – а то и больше. Для меня мясо – всему голова, а стейк – царь еды, я заказываю его на день рождения, а мой муж приготовил стейк на ужин в день нашей помолвки. Я обожаю вкус мяса, обожаю чувствовать его во рту и в желудке. И я ем его, даже зная, что мясная индустрия отвратительна, жестока и ее невозможно защитить или оправдать. Как и подавляющее большинство из тех 95 % жителей Земли, что едят мясо, я только рада отвернуться от процесса производства – закрыть глаза, открывая рот.

Может, веганство и вегетарианство сейчас действительно более популярны и общеприняты, чем в любой другой момент истории, но те из нас, кто едят мясо, потребляют его больше, чем когда-либо. Взять, к примеру, курицу: в самых обеспеченных странах мира потребление птицы на душу населения увеличилось в полтора раза в период с 1997 по 2017 год. Чем выше уровень жизни в густонаселенных странах, тем они плотояднее: в Китае в 2017 году съели почти вдвое больше говядины в расчете на одного человека, чем 20 лет назад, в Индии потребление мяса домашней птицы в период между 1997 и 2017 годами выросло больше чем в три раза[36]. В одних только США съедают 11,8 миллиарда килограммов говядины в год[37] – стопка гамбургеров из этого мяса могла бы дотянуться до Луны и обратно два с лишним раза[38]. Да, мясо и молочные продукты – хорошие источники белка, кальция и железа, но мы живем во времена, когда у человечества появилось достаточно возможностей и знаний, чтобы получать все необходимые питательные вещества из растений и пищевых добавок с витамином B12. Каждый год для нашего пропитания убивают 70 миллиардов животных[39] – и не потому, что мясо полезно, а потому, что нам оно кажется вкусным.

Мало что может быть хуже для здоровья людей, животных и планеты, для нашей земли, воды, воздуха и атмосферы, для мира вокруг и внутри нас, чем поедание мяса. Доказательства весомы и неоспоримы – и уж простите, друзья-хищники, но сейчас я разложу по полочкам основные проблемы производства мяса.

Во-первых, изменение климата. Мировое промышленное животноводство производит больше парниковых газов, чем все виды транспорта на планете вместе взятые[40]. В 2016 году три крупнейшие в мире мясные компании произвели больше парниковых газов, чем вся Франция[41]. Выбросы идут от производства корма для животных, превращения лесов и лугов в пастбища и пахотные земли, а также метана от пищеварения скота (да, коровьего пердежа). И мы здесь говорим о самом худшем виде выбросов: метан является куда более опасным фактором климатических изменений, чем углекислый газ. На каждые 100 граммов говядины приходится 105 килограммов парниковых газов[42], не считая выбросов во время транспортировки животных на бойню, или при перевозке их корма, или углекислого газа, который они выдыхают. Если все это сложить, как уже сделали некоторые экологи, можно сделать вывод, что сельское хозяйство несет ответственность более чем за 50 % глобальных выбросов парниковых газов[43].

Во-вторых, устойчивые к лекарствам супербактерии. Национальная служба здравоохранения Великобритании уговаривает граждан принимать меньше антибиотиков, потому что чем больше они воздействуют на бактерии, тем больше шансов, что те мутируют в супербактерии и адаптируются к защите от лекарств. Горло болит так сильно, словно это средневековая чума? Лучше заешьте парацетамолом и потерпите, говорят нам. А толку-то, когда 52 % всех антибиотиков используется в Китае[44], а 70 % из тех, что используются в США[45], сейчас уходят на животных, которые даже не болеют. Им регулярно дают антибиотики, чтобы ускорить набор веса и предотвратить болезни: без профилактических доз животные – которые теснятся в собственных экскрементах поверх экскрементов предыдущих поколений, проживших короткие жизни в том же самом маленьком пространстве, – болели и умирали бы быстрее, чем мы их едим.

Без эффективной антимикробной защиты от инфекции даже такие повсеместные процедуры, как замена тазобедренного сустава, лечение диабета, химиотерапия, трансплантация органов или кесарево сечение, станут невероятно опасными. Пневмонию и туберкулез уже сейчас стало труднее лечить, а последняя надежда при лечении гонореи (цефалоспориновый антибиотик третьего поколения) больше не помогает как минимум в десяти странах, включая Великобританию, Францию, Австралию, Австрию, Японию и Канаду[46]. Если ничего не изменится, к 2050 году резистентность к антибиотикам, по прогнозам, будет убивать десять миллионов человек в год[47].

В-третьих, мясной рацион – безумно неэффективный способ запасаться калориями. Вместо того чтобы получать энергию от растений, мы получаем ее от животных, а они получают ее от растений. А кроме мяса, которое мы едим, у животных есть кости, кровь, перья и мех, они гуляют, спариваются и жуют или клюют и хлопают крыльями. Огромное количество потребленной ими энергии так до нас и не доходит. Требуется 34 калории, чтобы произвести всего одну калорию говядины, и 11 – для одной калории свинины. Самое эффективное мясо – куриное, но даже здесь на производство одной калории тратится восемь[48].

В-четвертых, вода. Объявления над раковинами в «Гостинице и ресторане ранчо Харриса» гласят «Во время сильной засухи, пожалуйста, ограничьте расход воды вместе с нами», но администрация знает: мало что влияет на расход воды так сильно, как выращивание скота. Чтобы получить один килограмм говядины, требуется 43 000 литров воды: на производство корма, питьевую и техническую воду[49]. Этого хватило бы на непрерывный душ в течение 48 часов[50]. Если пересчитать на количество производимого белка, можно увидеть абсурдную неэффективность мясного животноводства всех видов: требуется 112 литров воды, чтобы получить грамм белка в говядине, 57 литров – для грамма белка в свинине и 34 литра – для грамма белка в курятине, но только 19 литров – для грамма белка в зернобобовых[51]. Сотни людей погибли в недавних пожарах из-за засухи, уже ставшей обычной частью жизни в Калифорнии, но в загоне ранчо Харриса воды предостаточно.

А ведь есть еще и загрязнение воды: в случаях, когда виновниками вспышек эпидемий кишечной палочки и норовируса[52] становятся салат и овощи, почти всегда это происходит из-за того, что навоз сельскохозяйственных животных попадает в оросительные каналы. Эвтрофикация – явление, при котором навоз и удобрения просачиваются в ближайшие источники воды, вызывают рост плесени и душат всю водную жизнь, – обнаружена на 65 % атлантического побережья Европы и 78 % побережья континентальных США[53]. Поедая мясо, мы убиваем рыбу.

В-пятых, для производства мясных и молочных продуктов используются гигантские участки земли[54]. Почти 80 % сельскохозяйственных угодий планеты отведены под пастбища скота или выращивание корма для него – а ведь можно было посадить растения для нашего потребления[55]. По некоторым оценкам, почти 80 % вырубки леса происходит из-за агрокультурной экспансии[56]. Вместо того чтобы служить жизненно необходимыми поглотителями углекислого газа от животноводства, огромные территории Амазонки выжжены дотла с целью освободить еще больше места для выпаса скота и выращивания кормовой сои. Исследователи из Оксфордского университета посчитали, что если мы прекратим употреблять в пищу мясные и молочные продукты, то снизим общую площадь сельхозугодий больше чем на 75 % – это эквивалентно площади США, Китая, Европейского союза и Австралии вместе взятых – и все равно сможем прокормить планету[57]. На этой земле можно выращивать деревья, создавать солнечные фермы, строить дома или играть в лазертаг: все будет лучше, чем промышленное сельское хозяйство.

В-шестых, потребление мяса вызывает рак, инсульты, сердечные заболевания, ожирение, диабет, вариантную форму болезни Крейцфельда – Якоба – человеческую форму коровьего бешенства. А еще в мясе могут содержаться бактерии сальмонеллы, листерии и кишечной палочки. Животноводство несет ответственность за вспышки птичьего и свиного гриппа, убившие тысячи человек. Поедание животных убивает и нас.

Вот вам шесть вполне железобетонных причин, почему поеданию мяса нет оправданий, не говоря уже о здоровье животных, о том, что подавляющему большинству из них достается короткая и ужасная жизнь, и даже тем немногим, кому повезло с нормальным обращением, все равно приходится умирать, чтобы удовлетворять наш мясной аппетит. Но вы все это и так уже знаете. Мы можем игнорировать, что на самом деле представляет собой мясо, раз оно продается в приятной обеззараженной и обезживотненной упаковке, но сложно поспорить с фактом, что есть мясо – нецелесообразно.

Но мясо – это еще и фундаментальная часть человеческой культуры. Перестать есть мясо – значит изменить определение человеческого рациона и потерять статус самопровозглашенного царя зверей. Одно из фундаментальных оснований человеческой жизни стало угрожать самому нашему существованию: к 2050 году население Земли достигнет 9,7 миллиарда человек, а спрос на мясо вырастет на 70 %, согласно прогнозам Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН. Как бы ни хотелось большей части мирового населения, так не может продолжаться, иначе единственное известное нам обитаемое место во Вселенной станет необитаемым.

Однако Калифорния – родина не только рибая с кофейной корочкой на ранчо Харриса, но и самого революционного решения мясной проблемы. Еще в трех часах езды к северу по все той же трассе 5 находится Кремниевая долина, и новая волна местных предпринимателей заявляет, что мы сможем продолжать есть мясо без всяких последствий, потому что они научились производить его, не выращивая скот. Это не Quorn[58] или псевдомясо, не какой-нибудь хитро переделанный растительный белок, выступающий в качестве заменителя мяса: не Beyond Burger на основе гороха и кокосового масла или Impossible Burger[59], «сочащийся» псевдокровью. Это настоящее мясо, выращенное вне тел животных: рожденное в пробирке, выращенное в резервуаре и полученное в лаборатории. Стартапы из Кремниевой долины обещают нам плоть без крови и траты земельных ресурсов, мясо, от которого не несет дерьмом, мясо с чистой совестью. Они и называют его «чистым мясом». И меня пригласили в Калифорнию, чтобы я стала одним из первых дегустаторов.

Выращенное в лаборатории мясо – не самая новая идея (хоть и не такая древняя, как миф о Пигмалионе). В эссе «Пятьдесят лет спустя» («50 Years Hence»), впервые опубликованном в журнале Strand в 1931 году, Уинстон Черчилль размышлял о направлении, в котором научный прогресс ведет человечество, и заключил, что к 1981 году «мы освободимся от абсурдной потребности выращивать целую курицу, чтобы съесть грудку или крылышко, и будем выращивать эти части по отдельности в пригодном субстрате» (в Кремниевой долине этот текст обрел такой культовый статус, что один из инвестиционных венчурных фондов, работающих с пищевыми технологиями, был назван Fifty Years).

Жизнь в бестелесной плоти поддерживали в лабораториях задолго до того, как об этом задумался Черчилль. 17 января 1912 года лауреат Нобелевской премии, французский биолог Алексис Каррель извлек живой эмбрион из куриного яйца и вырезал кусочек плоти из бьющегося сердца, после чего смог сохранять мускульную ткань сердца в особой питательной ванне жизнеспособной более 20 лет. В поисках способа производства свежего мяса для затяжных миссий по исследованию космоса НАСА спонсировали эксперимент биоинженера Морриса Бенджаминсона, который в 2001 году успешно вырастил полоски мяса золотой рыбки в своей лаборатории. Бенджаминсон и его коллеги даже приготовили выращенное мясо, но есть все-таки не стали (хотя и принюхались, и, судя по всему, пахло вкусно). Большой импульс разработка лабораторного мяса получила в 2004 году, когда голландское правительство дало грант в два миллиона евро группе университетов в Нидерландах на исследования выращивания мяса in vitro[60]. Но деньги кончились через пять лет, и проект стал казаться воздушным замком.

Первый искусственно выращенный гамбургер в мире был продегустирован в час дня 5 августа 2013 года во время резонансной пресс-конференции в Лондоне, на глазах у приглашенной аудитории из 200 журналистов и ученых. Бургер, созданный голландским профессором Марком Постом, физиологом из Университета Маастрихта, стоил 250 000 евро (около 215 000 фунтов или 325 000 долларов) и был спонсирован Сергеем Брином – сооснователем Google и одним из самых богатых людей в мире. Бургер был скорее доказательством концепции, чем началом бизнеса, и позиционировался как «первый узнаваемо мясной продукт, созданный при помощи техник культивирования».

В тот же день он попал на первые полосы изданий по всему миру. Я увидела его в новостях, и с тех пор видео засело у меня в памяти. Профессор Пост презентует бургер, театрально снимая серебряную крышку и представляя вниманию зрителей шайбочку из тонких розовых загогулин плоти в чашке Петри – 20 000 мышечных волокон, выращенных в его лаборатории (плюс яичный порошок, панировка, шафран и капелька сока красной свеклы для правильного цвета, объясняет он). Повар в безупречной белой двубортной форме жарит его, регулярно поливая маслом из сковороды, после чего бургер наконец дегустируют кулинарный критик Джон Шонвальд и исследователь пищевых трендов Ханни Рутцлер – и выносят вердикт, что мясо «безвкусное» и «сухое», но со «знакомой текстурой». Не совсем то, но все-таки триумф.

Для научного проекта презентация была непомерно корпоративной, и сопровождал ее лощеный промофильм. «Иногда появляются технологии, способные изменить наш взгляд на мир, – говорит Брин под гулкие гитарные аккорды, умудряясь выглядеть одновременно футуристичным и устаревшим в своих гугл-очках. – Мне интересны инновации, в которых технология, кажется, находится на грани возможного и в случае успеха сможет действительно преобразить мир».

Затем мы видим Ричарда Рэнгэма, профессора биологической антропологии в Гарвардском университете. «Мы вид, рожденный любить мясо, – говорит он. – Оно нам невероятно помогло. Как только мы начали готовить мясо, мы получили доступ к огромным запасам энергии. Эта энергия подарила нам большие мозги и позволила стать людьми – физически, анатомически». То есть любить мясо – нормально, это в человеческой природе, и оно сделало нас людьми. «Охотники и собиратели по всему миру начинают тосковать, если несколько дней подряд охотники возвращаются с пустыми руками. Лагерь затихает. Танцы прекращаются. И тут кто-то ловит добычу! – восклицает профессор, сжимая кулаки от радости. – Они приносят мясо в лагерь или в наши дни – кому-нибудь на барбекю. Все ликуют».

Во второй половине видео Пост объясняет, как, собственно, выращивалась говядина. Послушать его, так это пустяки: «Мы взяли несколько клеток у коровы – стволовых клеток мышечной ткани, которые могут стать только мышцами, – поясняет он. – Нам почти не приходится ничего делать, чтобы клетки делали то, что нужно. Несколько клеток, взятых у этой коровы, могут превратиться в десять тонн мяса». Раз плюнуть.

В реальности все немного сложнее. Во время биопсии у взрослого животного берут стволовые клетки; они называются «начальные клетки», потому что могут расти, делиться и становиться жиром и мышцами (если вы порежетесь, ранка затянется благодаря таким клеткам). Чтобы запустить процесс, нужно совсем небольшое количество начальных клеток – хватит биопсии размером с зернышко кунжута, – и брать их можно у животного под анестезией, если угодно. Начальные клетки помещаются в лоток, погружаются в субстрат из питательных веществ и факторов роста[61], после чего отправляются в биореактор для ускорения размножения. Из одной клетки получается две, из двух – четыре, из четырех – восемь и так далее, пока их количество не достигнет триллионов. Их организовывают в гелевой матрице, где они принимают форму мышечных волокон, которые потом укладывают слоями. Требуется около десяти недель, чтобы вырастить достаточно клеток для бургера, но, поскольку рост экспоненциален, нужно всего двенадцать недель, чтобы произвести достаточно мяса для 100 000 бургеров (по словам Марка Поста, из одной коровы можно сделать две тысячи бургеров, а прожить перед убоем она должна как минимум 18 месяцев). У мяса для котлет, крокетов и сосисок нет особой структуры, и производить его сравнительно просто; а вот для сирлойн-стейка потребуется серьезная работа, чтобы жир, хрящи и мышцы обладали правильной текстурой и располагались в нужной последовательности. Точно так же, как развитие ИИ подстегивается рынком секс-роботов, технологии культивирования ткани будут развиваться быстрее благодаря возможности выращивать куски мяса.

В отличие от животного мяса чистое можно проконтролировать вплоть до последней клетки. Теоретически возможности бесконечны: мясо с дополнительными жирными кислотами омега-3 для противодействия болезням сердца, вызванным употреблением животных жиров; мясо без риска подцепить кишечную палочку или сальмонеллу, ведь выращивать кишечник животного не нужно и животное не обделается от страха, когда его убьют (что происходит даже на самых дружелюбных фермах). Новые текстуры, вкусы и формы мяса, которые невозможно получить от животного. Фуа-гра без принудительного откорма. Кошерный бекон без свинины.

Но ничего из этого пока нет на рынке, хотя стартапы по всему миру сбиваются с ног в гонке за первое место. Они берут себе пасторальные, благонравные названия вроде «Миссионерские амбары», «Современный луг», «Мемфисское мясо»[62] и Fork & Goode[63]. Самыми широкими шагами идут калифорнийские предприниматели – благодаря инвестициям, которые может предложить только венчурный капитал Кремниевой долины. Мясная промышленность в одних только США стоит больше триллиона долларов[64]. Тот, кто выбьет себе здесь местечко – даже если завладеет всего одним процентом рынка, – гарантированно заработает миллиарды.

Все это я знаю потому, что за две недели до поездки в Калифорнию, дождливым лондонским днем встретилась за чашкой кофе с мужчиной по имени Брюс – он не ученый и не предприниматель, но больше любого другого человека на планете способствует появлению новой чистой мясной индустрии. Два часа напролет Брюс сидел, придвинувшись ко мне и облокотившись на стол, и рассказывал – убедительно, напористо, неотрывно, засыпая меня цифрами, именами и фактами, которые очень просил записать, – о том, как он узрел и вкусил спасение планеты и взял на себя миссию принести его как можно большему числу людей.

Брюс Фридрих – исполнительный директор Good Food Institute, американского «ускорителя аналитических центров», продвигающего секторы чистого и растительного мяса на рынке. Мы встретились в Мейфэре, в кафе с кричащим одноцветным напольным кафелем и слишком дорогим флэт-уайтом, потому что Брюс только что был на встрече, буквально за углом, с британским миллиардером в сфере прямых инвестиций, одним из самых значительных спонсоров GFI. Брюс – энергичный и подтянутый мужчина в мятно-зеленой рубашке, с пронзительными синими глазами, которые так и ищут зрительного контакта. Мы встретились через неделю после того, как Межправительственная группа экспертов по изменению климата (МГЭИК) выпустила новое предупреждение о том, что животноводство является главным фактором выбросов парниковых газов, и британскую прессу переполняли статьи с призывами перестать есть так много мяса. Я думала, что Брюс обрадуется заголовкам. Я ошибалась.

– Вспомните об этом через полтора года, – сказал он. – В 2015 году Чатем-Хаус[65] заявил, что если потребление мяса не снизится, то страны не смогут удержать изменение климата в пределах двух градусов к 2050 году. Об этом тоже писали, но никто не обратил внимания. Когда глава МГЭИК, Раджендра Пачаури, получил в 2007 году Нобелевскую премию мира вместе с Элом Гором, он только и твердил: «Мясо-мясо-мясо-мясо-мясо-мясо», – и британские СМИ подробно это освещали, а теперь, через сколько-то лет, люди такие: «О боже, впервые об этом слышим».

– Почему? – спросила я. – Потому что люди не хотят об этом слышать?

– Потому что для людей это означает – бобы и рис. Люди не хотят есть бобы и рис. То, что это случилось на прошлой неделе, не значит, что мы не будем говорить ровно о том же самом через два-три года.

– Значит, существуют циклы избирательной амнезии?

Брюс улыбнулся.

– У людей свои дела, – сказал он великодушно. – Весь тезис GFI строится на том, что мы десятилетиями рассказываем людям о вреде промышленного сельского хозяйства, но просвещение не помогает; от 98 до 99 % людей не собираются значительно менять рацион из-за угроз окружающей среде, глобальному здравоохранению или защите животных. Определение безумия – это делать одно и то же раз за разом и ожидать другого результата. Так что надо дать людям то, чего они хотят, но производить по-другому. Давайте изменим еду. Создадим мясо напрямую из клеток, без недостатков, антибиотиков и жестокости промышленного производства мяса. Дайте людям то, что они хотят, но без вреда.

Все это звучало очень по-американски, в духе свободного рынка. Я вспомнила другого лауреата Нобелевской премии, Ричарда Талера, получившего награду в 2017 году за теорию в области поведенческой экономики – о том, как влиять на человеческое поведение, «подталкивая» людей к «правильному» выбору.

Но Брюс отмахивается от этой идеи.

– Это даже элементарней, чем теория подталкивания. Это теория о том, что машина приходит на смену лошади с телегой. Если людям нравятся вкус, текстура и аромат мяса – довольно фундаментальные вещи, – если мы можем им это дать, но в лучшем виде, они перейдут на новое. Если продукт лучше и дешевле, люди выберут его.

Когда GFI учредили в 2015 году, институт состоял из Брюса и еще одного сотрудника. Через три года он стал главой организации с 70 сотрудниками – в Индии, Бразилии, Израиле, Китае, Европе и США. Когда GFI запускался, существовал всего один стартап чистого мяса, Memphis Meats; три года спустя их уже было минимум 25. В основном благодаря тому, насколько проще предпринимателям стало создавать компании – то есть благодаря Брюсу и его команде. У GFI есть научно-технический отдел для публикации авторитетных докладов об исследованиях чистого мяса, отдел инноваций для помощи стартапам, отдел корпоративных связей для привлечения больших пищевых компаний и отдел политики, который лоббирует идею чистого мяса, чтобы правительства «выкатили для него законодательный красный ковер» и оно получало разрешения и продавалось сперва наравне, а затем и вовсе вместо животного мяса. Как и самый первый выращенный в лаборатории гамбургер, GFI спонсируется технологическими предпринимателями. Самые большие доноры – сооснователь Facebook Дастин Московиц и его жена.

Брюс выступает в бизнес-школах и на магистерских курсах в области естественных наук, чтобы нести слово о чистом мясе следующему поколению предпринимателей и исследователей. GFI опубликовал для скачивания бесплатное 98-страничное руководство – «Шведский стол информации о планировании, запуске и развитии бизнеса здорового питания», как гласит обложка. Это что-то вроде пошаговой инструкции для чайников о том, как выращивать и продавать мясо из клеток, в которой есть все – от советов по поиску юриста и спонсоров до SEO-оптимизации, логотипа и дизайна упаковки – и которой может следовать практически любой.

– Ваше руководство для стартапов – это нечто, – сказала я. – Очень исчерпывающее.

– О, спасибо. Мы хотим, чтобы этим занимались все. Мы были бы рады, если бы группы защитников окружающей среды использовали культивацию мяса в качестве ключевого аспекта своих программ.

– Но в руководстве об окружающей среде нет почти ни слова. Там все очень гладко, очень в стиле Кремниевой долины. Больше похоже, будто вы говорите, что это фантастическая возможность для бизнеса.

– А, да. Люди инвестируют, потому что хотят заработать много денег, они видят глобальную триллионную мясную индустрию и возможность производить мясо дешевле. – О том же Брюс рассказывает в университетах. – Мы хотим, чтобы будущие титаны индустрии видели в чистом мясе область применения для своих выдающихся талантов. Мы хотим сказать тканевым инженерам[66], биохимикам и всем остальным: «Эй, работая в этой сфере, вы можете поучаствовать в спасении мира и при этом очень хорошо обеспечить семью. Вы сможете одновременно заработать и самореализоваться, занимаясь тем, что спасет мир от глобальной катастрофы».

Есть такой старый анекдот: как узнать, что человек – веган? Он сам тебе скажет. Но в мире чистого мяса это правило не работает. За всю нашу беседу Брюс только раз произнес слово на букву В, и то когда его упомянула я. Он умолчал о своих предыдущих должностях – руководителя веганских кампаний и затем вице-президента PETA; он говорил открыто, когда я спросила, но без меня бы ни слова не сказал. Всеми стартапами чистого мяса в Кремниевой долине управляют веганы, и спонсируют их тоже по большей части веганы. Существование самого GFI зависит от веганских денег: Московицы веганы, как и британский миллиардер, с которым Брюс встречался в Мейфэре. Но Брюс не выдает и этого. Он охотно сыпал фактами и информацией, но это была одна из немногих вещей, о которых мне пришлось спрашивать. Чистое мясо начало казаться замаскированным веганским движением, понимающим, что у слова на В сейчас есть высоконравственный подтекст, токсичный для мясоедов. Но будущее, ради которого трудятся Брюс и предприниматели в области чистого мяса, – это мир, где мясная индустрия принадлежит веганам и управляется ими. Чистое мясо – это веганское мясо.

Когда пытаешься отвадить людей от животного рациона так, чтобы никто не заметил, язык имеет огромное значение. Когда Марк Пост впервые снял крышку с блюда со своим бургером в 2013 году, никто толком не знал, как назвать его творение. Культивированное мясо? Лабораторное мясо? Мясо в пробирке? Именно в GFI провели серьезное исследование рынка и предложили отрасли стандартную терминологию: «Мы придумали “чистое мясо”. Мы обнаружили, что потребителям оно нравится на 20–25 % больше, чем “культивированное мясо”. Думаю, люди слышат “культивированное” и представляют себе чашки Петри». GFI советовал стартапам менять названия, чтобы не отпугивать клиентов, – например, израильский стартап, сейчас называющийся Aleph, был Meat the Future[67]. «Людям не нужен футуризм в еде», – объявил Брюс.

GFI хочет, чтобы потребители фокусировались на конечном продукте, а не на процессе его производства. Мясная индустрия поступает так же: в конце концов, говядина не называется коровой, а свинина свиньей[68]. Брюс сказал, что чистое мясо ассоциируется с чистой энергией и быстро доносит мысль, что это по определению мясо без антибиотиков и патогенов. Но если мы все согласимся называть его чистым, то мясо животных становится нечистым, грязным. Если пользоваться этим термином, как задумал Брюс, мы молча примем политическую позицию веганов.

– Люди узнают, что это мясо выросло не само по себе, – сказала я. – Это же наверняка их оттолкнет?

– Думаю, что у нас не будет никаких проблем с признанием потребителей. Прямо сейчас люди едят мясо вопреки тому, как оно производится, а не благодаря. Покажи им бойню и спроси: «Хотите это есть?» Нет. Думаю, как только начнется производство на фабриках со стримами в интернете, все поддержат чистое мясо.

– С производства будут вестись стримы?

– О да. Обязательно. Прозрачность критически важна. Полностью прозрачный процесс успокоит органы надзора, да и работа журналистов – быть пессимистами и играть роль адвоката дьявола, так что освещение в СМИ будет хорошим, если компании прозрачны, и сомнительным, если нет. К тому же люди, которые этим занимаются, делают это по хорошим причинам. И прозрачность тут сама собой разумеется.

Еще они этим занимаются, конечно, ради денег.

– Если вы захватите даже крошечную часть глобального мясного рынка, в перспективе это принесет много денег, – сказала я.

– Но мы захватим весь рынок, – ответил он моментально.

Деньги на самом деле последнее, что беспокоит Брюса. Я поняла это через полтора часа распивания дорогого кофе, когда спросила, почему он вообще стал веганом. Это случилось в 1987 году, объяснил он, когда он был студентом, работал волонтером в бесплатной столовой и организовывал голодовки в помощь Oxfam International[69] (а не напивался и ел кебабы, в отличие от большинства моих однокурсников). Затем он прочитал «Диету для маленькой планеты» Франсес Мур Лаппе[70] – революционную книгу 1971 года, которая утверждает, что мировой голод вызван неэффективностью мясного производства.

– Я подумал; твою мать! Я же практически посвятил свою жизнь борьбе с бедностью во всем мире, а сам ем мясо, молочные продукты и яйца – ем то, что тратит намного больше калорий, чем то, что я мог бы есть. Они не особо полезны и ведут к глобальному голоду.

– Значит, вы стали веганом из-за прав человека?

– Сперва я стал веганом поэтому. Потом я шесть лет проработал в ночлежке для бездомных в центре Вашингтона и прочитал «Христианство и права животных» Эндрю Линзи[71]. Он англиканский священник. – Брюс снова пронзил меня решительным взглядом голубых глаз. – Все это основано на моей вере. Все это и есть моя вера. Важность освещения проблем неимущих – это мое откровение из главы 25 Евангелия от Матфея: для спасения нужно связать свою жизнь с бедными и пытаться облегчить их страдания. А довод Линзи состоит в том, что происходящее с животными на промышленных фермах – это насмешка над Богом. Бог создал животных, чтобы они дышали свежим воздухом, плодились и славили Бога, а на фермах им отказывают во всем, для чего они должны существовать и что должны делать по задумке Бога, и причиняют боль из-за такого пустяка, как вкусовые предпочтения. Нам говорят, что земля дана нам взаймы – мы плюем на это; что наши тела даны нам взаймы – мы умираем от болезней, вызванных перееданием. С точки зрения веры это неправильно во всех возможных смыслах.

Когда Брюс наконец замолкает, чтобы перевести дух, у него на лице появляется безмятежная и уверенная улыбка. Две темы, о которых он помалкивал во время нашей беседы, – вера и веганство – это его внутренний двигатель и центр его вселенной. Получив возможность свободно поговорить о них, он сменяет режим и внезапно становится проповедником с миссией – религиозной миссией, миссией по защите прав животных и человека, миссией по спасению планеты, словно он какой-то христианско-веганский супергерой.

– Для вас это призвание? – спросила наконец я.

– Определенно, – отвечает он решительно, – это религиозное призвание.

И есть что-то такое в его беспардонной горячности, его искреннем и яром убеждении, из-за чего я чувствую себя очень циничной, маленькой, хищной и очень английской.

Мне интересно, достаточно ли чистое мясо веганское, чтобы его есть и оставаться веганом.

– Вы же его пробовали, – сказала я. – Вы все еще считаете себя веганом?

– Да. Я думаю, тот факт, что человек трижды отклонился от веганской диеты и поел мяса, еще не значит, что он не веган. Но я не думаю, что можно ежедневно есть чистое мясо и оставаться веганом, потому что чистое мясо – это все равно мясо, а веган не ест животных продуктов, так что, как только чистое мясо станет общедоступно, я перестану быть веганом, потому что перейду на чистое мясо.

– И как оно вам, после 30 лет без мяса? Странно, наверное.

– Я уже попробовал курицу и утку. Первым делом я подумал: твою мать, а ведь вкусно.

«Правда?» – подумала я. Судя по всему, что я слышала от знакомых веганов и вегетарианцев, если несколько десятков лет не ешь плоть и внезапно снова ее пробуешь, нечаянно или нет, то вкус и текстура кажутся отвратительными, а потом начинаются ужасные проблемы с пищеварением.

– Так вам понравилось? – уточнила я.

– О да! У меня же нет претензий ко вкусу, запаху или текстуре мяса, только к внешним издержкам производства. Но да, мне очень понравилось.

Так в этом, наверное, и дело. Если нас всех убивает наш аппетит к мясу, значит, решать надо проблему с желанием, а не со способами изготовления мяса?

– Разве чистое мясо не будет поддерживать любовь к мясу у людей, которые однажды могли бы перейти на растительную диету, если только придумать, как убедить их другими аргументами? – спросила я.

У Брюса, как всегда, уже были ответы.

– Три момента, – деловито говорит он. – Первый: это «если» – самое большое в мире. Мы уже пробовали, и ничего не вышло.

– Но разве сейчас веганов не больше, чем когда-либо за всю историю?

– Когда я впервые начал профессионально выступать за веганство в 1996 году, я думал, мы на грани глобального веганства. Стояла такая шумиха. С нами была Алисия Сильверстоун, с нами был Алек Болдуин, с нами была Памела Андерсон – настоящие звезды в 1996 году. И за все время с тех пор цифры особо не изменились.

Не это я читала о росте веганства в Великобритании, где количество веганов, по идее, выросло в четыре раза между 2014 и 2019 годами. Но мировую статистику найти невозможно, а его владение фактами и данными по теме явно обходит мое.

Его уже было не остановить.

– Второй – просто колоссальный вопрос: «Ну и что?» Какая разница? Если можно производить мясо из растений и напрямую из клеток, то как можно возражать против пропаганды любви к мясу?

– Не появится ли какой-нибудь черный рынок настоящего мяса из животных?

– Он займет крошечную долю от того, что есть сейчас, и у животных будет такая жизнь, какую не жалко прожить. Если 100 % животных, выращиваемых на убой, станут хорошо жить до смерти – а ровно так в этом сценарии и произойдет, – то их число будет меньше одного процента от количества скота, находящегося сейчас на бойнях, и обращаться со всеми ними станут хорошо.

Не успеваю я спросить, откуда он это может знать, как он уже переходит к следующему пункту, самому важному и похожему на настоящую причину всех его трудов.

– И наконец третий – это наверняка пройдет. Мир, в котором растительное и чистое мясо займет 98–99 % рынка, – это мир, где подавляющее большинство не участвует в эксплуатации животных на ежедневной основе. Важная причина, почему права животных не приживаются, в том, что тогда 98–99 % людей участвовали бы в уголовно наказуемой жестокости каждый божий день… – с каждым словом он тычет в стол указательным пальцем, – …если бы у этих животных была правовая защита. А если люди не участвуют в жестокости на ежедневной основе, то путь к миру, где с животными хорошо обращаются, а их права и интересы находятся под защитой, чертовски прост.

Так вот как наконец победит революция за права животных: не ужасающими съемками подопытных животных скрытой камерой в лабораториях, не поджогами магазинов, где продают меховые шубы. Нам, мясоедам, дадут что-то взамен мяса, что заставит нас переосмыслить свое мнимое право жить за счет животных. Перейти на позицию Брюса – значит признать, что движение за права животных проиграло и что к изменениям, в которых нас не убедили аргументы веганов, приведут технологии.

У Брюса был плотный график: дальше он встречался с KFC, чтобы обсудить будущее без курятины. Я извинилась, что отняла у него так много времени.

– На самом деле в мире нет тем, о которых я бы говорил с бо́льшим удовольствием, – сказал он.

– Я заметила, – ответила я.

Когда я договорилась с ним о встрече тем дождливым днем в Лондоне, я не ожидала, что под конец сама настолько увлекусь чистым мясом. Но уверенность Брюса заразительна. Мне не пришлось аккуратно формулировать вопросы, не получилось придраться, не удалось зацепиться за проблему, для которой у чистого мяса уже не нашлось бы решения. В его обществе это казалось вопросом «когда», а не «если». Под конец я почувствовала, будто только что провела два часа с настоящим творцом истории.

Через две недели, выехав из отеля в Му-свенциме, я отправляюсь на север по трассе 5, в Сан-Франциско, и все еще чувствую оптимизм Брюса. В зеркале заднего вида мелькает и пропадает загон ранчо Харриса, а через десять минут развеивается и вонь.

Глава шестая

Веганы-мясоеды

В Мишен-Дистрикте Сан-Франциско на ветру хлопают навесы. Палаточные городки растут вдоль рабицы, как мох, мрачные и незаметные. На Фолсом-стрит спит бездомный, распластавшись ничком на тротуаре. В нескольких шагах от его носа – золотая дверь, так гладко отполированная, что переливается под полуденным солнцем. В центре двери красуется тонкая стеклянная табличка со словом JUST. Это штаб-квартира продовольственного стартапа стоимостью 1,1 миллиарда долларов[72], который только что объявил, что со дня на день станет первой компанией, торгующей чистым мясом. Слово JUST здесь значит «руководствующийся разумом, справедливостью и честностью», согласно подзаголовку на этикетках. Нет ничего разумного, справедливого или честного в том, как миллиарды из венчурных капиталов вливаются в город рядом с таким красноречивым отчаянием, но те, кто здесь работают, как будто ничего не замечают.

Меня впускают по звонку в золотую дверь, ведут по серой лестнице в обширный опенспейс с бетонным полом. Вжух – кто-то облетает ряд столов на скейтборде. В динамиках где-то высоко над стальными балками и змеящимися трубами играет легкий джаз. Здесь работают около ста человек, а вокруг них скачут два золотых ретривера, виляя хвостами и вывалив языки. Рядом с низким столиком сидят двое детей и что-то раскрашивают. На одной из белых стен бок о бок висят две огромные черно-белые фотографии в рамочках. Слева – Билл Гейтс, чем-то набивающий рот, рядом с исполнительным директором JUST Джошем Тетриком, в нижнем правом углу фотографии гигантскими красными буквами написано слово «ПРЫГАЙ». Справа – Тони Блэр, тоже набивающий чем-то рот на глазах у Джоша Тетрика. Это фото сопровождает слово «ДЕРЗАЙ».

Я приехала попробовать чистое мясо, которое готовятся запустить в JUST, и встретиться с самим Джошем. Но сперва меня ждет экскурсия по JUST. «Когда-то здание было шоколадной фабрикой, а потом какое-то время здесь находился Disney Pixar, – рассказывает мне менеджер по коммуникациям Алекс Даллаго, отчего у меня создается впечатление, что в этом месте уже давно варились сладкие мечты. Возможно, Джош – этакий Вилли Вонка, который может сделать фантастическую еду реальностью. Впрочем, Алекс мне не говорит, что я сегодня попробую, – это сюрприз. Придется подождать и увидеть самой.

JUST хотя бы готовы пустить меня за порог. Несмотря на все обещания Брюса о полной прозрачности и производстве в прямом эфире, оказывается, что индустрия чистого мяса не так уж открыта постороннему взгляду, по крайней мере пока. Memphis Meats – первый и самый большой стартап чистого мяса – заявляет, что производит говядину с 2016-го, а курицу и утку с 2017-го. На ежегодной конференции GFI в 2018-м исполнительный директор компании Ума Валети сказала, что любой, кто хочет попробовать их мясо, может свободно заглянуть к ним в головной офис. Но его еще не пробовал ни один журналист, а все картинки с нежно подрумяненными тефтелями в гнездышке из фетучини сняты и распространены самими Memphis Meats. Я не сомневаюсь, что они успешно культивируют мясо – ведь мясные гиганты Tyson и Cargill, как и Билл Гейтс с Ричардом Брэнсоном, сделали значительные вложения в компанию, – но, несмотря на приглашение Умы, со мной они не захотели поделиться своим творением. Их пресс-секретарь без конца называл мне разные причины, почему сейчас неподходящий момент: Умы нет в городе, все мясо для дегустации уже зарезервировано для потенциальных инвесторов, в помещениях идет ремонт и неизвестно, когда будет закончена работа – может, через полгода, может, позже.

У JUST тоже были проблемы с прозрачностью. Когда Джош учредил компанию в 2011 году, она называлась Hampton Creek; ее флагманским продуктом был растительный майонез без яиц под названием JUST Mayo, он стал коммерческим хитом, обойдя все остальные майонезы в сети магазинов Whole Foods – как веганские, так и обычные. У Hampton Creek было уникальное торговое предложение: они объехали весь мир в поисках растений, способных дать белки для безупречного воспроизводства свойств яйца, и выбрали идеальные образцы с помощью лабораторных исследований и компьютерного анализа. Заявляя, что они смогли раскрыть молекулярные секреты растений и хакнуть яйца так, что теперь необязательно брать их у кур, Hampton Creek позиционировали себя как технологическую компанию, а не производителя веганского питания, чем и привлекли ряд венчурных инвесторов, которые иначе бы никогда не вложились в бобовые котлеты. Но в 2015 году несколько бывших сотрудников рассказали журналистам Business Insider, что «компания вела исследования халтурно или вообще их игнорировала» и «приукрашивала истину, чтобы привлечь инвесторов»[73]. А в 2016 году в расследовании Bloomberg было высказано предположение, что к сенсационным данным об объеме продаж майонеза JUST стоит относиться скептически: обнаружились свидетельства, что работникам и подрядчикам Hampton Creek велели закупать майонез в сети Whole Foods в огромных количествах, чтобы сильно раздуть показатели[74].

В 2017 году Hampton Creek переименовались в JUST, в честь своего лидера (а может, и нет) продаж, и Джош решил, что им стоит развиваться в сторону чистого мяса, совершенно иной и еще более высокотехнологичной области как науки, так и бизнеса. На их сайте появилось новое видео с объяснением процесса. Я как раз посмотрела его перед приездом.

«Нам пришла в голову идея взять одно перышко лучшей курицы, что мы сможем найти», – говорит узнаваемый голос Джоша с отчетливым южным акцентом, пока в кадре возникает одинокая курица с пушистыми белыми перьями, купающаяся в золотых солнечных лучах на просторном пастбище. Поверх птицы появляется подпись: «Иэн, цыпленок». В кадр наклоняется человек в сандалиях. Он подбирает с травы одно из перьев Иэна и поднимает на свет, крутит в пальцах с таким изумлением, словно только что открыл бозон Хиггса, и помещает в прозрачную баночку для образцов. Затем идет эпизод с роботами в лаборатории и формулами, написанными вручную на прозрачной доске, какие видишь только в научно-фантастических фильмах и детективных драмах про следователей. Наука. В конце ролика мы видим что-то вроде барбекю на открытом воздухе с фритюрницей, где повар театральным жестом в замедленной съемке посыпает морской солью поднос со свежепожаренными мясными наггетсами из Иэна. Рядом за столом сидят семь человек, они улыбаются – рты набиты Иэном, – в то время как сам он вышагивает у них под ногами.

«Это было просто феноменальное ощущение – сидеть и есть курицу, пока курица, которую ты ешь, бегает перед тобой, – говорит закадровый голос Джоша, хотя его самого нет среди семи человек за столом. – Мы поняли, как на самом деле устроена жизнь, и теперь нам не нужно убивать, чтобы готовить еду».

Мне все это кажется непреднамеренно смешным, но сюда меня привела пылкая искренность Брюса, так что я решила отложить цинизм и отнестись к ним серьезно. Если хоть доля обещанного окажется правдой, то человеческая культура, наши отношения с животными, планетой и пищей скоро изменятся навсегда. И я могу испытать это на себе одной из первых.

Но сперва мне придется узнать о растениях. Алекс знакомит меня с Уди Лазими – главным специалистом JUST по глобальному поиску растений, который и начинает мою экскурсию. В его неряшливой бороде и выразительных голубых глазах есть что-то до боли знакомое, и только через несколько минут разговора я осознаю, что Уди – тот парень в сандалиях, который поднимал перышко в ролике с курицей. Но работа Уди не имеет никакого отношения к курам.

– Моя задача – искать растения по всему миру для исследований, – объясняет он, пока ведет нас с Алекс на первый этаж и открывает дверь Библиотеки растений – огромной прохладной комнаты, заставленной от пола до потолка металлическими стеллажами со здоровенными пластмассовыми ваннами. Посреди помещения стоит стол, накрытый черной тканью, на котором кто-то уже расставил семь маленьких белых горшочков с разными семенами – ради нас.

– В этой коллекции более двух тысяч разновидностей растений, – гордо говорит Уди. – На экскурсии вы узнаете о нашей программе «Дискавери». Мы начнем отсюда, из Библиотеки растений. Здесь проходит наш первый этап, разведка и добыча, сюда мы доставляем тысячи разных образцов растительного сырья и отправляем их на «Конвейер Дискавери» для изучения характеристик.

Я явно не первый человек, которому Уди рассказывает об этом процессе.

Он говорит, что побывал больше чем в 65 странах в поисках «высокобелковых семян» («это и Амазонка, и Юго-Восточная Азия, Восточная и Западная Африка, подножия Анд…»), и, хотя сперва в голове возникает образ Уди в пробковом шлеме цвета хаки, прорубающегося через джунгли с мачете, оказывается, что семена он находит на рынках. Среди образцов на столе можно увидеть и орехи майя, собранные коренными народами в гватемальских лесах, и семена фрукта, произрастающего только в колумбийской части Амазонки, но есть тут и овес, и льняная мука, и толченые семена конопли – последние, уверена, можно найти в двух шагах отсюда, прямо на Фолсом-стрит.

– Сперва мы толчем семена, чтобы затем пропустить порошок через роботов, которых вы увидите дальше, на переработке, – рассказывает он. Переработка – на втором этаже, где мне протягивает защитные очки Чинг-Яо Ян, заместитель директора JUST по автоматизации.

– Просто для вашей безопасности, – объясняет он. – Когда мы войдем на «Платформу Дискавери», машины будут проводить эксперименты.

«Платформа Дискавери» заполнена целыми шеренгами устройств. Есть нечто под названием «Микролаб Стар», сплошь усеянное синими огоньками и утыканное жужжащими пипетками. Блоки дозирования в стеклянных пирамидах, где стоят ряды ампул с логотипом JUST. Две впечатляющие белые механические руки в стеклянных ящиках напоминают экспонаты, которые я видела с Кэтлин в Музее науки, только эти не двигаются.

– Мы зовем их Рэнди и Хайди, – улыбается Чинг-Яо. – Они показывают нам нюансы белковых изолятов с точки зрения их функциональности, с точки зрения гелеобразования и эмульгирования.

Я с трудом понимаю, что означает весь этот жаргон: здесь анализируют температуру плавления белков семян, их вязкость и прочие свойства, а затем данные рассылают разработчикам и поварам, которые изготавливают майонез JUST, тесто для печенья, салатную заправку и так далее. В команде «Дискавери» состоит десяток ученых и инженеров, но за работой я вижу только одну женщину – и она делает что-то вручную при помощи одной пипетки. Им правда нужны все эти технологии?

– Часто вы пользуетесь этими машинами?

– Большинство работает 24/7, – отвечает он.

– То есть вот это сейчас работает? – спрашиваю я, указывая на ближайшее гигантское приспособление, которое кажется дорогим и мудреным, но стоит неподвижно и тихо, как и почти всё в этом помещении.

– Прямо сейчас – нет. Все только что ушли на совещание, так что образца нет, но обычно образцы есть всегда. Прямо сейчас прибор в режиме ожидания.

Алекс ведет меня обратно вниз, где в коридоре нас ждет Витор Санто, главный исследователь «Клеточно-генетической платформы», как это называют в JUST. Витор – тканевый инженер; он пять лет проработал в области онкологии и год назад переехал из Португалии в Сан-Франциско на работу в JUST. Он протягивает длинную худую руку, пожимает мою и тут же приступает к своей части тура. Об этой стороне JUST я и правда хочу узнать, но, как и Уди с Чинг-Яо, Витор подготовил для меня речь и хочет отчеканить все реплики независимо от моих вопросов или того, что я и так уже знаю.

– Все начинается с небольшого забора клеток животного, вроде биопсии. Материал отправляется в лабораторию, и клетки культивируются с помощью питательных веществ – в жидком субстрате, где содержится все, что им обычно нужно, – приступает он к речи.

– Вы можете поподробнее мне об этом рассказать? – спрашиваю я. – Как вы берете биопсию? Что у вас за субстрат?

– Я могу сказать, что мы работаем с разными видами животных. Дальше всего мы продвинулись с курицей, но еще мы работаем другими птицами, с говядиной и свининой. Что касается субстрата, то тут мы следуем стандартным фармацевтическим или медицинским исследованиям, которые обычно используют много рецептов, так сказать. Но мы вносим модификации в составы субстратов, чтобы они стали более, э-э, доступными.

Витор осторожно подбирает слова, потому что субстрат, в котором выращиваются клетки, – очень важный элемент. В фармацевтических и медицинских исследованиях предпочитают применять эмбриональную бычью сыворотку (FBS), которую, как намекает название, получают из эмбрионов телят. Сыворотка – это кровь без клеток, тромбоцитов или факторов свертывания[75], но с питательными веществами, гормонами и факторами роста, благодаря которым могут размножаться клетки. FBS извлекают, втыкая шприц в бьющееся сердце живого эмбриона теленка, только что вырезанного из утробы матери на бойне. Кровь из сердца откачивают в течение пяти минут, после чего эмбрион умирает, и затем извлекают сыворотку. Трудно представить себе менее веганскую субстанцию, чем FBS.

Но сыворотка действительно полезна для роста клеток. Сыворотка, полученная из эмбрионов телят, обогащена факторами роста, и FBS – универсальный субстрат, то есть в него можно закинуть практически любую клетку, и она будет процветать и размножаться. Существуют и другие субстраты, но они, как правило, подходят для одного-двух конкретных типов клеток, тогда как в FBS можно выращивать все, что захочешь. Она уже давно стала важной частью медицинских исследований: с помощью сыворотки разрабатывают вакцины, ее применяют для изучения рака и ВИЧ, и в этом же бульоне Марк Пост вырастил свой знаменитый гамбургер. А еще это главная причина, почему у него такая абсурдная цена: FBS стоит от 300 до 700 евро за литр, а для производства одного-единственного бургера нужно 50 литров[76].

– Если бы мы пользовались традиционными формулами, мы бы никогда не смогли выпустить доступный продукт, – продолжает Витор. – Наша стратегия в JUST – тестировать с помощью нашей «Платформы Дискавери» различные растительные белки и смотреть, какие провоцируют клеточный рост. Мы собираемся подпитывать изолированные животные клетки растительным белком. Если задуматься, как раз это и происходит в природе: животные питаются растениями.

Это, конечно, сильное упрощение, субстрат все же больше, чем просто еда, но если у JUST получится достичь цели, то это будет отличный продающий момент. Они не только первыми выпустят чистое мясо на рынок, но и сделают его максимально веганским.

– Вы уже нашли рабочий субстрат на растительной основе? – спрашиваю я.

– Что ж… Я бы сказал, что мы в процессе, все еще изучаем множество растений, – отвечает он. – У нас есть формулы, которые довольно неплохо работают, но я бы не сказал, что это финальный рецепт. Однако я могу сказать, что у нас есть субстрат без животной сыворотки.

Даже если JUST удастся выращивать мясо в промышленных масштабах без животной сыворотки, им все равно понадобятся животные для начальных клеток. Интересно, насколько реалистична бизнес-модель, основанная на перышках Иэна?

– Какие клетки вы используете? – спрашиваю я.

– Их можно взять из мышцы, из крови – на самом деле все зависит от животного. Не могу вдаваться в подробности. Это наша интеллектуальная собственность.

– А их можно взять из перьев?

– Да, – отвечает он, слегка пожимая плечами.

– Конечно. Это же есть в вашем видео.

Витор протягивает мне новые очки, и мы входим в очередную лабораторию. В дальнем углу висят три металлические вытяжки над лотками – маленькими пластмассовыми матрицами с емкостями ярко-красной жидкости, в которой находятся мясные клетки, – и в них из пипетки что-то капает женщина. Витор объясняет, что она меняет субстрат. Его нужно постоянно обновлять, потому что клетки поглощают питательные вещества и оставляют отходы, которые, если их не удалить, препятствуют росту. Он рассказывает это походя, как будто весь процесс – просто садоводство в лабораторных халатах.

Все в этой комнате должно обманывать клетки, чтобы они думали, будто растут внутри животного, и репродуцировались. Регулярно обновляемый субстрат обеспечивает питательные вещества и удаление отходов, действуя как кровь, которую качает сердце. Четыре серых инкубатора поддерживают клетки при 37 °C – температуре тела. Есть даже мешалка – подвижная платформа, качающая жидкую суспензию клеток, чтобы воссоздать ощущения внутри движущегося тела. Взбалтывающиеся конические пробирки с субстратом и мясным соком как будто вышли прямиком из научной фантастики, но Витор спешит развеять эту идею.

– На самом деле это очень распространенная техника. Она часто используется для бактериальной ферментации. Почти как при производстве пива – тут то же самое, – говорит он твердо.

Самые многообещающие клетки затем относят из этой лаборатории наверх для репродукции в биореакторах в большем масштабе и, наконец, шлют поварам JUST для разработки продукта.

– От одного цыпленка вроде Иэна мы можем получить достаточно клеток на весь процесс. Мы создаем клеточный банк, тысячи маленьких ампул, и каждый раз, когда запускаем новый вид продукции, просто берем ампулу и начинаем с нее, – гордо улыбается Витор. Мысль, что тысячи животных, толпящихся в вони и грязи загона на «Ранчо Харриса», можно заменить стеллажами со стерильными ампулами, поражает.

Менеджер по коммуникациям Алекс постоянно присутствует при нашем разговоре и кивает, глядя в телефон. Ей не терпится подняться обратно, чтобы показать мне биопроцесс и производственную лабораторию. Лично мне уже просто хочется попробовать мясо. Было бы неплохо, если бы мне хотя бы сказали, что я буду есть.

– Как далеко мы находимся от выращивания кусков мяса? – спрашиваю я.

– При желании мы можем вырастить стейк за неделю, – мимоходом бросает Витор.

Я встаю как вкопанная.

– Серьезно?

– Вопрос в том, чтобы масштабировать производство. Мы можем изготавливать множество прототипов и показывать потенциал технологии, но не делаем этого. Мы знаем как, просто нужно время, чтобы поставить это на поток.

Если выращивать ткань так просто, почему жертвы ожогов до сих пор терпят болезненные пересадки кожи? Почему так много людей ходят на диализ? Почему мы просто не выращиваем нужные нам почки, печень и роговицы в лабораториях вместо того, чтобы ждать, пока умрет потенциальный донор? Как и многое из того, что я слышала сегодня, это заявление вызывает больше вопросов, чем ответов.

Лаборатория наверху светлая и просторная. Два металлических биореактора размером и формой напоминают мини-бар в отеле, и сегодня ни один из них не работает. JUST пообещали выпустить свое чистое мясо на рынок в этом году, но уже ноябрь; не могут же они запустить массовое производство в этой комнате, с этими машинами. Это похоже на исследовательский проект, а не на начало коммерческой линейки продуктов.

– При полномасштабном производстве вам понадобятся биореакторы побольше, да? – спрашиваю я.

– Верно. Чтобы достичь необходимого объема, нужно построить биореакторы с нуля. Это сложная задача. Вот почему так важно выпустить продукт, чтобы люди могли его попробовать и увидеть потенциал. Потому что как только мы заручимся их поддержкой и финансированием мясных компаний или других инвесторов, мы сможем продолжать работу.

И тут я понимаю, что JUST не собирается продавать чистое мясо в магазинах в ближайшем будущем. Презентация будет рекламным трюком, чтобы завладеть титулом первопроходцев и привлечь больше венчурных фондов. Чистое мясо все еще требует доказательств на стадии концепции, вот только в этот раз доказывать придется не тот факт, что мясо можно вырастить в лаборатории, а что люди готовы за него платить.

– Сколько это будет стоить? – спрашиваю я.

– Прямо сейчас у меня нет ответа на этот вопрос. В нынешнем году мясо будет доступно в ограниченном количестве в нескольких высококлассных ресторанах.

– Точно в этом году?

– Да. Через месяц или около того об этом узнают все. – Он сияет от гордости и уверенности. – Это невероятно. Это одна из причин, почему я перешел сюда из медицинских исследований – потому что я чувствовал, что, чем бы я здесь ни занимался, это произойдет реально быстро и будет иметь огромные последствия. В медицинских исследованиях нужно лет пятнадцать, чтобы собственно вывести препарат на рынок. Эта индустрия работает быстрее, и я успел как раз вовремя, когда есть вся нужная поддержка.

Если вы полны рвения, идеалистичны, амбициозны и нетерпеливы, JUST создан для вас.

Алекс ведет меня обратно в опенспейс. «Присаживайтесь», – говорит она, показывая на длинный черный стол, где меня перед походной газовой горелкой дожидается менеджер службы поддержки Джош Хайман – в серой кепке и черном фартуке JUST, будто мы на съемочной площадке магазина на диване или кулинарной передачи. После двух часов экскурсии наконец пришло время попробовать будущее. Я вся на взводе.

– Есть аллергии, чувствительность к продуктам, что-то, что вы не едите? – спрашивает он, зажигая газ. Он уже должен все это знать: мне пришлось прислать Алекс свои диетические предпочтения перед приездом. Конечно, у меня их нет. Я практически всеядна, потому-то я здесь. Я пытаюсь не быть циничной, но кажется, будто из меня хотят заранее вытянуть признание в веганстве, чтобы понять, насколько я знакома с тем, что сейчас попробую.

Оказывается, кормить мясом меня будут не сейчас. Не сразу. Сперва я должна попробовать яйцо JUST, в котором, конечно, нет самого яйца, это их творение растительного происхождения из «Платформы Дискавери».

Джош зачерпывает что-то из банки, и оно шипит на сковородке.

– Это настоящее сливочное масло? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он как ни в чем не бывало. – Я подумал, что 95 % людей готовят яичницу именно на нем, так почему бы не последовать их примеру? Вреда не будет. И на вкус лучше.

«Что? Это же веганская компания – пищевая компания, которая зиждется на обещании не эксплуатировать животных, – а вы мне говорите, что от масла вреда не будет и вкус лучше?» – хочется сказать мне. Но я молчу.

– Оно жирное, – продолжает он легкомысленно, – можно было бы готовить на растительном, но мне не хочется. Потому я и спросил, нет ли у вас аллергии. Готовы? Вот и оно. Яйцо из маша[77].

Он выливает яйцо JUST из пластиковой бутылки на горячую сковородку. Оно бледно-желтое и блестящее, прямо как настоящее взбитое яйцо. Оно пузырится и шипит, в точности как яйцо. Начинает буреть по краям, слегка загибаться и сжиматься, как яйцо. Даже поразительно, что это не яйцо.

– Его можно даже переворачивать, без проблем. – Он поддевает его лопаткой и переворачивает на другую сторону. – Я приправлю двумя вещами… – он берет щепотку чего-то из серой миски, – Первая – черная соль. Это не обязательно, но в ней есть природные сернистые соединения, чтобы придать чуточку того самого яичного запаха и вкуса. Чу-у-уточку. И, раз это яичница, я еще малость поперчу. И на этом все. Кажется, готово. – Он выкладывает яичницу на тарелку и подает мне.

Выглядит как яйцо. Шкварчит как яйцо, готовится как яйцо. По ощущениям как яйцо – что под вилкой, что во рту: нежное, упругое и горячее. Но оно совершенно безвкусное. Без сливочного масла, перца и специальной сернистой соли я бы вообще ничего не почувствовала.

– Неплохо, – говорю я.

– Правда же? Оно достаточно упругое, немного пористое, но не слишком.

Я не знаю, что тут еще добавить.

– Яйцо хорошее… Оно другое.

– Да. И хотя на вкус не совсе-е-ем яйцо…

– Текстура такая же, – говорю я, стараясь быть конструктивной.

– Вот текстура правда хороша. Так что если представить его как ингредиент: если пассеровать его с овощами, или сделать из него омлет с сыром, или положить в буррито на завтрак…

Другими словами, все хорошо, если совершенно замаскировать, что это такое – и чем оно притворяется. Если это передовая, пик пищевой технологии на растительной основе, я понимаю, почему есть потребность в чистом мясе: несмотря на все экзотические семена и умных роботов, JUST все еще не могут превратить растения в животные белки.

– А теперь то, ради чего вы на самом деле приехали, – объявляет Джош, извлекая из ниоткуда черное блюдо. – Вот он, наш маленький наггетс.

Я опускаю взгляд на одинокий маленький прямоугольник в бежевой корочке, устроившийся на вощеной бумаге в красную, белую и синюю полоски. Истинно американский куриный наггетс.

– Можете макать в соус, если хотите, – говорит он, показывая на металлическую мисочку с чем-то розовато-желтым, стоящую на той же тарелке.

– То есть все уже готово? – Я думала, он будет жарить его при мне. Это как-то странно.

– Готово, – кивает он.

– А что за соус?

– Думаю, капелька нашего чипотле ранча.

– Сперва попробую без соуса, – говорю я.

– Как хотите.

– Ладно. Поехали.

Я прокусываю тесто. Теплое, хрустящее, прожаренное во фритюре, сильно приправленное. Затем чувствуется мясо. И да, это курица. На вкус как куриный наггетс: есть и вкус, и аромат курицы. Но он такой рыхлый. Слишком, слишком рыхлый. И все же – куриный.

– На вкус как курица?[78] – тут же спрашивает Джош.

– На вкус как куриный наггетс, – отвечаю я.

– Ага! – говорит Алекс торжествующе, и они оба расплываются в улыбках.

Пережевывая, я постепенно осознаю, что это просто гадость. Сперва мясо кажется знакомым – оно сочное, липнет к зубам, прямо как животное мясо, но текстура у него как у самого третьесортного полуфабриката, который я только могу себе представить. Консистенция настолько неправильная, мясо настолько далеко от животной ткани, что мой мозг подсказывает мне, что оно испортилось и его надо выплюнуть. В наггетсе нет различимых комочков мяса. Это куриная каша в хрустящей корочке, утяжеленная каким-то пищевым наполнителем.

Джош заполняет паузу.

– Критикуйте, если хотите. Мы принимаем любые отзывы.

– Внутри оно немного… немного рыхловатое.

Он кивает.

– Окей.

– Что вы еще в него добавляете?

– Мы сочетаем несколько растительных продуктов и добавляем в них клетки. Не считая клеток, наггетс полностью растительного происхождения.

– Сколько в нем мяса?

– Э-э, вот этого я не знаю.

– То есть не вы его делали?

– Я – нет, а вот Николас, прямо за мной, да. – Он показывает на людей, согнувшихся над столами в нескольких метрах от нас. Я не вижу, кого конкретно он имеет в виду. Николас не входит в план сегодняшней экскурсии.

Наггетс маленький. Хватает всего на три укуса, и приходится отщипывать по крошке, чтобы растянуть. Я понятия не имею, что я ем. Это еще более тревожный опыт, чем встреча с Хармони; мне хотя бы показали, из чего сделана Хармони, но сейчас я прошла двухчасовой тур и нигде не увидела сырого мяса. Наггетс прибыл теплым, но я не видела, как его готовили. Мне так хотелось, чтобы это был куриный наггетс, но он совсем на него не похож.

С другой стороны, я не ела их с подросткового возраста. Откуда мне знать? Может, они все такие измельченные и рыхлые. Может, на вкус он как надо. Но может быть и так, что Джош тоже понятия не имеет, каким должен быть на вкус куриный наггетс.

– Вы веган? – спрашиваю я.

– Э-э… да, – говорит Джош и по-настоящему краснеет от стыда, будто я только что узнала, что он тайный нудист.

– Вы бы стали есть чистое мясо? Как веган? – спрашиваю я.

– Я его пробовал, так что пока, очевидно, ответ – да.

– Вы уже давно веган?

– Десять лет. Но я не особенно чувствительно отношусь к этой теме. Возможно, теперь я смогу вернуться к мясу и не мучиться угрызениями совести. У меня мало друзей-веганов. Моя жена ест мясо. Этот выбор я сделал для себя, а не для кого-то еще. Не хочу никого обидеть, но мне все равно, что думают остальные. – Его речь звучит почти как раскаяние, так отчаянно он хочет донести, что не принадлежит к культу и не осуждает меня.

– Это мясо легко в готовке, скажем, для повара?

– К счастью, я не повар. Я представитель компании. Вот почему я здесь, беседую с вами.

В мастерской RealBotix я видела демонстрацию. Здесь же для меня разыграли спектакль. Мою первую дегустацию чистого мяса провел представитель компании. Экскурсию срежиссировала и искусно поставила Алекс. Сколько всего упростили, романтизировали и обошли вниманием, чтобы замять, как далеко чистое мясо от употребления в пищу. Я понятия не имею, в чем вырастили то, что я сейчас съела, – в крови теленка или волшебном соке из растений. Я даже не знаю, из какой части курицы взяты клетки. Кровь? Кости? Перья? Это отличный пример успешной раскрутки, и я знаю, что он будет пользоваться успехом: сюжет о приключениях JUST в мире мяса – это история, которую журналисты захотят рассказать, а инвесторы – услышать. Но это только история.

Я благодарю Джоша и Алекс.

– Это грандиозная затея, – говорю я, – если вы все сделаете правильно, потенциал колоссален.

– Знаю. Потому мы этим и занимаемся, – улыбается он. – Мы здесь не размениваемся по мелочам. Джошу Тетрику не интересны недальновидные проекты. Либо мировое влияние, либо ничего.

Я делаю большой глоток воды. Хочется прополоскать рот.

Конечно, остается еще один, последний акт спектакля: сам Джош Тетрик, основатель, СЕО и единоличный начальник JUST. В прошлом году уволили трех топ-менеджеров Hampton Creek – ходили слухи, что они замышляли отобрать контроль у Джоша и передать инвесторам. Через несколько недель уволился весь совет директоров, кроме Джоша. Джош здесь главный, и, кажется, все сомневающиеся отправляются на выход.

Ему под сорок, у него широкие плечи, как у игрока в американский футбол, большие руки и густые брови. Садясь рядом с ним за стол переговоров, я отчаянно жажду неподдельной спонтанности, прямоты без прикрас. Если кто-то здесь и может дать мне четкие ответы, то это он. Но у Джоша есть свой сценарий. Когда я спрашиваю, почему он решил после растительного яйца заняться чистым мясом, у него уже готов ответ.

– Мы не компания, занимающаяся растительными или животными продуктами, – мы просто хотим быть эффективной компанией, – говорит он с сильным южным акцентом. – Оказалось, что из маша можно сделать правдоподобное яйцо, но если мы правда хотим создать говядину, свинину и курицу, то эффективней, как мы думаем, начинать с их клеток, отталкиваться от вкуса, отталкиваться от текстуры и плюс ко всему – от названия.

Джош не понаслышке знаком с важностью правильных названий. Компания Unilever, которой принадлежит бренд Hellmann’s[79], в 2014 году подала иск на Hampton Creek, заявляя, что название JUST Mayo («ПРОСТО майонез») – недобросовестная реклама: это не «просто» майонез, это вообще не «майонез»; он не отвечает определению майонеза, установленному Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), потому что не содержит яиц. В FDA с иском согласились, и в 2015-м Hampton Creek пришлось сменить этикетки и прояснить, что это за продукт, добавив рекламный текст про «руководство разумом, справедливостью и честностью», чтобы показать конкретное определение слова just[80]. Но компании все же разрешили называть свой продукт майонезом, чтобы потребители выбирали его, не думая, что покупают что-то альтернативное и странное.

– Мои родители ходят за мясом в Piggly Wiggly и Winn-Dixie[81] в Бирмингеме, Алабама. Как мне повысить вероятность того, что подруги моей мамы будут покупать те виды говядины и свинины, которые, на мой взгляд, им лучше покупать? Мясо, для производства которого не требуется убивать животных или переводить землю и воду? Если мы не сможем назвать его мясом, то невозможно будет построить систему, в которой большая часть производимого ежедневно мяса не будет затрагивать животных. Об этом дне я мечтаю. – Его лицо пылает, как у пастора, проповедующего о Земле обетованной. – Как приблизить день, когда больше 50 % мяса на рынке будет получено без убийства животных? Ведь как только он настанет, на следующий день мы увидим уже 55 %, а потом – 60. Чистое мясо – единственный способ дойти до этого дня.

Чтобы чистое мясо сработало, оно должно быть привлекательно для широкой публики. Нет смысла в самом продающемся продукте в Whole Foods или Waitrose[82], пока подавляющее большинство закупается в Walmart и Tesco. Оно должно быть основным продуктом питания – товаром первой необходимости, а не роскошью.

– Наша конечная цель – изменить систему и в процессе помочь нашим инвесторам здорово заработать. Потому что я хочу, чтобы в нас вкладывались больше, – рассказывает он. У него есть заманчивые идеи, как это сделать: JUST не только будет первым на рынке, но и превратит самые дорогие и изысканные деликатесы в базовые продукты для всех.

– Мы хотим сфокусироваться на кобе, вагю[83], на голубом тунце. Я представляю, как мои мама и папа входят в Piggly Wiggly и смотрят на два разных гамбургера: на одном написано просто «Фарш из толстого края, $2,99 за фунт» – его они всегда покупали, а на другом «Бургер кобе А5, бургер вагю А5, $2,49 за фунт». Один сделан путем убийства животного, второй, ну знаете, с другим подходом. Я хочу, чтобы мои папа и мама сказали: «Ну, все очевидно, конечно, я выберу гамбургер насыщеннее, утонченнее, с ярким вкусом, а не простой говяжий фарш». Вот что, на мой взгляд, нужно для создания другой системы.

Он открывает свой ноутбук.

– Наш план – выпустить до конца следующего года вот это. – На экране появляется изображение двух бургеров на белой пенопластовой подложке с красной этикеткой, где написано: «Два говяжьих бургера кобе А5, 100 % японский вагю». Котлеты сделаны из больших кусочков мяса с щедрой прослойкой жира.

– Настоящая мраморная говядина кобе? – спрашиваю я.

– Это будет вагю. Кобе – вид вагю.

Веган рассказывает мне о видах говядины.

Есть и другие концепт-картинки: две пышные куриные грудки, несколько переливающихся ломтиков темно-розового тунца («высший сорт “оторо”») и рисунки будущей фабрики чистого мяса JUST с 48 отдельными 200-тысячелитровыми биореакторами, каждый – размером с градирню АЭС, с теплицами для растений для производства субстрата и смотровой площадкой, где люди смогут наблюдать за сборкой стейков тунца и куриных грудок на конвейерах.

Чтобы эта ферма будущего стала реальностью, говорит Джош, им придется сотрудничать с мясной индустрией, где уже есть свои сети холодильных складов и дистрибуции, которые понадобятся JUST, чтобы принести чистое мясо в массы. «Им же самим не нужна курица. Кому нужны 400 000 гребаных кур в гигантском загоне, которые везде срут и ссут? Если найдется лучший способ превращать вещи в доллары, естественно, они на него согласятся». Чистое мясо станет единственным пунктом в меню, если для покупателей оно будет дешевле и полезнее, а для производителей – прибыльнее и проще в производстве. Рыночные силы спасут планету. А потом JUST захватит мясную индустрию.

– Вы нацелены стать самой большой мясной компанией в мире?

Он смотрит мне прямо в глаза и медленно кивает.

– Определенно.

Но сперва надо решить вопрос презентации. Старт продаж будет ограниченным, в конце года: куриные наггетсы появятся в паре ресторанов за пределами США, рассказывает он[84].

– Мы ведем переговоры с несколькими странами насчет подходящего места для запуска. В США пока не готова нормативная база, – вздыхает он. – Ох уж эта политика.

Это одна точка зрения. Но есть и другая: возможно, он пытается найти страну с более гибкими стандартами здравоохранения для экспериментов со своими рыхлыми наггетсами.

– Это будет постоянная продажа или одноразовая акция?

– Постоянная продажа.

– Сколько это будет стоить?

– Пока не знаю. Еще не определились.

– А вы знаете, сколько стоит сделать наггетс, который я только что съела?

Он качает головой.

– Дорого?

– Ага.

– Я только что съела что-то очень дорогое?

– А то.

– Речь о сотнях или тысячах долларов?

– О сотнях, но я не знаю точно. Отчасти наше незнание происходит от того, что нам даже нет смысла рассчитывать экономическую сторону прямо сейчас, потому что нам еще предстоит увеличить объем производства.

Джош внезапно разговорился. Заготовленная речь кончилась, и я вытягиваю из него ответы, предложение за предложением. Тогда я меняю подход: возможно, ему будет комфортнее поговорить о себе.

Он рассказывает, что вырос в Алабаме, думая, что будет играть на позиции лайнбэкера в НФЛ[85], но, поступив в колледж, понял, что недостаточно для этого хорош. Какое-то время он работал в Программе развития ООН в Кении и получил стипендию на работу с Министерством инвестиций в Либерии, где воочию увидел крайнюю нищету. «Меня просто разочаровали правительства и некоммерческие организации. Для меня их работа занимала слишком много времени. Так что я вернулся в США и задался вопросом: как нам увеличить процент тех, кто хорошо питается? – Он снова включил режим проповедника. – Для меня хорошее питание – то, для которого не требуется убивать животных. Хорошее питание восстанавливает окружающую среду. Хорошо питаться – значит не травить собственное тело. Хорошее питание – это охренительно вкусно. А еще – это то, что я могу себе позволить. Как нам уже завтра увеличить число людей, которые хорошо питаются? Вот настоящая миссия компании».

И довольно-таки обобщенная.

Джош стал веганом десять лет назад, но в подробности не вдается.

– Я бы предпочел, чтобы мой рацион причинял меньше вреда планете. Вот и все, – говорит он просто.

– Откуда у вас эти моральные принципы? – спрашиваю я, вспоминая Брюса. – Вы смотрите с точки зрения прав животных, прав человека или это что-то религиозное?

– Да нет. Для меня – чем ближе мы становимся к миру, где процветает все живое, тем лучше. Вот и вся моя мораль.

– Но что вас подтолкнуло к этому? Такой взгляд на жизнь очень в духе Сан-Франциско.

– Не знаю. Если честно, трудно сказать.

– Я просто пытаюсь понять, что в вашей жизни привело вас в эту сферу. В детстве вы, очевидно, не собирались выращивать мясо в лабораториях.

– Надо сказать, что, когда объемы производства увеличатся, выращивать его будут не в лабораториях. Йогурт тоже начинался с лабораторий, пока «Данон» или кто-то там еще не начал выпускать немереные тонны.

Это, конечно, полный бред: люди готовили йогурт тысячи лет. Еще в пещерах. Но мне не хочется об этом говорить, потому что я уже начинаю надоедать Джошу, а у меня остался еще один вопрос:

– А может, мы просто должны есть меньше мяса вместо того, чтобы с таким трудом его делать?

– Да, а еще мы должны ходить на работу пешком, а не ездить на машинах, переплывать через Атлантический океан, а не летать на лайнерах. Точно так же мы все должны растить собственный урожай, а не ходить в магазин. Да, должны, но мы живем в реальности.

Джош не живет в реальности. Он живет в Сан-Франциско, в культуре стартапов с девизом «Притворяйся, пока не получится»; здесь принято заминать проблемы и с непоколебимой уверенностью делать самые невероятные заявления ради поддержки жизненно важного венчурного капитала. Я смотрю на концепт-арт JUST и вижу блестящую идею для привлечения инвестиций, а не рабочее решение проблем, вызванных человеческим аппетитом к мясу. Если вся остальная индустрия чистого мяса работает по тем же принципам, некоторым из ее представителей удастся неплохо заработать в краткосрочной перспективе. Но всем остальным – нам и нашей планете – придется дорого заплатить, если мы пустим все на самотек.

Глава седьмая

Рыба на суше

В день, когда качество воздуха в Сан-Франциско достигло худших показателей во всем мире, я нахожусь в Эмеривилле – на другой стороне залива от JUST. Калифорнийские пожары – связанные, как признают даже самые упрямые скептики, с климатическими изменениями – уже унесли жизни больше ста человек, и гарь висит в воздухе так густо, что я почти не вижу противоположную сторону улицы.

Я не могла есть мясо с тех пор, как четыре дня назад попробовала наггетс JUST. От одной мысли о нем меня мутит. Возможно, чистое мясо еще сделает из меня веганку, хоть и по другим причинам.

Мой разум в таком же расстройстве, как и желудок. Неужели я проделала такой путь, только чтобы увидеть очередной пузырь Кремниевой долины, рекламный трюк без жизнеспособного продукта? Неужели куриный наггетс JUST – это Roxxxy True Companion от чистого мяса? Я изголодалась по аутентичности и прозрачности, которые мне обещал Брюс.

Так что меня ждет приятный сюрприз, когда я звоню в дверь Finless[86] Foods и мне открывает сам СЕО компании. У Майка Селдена близко посаженные глаза и аккуратная бородка. Он высокий – 190 сантиметров – и скромно сутулится, пожимая мне руку. Я тут же понимаю, что нахожусь в обществе непритязательного технаря.

Он зовет из крошечной переговорки научного руководителя и сооснователя компании Брайана Вирваса, чтобы тот тоже со мной познакомился. Они выросли на Восточном побережье и переехали сюда из Нью-Йорка два года назад, чтобы выращивать рыбу. Брайану – 26, Майку – 27. «Мы самые молодые в компании, – объявляет Майк. – У нас общая компания, общий дом, общая машина и практически весь круг друзей. Люди думают, мы женаты. Мы не особо стараемся развеять этот миф».

Стартап Finless Foods был основан в 2017 году, вскоре после того, как Майк и Брайан получили степени в биохимии, и стал первым в области чистого мяса со специализацией на морепродуктах. Они сосредоточились на голубом тунце и морском окуне – поначалу любой их продукт будет дорогим, так что и рыбу нужно было выбрать под стать. Брайан дружелюбен, но рвется вернуться на свое собрание: там решают, кто из семи штатных сотрудников Finless полетит в Азию за начальными клетками тунца.

В этот раз Майк – «представитель компании», но здесь я спектакля не вижу. Не будет и дегустации: «Мы уже провели много дегустаций с прототипами, но в основном просто чтобы… Приходится играть в инвесторскую игру, – говорит он со знающей улыбкой. – Инвесторам нужно видеть что-то материальное, и думаю, это логично. Бизнес основан на ощущениях. В мире хватает блестящих ученых, которые создают компании и не могут найти финансирование, потому что не умеют играть в эту игру». Но продукты Finless еще не готовы для рынка, и Майк не собирается притворяться: в первую очередь он ученый и только во вторую – предприниматель, и, как академик, он не горит желанием блефовать за столом, чтобы потом не получить по лицу.

Существует только три компании чистого мяса, фокусирующихся исключительно на рыбе, и это удивительно, учитывая, что проблема с рыбой более животрепещущая, чем проблема с мясом. Если мясо – это убийство[87], то рыба – геноцид. Десятилетия коммерческого рыбного промысла с использованием все более кровожадных методов вылова привели к экологической катастрофе в наших океанах. Треть всех рыбных запасов исчерпывается быстрее, чем успевает пополняться; это значит, перелов достигает таких объемов, что популяция не может восстановиться и пищевая цепочка рушится. Еще 60 % запасов эксплуатируются по максимуму – они не могут дать больше рыбы, чем уже дают. Остается всего 7 %, и они часто находятся слишком далеко от суши, чтобы вылов был финансово оправдан, или в политически спорных областях (заплывая в которые, моряки рискуют начать войну)[88]. Другими словами, мы выловили из моря практически всю рыбу.

Рыболовецким флотилиям приходится заходить в поисках рыбы все дальше[89], сжигать все больше топлива, а улов при этом становится все мельче и реже. И при этом 40 % улова коммерческих рыбаков выбрасывается[90]: это «прилов» – случайная, ненужная рыба, черепахи, птицы и морские животные, пойманные, убитые и отправленные за борт. Мы потребляем больше рыбного белка, чем любого другого животного происхождения: для миллиарда человек рыба является главным источником белка[91]. Бедные прибрежные поселения, чья жизнь зависит от рыболовства, ощущают на себе эффект этого экологического бедствия еще сильнее.

Решением проблемы разрушения океанических экосистем может показаться рыбоводство, но оно сталкивается с теми же проблемами, что и интенсивное животноводство: огромное количество рыбы на маленькой площади – это гигантская емкость, полная дерьма, и для убийства морских вшей, процветающих в этих условиях, требуются пестициды, фунгициды и инсектициды. А многие виды рыбы попросту не выживут в резервуаре. Голубому тунцу нужно много двигаться: если набить его, как сельдь в бочку, он погибнет.

Так что вопрос, почему Майк выбрал создание рыбного, а не животного мяса, кажется слегка наивным, но начинаю я именно с него.

– На это есть миллион причин, – воодушевленно реагирует он, довольный вопросом. Во-первых, по его словам, наше потребление рыбы – «самая большая причина страдания на планете. Если убить корову, можно прокормить где-то 300 человек, но если ты ешь, например, сардин, то съедаешь по десять рыб за раз. Это страдания и убийства в куда большем масштабе». Затем причины, связанные со здоровьем. «В случае голубого тунца – это ртуть и пластик. EPA[92] и FDA рекомендуют женщинам детородного возраста – который они определили в промежутке от 16 до 49 лет, их цифры, конечно, не мои, – вообще не есть эту большую плотоядную рыбу из-за ртути. Остальным ее рекомендуется есть только раз в неделю. Последствия поглощения микропластика мы пока до конца не изучили. Мы знаем эффект микропластиков, оказываемый на рыбу, – и он устрашающий, – Майк моргает от ужаса. – У них меняется химия мозга, меняется метаболизм, меняется социальное поведение. К 2050 году в океане по весу будет больше пластика, чем рыбы. Рыба станет сигаретами нашего поколения: раньше врачи их рекомендовали, но теперь такие: “Твою мать, это ж рак легких!” С пластиком будет то же самое, когда мы по-настоящему изучим влияние биоаккумулирующего пластика на человеческую физиологию».

А вот как делают чистую рыбу: «Рыбные клетки очень активные, они очень легко растут, мало требуют, могут выживать при очень больших перепадах температур. Клетки наземных животных растут при температуре в 37 °C, тогда как рыбные клетки выживают в любой температуре выше 22–26 °C, что намного удобнее – это наша местная температура, – он показывает за окно, где гарь затмила калифорнийское солнце. – Структура немного проще: у стейка сложная спиральная мраморность, тогда как сашими из лосося – это просто слои мышцы – жир – мышцы – жир, так что их проще сконструировать. Мне показалось, что этот научный проект будет легче реализовать».

Майк вырос в Бостоне в окружении морепродуктов. «У меня было все еврейское – вроде копченой лососины – и все бостонское, потому что моя семья была не очень религиозной, так что я вдобавок ел и омаров, и моллюсков, и крабов, и все остальное, что евреям не полагается». Он стал веганом после того, как в 15 лет прочитал «Освобождение животных» Питера Сингера[93], а затем в Университете Массачусетса в Амхерсте познакомился с Брайаном, которого называет «гениальным» биохимиком. После года преподавания английского языка в Китае Майк попробовал с Брайаном в Нью-Йорке Impossible Burger. Они тогда «перебрали пива» и решили расписать бизнес-план.

В марте 2017 года они получили первую инвестицию – стартовый капитал, лабораторию и коворкинг от акселератора научных стартапов IndieBio, – что означало вынужденный переезд в Сан-Франциско. («Это буквально единственная причина переезда в Калифорнию. Мы совсем не хотели переезжать».) Теперь у них есть инвесторы по всему земному шару. Среди них венчурный предприниматель Тим Дрейпер – один из первых, кто вложил деньги в печально известный стартап Элизабет Холмс, Theranos, занимавшийся анализом крови, и один из очень немногих, кто оставался с ней, даже когда ее обвинили в умышленном введении инвесторов в заблуждение из-за сильного преувеличения возможностей ее технологии.

Но в лабораториях Finless Foods вроде бы ничего не преувеличивают. Во время моей экскурсии Майк проговаривает весь процесс без всякого жаргона и ослепительной театральщины, и в этот раз я все понимаю. Они получают результаты биопсии у рыбных фермеров, университетских лабораторий, рыболовов-спортсменов и даже Аквариума залива в Сан-Франциско. В своей «главной лаборатории-мастерской» они разводят начальные клетки в растворе, затем фильтруют и находят тип клеток, способных расширяться и делиться, и эти клетки помещаются в лотки для инкубации. Для деления требуется день. «Наши клетки европейского морского окуня плодятся как сумасшедшие», – говорит Майк, как гордый папаша. Как только клетки достигают критической массы, они отправляются в один из трех разных видов биореакторов, с которыми на данный момент экспериментируют.

Мы переходим во вторую лабораторию Finless Foods – «лабораторию молекулярной биологии», где выращивают субстрат. Как и в JUST, они нашли формулу сыворотки без использования клеток животных, но для этого им не понадобилась «Платформа Дискавери».

– Соли, сахара и белки, – просто говорит Майк. – Соли и сахара – пищевые, их мы покупаем у поставщиков продовольствия, ничего такого, чего бы люди уже не ели, а белки мы получаем из дрожжей. Мы заглядываем в рыбу, смотрим, какие белки полезнее для клеточного роста, и находим, какая ДНК их производит. Помещаем эту ДНК в микробную систему – это могут быть дрожжи или что-то еще.

– Разве это не генная инженерия?

– Это то же самое, что и производство сычуга, – так мы сворачиваем молоко для сыра. Если люди говорят: «О боже, это технология ГМО!», то мы отвечаем: «Если вы едите сыр, значит, такое уже пробовали». Мы просто создаем тем же методом уже имеющийся в рыбе белок.

Мы садимся в уже пустом зале заседаний, на голых и белоснежных стенах которого висят в рамочке два графика «Тунец в мире».

– Если бы вы что-то производили сейчас, это было бы нечто вроде паштета, да? – спрашиваю я.

– Да, это правда. Мы хотим найти применение в качестве ингредиента и для паштета, потому что на вкус это все равно рыба. Но сейчас мы сосредоточились на остром ролле с тунцом, только вместо острого ролла с тунцом это будет острый ролл с голубым тунцом, – разглагольствует Майк. – Их едят в Великобритании? Здесь эти роллы едят все. Мы пытались найти американский аналог гамбургера в мире рыбы, и, похоже, это острый ролл с тунцом.

Но их главная цель – делать филе, и для этого им понадобится пищевая наука или тканевая инженерия.

– Многие технологии выглядят многообещающе в плане того, как сделать рыбу трехмерной, – говорит мне Майк, доставая айфон и показывая видео на ютубе, выложенное голландской компанией Vegan Seastar, где двадцатилетние бородачи едят бамбуковыми палочками из черных мисок дольки идеально прослоенной, блестящей розовой нерыбы, присыпанные кунжутом, – сашими Zalmon. – С помощью пищевой науки и материаловедения мы подумываем сделать нечто подобное: создать текстуру с помощью растительных белков, или чего-нибудь растительного, или грибов, а потом присадить туда клетки как вкусовой агент.

Звучит отлично, если у них получится, – а я могу представить, что будет, если все пойдет ужасно. Как я узнала в JUST, чтобы мозг одобрил еду, она должна быть правильной по виду, вкусу, запаху и ощущению. А перед Майком стоит задачка потруднее, чем перед Джошем: потребители не знают, какой должна быть по вкусу и ощущениям сырая неприправленная курица, но сашими дало нам четкое представление о сырой рыбе. У Майка не получится пустить пыль в глаза, приготовив продукт в масле или присыпав панировкой. Если он хочет сделать филе, то оно должно быть готовым к употреблению с того момента, как его вынут из холодильника.

Возможно, тканевая инженерия была бы более надежным выбором. В штате Finless уже есть тканевый инженер, а о 3D-печати органов Майк говорит так, будто в Сан-Франциско этим занимаются на каждом углу: «Оборудование дорогое, но плюс этой технологии в том, что она быстрая. Можно напечатать орган за 30 секунд. Нам это нравится. Мы присматриваемся. Но на данный момент это для нас еще рановато».

Когда тунец Finless выйдет в продажу, он будет стоить столько же, сколько эквивалентное количество традиционного голубого тунца – около семи долларов за сашими. Майк говорит, ждать этого придется «годы, а не десятилетия», и критический фактор здесь – не научный, а законотворческий. Я все жду, что он ударится в заезженные гневные рассуждения о бюрократии, стоящей на пути прогресса, но вместо этого он говорит следующее: «Мы правда хотим пройти через систему регулирования и не выглядеть так, будто ее обходим. Нельзя просто создать технологию, представить ее миру и надеяться на лучшее, потому что, когда речь идет о еде, люди не склонны прощать ошибки. Еда – это очень личное. Если люди увидят, как мы пытаемся нарушить правила, это нам еще реально аукнется». И если первое чистое мясо продадут на рынке в стране, выбранной за гибкие стандарты пищевой безопасности, то это аукнется всей индустрии. Но я пытаюсь выкинуть из головы наггетс JUST.

Первая нормативная проблема чистого мяса – название. Оно не нравится FDA, и, хотя однажды Майк заявил журналисту[94], что чистое мясо – отличное словосочетание, потому что будет означать чистую совесть для мясоедов, оказывается, он всегда его ненавидел. «На любом другом языке это не работает. На китайском это звучит, будто ты окунул мясо в отбеливатель и отскреб его. Но я в конце концов поверил, что сам термин не так важен – важнее стабильность. Так что передумал и начал его использовать». Майк предпочитает «мясо клеточного происхождения»: «Есть мясо животного происхождения, есть мясо растительного происхождения и есть мясо клеточного происхождения. Нейтральное выражение». Правда, оно бессмысленное, потому что и растения, и животные сами состоят из клеток: «Его в любом случае надо называть рыбой, потому что рыба – это аллерген. На упаковке должно четко стоять слово “рыба” и что конкретно это за рыба. Но я все-таки хочу, чтобы существовало строгое разграничение, ведь то, что делаем мы, – лучше. В том, что мы делаем, столько преимуществ. Я хочу, чтобы люди покупали наше мясо сознательно».

Майк уверен, что однажды мясо, выращенное в лабораториях, как бы его ни называли, заменит традиционное: «Начнется все с малого, сперва это будет ингредиент, часть продукта на основе растительного сырья, гибридный продукт, а в конце концов это будет тем, чего в реальности хотят люди. Люди думают, что ученые понимают намного больше, чем есть на самом деле, – это не так».

Я вспоминаю момент из ролика о курице JUST, где Джош хвастается: «Мы поняли, как на самом деле устроена жизнь», – и осознаю, насколько же Майк – глоток свежего воздуха в этой гари Кремниевой долины. Эта индустрия не потеряет своего смысла, если в ней будет больше таких ученых, как он.

– Сейчас много шумихи, – продолжает он. – Сперва процесс будет идти медленнее и незаметнее, чем люди себе представляют. Но это обязательно случится. Я не говорю, что неизбежно выстрелит именно Finless Foods, но технология точно выстрелит, именно так и будут питаться люди, если только мы раньше сами себя не уничтожим.

– Я сейчас скажу ужасный каламбур, – говорю я. – Вы не чувствуете себя как на суше в мире стартапов Кремниевой долины? Вы здесь на своем месте?

– Я здесь все, блин, ненавижу, – говорит он. – Мы пытались вырваться с первой же секунды, как приехали. Здесь странная культура. Иногда мы приходим на встречи с людьми, и просто кажется, что они пришельцы. Надеюсь, в итоге мы осядем где-то еще.

Но его чужеродность связана не просто с переездом с другого конца США. Он не только исполнительный директор, но и коммунист.

– Я бы не сказал, что много наших инвесторов любят коммунизм, – улыбается он.

– А вы любите коммунизм? – спрашиваю я. – Вы настоящий коммунист?

– Я бы сказал, да.

– Как можно быть коммунистом-предпринимателем?

– Я пытаюсь создать технологию, которая мне кажется важной, я пытаюсь сделать то, что, как я надеюсь, изменит наше питание к лучшему. Сейчас лучший механизм для этого – стартап. Я бы хотел, чтобы система была другой, я бы хотел, чтобы у нас был способ получше, но сейчас его нет.

– Вас правда не интересует прибыль?

– Чтобы наши отношения с инвесторами оставались хорошими, это все-таки должен быть прибыльный бизнес. Меня лично? Вовсе нет. Я уже и так зарабатываю больше, чем нужно. Много раздаю на благотворительность. Я зарабатываю где-то 85 000 долларов[95], вполне хватает. Я не женат, у меня нет детей. У нас с сооснователем самые низкие зарплаты в компании.

– В мире чистого мяса должна высоко цениться прозрачность, но, когда я пытаюсь открыто поговорить с представителями индустрии, ее оказывается не так уж много, – говорю я. – Почему вы с такой радостью мне все это рассказываете?

– Думаю, важная часть нашей истории в том, что мы более искренние. Так мы победим, – отвечает он. – Посмотрите на тренды, на интересы миллениалов и поколения Z: нас раздражает вранье. Все, что нам кажется хоть чуть-чуть корпоративным, чуть-чуть прилизанным, мы отвергаем. Наша компания тоже не похожа на корпорацию. Мы пытаемся быть настоящими, это наш бренд.

Другими словами, открытость Майка – намеренный брендовый ход, очередной способ выделить компанию из толпы других стартапов, чтобы «завоевать» рынок в роли мясников для миллениалов.

Но у Майка Селдена есть сторона, которой явно не хватает прозрачности: его веганство. Хоть он и говорит на языке прав животных и разглагольствовал о своем веганстве во всех предыдущих интервью, какие я смогла найти, сегодня он говорит мне, что больше не веган: «Я покупаю веганские продукты. В основном ем в вегетарианских и веганских ресторанах. Но просто больше не называю себя веганом отчасти потому, что не хочу, чтобы теперь, когда я стал в какой-то степени публичной фигурой, ко мне придирались».

И потом рассказывает о том, как недавно выступал на конференции, после которой к нему подошла женщина с вопросом, каким приложением он пользуется, чтобы выбирать вино. Майк ответил, что не пользуется никакими приложениями, и она сказала, что, значит, он не может считаться веганом[96]. На что он ответил: «Окей, тогда я не веган».

– Веганское сообщество – практически самая зацикленная на себе группа людей, совершенно неспособных выглянуть за границы своего мирка. Это невероятно белая, невероятно богатая, невероятно привилегированная группа, которая вообще не понимает, что делает. Я просто не хочу с ними ассоциироваться, – говорит он.

Майк явно веган, но он знает, что быть идеальным веганом невозможно, и не хочет, чтобы его обвиняли в том, что он плохой веган, поэтому он решил просто не вешать на себя этот ярлык. Мне жаль его. Я рада, что сама никогда не притворялась кем-то кроме бессердечного мясоеда и что я слишком стара, чтобы быть в поколении Z, где любой замеченный окружающими проступок делает тебя изгоем. Как же нужно себя мучать, чтобы прожить достаточно чистую жизнь?

Но как бы он себя ни называл, Майк считает, что веганство устареет, как только эта неизбежная технология встанет на ноги: «Мы не хотим, чтобы она считалась веганской, мы хотим, чтобы это была просто еда. Я надеюсь сделать веганами всех, не меняя их привычки».

Хардкорные веганы не останавливаются на полпути. В 2004 году английские экстремисты из числа защитников прав животных выбрали своей мишенью семейную ферму в Стаффордшире, где разводят морских свинок для научных исследований. Они подбрасывали муляжи бомб их уборщице, раздавали брошюры соседям, в которых оклеветали их поставщика топлива как осужденного педофила, и выложили имя одного работника фермы патронами для дробовика у него перед домом. Когда и этого оказалось мало для закрытия фермы, они выкопали труп Глэдис Хаммонд – покойной тещи одного из братьев-владельцев – и написали, что вернут ее останки, только когда ферму закроют. В конце концов активистов осудили на двенадцать лет тюремного заключения.

За последние годы защитники прав животных подобрели, но ненамного. За месяц до моего визита к Майку Whole Foods добились судебного запрета для группы веганских активистов из Беркли «Прямые действия везде» (Direct Action Everywhere, DxE), которые планировали протестовать против условий содержания кур Whole Foods в местном филиале, в десяти минутах от Finless Foods. Ранее DxE разыгрывали сцены забоя животных в секциях мясных и молочных продуктов и забрызгивали яйца бутафорской кровью. В другом районе Беркли активисты DxE в течение нескольких месяцев каждую неделю ложились голыми, облившись кровью и завернувшись в пластик, перед семейной мясной лавкой под записи визга перепуганных свиней, пока владельцы не согласились повесить на витрине табличку с надписью: «ВНИМАНИЕ: Животные имеют право на жизнь. Убивать их жестоко и несправедливо, каким бы способом это ни делали».

Так что я ожидала какой-то резкой реакции на индустрию чистого мяса от наиболее воинственных веганов; в конце концов, чистое мясо активно поощряет людей не менять пищевых привычек и продолжать жить за счет животных, хотя для получения начальных клеток их понадобится куда меньше. Принять чистое мясо – значит одобрить технологию, разработанную с помощью FBS и экспериментов над животными, а покупать его – значит наполнять карманы больших мясных компаний вроде Tyson и Cargill, которые серьезно вложились в стартапы чистого мяса и несут ответственность за убийство миллиардов животных по всему миру. Я думала, по меньшей мере найдется какая-то онлайн-кампания, может, какие-нибудь громкие протесты в Кремниевой долине, а то и несколько предпринимателей, облитых бутафорской эмбриональной бычьей сывороткой по дороге домой из лаборатории.

Но от веганского сообщества не было слышно ни писка. Когда Марк Пост в 2013 году представил миру свой бургер, кое-кто бурчал, что это ужасная идея; Нидерландское веганское общество провело кампанию по расклейке плакатов, чтобы показать, насколько привлекательнее выглядит вегетарианский бургер по сравнению с куском плоти в колбе. Вот практически вся организованная оппозиция чистому мясу. Я звоню Веганскому обществу в Великобритании, и их специалист по связям со СМИ говорит, что они считают чистое мясо «очень перспективным». Я звоню Уэйну Цзюну, сооснователю DxE, чтобы узнать, что они думают об индустрии, расцветающей у них под носом, и он говорит, что это «часть решения» проблемы эксплуатации животных. «Пока эта индустрия не скрывает последствия использования животных, – говорит он расплывчато, – от нее будет только польза». Воинствующие веганы на ютубе относятся к технологии со сдержанным оптимизмом. Я прочесываю обычно бескомпромиссные комментарии под их роликами о чистом мясе. Ничего.

Только нырнув в глубочайшие недра гугла, я нахожу статью 2010 года с совершенно иным взглядом на ситуацию: одинокий несогласный веганский голос британского социолога доктора Мэтью Коула. «IVM [мясо in vitro] игнорирует могущественные корыстные интересы и социальные силы, которые создают “спрос” на мясо и на регулярной основе стигматизируют веганство, – пишет он. – Фактически IVM еще активнее стимулирует “спрос” на мясо, поддерживая миф о том, что мясо желанно от природы и всегда таким будет»[97].

Эти слова были написаны еще до того, как появились стартапы чистого мяса, но они оказались провидческими, поскольку вся индустрия чистого мяса построена на допущении, что желание есть мясо присуще нашему естеству.

Джош Тетрик в JUST сказал мне: «Я скучаю по мясу. Я люблю мясо. Я хочу чувствовать его запах и смотреть на его». Он рассказал, как впервые попробовал курицу JUST:

– В каком-то первобытном смысле я испытал то, по чему действительно скучал.

– А вы думаете, это что-то первобытное? – спросила я. – Что мы запрограммированы любить мясо?

– Я думаю, да, отчасти. Люди тысячи лет убивали животных копьями; из охоты выросли символы, артефакты, культуры и общества. Можно либо игнорировать это, либо принять.

Но что, если вера, будто наш вкус к мясу прошит в сознании, не более чем миф?

Я встречаюсь с Мэтью Коулом в главном офисе Открытого университета в Милтон-Кинсе, в современном сером кампусе, где нет студентов, словно в призрачном академгородке. Мэтью ждет меня у стойки ресепшена: он низкий и худой, лысый, на его лице видны морщинки от смеха. Мы направляемся в столовую за кофе из навороченных машин самообслуживания, и только я собираюсь спросить, где здесь молоко, как осекаюсь и решаю пить черный.

Мэтью – веган-социолог во всех отношениях. Он специализируется на социологии взаимоотношений людей и животных, на том, как общество приобщает детей к идее о власти человека над животным, как веганы представлены в СМИ. Он снял несколько видео для ютуб-канала Открытого университета. Одно из них называется «Доктор Кто должен быть веганом». «Любовь к жизни во всех ее проявлениях – один из центральных посылов Доктора Кто и важный фактор его популярности, – говорит он без улыбки, глядя прямо в объектив. – Пришло время морально последовательного Доктора-вегана». Самый популярный комментарий гласит: «Этот парень выглядит, как будто ему не помешал бы стейк».

– Вы писали в 2010 году о мясе in vitro. Вы по-прежнему его так называете? – спрашиваю я.

– Да.

– Почему?

– Потому что это некрасиво звучит, – ухмыляется он. – Терминология, которую мы применяем для мяса in vitro, культивированного мяса или как угодно, – это часть дискурсивной игры, битвы, или войны, если угодно, по конструированию смысла этой субстанции. С моей точки зрения, это вредное явление.

Мэтью беспокоит «классовый аспект» мяса, выращенного в лаборатории: его будут продавать в качестве элитного продукта, а это приведет к созданию моральной иерархии, когда зажиточные люди смогут его себе позволить и дополнительно укрепят свое превосходство над людьми и странами, которые не смогут. «Вот рациональный белый человек пойдет рассказывать по миру, что, мол, наши методы лучше ваших варварских обычаев», – объясняет Мэтью. К тому же оно помешает нам задумываться о человеческом желании подчинять все вокруг. «Для мяса in vitro ничего не нужно менять. Вот почему оно так привлекательно: все остальное может оставаться как было. Фундаментальные отношения людей с животными, с окружающей средой, с миром природы так и останутся отношениями доминирования».

– Почему от веганов не было масштабной негативной реакции на чистое мясо?

– Эта идея соблазнительна. Она сразу же обещает уничтожить 99 % животноводства: естественно, я понимаю, что это здорово. И подозреваю, многие активисты считают это быстрой победой. Мы десятилетиями и десятилетиями вкладывали усилия и как будто даже не приблизились к желаемому результату – так может, это избавит от необходимости бороться.

Мэтью писал статьи о том, что он называет «вегафобией»: о стигматизации веганства и веганов. Мне интересна эта тема, особенно после того как я встретила столько людей, желающих сохранить свои убеждения в тайне. Мэтью распределил отрицательные стереотипы о веганах, циркулирующие в СМИ, на пять категорий:

– Веганов изображают враждебными, сентиментальными, бесхребетными, просто следующими тренду или откровенно нелепыми.

– Вы это испытывали на себе?

– Да. Особенно в том, что касается связи моей научной работы и публичных выступлений, видео на ютубе или статей для The Conversation. Достаточно взглянуть на комментарии. Я написал статью вместе с Кейт Стюарт – она мой партнер и коллега – о фильме «Полный расколбас». Не знаю, вы о нем слышали?

Это пародия на Pixar, мультфильм для взрослых о говорящей сосиске по имени Фрэнк и его подружке, говорящей булочке для хот-дога.

– Звучит отлично, – говорю я.

– Не могу рекомендовать, – отвечает он мрачно. – Мы написали статью с критикой – веганской критикой. И ее подхватил аккаунт в твиттере, высмеивающий ученых. Они раскапывают статьи, которые глупо выглядят, и говорят: «Ну разве это не смешно? Ха-ха-ха».

Мне не хочется наклеивать на Мэтью ярлык враждебного вегана, но он явно не видит во всем этом юмора.

– Веганы знают обо всех негативных стереотипах, сложившихся о них, – продолжает он, – и иногда беспокоятся о том, чтобы им не соответствовать.

– Почему эти стереотипы существуют?

– За эксплуатацией животных стоит множество корыстных сил. Они огромны и чрезвычайно могущественны и появились очень давно. В популяризацию, легитимацию и защиту эксплуатации животных в популярной культуре вложен большой объем культурного труда, это одобряется, поддерживается государственной деятельностью – образованием в области питания. Все взаимосвязано. Это огромное явление. И иногда кажется, что его невозможно победить.

Но желание есть мясо явно идет дальше корыстных интересов. В конце концов, мы охотники-собиратели. Убивать животных и есть мясо – в человеческой природе.

– Разве пристрастие к мясу не заложено в нас от природы? Разве оно не естественно?

– Нет. Люди – легко приспосабливающиеся существа, находчивые и изобретательные. Мы во многом превзошли биологические и природные ограничения. – Он показывает на мокрый снег, падающий за окном. – Можно сказать, что мы не должны здесь жить – слишком холодно для человеческого организма. То же относится к нашему употреблению животных продуктов. В этом нет ничего естественного.

– Тогда откуда же появилось наше желание есть мясо?

– Это культурный конструкт. Легкодоступность животных продуктов – это очевидный результат общественных процессов. Она не естественна. Без искусственного вмешательства на этой планете никогда не могло быть достаточного количества съедобных животных, чтобы поддерживать текущий уровень их употребления в пищу. А пить молоко другого вида – попросту эксцентрично. В этом нет совершенно ничего естественного.

Я вспоминаю свою годовалую дочь, которую в последний раз видела этим утром, когда она, улыбаясь, стояла в дверях со стаканом коровьего молока, пока я махала ей на прощанье, и вдруг то, что казалось таким естественным, стало пугающим.

– Поедание мяса буквально вдалбливается нам в голову еще до того, как мы учимся говорить, – не унимается Мэтью. – Мы кормим детей мясом и хвалим их за то, что они едят мясо. Вы еще не научились говорить, а вам уже объясняют, что это вкусно. Посыл очень силен – он идет от вашей матери.

Я по опыту знаю, что Мэтью прав. Молоко, яйца, сыр, рыба и мясо популяризуются правительственными кампаниями и книгами о воспитании как главные продукты питания для детей. Когда я впервые стала матерью, я записалась на бесплатные курсы по прекращению грудного кормления, организованные местным советом. Нас учили, что родителям не стоит откладывать введение мяса в рацион и что вегетарианская диета вредна для детей, потому что им нужно железо для правильного развития мозга, а железо почти невозможно найти в необходимом количестве нигде, кроме красного мяса. Так что я пичкала обоих детей болоньезе еще до того, как у них прорезались зубы, чтобы его толком прожевать.

По словам Мэтью, уже доказано, что веганские диеты подходят по питательным свойствам как для младенцев и детей, так и для взрослых.

– Если это неправильная информация, почему ее продолжают повторять? – спрашиваю я.

– Ввиду невероятного объема культурных усилий, вложенных в утверждение того, что животные продукты необходимы и естественны. Для многих до сих пор немыслимо, что от этого можно как-то уйти. С такой точки зрения это и правда выглядит отклонением от нормы. Вы ненормальный, если не кормите ребенка мясом.

Тем вечером, пока моя дочь с энтузиазмом уплетает пастуший пирог, которым я ее кормлю с ложечки, я думаю о том, как вбила в нее тягу к мясу животных, и чувствую тень отвращения. Если мы хотим решить проблемы, вызванные промышленным животноводством, развивать надо именно это ощущение, а не новую технологию по выращиванию мяса в лабораториях.

Но пока что это только тень отвращения. Я вытираю дочери подбородок и наливаю ей молока.

Глава восьмая

Послевкусие

Орон Кэттс сделал карьеру на отвращении. Сегодня он культивирует в эмбриональной бычьей сыворотке рубцовую ткань мыши с помощью инкубатора из навоза. «Температура внутри компоста 65 °C, – объявляет он, показывая на клетку из кованого железа, где на внушительной куче лежит колба с культурой ткани. – Она из щепок и навоза лошадей конной полиции».

Мы стоим во дворе Королевского колледжа, в Лондоне, – так близко к небоскребу «Шард», что почти не видно его верхушку, – рядом с усеченной пирамидой из навоза. Это последнее на данный момент произведение Орона под названием «Сосуды ухода и контроля: Компосткубатор 2.0» (Vessels of Care & Control: Compostcubator 2.0), он приехал на выставку «Запчасти» (Spare Parts) из Университета Западной Австралии в Перте. Удивительно красивая компостная куча – первое, что видят посетители, когда входят на выставку в лондонской Научной галерее. «Компосткубатор» основан на принципах пермакультуры – микробы в компосте генерируют достаточно тепла, чтобы соединительная ткань мыши росла без дополнительного подогрева. По задумке, глядя на него, мы должны усомниться в своей уверенности, что люди могут контролировать и воссоздавать жизнь. «Это один из первых случаев, когда часть культивированной мыши выставляется на улице», – с гордостью говорит Орон.

25 лет Орон использовал живую ткань в качестве средства художественного самовыражения. Вместе со своей партнершей в творчестве и жизни Ионат Зурр он вырастил крылья из стволовых клеток свиньи («Крылья свиньи» («Pig Wings»), 2000), живой пиджак из культивированных клеток мыши («Кожа без жертв» («Victimless Leather»), 2004) и построил домашний биореактор для создания мяса насекомых в пробирке («Стир-флай»[98] («Stir Fly»), 2016). Но и он же, возможно, самый малоизвестный пионер и нечаянный первопроходец в мире чистого мяса. В 2003 году его выставка «Бестелесное блюдо» («Disembodied Cuisine») стала первым случаем на планете, когда кто-либо вырастил и съел мясо из пробирки – за целых девять лет до того, как Марк Пост представил публике бургер, проспонсированный Сергеем Брином. Одним-единственным пятиграммовым лягушачьим стейком, замаринованным в кальвадосе, Орон пробудил индустрию, ныне переживающую бум в Кремниевой долине и за ее пределами. Теперь он же – ее самый ярый критик.

Почти никто в Кремниевой долине не знает его имени, но сам Орон – человек запоминающийся. Он похож на волшебника: у него завораживающая длинная заостренная борода, кучерявая, кустистая и седая, а волосы зализаны в кудрявый хвост. Ему есть что сказать, и говорит он слишком быстро. Я хотела встретиться с ним, чтобы послушать про лягушачье мясо, но, когда мы присаживаемся побеседовать, он хочет пересказать всю историю своей профессиональной жизни. Мои вопросы, кажется, только мешают.

– Я вышел из продуктового дизайна, – начинает он. – Что я распознал еще в начале 1990-х – и что становится до боли очевидным сейчас, – так это что биология превращается в поле деятельности инженеров, а жизнь – в сырье для технических проектов. Это новая палитра художественных возможностей. – Орон предпочел быть не дизайнером биологических продуктов, а художником. – Мне казалось, как у художника, у меня есть право проблематизировать ситуации, а не быть солюционистом[99], – другими словами, Орону можно задавать вопросы, но он не обязан на них отвечать.

Свои творения он называет «спорными объектами».

– Я считаю спорной всю идею конструирования жизни, ее не стоит принимать как должное.

– Хотя многие принимают, – умудряюсь вставить я.

– Определенно, и с этим все хуже и хуже. А в местах вроде Сан-Франциско понимаешь, что там люди разучились смотреть на себя со стороны.

Мясо занимало мысли Орона с тех пор, как в детстве он насильно откармливал гусей для фуа-гра на ферме в Израиле. Он объединился с Ионат – ученой, показавшей ему техники культивирования ткани.

– Их не так уж трудно освоить. Это ремесло, а не наука, – говорит он, теребя свою сказочную бороду. – Мне казалось, я нашел возможное решение мировых проблем. Но чем больше я во все это закапывался, тем больше понимал, что это крайне рискованный подход.

По словам Орона, люди не готовы управлять биологическими системами, потому что мы еще толком не понимаем, что такое жизнь. Если спустя несколько часов после того, как сердце кролика перестало биться, клетки в роговицах остаются живы, жив ли кролик? Или полужив? «У нас в английском языке есть только одно слово для жизни, тогда как для говна – пятьдесят слов. То есть мы даже словами не можем передать, что делаем». И этот образ мышления, это непонимание тонкостей, пока мы балуемся с сотворением жизни, в конечном итоге могут привести к ужасающим последствиям. «Когда речь заходит о нашем контроле над живыми системами, мы впадаем в культурную амнезию. То, что мы решим делать с жизнью, мы в итоге будем делать и с собой». В XX веке систематическое разведение животных привело к евгенике[100], говорит он; кто знает, куда заведет систематическое выращивание животной плоти.

– Проблему, которую пытается решить мясо in vitro, можно решить намного проще – сократив употребление мяса. С точки зрения эффективности это избыточная инженерия, – говорит он мне. – Зато мы получаем соблазнительную сказку, что все хорошо, не нужно менять наше поведение, умные ученые что-нибудь придумают, все останется как было и можно дальше увеличивать объемы потребления.

Инсталляция «Бестелесное блюдо», представленная в марте 2003 года на бывшей фабрике печенья в Нанте, Франция, с самого начала была направлена на то, чтобы вызывать дискомфорт. «Мы поиграли с представлениями людей о плохой еде. Мы знали, что французам не нравится сама идея искусственной еды, а лягушек выбрали, потому что в остальных культурах мысль о блюде из них не вызовет аппетита».

В галерее они построили столовую и лабораторию для выращивания ткани за пластиковыми занавесами со знаками биологической опасности. Три месяца на глазах у публики они культивировали клетки гладкой шпорцевой лягушки. В последний день выставки шесть человек – Орон, куратор выставки, директор музея и три посетителя – попробовали лягушачье мясо. (Ионат была беременна и отпросилась.)

Орон раскрывает ноутбук, чтобы показать запись поедания лягушек во время исторической кульминации этого произведения искусства. Гости сидят за безупречно накрытым столом. Орон одет как официант, но в латексных перчатках; уже с бородой, но она короче и чернее. Французский шеф жарит в миниатюрной сковородке на газовой горелке стейки из лягушки, маринованные в кальвадосе, а гости курят, ожидая, когда их обслужат: все это чересчур по-эстетски, чересчур по-французски, чересчур напоминает порождение другой эпохи. Затем на большие белые тарелки выкладывают пинцетом шарики из мяса лягушки. «Bon appétit!» – говорит кто-то, и гости врезаются в мясо скальпелями. Со стороны и не скажешь, что кто-то из них понимает – положив кусочек мяса в рот, они вот-вот войдут в историю.

– Меня волновала техника безопасности, так что я попросил шефа готовить в соусе с чесноком и медом, они известны своими антибактериальными свойствами. Соус удался, – вспоминает Орон. – Мы смогли вырастить где-то пять грамм и распределить на шесть человек. Вот уж точно nouvelle cuisine[101].

Но с полимерной матрицей, где выращивали лягушачью ткань, возникла проблема.

– По задумке, полимеры должны распадаться в условиях выращивания клеток млекопитающих и теплокровных, при 37 °C. Клетки лягушки росли в комнатной температуре, так что полимеры не распались до конца. На вкус они как сукно, сильно чувствовалась текстура ткани, а клетки лягушки, хоть и мышечные, но мы же их не разминали, они были больше похожи… – он ищет подходящее слово, – …на желе.

– Звучит совершенно отвратительно.

– Именно! – восклицает он радостно. – Трое это проглотили, трое просто не смогли. А нам это было только на руку, ведь то, что они выплюнули, мы использовали в выставке-продолжении под названием «Останки бестелесного блюда» («The Remains of Disembodied Cuisine»).

Все это так лукаво, так нарочито игриво – и одновременно, в каком-то смысле, это упущенная возможность: критическое высказывание Орона представлено в виде заумного курьеза для крошечной аудитории любителей искусства и интеллектуалов, а не в виде катализатора совершенно необходимых дебатов широкой общественности о будущем еды. Первый в мире съеденный кусочек чистого мяса произвели, чтобы подчеркнуть, насколько проблематична эта потенциальная технология, и мир получил продукт – но не посыл.

– Мы ожидали широкого интереса, но освещали наш проект совсем мало, – признает он. – Главным образом потому, что мир был занят совершенно другим, а именно – второй иракской войной в Персидском заливе.

Орон и Ионат перешли к другим проектам, вроде маленького пиджака из живой мышиной ткани (который куратору в Музее современного искусства в Нью-Йорке пришлось «убить», выключив инкубатор, потому что пиджак рос слишком быстро)[102]. Казалось, они не особенно фокусировались на мясе, но из их диеты оно бесследно пропало: Орон говорит, что после той инсталляции перестал есть все теплокровное. Затем в 2011 году ему скинули ссылку на сюжет о голландском ученом, заявившем, что он станет первым, кто вырастит и съест мясо in vitro, – и планирует сделать из этого шоу в прямом эфире. «Это было поразительно. Но это было уже слишком».

Тем голландским ученым был, конечно же, Марк Пост. Орон нашел его и договорился о его участии в другом произведении – «ArtMeatFlesh 1» («ИскусствоМясоПлоть 1», 2012): кулинарном шоу в Роттердаме перед публикой с судьями и дебатами о мясе при участии ученых, художников и философов. Еду не выращивали в лаборатории, но каждое блюдо содержало что-нибудь отвратительное и провоцирующее на размышления о будущем питания – будь то мучные черви или эмбриональная бычья сыворотка. «Настоящий мультимедийный опыт, и всем очень понравилось: мы смогли обсудить очень серьезные темы, – говорит Орон. – Марк подыгрывал, за что я его очень уважаю. И он любит готовить. Он был в поварском колпаке».

В сети можно найти клипы с «ArtMeatFlesh 1». На видео Марк, уважаемый ученый и «отец» чистого мяса, сидит в поварском колпаке, смеется, шутит и подает отвратительные блюда. Хотя во многом это полная противоположность нешуточной презентации бургера в 2013 году. Если смотреть оба мероприятия одно за другим, очевидно, что Марк после участия в произведении Орона позаимствовал пару идей о том, как увлечь публику и устроить шоу. Во всем этом чувствуется явная ирония: работа Орона задумывалась только как перформанс, а теперь у нас есть целая индустрия, основанная на перформансе, от бургера Марка до наггетса JUST.

– Вы первый, кто вырастил мясо в лаборатории и съел, но никто об этом не знает. Как вы к этому относитесь? – спрашиваю я.

Впервые за час разговора Орон делает паузу.

– У меня есть эго. В какой-то мере меня это беспокоит, – наконец говорит он. – Меня поразило, насколько у нас долбанутые медиа: после бургера Марка ко мне за комментарием обратились только два СМИ во всем сраном мире. Одно – журнал Time, а второе – передача на провинциальном радио ABC. Я провел довольно много времени с репортером Time, рассказал всю историю, а осталось от этого всего одно крошечное предложение. Она прислала мне по электронной почте извинения и сказала: «К сожалению, редактор счел, что ваш сюжет не дополняет статью так, как мы хотим». А хотели они хороший новостной сюжет. – На миг в его голосе слышится горечь, но потом он мягко добавляет: – Марк – занятный персонаж, несколько раз он действительно отдавал нам должное, упоминал нас, хоть и походя.

Но спасительный бургер в чашке Петри намного привлекательнее, чем nouvelle cuisine из тошнотворного лягушачьего мяса, потому о нем и рассказывают.

– У вашего «ArtMeatFlesh 1» и презентации Марка много общего. Может, его бургер не привлек бы столько внимания, если бы не подавался в формате перформанса?

– В этом есть своя сила. Это прекрасный пример того, как наука следует за искусством.

– Но как вы относитесь к тому, что вы – нечаянный прародитель новой индустрии, которая вас явно беспокоит?

– Это не то, что мы задумывали, но довольно важная часть нашего творчества – критика психопатологии контроля: люди пытаются управлять системами, тысячелетиями существовавшими без нашего вмешательства, – отвечает он. – С самого начала работы мы задались целью – не пытаться ее контролировать. Стоит произведению стать всеобщим достоянием, как оно порождает собственные истории, свой нарратив. – Он улыбается. – Мне интересно, к чему все это придет.

Кампаний против чистого мяса не существует. Найденные мной отдельные критические голоса начисто заглушаются хором одобрительных речей из индустрии чистого мяса. Но, несмотря на идею неумолимой неизбежности, продвигаемую стартапами и Good Food Institute, никто не представляет, куда же нас приведет чистое мясо.

Брюс, Джош и Майк абсолютно уверены, что потребители его просто примут, что их не будет волновать лабораторное происхождение и они предпочтут его мясу, выросшему в телах животных, но вообще-то «фактор отвращения» – серьезная проблема для индустрии. Брюса совершенно не смущает, что люди воротят нос от этой идеи. «Меня не волнует, когда опросы показывают, будто какая-то часть населения готова одобрить мясо из пробирки не больше, чем их предки одобряли детей из пробирки, – написал он в LA Times в 2018 году[103]. – Всегда будут луддиты, порицающие новые технологии и противостоящие им. Этого следует ожидать. Но все остальные будут с чистой совестью наслаждаться чистым мясом».

Но душеспасительные преимущества чистого мяса тоже спорны, обнаруживаю я, когда вдумчиво читаю несколько доступных научных статей, исследующих заявления индустрии и GFI. Больше всего меня тревожат как минимум четыре работы, внушающие доверие. В них заключается, что, хотя чистое мясо эффективнее в использовании земли, воды и электроэнергии, чем говядина, оно дает больше парниковых газов, чем птицеводство[104] – на целых 38 % больше, согласно одному исследованию[105]. Чтобы спасти планету, уж лучше есть курицу. (На самом деле две из этих статей говорят, что намного лучше есть насекомых, но в том, что касается фактора отвращения, – это совсем другая проблема.)

Все эти исследования использовали весьма спекулятивные оценки объема производства чистого мяса; ученые и предприниматели все еще придумывают, как лучше выращивать мясо в лабораториях, так что методы производства точно станут эффективнее. Но суть в том, что на данный момент никто не может сказать наверняка, лучше чистое мясо для планеты или нет, а эта неопределенность тревожит, учитывая уверенность, с которой инвесторам и потребителям продают его утешительные экологические преимущества.

И, конечно, для нас чистое мясо все так же вредно. Риски от поедания горы красного мяса никуда не денутся только потому, что растили его в лаборатории. Оно все так же вызывает рак и сердечно-сосудистые заболевания, в нем по-прежнему есть холестерин и жиры и нет клетчатки, хоть однажды его и могут сделать полезнее. Опасность в том, что, услышав термин «чистое мясо», мы можем подумать, будто получили право есть его сколько заблагорассудится, а оно все равно вредит планете и нашим телам больше растительной диеты.

Значит, ответ – мясо растительного происхождения? Impossible Burger с «кровью» и сочный Beyond Burger? Возможно. А может, и нет. Растительные имитации животноводческой продукции – это сверхпереработанная еда из умопомрачительного количества компонентов. Когда я нашла ингредиенты яйца JUST, которое уже успела попробовать, показалось, будто я читаю таблицу Менделеева: изоляты, смолы, масла, экстракты и ароматизаторы, тетрапирофосфат натрия, трансглутаминаза, лимоннокислый калий и так далее. Beyond Burger позиционируется как бургер из горохового белка и кокосового масла, но содержит и куда более загадочные компоненты: метилцеллюлозу, мальтодекстрин, растительный глицерин, гуммиарабик и янтарную кислоту. Чтобы растения напоминали животноводческую продукцию, надо еще немало с ними повозиться. А если учесть, сколько километров проделывают ингредиенты, чтобы попасть на фабрику, и их спорную питательную ценность в сравнении с овощными блюдами, которые не прикидываются мясом и делаются из продуктов, легко выращиваемых на грядке, такие старания кажутся довольно глупой затеей.

Веганское мясо основано на пессимистичном взгляде на человечество, на мысли, что мы неспособны изменить свой образ питания. Но единственный способ гарантировать, что наша еда не убивает планету и наши тела, – это отказаться от пристрастия к мясу. В конце концов, проблема не в самом животноводстве, а в человеческом аппетите.

Впрочем, необязательно впадать в крайности. «Даже сама возможность замедлить будущий потенциальный рост объемов мяса скота с помощью этой технологии – уже по-своему победа, по-своему успех», – говорит доктор Нил Стивенс, социолог из Университета Брунела. Пожалуй, он разбирается в индустрии получше любого другого ученого в мире, и он единственный из тех, с кем я пока что говорила, кто изо всех сил старается сохранять беспристрастность и осторожность. Нил – веган, но, похоже, с его работой это не связано. Чистое мясо он изучал с 2008 года, рассматривая политические, этические и нормативные вопросы, которые вызовет эта форма пищевого производства, и я только что прочитала его статью о «проблемах клеточного скотоводства»[106] – такую уравновешенную, что я чуть со стула не упала. Я позвонила ему в надежде услышать долгожданный голос разума.

– Если индустрия все сделает правильно и найдет что-то, что действительно способно заменить мясо, о чем нам тогда стоит волноваться? – спрашиваю я.

– Волноваться – слишком сильно сказано, – осторожно отвечает Нил. – Нужно помнить о возможных последствиях. Сегодня технологию разрабатывают ряд компаний и сотрудников университетов при поддержке совершенно других людей, которые искренне озабочены сегодняшним состоянием мира и искренне посвящают свои жизни, интеллект и страсть тому, чтобы исправить его с помощью технологий. Глядя на культуру стартапов, можно ожидать, что их хозяева вполне могут смениться из-за продажи патентов или компании вовсе перекупят. Кто будет владеть этой технологией через 20 лет, что за ценности будут у этих людей и как те соотносятся с рентабельностью – все это может повлиять на применение технологий.

Это потенциально колоссальный повод для волнения, каким бы сдержанным ни был ответ Нила. Мы не можем контролировать направление рынка. Мы не можем контролировать, кому будет принадлежать индустрия чистого мяса в будущем – а это вполне могут оказаться не веганы-доброхоты, не чудик Майк или евангелист Брюс. Это может быть кто-то с совсем другими приоритетами.

– Если все получится, можно представить себе коммерчески успешный сектор, прибыльные компании, которые зарабатывают и совсем не заботятся о социальном и экологическом влиянии так, как это делают маленькие компании, – продолжает Нил.

Я думаю о больших инвестициях от мясных гигантов, за которыми так рвутся стартапы.

– Не перехватят ли управление компании, уже обладающие доступом к инфраструктуре и логистике, необходимым для чистого мяса? – спрашиваю я.

– Это кажется вполне возможным, даже, пожалуй, самым вероятным сценарием, – отвечает он.

Брюс при всем своем идеализме и Майк при всем своем коммунизме вполне могут помочь существующим мясным компаниям обогатиться еще больше и заложить фундамент для индустрии, из-за которой мы станем зависимыми от все более далеких транснациональных корпораций. В будущем, за которое борется индустрия чистого мяса – когда люди еще будут есть мясо, но уже перестанут убивать животных, – мы добровольно вверим свою самодостаточность компаниям с новыми технологиями. Никто не может гарантировать, что эти компании станут силой добра или будут действовать во благо кого угодно, кроме себя.

Иногда, чтобы понять, к чему все придет, надо вернуться к началу. После месяцев электронной переписки я наконец сижу напротив Марка Поста. И он рассказывает мне, как часто ест колбасу.

– Если честно, я каждый день кладу колбасу на бутерброд, – говорит он, голландец до мозга костей, несмотря на американский акцент. – И по вечерам мы иногда тоже едим мясо. Я ем мясо не меньше других.

Я приехала к Марку в Университет Маастрихта, где его мятая коричневая рубашка и темно-зеленые штаны красиво контрастируют с рыжим ковром и желтыми стенами кабинета. Он выше даже Майка Селдена, у него проглядывает маленькое брюшко, на голове видны залысины и седина, наш разговор перемежает его добродушный смешок – «а-ха-ха-ха-ха» – как пулемет. В университете Марк – профессор физиологии, но еще он кардиохирург, научный руководитель самого большого европейского стартапа чистого мяса Mosa Meat и очень занятой человек. Мне повезло, что я здесь. Но и Марк тоже везунчик: судя по тому, что он рассказывает, вся индустрия культивированного мяса существует только благодаря череде случайностей, неявок, совпадений и непреднамеренных происшествий.

Все началось со страсти и решительности 81-летнего человека, объясняет Марк. Уиллем Ван Элен был голландским предпринимателем, мечтавшим о мясе без жертв, культивированном из клеток, еще с тех пор, как на себе испытал жестокость и голод в японском лагере для военнопленных. Ван Элен знал, что для воплощения мечты в реальность нужно действовать. «Ради этого он уговорил ученых из трех университетов – в Утрехте, Амстердаме и Эйндховене – подать заявку на грант голландского правительства», – рассказывает Марк. Голландское правительство согласилось раскошелиться на достаточную сумму, чтобы спонсировать проект культивированного мяса в течение пяти лет начиная с 2004-го.

Но энтузиазм еле теплился. «Никто из первоначально привлеченных ученых культивированным мясом не интересовался. Все пользовались этим как прикрытием для собственных идей». Они работали над проектом, пока могли продвигать существующие исследовательские интересы: университет Эйндховена больше стремился разработать модель образования пролежней, чем что-либо съедобное. Марк пришел через два года после начала проекта, когда заболел научный руководитель из Эйндховена. «Мне просто показалось, что это прекрасная идея. Чем больше я о ней узнавал, тем больше воодушевлялся».

О своей работе Марк рассказывает с горящими глазами. Его заразительный энтузиазм оказался основополагающим для успеха чистого мяса, но талант к коммуникациям обнаружился только из-за новой череды совпадений в 2009 году. «Одним дождливым четвергом я ехал на поезде, приходил в себя после скучного собрания в Гааге (а большинство собраний в Гааге очень скучные, а-ха-ха-ха-ха), и мне позвонила журналистка из The Sunday Times. Тогда я даже не понял, что такое The Sunday Times». Никто из ученых, ответственных за общение с прессой, сейчас недоступен, сказала журналистка, не мог бы Марк ответить на несколько вопросов? «Мне больше нечем было заняться, так что я сказал – давайте. И это стало началом шумихи в СМИ, потому что ее статья пошла на передовицу и AP с Reuters разослали ее по всему миру. Внезапно я стал ведущим специалистом».

Когда в том же году деньги правительства закончились (голландское министерство экономики не видело коммерческого потенциала в том, чем они занимались: «Знаю, сейчас они об этом жалеют», – смеется Марк), он уже осознал силу СМИ и импульс, который они могут дать спонсированию проекта. А благодаря Орону он увидел, что создание мяса можно превратить в развлекательное шоу. «Я подумал: почему бы не сделать колбасу и не предъявить ее публике вместе с хрюкающей на сцене свиньей, давшей для нее клетки», – говорит Марк. Свинья стала бы живой рекламой области, в которой они были первопроходцами.

Но даже для производства колбасы требовалось 300 000 евро – на оплату труда и ингредиентов. Марк пробавлялся ограниченным финансированием, пока ему ни с того ни с сего не позвонили, как оказалось, из офиса Сергея Брина. «Они хотели поговорить о моей работе, я согласился. В то время я говорил об этом проекте со всеми, почему бы и нет». На голландский национальный праздник в Маастрихт прилетел один из помощников Брина, и Марк рассказал ему о своих планах на перформанс со свиньей и колбасой.

– И тогда он сказал: «Что ж, Сергей хочет это спонсировать». Я понятия не имел, кто такой этот Сергей. Он говорил так, будто его должны знать все, так что я притворился, что тоже знаю. А-ха-ха-ха.

Марку дали две недели на двухстраничную заявку.

– Я спросил: «На какую сумму можно рассчитывать?» Он сказал: «О, пара миллионов». Я сказал: «Мы это сделаем». А он мне: «Кстати, это не может быть колбаса, это должен быть гамбургер». Не представляя, насколько это сложнее, я ответил: «Ладно, давайте».

– Почему именно гамбургер? – спрашиваю я.

– Потому что это Америка.

– А почему гамбургер намного сложнее?

– Потому что он должен выглядеть как мясо. Колбаса может быть чем угодно. В нее кладут что хотят. С гамбургером все иначе: нужно делать волокна, похожие на мясо. Но в конце концов мы этого добились.

К Марку сложно не проникнуться симпатией. В этом странном мире чистого мяса он больше всех может претендовать на то, чтобы к нему относились серьезно, и в то же время он скромный до самоустранения, единственный, кто готов по-настоящему посмеяться над собой. Возможно, потому что видит, каким умеренным оказался его успех. Возможно, потому что был ученым почти 40 лет и больше не нуждается в чьем-то одобрении. А может, и потому, что он не стартапер из Кремниевой долины.

Сама презентация прошла в телестудии в западном Лондоне, где раньше снимали шоу TFI Friday. Офис Брина нанял пиар-компанию Ogilvy. «Я так и не видел чек, но уверен, что это было еще дороже, чем весь гамбургер, – говорит Марк. – Мы даже думали о том, чтобы бургер приготовил Ферран Андрия[107], а пробовали его Леонардо Ди Каприо и Натали Портман. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!» В конце концов они выбрали менее гламурный сценарий, чтобы не отвлекать внимание от науки. Но это все равно было шоу, причем успешное, тогда как первый перформанс Орона – гораздо более развлекательный, но прошедший без поддержки пиарщиков – канул в прошлое без следа.

– Вас удивило, сколько об этом писали? – спрашиваю я.

– Удивило, да. Я понимал силу нашей истории, но все равно сидел как на иголках и думал: надеюсь, они все не испортят, – Марк заговорщицки понижает голос. – Чтобы вы представляли, насколько мы все в то время были наивны, буквально за день перед шоу представители Ogilvy собрали нас всех в комнате и спросили: «Зачем вы это делаете?» – а я такой: «Что?» Я правда не подумал о посыле. Мне даже пришлось задуматься – а зачем я это делаю? Мы нашли две причины: во-первых, мы хотим показать публике, что это вообще возможно, что технология существует, и во-вторых, нам всем нужно задуматься о том, как мы будем производить мясо в будущем, что текущее мясное производство не вечно. Весомая третья причина состояла в нашем желании подзаработать, но об этом мы не стали говорить. А-ха-ха-ха.

Получается, потенциал лабораторного мяса в спасении планеты – доделка, задняя мысль, пришедшая в голову после толчка пиар-компании в день перед презентацией.

По счастливому совпадению, они презентовали бургер в августовский день без новостей, когда за эфир не нужно было сражаться ни с какой войной в Персидском заливе. Но местоположение выбрано стратегически: они не могли доставить бургер в Америку из-за ограничений по импорту. «В США презентацию можно было провести только в голландском посольстве, ха-ха-ха-ха, а это, понятно, не самое лучшее место. Оставались либо Нидерланды, либо страна, куда мы могли провезти мясо контрабандой. Мы смогли снимать в Лондоне, потому что с ним есть железнодорожное сообщение».

Эффект презентации удивляет Марка по сей день. «Я встречаю тех, кто мне говорит: “У нас инвестиционный фонд, и он существует, по сути, только благодаря вашей презентации”, “Так мы создали компанию”. Или студенты, которые из-за нас начали изучать биоинженерию. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был очень-очень удачный выбор».

Компания Марка Mosa Meat была основана в 2015 году (Mosa – латинское название реки, протекающей через Маастрихт). Бургеры Mosa будут производиться на голландской фабрике и должны появиться в продаже к 2021 году, их стартовая цена – девять евро.

– Вы планируете перейти на отрубы мяса? – спрашиваю я.

– Да. Конечно.

– А их когда можно ожидать?

– О-о-о-о. – Он берет маленькое голландское печенье спекулос из блюдца своей кофейной чашки. – Если честно, очень трудно ответить. Сейчас мы только постепенно начинаем над этим работать. – Он медленно хрустит печеньем. – Теоретическая основа есть. Мы все знаем, что должны сделать, чтобы это случилось. А вот когда это будет рибаем на глаз, на вкус и на запах настолько, что не отличить от рибая из коровы, – не угадаешь. Так что я и не буду.

Я вспоминаю, как беспечно Витор рассказывал, что в JUST могут «вырастить стейк за неделю, если захотят». Это напоминает мне о другом вопросе.

– А правда можно взять биопсию из пера и сделать из этих клеток мясо?

– О боже. Теоретически можно. Если честно, это самая дурацкая идея, что я слышал. Если хочешь сделать курицу или рыбу, очевидный источник клеток – оплодотворенное яйцо, это идеальный источник нужных клеток. К сожалению, с коровами так не получится.

Но на промовидео процесс протыкания яйца и выкачивания из него клеток смотрелся бы не так красиво, как перышко на зеленом лугу.

– Теоретически это возможно, но это самая ужасная идея на свете, ведь перо грязное, оно лежало на земле. Придется докинуть много антибиотиков. И нужна генетическая модификация клеток. Вообще-то год назад я разговаривал с учеными из JUST на своей конференции и спрашивал: «Серьезно? О чем вы думали?» – а они ответили: «Ну, это не наша идея. Это все маркетинг». А-ха-ха-ха-ха. – Марк так хохочет, что я вижу все его зубы.

Но, по словам Марка, он «исключительно рад», что он больше не единственный, кто пытается вырастить мясо из клеток – каких бы то ни было. Он благодарен за сообщество ученых, которое создала эта индустрия. В какой-то момент он был готов поделиться информацией о том, что не сработало, чтобы другие не повторяли его ошибок, но его инвесторов это не обрадовало, и коллаборация компаний, говорит он, сводится к нормативным вопросам. Его долговременный план – создать объект интеллектуальной собственности и продавать права, чтобы инвесторы остались довольны, но его техника может стать широко распространенным, мировым методом. И, конечно, это значит, что за определенную сумму ей смогут воспользоваться все.

– Сейчас идет гонка за то, кто первый выведет такое мясо на рынок. Это поможет индустрии?

– Да, думаю, поможет. Но в гонке есть и свои недостатки: я боюсь, что люди выпустят слабые продукты, только чтобы стать первыми. Это повредит репутации технологии. Некоторые компании, похоже, готовы пожертвовать качеством ради коммерческого успеха. Вот это меня беспокоит.

Легко представить, что чистое мясо будет в надежных руках, если им занимаются такие люди, как Марк. (Он предпочитает «культивированное мясо» «чистому» или «мясу клеточного происхождения».) Как и во время беседы с Брюсом, создается впечатление, что у него есть разумный и выразительный ответ на любое критическое замечание об индустрии, которое я могу упомянуть.

Когда я спрашиваю, не пузырь ли все это, он отвечает, что если и да, то это неважно. «Я старше большинства людей в этой сфере. У меня немного более умеренная точка зрения, – говорит он. – Возможно, это одна из тех технологий, которые поднимаются на волне хайпа, однако после нее нас ждет период разочарования и отток инвестиций. Тогда придет время начинать большую кампанию за государственные вложения. – Марк больше предпочитает работать с государственными деньгами. – В ближайшие 30 лет это будет в первую очередь научный проект. Даже если на рынке продукт появится через три года, он все равно потребует множества изысканий и доработок. Для этого нужно широкое привлечение ученых, а это возможно только при госфинансировании».

Когда я спрашиваю, не спровоцирует ли его работа избыточное потребление, Марк только отмахивается.

– У каждого человека с возрастом все больше проблем с перевариванием мяса. Физиологически просто невозможно есть больше мяса, чем позволит организм, существует некий предел. Вообще-то потребление мяса в сильно развитых странах – на спаде.

Но когда я привожу точку зрения Мэтью Коула насчет пропаганды пристрастия к мясу, что это пристрастие может быть культурным, а не природным, Марк говорит нечто неожиданное:

– Мясо действительно связано с культурой. Отчасти привлекательность мяса – я сейчас скажу чрезвычайно спорную вещь, но, кажется, в этом есть доля истины, – отчасти привлекательность поедания мяса и есть в том, что для этого нужно убивать животных.

– В каком смысле? О чем вы?

– Это превосходство над другими видами. Мясо всегда ассоциировалось с властью, с маскулинностью, с огнем и всем прочим.

И он рассказывает о рекламе соуса барбекю Remia, недавно прошедшей по голландскому телевидению: Сильвестр Сталлоне вышибает овощной шашлык из рук тощего актера, а потом стреляет с вертолета из автомата. «Хочешь сражаться как тигр – не ешь как кролик», – орет Слай в лицо актеру. Потом мажет огромный стейк соусом и шлепает перед ним на стол. «Хочешь быть мужиком? Ешь как мужик», – рычит он.

– Если делать мясо в лабораториях или на фабриках, без риска, без убийства – это очень хлипкая версия мяса, – развивает мысль Марк. – Это мясо больше похоже на брокколи, чем на гамбургер. Будучи переходным продуктом, оно на самом деле поможет двигаться к растительной диете.

И я внезапно понимаю, почему мясо так много значит, почему нам трудно от него отказаться: мясо правда неотъемлемая часть того, что делает мужчин мужчинами, а людей – людьми, обладателями власти над миром вокруг, плотоядными на вершине пищевой цепи, наделенными неоспоримой властью и контролем над окружающей средой.

– Все это завязано на том, что значит быть человеком, да? – говорю я.

– Правильно.

– Так мы господствуем над миром. И мы господствовали настолько хорошо, что теперь мир уничтожаем.

– Верно.

Чистое мясо изменит наше представление о том, что значит быть человеком: людям больше не придется жить за счет животных. Но если мясо – это культурное явление, а не естественное, то в наших силах изменить культуру, не полагаясь на технологии. Культура и так уже изменилась: мужественность больше не определяется умениями разжигать костер и убивать. Да, чистое мясо может стать переходным продуктом, который отучит нас от убийства животных точно так же, как секс-роботы могут стать метадоном для педофилов. Но оно же может продлить нашу зависимость и вынудить полагаться на безликие транснациональные компании в сфере основных продуктов питания. Вместо того чтобы сложить власть над животными, став настоящими веганами, мы передаем еще больше власти отстраненным корпорациям.

– А это не подтолкнет нас к миру, где мы будем еще больше полагаться в производстве еды на очень специализированную технологию и корпорации, тогда как раньше были в этом самодостаточны? Скажем, крестьянин из Вьетнама может сам себе вырастить свинью для пропитания. В будущем, где убивать животных запрещено, а есть их – все еще нормально, мы сами себя лишаем власти, полагаясь на технологии.

– Да. И я полностью с вами согласен, – отвечает он тут же. – Я привожу в пример микропивоварни или «микролавки мясников», чтобы проиллюстрировать, что эти технологии необязательно ассоциировать с корпорациями, которые производят мясо где-то далеко-далеко, в странах с низкой оплатой труда.

– Но только ведь так не получится, правда же?

– Ну… знаете… микропивоварни все-таки существуют.

– Но пьют люди «Хайнекен» и «Будвайзер». Микропивоварни есть, но это 0,5 % рынка.

– Да, и все же они есть. Сейчас это 0,5 % рынка, но мы не знаем, во что они эволюционируют. Но я полностью согласен: факт в том, что люди скорее заплатят за килограмм говядины 4,99 фунта, чем пять, и если захочешь поставить цену 4,99 вместо пяти, производство придется значительно увеличить. А затем надо смириться с тем, что мясо производят очень-очень далеко. Видимо, таков потребительский рынок.

– Вам не кажется, что это мрачная, пугающая мысль?

– Да, но надо смириться с мрачной стороной человеческой расы. Я не верю, что мы – жертвы больших корпораций. Мы сами даем им возможность становиться большими корпорациями. Здесь я склонен к очень либеральному подходу: если уж так происходит, то это, должно быть, воля народа. Я бы предпочел микропивоварни, но это не в моей власти. Если Unilever захочет культивировать колбасу, мне их не остановить.

Чистое мясо – один из множества возможных вариантов развития событий при условии, что мы продолжим питаться плотью животных. Мы всегда в силах отказаться от мяса или есть его намного меньше. Вот где настоящая сила: в обуздании наших желаний, а не в освоении технологий. Пока мы этого не сделаем, мы будем все больше отстраняться от производства продуктов и чувствовать все меньше ответственности. Мы будем поддерживать мышление, которое и привело к этому мясному хаосу.

Часть третья

Будущее деторождения

Эктогенез

Глава девятая

Вынашивание детей как бизнес

Тихоокеанский центр фертильности на бульваре Уилшир в Лос-Анджелесе – это место, где люди, у которых есть все, делают себе детей. Стены приемной обиты кремовой кожей, диваны – жатым бархатом цвета норки и слоновой кости, под хрустальными люстрами стоят горшки с белыми орхидеями. Это место можно легко принять за примерочную в элитном свадебном салоне, но всё выдают изображения на плоском экране на одной из стен: фотографии новорожденных в рукавичках-антицарапках, благодарственные записки, постановочные семейные рождественские открытки, маленькие головки в благодарных руках. Снимки младенцев поднимаются вверх по экрану и исчезают, как пузырьки шампанского.

Слева от меня сидит высокая хрупкая женщина в синих легинсах и беговых кроссовках. Ей не больше 25. Укороченный свитшот открывает загорелую кожу, невозможно плоский живот и тонкую талию; короткие обесцвеченные волосы, темные ресницы и деликатный подбородок могут принадлежать лишь модели. Лебединая шея согнулась над айфоном, тонкие пальцы прокручивают инстаграм, длинные ногти время от времени что-то нажимают. Справа от меня сидит другая женщина: немного старше, но столь же эффектная. На ней вязаная шапка соломенного цвета и никакого макияжа, а ладони такие миниатюрные, что айфон в чехле с инкрустацией приходится держать сразу обеими руками.

Наконец меня готов принять доктор Викен Саакян. Я иду по коридору, увешанному фотоколлажами в черных рамках. На одном из них новорожденный в колпаке Санта-Клауса сидит в красном рождественском чулке. На другом – двое мужчин со слезами на глазах, каждый баюкает на руках спеленатого младенца-близнеца.

За 25 лет работы специалистом по фертильности доктор Саакян помог создать семьи тысячам самых привилегированных людей со всего мира. Его клиенты – натуралы и геи, стар и млад – съезжаются со всего земного шара, особенно из Китая, а также из Великобритании и других частей Европы, где суррогатное материнство запрещено или находится под очень строгим контролем. В Калифорнии суррогатным матерям разрешается зарабатывать на вынашивании чужих детей, а правовая система ставит права потенциальных родителей выше прав любых третьих сторон, которые могут участвовать в создании их детей. Именно из-за этого штат приобрел репутацию одного из лучших мест в мире для суррогатного материнства.

Какими бы разными ни были клиенты Саакяна, у них есть кое-что общее: им по карману его услуги. Если вы готовы использовать чужую яйцеклетку, сперму или матку и можете себе это позволить, с Саакяном возможно все.

– Деньги решают все. Если у вас есть деньги, то будет и ребенок, – говорит он мне меньше чем через пять минут после того, как я усаживаюсь напротив него за огромным черным столом в монохромном угловом кабинете. Рядом с клавиатурой лежит подстаканник со словами «Дети – такой хороший способ делать людей», пластмассовые фаллопиевы трубы и матка и стеклянное пресс-папье с лазерной гравировкой в виде младенца.

– Грустно, но такова жизнь, – поправляется он. – Хотя вообще-то не грустно, а довольно радостно. Во время интернатуры я чуть не ушел из этой области, потому что было слишком печально. Девяти из десяти наших пациентов приходилось звонить и говорить: «Вы не беременны». Теперь же ситуация повернулась на 180 градусов: когда я начинал, у этой технологии был ничтожный шанс на успех, теперь же она эффективна практически во всех случаях. Я верю в такую науку. Я верю в баланс семьи и карьеры, выбор пола будущего ребенка, выбраковку аномальных эмбрионов, использование донорских яйцеклеток, донорской спермы – все это моя работа. Я люблю свою работу. Наша главная цель – приносить людям радость.

По мере того как расширялся спектр доступных клиентам возможностей деторождения, расширялись и запросы. Все больше женщин идут к Саакяну для «социального суррогатного материнства»: они хотят генетически «своих» детей, но не хотят беременеть и рожать. Медицинских противопоказаний у них нет, просто они предпочли бы обратиться к суррогатной матери. Они зачинают детей с помощью ЭКО, а для вынашивания и родов нанимают другую женщину. Это предельный уровень аутсорсинга.

«К ним у меня претензий нет», – говорит он откровенно, откинувшись в кресле. На серой хирургической форме вышито его имя, волосы зализаны назад, на висках видна седина. «Вы 28-летняя модель или актриса, вы забеременели – и значит, потеряете работу. Если хотите найти суррогатную мать, я помогу». Такая помощь стоит около 150 тысяч долларов, и сейчас больше женщин, чем когда-либо, готовы за нее заплатить.

– Пять лет назад я принимал несколько человек в год. Сейчас, наверное, 20 в год. И поблизости работают еще столько репродуктивных эндокринологов, очень компетентных специалистов по фертильности, и все они, я уверен, видят то же самое.

– Как вы считаете, если бы больше женщин могли позволить себе выбрать социальное суррогатное материнство, они бы его выбирали? – спрашиваю я.

– Определенно. В беременности есть свои преимущества, связь с ребенком; я это понимаю, хотя как мужчина не могу понять до конца. По своему опыту могу сказать, что большинство женщин обожают беременность. Но многие не хотят быть беременными и терять год карьеры.

У Саакяна нет типичного клиента, он «работает со всеми». Но у него были голливудские звезды, известные люди, чью конфиденциальность он не нарушает: «От меня вы о них не услышите, но вообще вы о них, конечно, слышали». Он говорит, что женщины, которые обращаются к нему по поводу социального суррогатного материнства, не самые большие звезды; если у тебя в Голливуде реальный вес, то за тобой и последнее слово в составлении графиков съемок, и можно не сомневаться, что работа тебя дождется, если ты уйдешь в декрет. Типичные кандидаты пока только начинают карьеру в развлекательной индустрии, но еще не заработали себе имя.

– Они говорят в лоб: «Если я забеременею, то потеряю роль», «Я работаю, у меня нет времени», «Я модель, актриса, сейчас я хорошо выгляжу и не хочу обезобразить тело».

Я кривлюсь.

– Разве беременность обезображивает тело?

– Я беременным никогда не был, – не теряясь, отвечает он с ослепительной ухмылкой, и может, мне мерещится, но готова поклясться, что он бросает быстрый взгляд на мое тело, будто прикидывая, не задает ли этот вопрос рожавшая женщина. – Тело явно обезображено на ее протяжении, а потом трудно вернуться к норме, если не выполнять необходимых упражнений. Какая-то правда в том, что беременность меняет тело, определенно есть. Расходятся кости таза, накапливается жир, теряется цвет кожи, чего уже не исправишь. Что-то меняется. Я не говорю, что это повод обращаться к суррогатным матерям, но для кого-то – да.

Он меняет позу в большом кожаном офисном кресле и пробует другой подход.

– Приведу аналогию с пластической хирургией. Если вы критикуете того, кто ложится на операцию по увеличению груди, то явно будете критиковать и тех, кто обращается к суррогатным матерям. Одна говорит: «Мне неприятно мое тело, для меня это психологическая проблема, которую я хочу исправить». Другая говорит: «Я не хочу себя обезображивать».

Не все его клиентки по социальному суррогатному материнству – модели и актрисы; у кого-то просто есть престижная карьера, которой сильно помешает беременность.

– Многие мои клиентки говорят: «Я не могу, мне нужно ездить, я не хочу больше ждать, я старею, а следующие два-три года в моей карьере критические, я все время в разъездах». Честный довод.

– Женщины чаще обращаются к вам по эстетическим или профессиональным причинам?

– Я бы сказал, по профессиональным. «У меня нет времени из-за работы» – самый частый аргумент, внешность на втором месте.

Мужчины могут стать отцами без особых помех для своей жизни, какой бы престижной или ответственной ни была их работа. Часто им не приходится задумываться о влиянии ребенка на карьеру даже в самые критические периоды: Дональд, сын бывшего лидера либерал-демократов Чарльза Кеннеди, родился во время парламентских выборов 2005 года. Жена Мо Фары[108] Таня Нелл родила близнецов через три недели после того, как он выиграл две золотые медали на Олимпиаде 2012 года.

– А что думают партнеры тех женщин, которые обращаются ради социального суррогатного материнства?

Саакян явно впервые задумывается над этим вопросом.

– Знаете, никогда это с ними не обсуждал! Никогда не спрашивал.

– Но приходят они вместе с партнерами?

– Да-да, конечно.

Саакян рассказывает, что годы работы в репродуктивной медицине сделали из него феминиста.

– Я такой феминист, ведь я каждый день вижу предубеждения общества, вижу весь этот мужской шовинизм. Вас, женщин, постоянно судят. Я всячески поддерживаю женщин и уверен, что двойные стандарты действительно существуют.

– Вы имеете в виду, что мужчины могут заводить детей, не теряя карьеру, а женщины зачастую лишены такой возможности?

– О, больше того. Если вы 62-летний мужчина и приходите с 38-летней женщиной, никто не спрашивает, зачем вам ребенок в таком возрасте. Если вы 55-летняя женщина и хотите завести ребенка, вам говорят, что вы старая, вы бабушка, вы с ума сошли. Сколько было Ларри Кингу – 75, когда у него родились дети? – На самом деле Кингу было 65, но он прав. Самому Саакяну 56, его жена на 20 лет моложе, их двум детям меньше шести лет – эта троица смотрит на нас с фотографий на стенах, демонстрируя идеальные улыбки.

Согласно руководству Американского общества репродуктивной медицины, к гестационным[109] курьерам – суррогатным матерям, которые вынашивают детей, зачатых с помощью ЭКО с чужими яйцеклетками, – следует обращаться только в случае медицинской потребности. Но Саакян с легкостью пренебрегает этими рекомендациями.

– Медицинские причины можно очень широко трактовать, – говорит он небрежно. – К тому же я понимаю, что это противоречивый вопрос – иначе бы вас здесь не было. Для кого-то это на грани этичности, но и что с того? Что с того. Поставьте себя на место 26-летней модели, которая зарабатывает на жизнь показом купальников. Ответьте мне на один вопрос, разве неэтично сказать: «Давайте не будем ломать этой женщине карьеру»?

– Она не могла подождать с ребенком, пока не станет старше?

– Могла. Но что, если хочется завести ребенка сейчас, а не когда тебе будет под 40? Не думаю, что совершаю что-то неэтичное, когда помогаю таким парам. В Лос-Анджелесе невозможно судить таких клиентов. Это Дикий Запад. 20 лет назад подобная помощь гей-парам была запрещена – а в Арканзасе до сих пор. По уровню развития эта сфера еще находится в младенчестве.

– И вас не беспокоит этическая сторона вопроса?

– Вы говорите не с тем человеком, – усмехается он. – Я, знаете ли, хожу по краю.

Да, я знаю. У Саакяна репутация человека, преступающего границы, и он ей явно наслаждается, она придает ему легкий налет дурной славы, что идет на пользу бизнесу. В 2001 году он помог Жанин Саломон забеременеть с помощью донорской яйцеклетки и родить в 62 года. Она стала самой старой французской роженицей в истории. Во Франции, где искусственное осеменение постклимактерических женщин находится под запретом, разразился скандал, когда выяснилось, что биологический отец ребенка – ее брат Роберт. Возможно, он был недостаточно дееспособен, чтобы дать согласие на зачатие ребенка с его спермой: он жил с травмой мозга; за несколько лет до этого он выстрелил себе в подбородок при неудачной попытке самоубийства. Французские журналисты предполагали, что их сын, Бенуа-Давид, мог быть зачат, чтобы Жанин и Роберт могли гарантировать себе наследство обеспеченной матери. Пресса смилостивилась над Саакяном, заявившим, что в кабинете брат и сестра представились женатой парой, а Жанин солгала о своем возрасте.

Все это я знала еще до приезда в Лос-Анджелес, но Саакян первым заводит этот разговор. Более того, он поднимает тему, когда я спрашиваю, почему к нему обращаются клиенты.

– Я помог выносить и родить ребенка самой пожилой француженке в истории. Можете погуглить и узнать подробности. Если вкратце, эту историю окружает социальная стигма.

– Они были братом и сестрой.

Он кивает.

– Они были братом и сестрой. После этого меня заметили, главный посыл был: «Эй, у этого парня забеременела 62-летняя женщина». Так что в 2000-х все клиенты старше 50 обращались именно ко мне.

Затем, в 2006-м, благодаря Саакяну родила самая пожилая женщина в мире. Мария дель Кармен Бусада, вышедшая на пенсию продавщица из Испании, родила близнецов, Кристиана и Пау, за неделю до 67-го дня рождения. Меньше чем через год Бусаде диагностировали рак, и в 2009 году она умерла, оставив сыновей сиротами в возрасте всего двух с половиной лет.

– Эта женщина из Барселоны даже попала в Книгу рекордов Гиннесса как самая пожилая роженица в истории, – говорит он с гордостью, которая кажется гротескной.

– Вам нравится репутация человека, преступающего границы? – спрашиваю я.

– С испанкой я границ не преступал. Она солгала о возрасте – мне сказала, что ей 57. Ей было 67, она подделала документы, подделала медицинскую карту. Французы пришли как муж и жена с одной фамилией, мы видели их паспорта. Мы не просим свидетельство о браке, мы не просим свидетельство о рождении. Какой врач просит свидетельство о рождении?

– Та 67-летняя женщина скончалась, и дети остались без матери, – говорю я. – Что насчет них?

– Потому-то я и не стал бы заниматься 67-летней, – отвечает он без запинки. – Она была совершенно здоровой 57-летней женщиной. Она умерла от рака, то есть это было не хроническое заболевание. Раком можно заболеть и в 28. – Сейчас он опустил верхнюю возрастную планку пациенток до 55 лет, но по-прежнему не просит у них неоспоримых доказательств даты рождения.

Саакян утверждает, что никто из его клиенток, воспользовавшихся услугой социального суррогатного материнства, не будет со мной разговаривать: «Они ничего от этого не выиграют». Они идут на это, чтобы спасти карьеру, и им неинтересно становиться символами нового способа получить от жизни все и сразу. Говорить, что хочешь ребенка, но не готова его вынашивать, – это табу; доходило до того, что некоторые его клиентки даже притворялись беременными и могли спать спокойно, зная, что их тела останутся прежними, когда родится ребенок. «Можно купить искусственные животы-протезы, знаете ли. Причем разных размеров. Они продаются неспроста».

Некоторые женщины хотят детей, но не хотят беременеть. Это редко обсуждаемый, но неоспоримый факт. Желание иметь детей без беременности считается неестественным – даже еретическим, но это не мешает некоторым об этом думать и даже озвучивать под защитой анонимности. В 2018 году на сайте для родителей Mumsnet в разделе «Я не права?» в треде под названием «Если бы у вас были лишние деньги, обратились бы вы к суррогатной матери?» пользовательницам задали вопрос: «Заплатили бы вы суррогатной матери-американке, если просто не хочется ждать / переживать беременность?» По крайней мере семь женщин сказали, что заплатили бы.

– О боже, да. У меня при обеих беременностях был ужасный гипермезис[110], но даже без него – это не тот опыт, который я бы хотела повторить, – сказала одна.

– Да, заплатила бы. Беременность – это ужасно! – сказала вторая.

– Глазом не моргнув, – сказала третья.

Но большинство ответов в треде были отрицательными и возмущенными. Существует негласное предположение, что женщина, которая хочет растить ребенка, но не хочет его рожать, не годится в матери, потому что если она не готова принести первую жертву – отдать тело ребенку, то никогда не сможет ставить ребенка превыше всего. На первый взгляд, в этом есть смысл, пока не вспомнишь, что отцы как-то умеют ставить детей превыше всего, не жертвуя своими телами; им это приходится делать по умолчанию. Физическая жертва вынашивания ребенка еще не делает из тебя заботливую родительницу, и предполагать это – все равно что говорить, что мужчины не могут быть так же преданы детям, как матери. К тому же в мире хватает матерей, которые только рады пережить беременность и роды, но не готовы ставить ребенка превыше всего, когда он появляется на свет.

Есть множество серьезных причин, по которым женщины могут не захотеть проходить через беременность. И если некоторые клиентки Саакяна готовы покупать животы-протезы и притворяться беременными, обратившись к суррогатной матери, многие женщины поступают ровно наоборот: они скрывают свое положение как можно дольше, зная, что оно им дорого обойдется. Несмотря на распространенные законодательные запреты, сегодня дискриминация из-за беременности – реальность для женщин по всему миру. Исследование британской Комиссии по равенству и правам человека выявило, что одна из пяти матерей-британок сталкивалась с харассментом или негативными репликами, когда признавалась на работе в беременности, и 54 тысячи женщин ежегодно вынуждают уволиться из-за беременности или декретного отпуска[111]. В США Национальное партнерство для женщин и семей утверждает, что в период с 2010-го по 2015 год в Комиссию по равным возможностям в сфере трудоустройства по этому поводу подали 31 тысячу исков[112]. Дискриминацию из-за беременности на рабочем месте переживали женщины всех рас, во всех отраслях и во всех штатах.

Только крошечное меньшинство женщин могут позволить себе нанять суррогатную мать, зато у многих есть уважительные причины дважды подумать насчет вынашивания собственных детей. В США некоторые технологические гиганты уже оплачивают сотрудницам заморозку яйцеклеток, чтобы они могли не волноваться, что, пока они работают, их биологические часы продолжают тикать. Ждет ли нас будущее, в котором компании поддержат матерей в поисках кого-нибудь другого, кто будет вынашивать их детей, чтобы беременность не повредила работе?

Вчитайтесь в формулировки на сайте любой калифорнийской клиники репродуктивной медицины, и вы увидите, что суррогатное материнство без медицинских показаний предлагается везде. «Пары и одиночки, которые не могут иметь детей либо по биологическим причинам, либо по собственному решению, все же могут создать семью благодаря суррогатному материнству», – говорится на сайте Growing Generations (акцент поставила я). «От медицинских до эмоциональных, логистических и каких-либо других – показания к гестационному суррогатному материнству могут сильно разниться», – говорится в соответствующем разделе сайта Репродуктивного центра Лос-Анджелеса.

Я обзваниваю как минимум десяток разных калифорнийских клиник репродуктивной медицины и спрашиваю, не готовы ли их клиенты поговорить со мной о том, почему они выбрали социальное суррогатное материнство. Везде повторяли вариации фразы Саакяна: здесь речь не о тщеславии, речь о давлении, которое испытывают женщины, желая одновременно сохранить карьеру и стать родительницей, и женщины знают, что признаваться в обращении к суррогатной матери по немедицинским причинам неприемлемо, так что говорить никто не будет.

Более подробная картина начинает вырисовываться, когда я общаюсь с представителями отрасли за пределами Голливуда. Ассистент в клинике в Сан-Диего говорит, что их клиентки по части социального суррогатного материнства – одинокие женщины на высоких корпоративных должностях, которые могли потерять работу из-за токсикоза или вынужденного постельного режима; вынашивая ребенка самостоятельно, они бы рискнули не только телом и здоровьем, но и средствами к существованию и доходом, который в конце концов пойдет на воспитание ребенка. Специалист по фертильности говорит мне, что 80 % их клиенток – китаянки, из-за «культурной особенности»: в Китае матка считается «старой» после одной беременности. Психолог в области фертильности, у которой было собственное агентство, рассказывает, что работала с женщиной, баллотировавшейся на политическую должность и отчаянно хотевшей ребенка; ей нужно было либо участвовать в предвыборной гонке, либо поставить под угрозу все, ради чего она трудилась, так что она наняла другую женщину для вынашивания ребенка.

Но что насчет суррогатных матерей, тех обладательниц маток, которым приходится «обезображивать» свои тела за кого-то другого? Как они относятся к потенциальному риску для жизни ради того, чтобы подарить ребенка женщине, у которой нет медицинских причин не вынашивать его самостоятельно? Обычно они понятия не имеют, на что подписываются. Лори Арнольд, специалист по фертильности из Сан-Диего с собственной клиникой и агентством, где клиенткам предоставляют суррогатов, рассказывает, что «суррогатным матерям на самом деле неизвестна медицинская причина, по которой обращаются потенциальные родители. Если бы они спросили и у нас было бы разрешение потенциального родителя, мы бы сказали. Но это личное медицинское решение, которое я не разглашаю из-за конфиденциальности».

Суррогатное материнство – всегда непростой выбор. Даже с самым ответственным суррогатом, самым профессиональным специалистом по фертильности и самой скрупулезной документацией это самая физически, эмоционально и юридически хлопотная репродуктивная технология. Но это единственное решение проблемы вынашивания детей, которое когда-либо было у человечества.

Традиционное суррогатное материнство – когда ребенка вынашивает генетическая мать, но отказывается от родительских прав, – существует с самой Книги Бытия до «Рассказа служанки»[113]. Шестнадцатая глава Книги Бытия рассказывает о том, как Сара и Авраам испытывали трудности с зачатием наследника. Сара велела Аврааму пойти к ее рабыне-египтянке Агари: «Я буду иметь детей от нее». Кончилось все плохо: как только Агарь узнала, что беременна сыном Измаилом, «она стала презирать госпожу свою»[114], и, когда 14 лет спустя у Сары родился собственный, биологический сын Исаак, она прогнала Агарь и Измаила в пустыню.

Хотя в той или иной форме традиционное суррогатное материнство практикуется тысячелетиями, обычно оно было окутано тайнами из-за табу на тему бесплодия, стигмы незаконности и самой механики рождения ребенка таким образом. Искусственное оплодотворение отчасти избавилось от проблем традиционного суррогатного материнства, но у него есть и своя мрачная история: первый зарегистрированный случай произошел в Филадельфии в 1884 году, когда профессор Уильям Панкоуст помог зачать бесплодному мужчине и его жене. Панкоуст ввел резиновым шприцом сперму одного из своих «самых красивых» студентов в шейку матки женщины после анестезии хлороформом[115]. Через девять месяцев она родила. Ей так и не сказали, как она зачала и что ее муж не биологический отец ребенка.

Техника, которую представил Панкоуст, изменила суть заведения детей: для беременности больше необязательно было полагаться на гетеросексуальный половой акт. Это прекрасно для пар лесбиянок и геев, хотя, понятно, геям для вынашивания ребенка по-прежнему требуется женщина. Традиционный вариант (в противоположность гестационному) сохраняется по сей день, потому что это самый дешевый способ родить ребенка с помощью суррогатной матери, а если она еще и родственница одного из потенциальных родителей, это позволяет сохранить генетическую связь с ребенком.

Когда в 1978 году в Олдеме родилась Луиза Браун – первый ребенок, появившийся на свет с помощью ЭКО, – вместе с ней родилась и новая эпоха возможностей в вынашивании детей. Теперь зачатие не только перестало зависеть от секса, но и могло произойти вне матки, а значит, одна женщина может забеременеть ребенком другой. Первый ребенок, зачатый благодаря донорству яйцеклеток, родился в 1982 году, а в 1985-м зафиксирован первый успешный случай гестационного суррогатного материнства. Теперь можно было различать генетическую мать и биологическую. С этого момента материнство разделилось.

С 1980-х мы постепенно стали все более охотно принимать тот факт, что биологическая и генетическая мать – это не обязательно один и тот же человек. Трудно с какой-либо точностью перевести в числа рост случаев гестационного суррогатного материнства, но в США в 2014 году, по оценке New York Times[116], с помощью него родилось в три раза больше детей, чем в прошлом десятилетии, а в Канаде, где разрешено только безвозмездное суррогатное материнство, его масштабы в 2018 году, по оценкам, возросли на 400 %[117]. Рост количества однополых браков во времена, когда детей после рождения реже отдают на усыновление, способствовал широкому принятию однополых родителей. Мужчины-одиночки начали искать суррогатных матерей точно так же, как женщины-одиночки задумываются насчет банков спермы. Люди, которые не могут или не хотят вынашивать собственных детей, все чаще выбирают для создания современной семьи суррогатное материнство, а гестационный способ стал куда популярнее традиционного: он безопаснее, ведь эмбрионы уже созданы к моменту попадания в матку, и многие специалисты в области фертильности говорят, что это легально и эмоционально проще, чем просить женщину, только что родившую генетически родного ребенка, немедленно передать его чужим людям.

Но все формы суррогатного материнства сталкиваются с серьезными юридическими и этическими препятствиями, будь оно традиционным, гестационным, коммерческим или безвозмездным. На первый взгляд, главной проблемой может показаться тот факт, что суррогатные матери иногда слишком привязываются к рожденным детям и отказываются с ними расставаться. Но на самом деле намного чаще потенциальные родители решают, что больше не хотят уже созревающего ребенка. Бывало такое, что матерей просили прервать беременность против воли, когда потенциальные родители расставались или когда у зародыша обнаруживались аномалии и дефекты, и даже просили абортировать «лишних» детей, когда успешно имплантировалось слишком много эмбрионов. Таких задокументированных случаев очень много.

В 2014 году разразился международный скандал, когда гестационная суррогатная мать из Таиланда Паттарамон Чанбуа пыталась собрать деньги, чтобы растить ребенка, от которого, по ее словам, отказались родители из Австралии из-за того, что он родился с синдромом Дауна. Паттарамон носила разнополых близнецов, и УЗИ на восьмом месяце показало, что у мальчика Гамми врожденный порок развития. Ее клиенты Дэвид Фарнелл и Венди Ли попросили провести аборт. Паттарамон отказалась и сообщила, что после родов Фарнеллы прилетели в Таиланд забрать девочку Пипу, но не Гамми. Позднее выяснилось, что Дэвид Фарнелл – осужденный педофил, отсидевший в тюрьме за нападение на двух девочек младше десяти лет. В 2016 году суды в Западной Австралии постановили, что Фарнеллы не бросали мальчика; они хотели сохранить обоих детей, но Паттарамон не захотела отдавать им Гамми. Пипе не разрешается быть наедине с отцом, но она живет с Фарнеллами, а Гамми остается у Паттарамон. Судья сказал, что дело «…также должно привлечь внимание к тому факту, что суррогатные матери не машины по выращиванию детей или “гестационные носители”… Это женщины из плоти и крови»[118]. В 2015 году Таиланд запретил коммерческое суррогатное материнство для иностранных граждан.

Международное коммерческое суррогатное материнство чревато особыми этическими проблемами. Как и с любым делегированным трудом, недостатки индустрии ложатся на плечи самых бедных и бесправных слоев. Родильный туризм из Великобритании был растущей индустрией Индии, где нищих и часто безграмотных гестационных суррогатных матерей заставляли на протяжении всех девяти месяцев беременности оставаться под тщательным наблюдением в клинике, а родителям позволялось диктовать, что им есть и можно ли заниматься сексом. Стоимость полного пакета, включая плату матери и все медицинские счета, начиналась с такой мелочи, как десять тысяч долларов. Когда в 2015 году Индия наконец объявила международное суррогатное материнство вне закона, эта индустрия, по оценкам, приносила уже 500 миллионов долларов в год.

С тех пор главным направлением для дешевого гестационного суррогатного материнства стала Украина. Но украинские матери часто остаются без оплаты в случае выкидыша и подвергаются кесареву сечению без медицинской необходимости. Им вводят по несколько эмбрионов для повышения шансов на успешную беременность – не заботясь о том, как мать будет вынашивать тройняшек или четверняшек.

Неважно, сколько счастливых суррогатных матерей по всему миру скажут, что вынашивают чужих детей, чтобы принести дар родительства тем, кто хочет этого больше всего, – суррогатное материнство по определению основано на использовании женщины в качестве сосуда, инкубатора и ожидании, что она откажется от любых прав на ребенка. Оно основано на эксплуатации репродуктивного потенциала женщин, даже если они сами этой эксплуатации не видят. В декабре 2015 года Европейский парламент осудил все формы суррогатного материнства на том основании, что оно «противоречит достоинству человека», и особенно выделил гестационное материнство, потому что в него входят «репродуктивная эксплуатация и использование человеческого тела»[119].

Но запрет суррогатного материнства не снимет спрос на него. Уже поздно: возможность получить генетически родственного ребенка без беременности открыла целый новый мир и для мужчин, и для женщин, и от него так просто не отмахнуться. А как показывает растущий список клиентов Саакяна, новые причины стать родителем, минуя беременность, появляются каждый год.

Нет сомнения в том, что специалисты, предлагающие услуги социального суррогатного материнства, находятся на самом радикальном конце спектра репродуктивной медицины. Но те же самые врачи проложили путь к созданию семьи для пожилых женщин, однополых пар или холостых мужчин и женщин. Возможно, они просто стирают очередную границу, через которую однажды перейдет весь мир?

Саакян придерживается именно такого мнения.

– Вы говорите, 20 лет назад Лос-Анджелес был Диким Западом в плане суррогатного материнства для геев, – говорю я. – Как вы считаете, еще через 20 лет люди так же будут думать и о социальном суррогатном материнстве?

– 20? Да нет, уже через несколько лет. Мы почти до этого дошли. Суррогатное материнство больше не табу. Вы в Великобритании сильно от нас отстаете. И слава богу – тем лучше для бизнеса! Но и это изменится.

Странное дело: благодаря секретности вокруг социального суррогатного материнства шансы, что еще больше людей захочет заводить детей именно так, становятся только выше. Женщины, обращающиеся в клинику Саакяна, – те, кого остальным ставят в пример.

– Разве вы не создаете иллюзию, что эти женщины могут сохранить и карьеру, и тело, и семью, получить все и сразу, хотя это не так?

Он только пожимает плечами.

– Не думаю, что это социальная проблема. Я вижу ее с обеих сторон, но судить не берусь. Если вы хотите завести ребенка и чтобы его вынашивал кто-то другой, вы помогаете сразу двум людям: у вас будет ребенок, а суррогатная мать заработает, помогая вам.

Мне что-то не верится. Уверена, будь у клиенток Саакяна выбор, они бы не стали проходить через хлопотный и сложный процесс суррогатного материнства, но сейчас если они хотят ребенка и не хотят вынашивать его сами, то придется с этим мириться.

Пока что.

Потому что желание усовершенствовать технологию, изменившую смысл материнства, не угасает. Сперва детей стало необязательно зачинать во время секса, затем им стало необязательно появляться в теле матери. А что, если нам вообще не нужно человеческое тело, чтобы вырастить ребенка? Что, если можно иметь детей, но беременеть никому не придется?

Глава десятая

Биомешок

Ягненок спит. Он лежит на боку с закрытыми глазами, подергивая прижатыми ушками. Он сглатывает, ворочается и сучит тонкими ножками. Из-за кривой полуулыбки он кажется особенно умиротворенным, словно во сне резвится где-нибудь на зеленом поле. Только этот ягненок слишком маленький, чтобы выходить во внешний мир. Его глаза не открываются. У него не растет шерсть; кожа собирается розовыми складочками у основания шеи. Он еще не родился – но вот он, после 111 дней созревания, совершенно отделенный от матери или любого другого животного, живее всех живых в исследовательской лаборатории в Филадельфии. Он погружен в жидкость, плавает внутри прозрачного пластикового мешка, а пуповина присоединяется к пучку наполненных яркой кровью трубок. Это плод, растущий внутри искусственной матки.

Вот он через две недели, на 135-й день гестации, почти полностью созревший. Ягненок занимает почти все свободное пространство, прижимаясь плоским носом к углу мешка. Он стал пухлее, белее, кудрявее, покрылся тонкими завитушками шерсти, у него даже появился клубочек хвоста: это уже точно ягненок, но по-прежнему плод. Еще через две недели застежку пакета откроют, пуповину пережмут – и ягненок наконец родится.

Впервые увидев на экране своего ноутбука изображения ягненка в пакете, я вспоминаю поля эмбрионов из «Матрицы», где в капсулах в ужасающих промышленных масштабах разводили детей без матерей; человеческий Му-свенцим. Но это не замена полного вынашивания. Процветающая в Калифорнии индустрия суррогатного материнства может вздохнуть спокойно, пока что. Ягнята растут в мешках не с момента зачатия; их извлекли из чрева матерей с помощью кесарева сечения и почти немедленно поместили в биомешок на сроке вынашивания, равном приблизительно 23–24 неделям у людей. Пока что это не замена для беременности, но явно ее зачатки. В будущем родить ребенка может быть так же просто, как открыть застежку пакета.

Команда, создавшая эти искусственные матки, заявляет, что ими движет лишь желание спасти самых уязвимых людей на земле. Эмили Партридж, Маркус Дэйви и Алан Флейк – неонатологи, возрастные физиологи и хирурги в Детской больнице Филадельфии, они работают с крайне недоношенными детьми. После трех лет доработок и отладок их последний прототип – «биомешок» – должен как никогда повысить шансы на выживание для детей, родившихся слишком рано.

Широкая публика узнала о биомешке в апреле 2017 года, когда команда опубликовала свои исследования вместе со снимками ягнят в журнале Nature Communications[120]. Статья описывает четыре разных прототипа искусственной матки, которые были испытаны на 23 ягнятах, прежде чем конструкция биомешка была утверждена. (Овец постоянно используют в акушерских исследованиях, потому что у них длительный период беременности, а зародыши примерно такого же размера, как наши.)

«В развитом мире ведущей причиной ранней детской смертности и болезней является крайняя степень недоношенности, – начинается статья. – Мы покажем, что в этом внематочном устройстве можно вплоть до четырех недель поддерживать жизнь плода овцы, по развитию эквивалентного крайне недоношенному человеческому ребенку <…>. При должном искусственном питании ягнята демонстрируют нормальное соматическое развитие, созревание легких и рост мозга». Они нашли способ развивать вне материнских тел плоды, которые в конце концов станут такими же ягнятами, как и те, что выросли в чревах беременных овец.

Отдел больницы по связям с общественностью выпустил в пару к публикации очень прилизанную короткометражку. Предполагаю, с целью направить неизбежное внимание международной прессы на терапевтические достоинства биомешка, а не на жутковатые снимки ягнят. Фильм «Воссоздание матки» (Recreating the Womb) выглядит совсем как корпоративный ролик, и на протяжении всего 14-минутного хронометража в нем не показано ни одного плода. Есть аккуратные схемы с ягнятами в биомешках и немного неуклюжие постановочные съемки Партридж, Флейка и Дэйви, притворяющихся, будто они проводят изучение ягнят без самих ягнят в девственно чистой лаборатории под трели фортепиано, призванные внушать трепет и изумление. Есть душераздирающие клипы с младенцами с крайней степенью недоношенности в отделении интенсивной терапии новорожденных (ОИТН): невозможно маленькие человечки, покрытые катетерами, крошечные пальчики с потрескавшейся и шелушащейся кожей, дыхательные трубки, приклеенные к задыхающимся ротикам. И, наконец, заготовленные интервью с исследовательской командой в белых лабораторных халатах – снятые в студии с фоновой подсветкой и аккуратно смонтированные.

«Мы предвидим, что в будущем эта система появится в ОИТН и будет выглядеть примерно как традиционный инкубатор. Спереди будет располагаться поднимающаяся и опускающаяся крышка, а внутри теплой среды – ребенок в биомешке. Рядом с инкубатором будет находиться контейнер с околоплодной жидкостью, прокачиваемой через биомешок», – говорит Дэйви с полуавстралийским-полуамериканским акцентом; он родился в Мельбурне и устроился в Детскую больницу Филадельфии в 1999 году.

Биомешки для имитации человеческого чрева будут храниться в темноте, но младенцы станут видимы как никогда. «Родители увидят намного больше, чем при обычной беременности. В приборе будет темнопольная камера[121], чтобы они могли наблюдать за плодом, видеть, как он движется, дышит, глотает и делает все прочее, что делает плод, – говорит Флейк, самый пожилой член команды. – Будет и ультразвуковой прибор. С его помощью мы станем проводить медицинские осмотры эмбриона, ведь мы не можем коснуться младенца. Мы будем делать УЗИ и следить за его физиологическим состоянием как минимум один или два раза в день».

Мы любим следить за нашими детьми. В мире, где рождение все чаще начинается с приложений – определяющих циклы фертильности, рассказывающих, «чего ждать, когда ждешь ребенка», и подсчитывающих все кормления и смены подгузника новорожденного, в паре с видеомониторами, которые измеряют показатели жизнедеятельности и транслируют на телефон во всей красе ночного видения, – это будет как нельзя кстати.

«Я не перестаю удивляться тому, какое это чудо – смотреть на плод, очевидно не готовый родиться, в этой жидкости, смотреть, как он дышит, глотает, плавает, видит сны – в полной изоляции от плаценты и от мамы. Это внушает трепет», – говорит Партридж, улыбаясь с закрытыми глазами, прямо как ягненок на видео, и качая головой, словно ей самой не верится, чего она добилась.

Это командная работа, но Партридж говорит так, будто биомешок – ее детище. Она самый младший член команды и единственная женщина; в Филадельфию она приехала из Торонто, чтобы работать научным сотрудником. В день публикации статьи она рассказала в интервью канадскому каналу CBC о том, что она – автор всей концепции. «Эту идею на самом деле подала я. Я была уверена, что это беспрецедентная возможность поднять на новый уровень то, что мы можем делать для младенцев», – говорит она. Она рассказывает, как присматривала за ягнятами в мешках, словно мать у колыбели новорожденного: «…стелила спальник и ночевала рядом с ягнятами неделями».

В промовидео Партридж рассказывает о двух ключевых компонентах биомешка, заменяющего материнское тело. Вместо плаценты здесь система кровообращения – «устройство, которое подает кровь, удаляет из нее углекислый газ и добавляет кислород». Это оксигенатор, подключенный к венам пуповины ягненка, – он же подает питательные вещества и любые медикаменты, что могут понадобиться ягненку. (Подумав, я осознаю, что он исполняет ту же функцию, что и женщина в халате в JUST, когда та обновляет пипеткой субстрат в лотках, чтобы размножались куриные клетки.) Механических насосов, чтобы прогонять кровь, нет, потому что даже мягкое искусственное давление может перегрузить сердце ягненка. Кровоток обеспечивается исключительно сердцем плода, как было бы и в матке.

«Второй компонент – воссоздание самой матки, и, по сути, это жидкая среда, которую мы воспроизвели в виде мягкой структуры мешка, – продолжает Партридж. – В каком-то смысле она должна окутать плод и поддерживать физически так же, как в утробе». Этот пластиковый пакет служит амниотическим мешком, наполненным теплой, стерильной, лабораторной околоплодной жидкостью – ягненок вдыхает и глотает ее, прямо как человеческий плод. Эта жидкость втекает и вытекает из биомешка через трубки в двух маленьких герметичных отверстиях. Во время экспериментов команда переводила тысячу литров этого вещества в день.

Биомешок необходим из-за несовершенства чрева. Обычная беременность длится 40 недель, и ребенок, рожденный раньше 37-й, считается недоношенным. На 23 неделе – чуть больше пяти месяцев – проходит половина срока беременности. В США 1 % всех детей в год рождаются недоношенными именно на этом сроке, говорит Флейк. Этот момент, на 23–24 неделе, – водораздел, граница жизнеспособности, срок, после которого у современной медицины есть надежда сохранить ребенку жизнь, если он рождается рано, и точка, когда врачи попробуют спасти новорожденного. В настоящее время британская Национальная служба здравоохранения ставит границу жизнеспособности на 24 неделях. Если 24-недельный младенец рождается мертвым, то это называют «преждевременными родами», тогда как мертвый младенец в возрасте 23 недель и шесть дней до сих пор считается «выкидышем»[122]. Это жестокая граница.

В странах с хорошими больницами шанс сохранить жизнь 23-недельному ребенку сейчас составляет 24 %. Но 87 % из этих выживших всю жизнь будут испытывать серьезные осложнения[123] вроде хронических заболеваний легких, проблем с пищеварением, повреждений мозга, слепоты, глухоты и церебрального паралича[124]. В более богатых странах выживают дети с еще более опасной степенью недоношенности: в период с 1995-го по 2006 год на 44 % выросло число младенцев, родившихся раньше 24 недель и доживших до неонатального ухода[125]. Но ситуация с проблемами, связанными с преждевременными родами на этой стадии, лучше не становится, и число детей, живущих с хроническими заболеваниями из-за недоношенности, тоже резко подскочило[126]. Преждевременные роды – главная причина смертности и инвалидности детей младше пяти лет в развитом мире[127].

Инкубаторы берут на себя некоторые функции, с которыми недоношенному новорожденному нужна помощь, но не позволяют продолжаться процессу созревания. Они обеспечивают тепло и влажность, но не питательные вещества; вот почему младенцы в них покрыты катетерами и канюлями, поставляющими все необходимое для выживания и роста, и почему их нужно поддерживать в состоянии сна – чтобы помешать им выдергивать трубки. Респираторы поддерживают жизнь недоношенных тем, что дышат вместо их недоразвитых легких, но они увеличивают вероятность инфекции, не дают легким правильно развиваться и потенциально могут повредить уже существующую нежную легочную ткань. Вместо того чтобы поддерживать новорожденного, который пытается выжить вне материнского тела, биомешок воспринимает младенца как еще не родившийся плод.

«Если этот проект будет настолько успешным, как нам кажется, – говорит Флейк в промовидео, – в конечном счете большинство младенцев с прогнозируемым риском крайней степени недоношенности будут заранее переносить в нашу систему, чтобы они не рождались преждевременно».

Эту реплику мне приходится переслушать несколько раз. Он хочет сказать, что женщинам с риском очень ранних родов будут делать кесарево просто на всякий случай, чтобы на оставшийся период созревания их детей переносили в искусственную матку?

Но затем он продолжает: «Так мы обеспечим нормальное физиологическое развитие и сможем избежать практически всех основных рисков недоношенности, что окажет огромное влияние на здоровье детей». Следом в ролике показывают хихикающих пухлощеких младенцев, шестилетку с беззубой ухмылкой, молодую женщину, которая улыбается в замедленной съемке. Если для стольких младенцев биомешок означает здоровое будущее вместо болезней и инвалидности, как можно им в этом отказать?

Это осознанный подход к потенциально масштабной полемике, которую вызовет искусственная матка: сосредоточиться на здоровье детей, гугукающих малышах и исключить все остальное. В ролике и научной статье нет овец, как нет и голосов матерей. Исследователи хотят, чтобы их устройство было этически неприметным, считалось просто помощью больным детям и не более того. «Наша цель – не расширить нынешние границы жизнеспособности, а увеличить количество положительных исходов у младенцев того возраста, в котором их уже сейчас регулярно спасают в отделениях интенсивной терапии для новорожденных», – осторожно отмечается в статье. Расширение нынешних границ жизнеспособности создало бы этическое минное поле: в Великобритании законная граница для аборта была снижена в 1990 году с 28 до 24 недель, потому что прогресс в области неонатального ухода повысил вероятность выживания для плода между 24 и 28 неделями. Если в искусственных матках смогут выживать дети еще младше, это может иметь огромные последствия для женщин. Но женщины здесь не упоминаются.

Это видно по заключительным предложениям научной работы: «Наша система предлагает любопытную экспериментальную модель для решения фундаментальных вопросов о роли матери и плаценты в развитии плода. Мы добились долгосрочного физиологического поддержания жизни плода, ампутированного от матери, что делает возможным изучение сравнительного вклада плаценты в созревание плода».

Как бы ни хотелось пиарщикам подчеркнуть, что биомешок – это терапевтический инструмент для очень больных и очень маленьких младенцев, те, кто его создали, спешат рассказать научному сообществу, что у них получилось «ампутировать» плод от матери и плаценты и что можно изучить «сравнительный вклад» беременных матерей и их органов в рост детей. А в конце концов, возможно, счесть, что технологии их легко заменят.

Когда я дохожу до последних минут промофильма, он начинает все больше походить на куриное видео от JUST – знакомая история о старой доброй американской выдержке, стойкости, находчивости и предприимчивости, которые могут спасти мир. Дэйви и Партридж рассказывают, как разрабатывались прототипы того, что позже стало биомешком. «Для создания первых поколений мы пользовались множеством материалов из магазинов сантехники и пивоварения, – морщится Партридж. – На тот момент у нас не было грантов, так что потребовалась настоящая находчивость, чтобы собрать первый прототип практически из ничего».

«Томас Эдисон говорил, чтобы стать изобретателем, тебе нужны только воображение и куча хлама. Это в двух словах история нашей системы, – говорит Дэйви. – Иногда мы ездили в Home Depot, в Lowes и Michaels[128], привозили всякие штуки и склеивали и спаивали их вместе».

В конце видео Партридж лучится гордостью: «Это точно проект, который больше похож на научную фантастику, чем на реальность, но за три года нашего по-настоящему упорного труда и отказа смиряться с провалами и ограничениями технологий он стал весьма реальным терапевтическим инструментом».

Но это не просто терапевтический инструмент: это изобретение, которое однажды выйдет на рынок, товар, и больница хочет защитить свою интеллектуальную собственность. В глубинах гугла я нахожу патентную заявку на биомешок, поданную в 2014 году – задолго до публикации научного исследования, – и это, возможно, самый откровенный текст, выложенный командой на всеобщее обозрение. В этом документе они не юлят насчет расширения границ жизнеспособности: они открыто заявляют, что среди возможных «субъектов» изобретения – «плоды при раннем сроке беременности (напр. 20–24 недели)».

В патентной заявке присутствуют некоторые трогательные подробности, не попавшие в научную статью и промовидео. Партридж, Флейк и Дэйви давали ягнятам имена – по крайней мере, в ранних экспериментах. У них были Джун, Шарлотта, Лили, Малыш Алан, Эдди, Уиллоу, Сена, Боуи, Игги и Мэнсон. Большинство были убиты после родов для изучения органов, но некоторым везунчикам команда позволила выжить и кормила из бутылочки. Игги показал себя лучше всех и «был успешно извлечен из искусственной плаценты для послеродовой жизни… Животное демонстрировало удовлетворительный рост и развитие после восьми месяцев перед переводом на долговременный уход в приюте». Последняя фотография в патентной заявке – бодрый ягненок в сарае, который оглядывается на камеру через плечо, будто позирует.

Возможно, как раз из-за этого патента я описываю биомешок и все вложенные в него труды только по сетевому промовидео и исследовательской работе. Мне не разрешают приехать в Филадельфию и воочию увидеть работу команды. Я была так близка: Алан Флейк сказал, что меня с радостью ждут; мы назначили дату и время визита. Я как раз собиралась покупать билет на самолет, когда решила, что надо бы свериться насчет приезда с пресс-службой больницы: нельзя же просто так ввалиться без правильного разрешения. У меня состоялся очень дружелюбный 40-минутный разговор с пресс-секретарем, который вроде бы тоже был рад меня пригласить, но попросил отложить покупку билетов, пока не получит добро от юридического отдела, что займет пару дней. Это прозвучало как формальность.

Но дни превратились в недели, рейсы все дорожали, а дружелюбный пресс-секретарь почему-то больше не отвечал на письма и звонки. Затем наконец пришел очень короткий имейл. «Мне очень жаль сообщить, что Детская больница Филадельфии вынуждена отказаться от этой возможности, – написал пресс-секретарь. – Я получил большое удовольствие от общения с вами и надеялся, что у нас все получится, но не получилось. Я приношу извинения за путаницу и задержки перед окончательным ответом. Благодарю за интерес к этому исследованию».

Потребовалось еще несколько писем, чтобы уловить, почему я вдруг стала нежеланной гостьей. Флейк извинился и сказал, что это не в его власти. Они хотят получить возможность через несколько лет поместить в биомешок детей, и юридический отдел занервничал из-за перспективы моего приезда. «Сейчас сильно осторожничают из-за всего, что может поставить под удар одобрение FDA»[129], – наконец сообщил мне пресс-секретарь. Больница не хотела ставить под угрозу медицинское и коммерческое будущее изобретения, слишком рано заговорив с журналистами. На данный момент их цель – выпустить искусственную матку на рынок.

Когда биомешок окажется на рынке, он станет лишь очередным и самым буквальным примером того, как беременность уже переносится вовне. В развитом мире роженицу всегда регулярно осматривают, проводят вагинальное и брюшное сканирование, берут анализы крови, чтобы изучить состояние, рост и ДНК младенца. Если есть подозрения, что с плодом что-то не так, ее осматривают усердней: в кожу, мышцы живота и матку вводят иголки еще больше, чтобы подвергнуть очередной генетической экспертизе образцы клеток плаценты или околоплодной жидкости. Даже если все хорошо, никого не смущает, что к роженице подключают фетальные кардиомониторы и тонометры и во время родовых схваток регулярно замеряют размер таза. В век, когда быть хорошим родителем – значит больше заботиться о ребенке даже до рождения, мы хотим получить все больше доступа к младенцам внутри женщин, новые способы их измерить и поместить под наблюдение, чтобы качественно ухаживать еще до того, как дети войдут в мир. Женские тела нам чуть ли не мешают.

Термин «эктогенез» – развитие плода вне человеческого тела – впервые использовал британский ученый Джон Бердон Сандерсон Холдейн в лекции, прочитанной в 1923 году в Обществе еретиков Кембриджского университета[130]. Он представил себе эссе студента Кембриджа из будущего с описанием великих биологических изобретений, созданных со времен Холдейна. «Мы можем взять яичники женщины, чтобы они росли в пригодной жидкости вплоть до 20 лет и давали каждый месяц новую яйцеклетку, 90 % из них можно оплодотворить, и зародыши успешно растут в течение девяти месяцев, после чего извлекаются на воздух, – говорил его воображаемый эссеист из будущего. – Франция стала первой страной, официально узаконившей эктогенез, и к 1968 году получала этим методом 60 тысяч детей ежегодно»[131].

Во времена падающих показателей рождаемости эктогенез заинтересовал Холдейна своим потенциалом в социальной инженерии; в 1923 году евгеника еще не казалась омерзительной идеей. «Если бы не эктогенез, то нет сомнений, что цивилизация рухнула бы в кратчайшие сроки ввиду высокой плодовитости менее желанных членов населения почти во всех странах», – воображал он. Холдейн считал, что полное отделение рождения от секса будет означать, что «человечество освободится в совершенно новом смысле».

Статья Черчилля 1931 года «50 лет спустя» сказала об эктогенезе не меньше, чем о лабораторном мясе. «Мало сомнений в том, что весь цикл, ныне приводящий к рождению ребенка, будет возможно воспроизвести в искусственном окружении», – написал он о своем воображаемом 1981 годе.

Черчилль писал всего за год до публикации книги «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Хаксли перенял немало идей у своего друга Холдейна, но перевернул их с ног на голову: его дивный новый мир 2540 года был антиутопическим кошмаром, где репродуктивная технология стала формой общественного контроля. Людей массово производят в склянках с лоскутами свиной брюшины на производственном конвейере Центральнолондонского инкубатория за 267 дней. «Одна за другой яйцеклетки переводились из пробирок в емкости покрупнее; ловко взрезалась свиная брюшина, на место ложилась морула[132], вливался солевой раствор, – писал Хаксли. – Процессия медленно шла вперед; через окошко в стене, медленно – в Зал социального предопределения». Здесь эмбрионы превращались в людей разных социальных классов: некоторые подвергались кислородному голоданию для повреждения мозга, чтобы они не возмущались из-за черной работы, других держали в ледяной среде, чтобы придать отвращение к холоду и они радовались работе шахтерами в тропиках. Взгляд Хаксли на эктогенез покорил наше коллективное воображение и стал одним из мрачнейших сюжетов в научной фантастике.

В реальном же мире возможность завести ребенка без матки стала символом нового рубежа свободы. В феминистической классике 1970 года «Диалектика пола»[133] канадская радикальная феминистка Суламифь Файерстоун заявляла, что биологическое разделение труда в процессе естественного размножения формирует основу мужского господства над женщинами. Ее «первым требованием для любой альтернативной системы» было «освобождение женщин из-под тирании биологии любыми доступными средствами и распределение роли рождения и воспитания детей по всему обществу в целом – как среди мужчин, так и женщин».

Манифест британского Фронта освобождения геев, впервые опубликованный в 1971 году, говорил, что у эктогенеза есть потенциал эмансипировать как мужчин, так и женщин, стирая между ними природные различия. «Теперь мы достигли стадии, когда технология “неестественным” образом вмешивается в само человеческое тело (то есть улучшает его) и даже воспроизводство вида, – гласит он. – Сегодня прогресс находится в шаге от того, чтобы полностью освободить женщин от собственной биологии посредством разработки искусственных маток… Теперь технология развилась до той степени, когда система гендерных ролей уже необязательна»[134].

Это может показаться довольно оптимистичным толкованием состояния репродуктивных технологий начала 1970-х, но не было это и полной фантазией: ученые к тому времени уже десятилетиями экспериментировали с выращиванием вне тел плодов как людей, так и животных. Может, изобретателям биомешка и нравится считать свои исследования беспрецедентным сдвигом парадигмы, но вообще-то они основываются на массиве многолетних международных научных работ. И хотя команда Детской больницы Филадельфии привлекла к себе много внимания во время публикации статьи, ученые по всему миру – в Азии, Австралии, в других частях Северной Америки, – многие годы успешно работают с искусственной маткой и участвуют в гонке за то, кто первым испытает свое устройство на эмбрионе человека.

– Это вовсе не новая область, – говорит Мэтт Кемп слегка устало. Он руководит перинатальной лабораторией в Фонде исследований женщин и новорожденных (Women and Infants Research Foundation, WIRF) в Западной Австралии, и о первых успехах искусственной матки его команды – «Маточной Среды Ex-Vivo»[135] (Ex-Vivo Uterine Environment, или терапия EVE) – сообщалось в статье, опубликованной на несколько месяцев позже исследований команды из Филадельфии. Вся шумиха досталась не EVE, а биомешку, и хотя Мэтт о нем почти не упоминает, кажется, особой любви он к нему не питает.

– В 1958 году группа из Каролинского института в Швеции опубликовала статью о применении подобной платформы для человеческого плода на раннем сроке беременности, – продолжает он. – В начале 1960-х группы в Канаде использовали эту систему для краткосрочных – 12– и 24-часовых – экспериментов с овцами. Уже в 1963 году японцы провели революционную работу в этой области. В 1990-х они взяли коз и три недели или около того проводили с ними очень похожий или аналогичный эксперимент. Самую недавнюю работу в этом направлении провела группа в Мичигане. Любой, кто скажет, что сделал это впервые и что это небывалая новинка, чуточку лукавит. – Конкретных имен Мэтт не называет.

На EVE патентных заявок нет («На мой взгляд, это нельзя запатентовать, – говорит он утомленно. – Разные формы этой технологии были общественным достоянием с 1958-го»), так что Мэтт рад ответить на любые вопросы. Я не могу приехать в его лабораторию в Перте, потому что на данный момент он в Бостоне, на курсе лидерства и бизнеса в Гарвардской бизнес-школе. Мы говорим по телефону во время перерыва между занятиями.

– Почему вы стали изучать бизнес? – спрашиваю я.

– Ну, потому что, как и многое другое в наши дни, наука – это бизнес, – говорит он.

Сегодня Мэтт хочет говорить только о науке. Я спрашиваю, почему он решил назвать искусственную матку EVE – в честь Евы, первой женщины и матери человечества, – и, кажется, ему не хочется углубляться в долгую дискуссию о символизме своей работы: «Наверное, просто удобный способ все это описать».

Мэтт разрабатывал EVE с 2013 года в сотрудничестве с командой исследователей из больницы Университета Тохоку в Сендае, Япония. Официальные изображения EVE еще не публиковались, но я нашла на ютубе видео, загруженное WIRF, и посмотрела перед тем, как позвонить. Выглядело оно так, будто не должно было попасть в сеть: снималось явно на телефон и больше чем за год набрало 56 просмотров. Я видела только промовидео филадельфийской команды и осторожно цензурированные фотографии с ягнятами, приложенные к статье, так что от этого 44-секундного ролика у меня отваливается челюсть.

Видео начинается с пищащих мониторов в отделении интенсивной терапии новорожденных. По черному экрану бежит красная линия ровного и размеренного здорового сердцебиения. Камера опускается к инкубатору рядом, но вместо ребенка там ягненок, погруженный в желтоватую жидкость в прозрачном пакете. Его грудь поднимается и опадает, ноздри раздуваются. Камера снова сдвигается – вверх, от шерстяного живота ягненка, к связке трубок, торчащих из полуоткрытой застежки пакета, будто к венам, полным крови. Из-за любительской операторской работы и яркости телесных жидкостей это выглядит гораздо грубее, чем аккуратно продуманный материал, обнародованный Детской больницей Филадельфии. Это пугающее, неприятное зрелище. Вот как на самом деле выглядит искусственная матка.

И все же система терапии EVE с виду похожа на биомешок, и по описанию Мэтта – тоже.

– Крайне недоношенные младенцы – это не крохотные груднички, они ближе к эмбрионам. На этом основывается наша работа. Мы пытаемся работать с анатомией и физиологией, которая у них уже есть, вместо того чтобы вынуждать их адаптироваться к жизни вне утробы. То есть использовать пуповину и сердце плода, поддерживать его живым и защищенным под слоем околоплодной жидкости и, как мы надеемся, помогать ему расти как ни в чем не бывало.

– Вы зовете их плодами, а не новорожденными, – говорю я. – Значит ли это, что вы не считаете ягнят родившимися, когда помещаете в систему?

– Не считаем.

– То есть рождение происходит, когда вы открываете пакет?

– Ну, я бы сказал, рождение – это когда перерезаешь и перевязываешь пуповину. Тогда появляется отдельная, свободная личность. В моем понимании, пока не перерезана и не зажата пуповина, ты не родился.

Технология искусственной матки дает новое определение родам: теперь это уже не процесс выталкивания и вытягивания в мир, тебя просто отсоединяют от жизнеобеспечения, от которого ты зависел в виде плода. Можно отделиться от матери, но официально все равно оставаться нерожденным.

Как и производители веганского мяса, Мэтт говорит о своей работе так, будто это обычное дело: домашнее пивоварение, а не франкенштейновская наука.

– Как у вас вообще получается подключиться к пуповине? – спрашиваю я.

– Это не так сложно, если понять, как это делается.

– Что в околоплодной жидкости? Из чего вы ее делаете?

– Сказать по правде, это что-то вроде Gatorade[136]. Смесь соли, белков и воды. – Он напоминает Майка, когда тот описывал субстрат, выращиваемый в Finless Foods.

Мэтт говорит, что коллаборация WIRF с коллегами из Японии даст им фору перед другими командами, создающими искусственную матку: «Соревновательное преимущество в том, что над нашим оборудованием работает довольно большая японская биотехнологическая компания. Нам нужно сотрудничать с теми, кто может увеличить масштаб производства и потенциально провести нас через FDA. Мы работаем с компанией в Осаке под названием Nipro Corporation, мировым лидером. Благодаря этому у нас очень хорошая система».

Но главная разница между работой WIRF и исследованиями в Филадельфии в том, что команда Мэтта помещает в EVE куда более недоношенных ягнят. Самый младший плод в биомешке был на 106 дне созревания; Мэтт поднял планку до 95 дня. Он осторожничает с переводом на человеческий возраст, но это где-то между 21 и 23 неделями. Больше никто не сообщал о работе с такими маленькими плодами. И хотя команда Детской больницы в Филадельфии растила своих ягнят несколько недель и оставляла некоторых жить и после эксперимента, команда Мэтта решила сохранять их в искусственной матке на протяжении одной недели, а потом убивать для анализа органов. Он говорит, что они бы с легкостью могли поддерживать жизнь и дольше, если бы захотели: «Под конец срока это очень крепкие, здоровые животные».

Даже за неделю внутри искусственной матки ягнята меняются радикально. «Они растут, определенно. Становятся больше. На этом этапе созревания ягнята набирают по 40 граммов в день. Они разминаются, вытягиваются и сглатывают. Сам я беременным никогда не был, но моя жена – была; она говорит, плод выполняет такие же движения: пинается, разминает ножки, немного ворочается и на какое-то время засыпает».

Мне интересно, испытывает ли он к своему изобретению чувства не только как исследователь, но и как отец.

– Каково наблюдать за всеми этими изменениями день за днем?

– Довольно примечательно. С базовой научной точки зрения наша система лишает плаценту смысла.

Я пробую еще раз:

– А что насчет человеческой точки зрения? Вы к ним привязались?

– Ну да. К этим малышам правда привязываешься. Болеешь за них.

– Вы им давали имена?

– Да, называли.

– Как их звали?

– О, уже и не помню.

Наверное, если твоя цель – рассовать самых крохотных детей в мире по пластиковым мешкам, к ним лучше не переполняться родительскими чувствами.

Но до клинических испытаний с человеческими детьми еще далеко.

– Любой, кто скажет, что собирается сделать это через два года, либо накопил базу данных, скрытую от общественного доступа, либо чуточку преувеличивает.

– Вы говорите о ком-то конкретном?

– Нет. Я говорю в общем, – твердо заявляет он. – Все эксперименты на данный момент проводились над здоровыми плодами, чье вынашивание протекало бы нормально, если бы в него не вмешались ученые. Это попросту не относится к человеческим плодам на 21, 22, 23 неделях. Эти дети здоровыми быть не могут. Они неспроста рождаются раньше срока, – создавая устройство для созревания настолько недоношенных детей, такие ученые ставят перед собой задачу за пределами простого эктогенеза. Преодолеть барьер для ввода устройства в клиническое пользование будет невероятно трудно. Чтобы найти довод, который примет комиссия по этике, потребуется невероятное везение, нужно показать результаты на несколько порядков выше, чем у ныне использующейся технологии, – говорит он. – Какой будет первоначальная демографическая выборка для такой платформы? Думаю, мы говорим об очень больных 21-недельных плодах, у которых, по сути, ноль шансов на выживание даже при всех нынешних достижениях медицины.

Я никак не ожидала такого. Это меня совершенно сразило.

Я лишилась сына на 20 неделе, он стал бы моим вторым ребенком. С ним все было в порядке. Он был идеален. На 19 неделе беременности у меня начался аппендицит, о чем я тогда не знала. Я неделю пролежала в больнице, пока акушеры и гинекологи сканировали, зондировали и брали кровь, пытаясь понять, почему мне плохо и что им с этим делать. А затем начались роды. Так бывает: если ты беременна, от серьезной инфекции шейка матки может раскрыться. Между схватками акушер сообщил, что будь я на 24 неделе беременности, то все было бы иначе, но я на 20-й, а значит, надо позволить природе идти своим путем. Хотя сын, которого я родила, был нормальным малышом, его даже запеленали и дали мне подержать, он умер во время родов. Выкидыш, не мертворожденный.

Это случилось три года назад. С тех пор у меня вырезали аппендикс и я родила дочку – ту, что запивает пастуший пирог коровьим молоком. Но, как любого человека, потерявшего ребенка, меня всегда будет преследовать воспоминание о малыше, которого у меня не было, и о том, что для него могли бы сделать. Если искусственная матка могла бы спасти жизнь очень больного плода на 21 неделе, разве не спасли бы с ее помощью и 20-недельного малыша – совершенно здорового, которому просто не повезло оказаться в заболевшей женщине?

Я с трудом сглатываю.

– Вы понимаете, какие вопросы о смещении границ жизнеспособности поднимутся в обществе, если первым человеческим плодом в вашей системе будет тот, что не выжил бы без нее? Неужели вы не можете представить, как родители еще более недоношенных младенцев будут просить вас о любом шансе, который может дать искусственная матка?

– Думаю, это вообще-то довольно простой вопрос, – отвечает он моментально. – Человек это, плод ли, младенец ли – он болен. Если бы ваш трехлетний ребенок тяжело заболел и кто-то разработал бы новую терапию, у вас возникли бы какие-то сомнения?

– Конечно нет.

– Ну вот. С нашей точки зрения, это то же самое.

Другими словами, пока у них есть шанс спасти жизнь младенца, они постараются это сделать. Но и у них есть свои пределы.

– Вообще-то мы не считаем, что сдвигаем границу жизнеспособности все дальше и дальше. Прагматическая причина в том, что если в эмбрион нельзя вставить катетер и сердце развилось недостаточно, чтобы прогонять кровь через организм, то ему ничто не поможет. Так что все волнения насчет сбора яйцеклеток и отправки в наши искусственные устройства беспочвенны уже на этом уровне. Это просто невозможно практически.

Хотя частичный эктогенез мы наверняка увидим уже через несколько лет, правда в том, что полный эктогенез, от зачатия до родов, действительно невозможен на практике. Но раз у нас все лучше получается продлевать жизни эмбрионов за пределами утробы в течение недель после зачатия и сохранять живыми все больше недоношенных младенцев, то настанет время, когда эти два вектора встретятся – если не специально, так случайно. С каждым годом мы становимся к этому все ближе.

Считалось, что после зачатия человеческие зародыши можно выращивать вне утробы около недели – это период, за который они обычно прикрепляются к слизистой оболочке матки. Но в 2016 году команда профессора Магдалены Зерники-Гетц в Кембриджском университете успешно сохранила человеческие эмбрионы живыми и невредимыми вне человеческого тела на протяжении 13 дней[137], погрузив в специальный субстрат в инкубаторе. С правильным коктейлем из факторов роста эмбрионы прикрепились к подстилке, и развились ранние плацентарные клетки.

Из-за этической конвенции ученые сохраняют жизнь человеческих эмбрионов, зачатых с помощью ЭКО, только в течение 14 дней до того, как на 15 день появится «первичная полоска» (ряд клеток, отмечающих зачатки того, что станет головным и спинным мозгом). Эмбрионы кембриджской команды пришлось убить из-за этого двухнедельного правила; вероятно, они бы прожили и намного дольше, если бы им позволили. С 2016 года ведутся широкие дебаты, не стоит ли продлить срок до 21 или даже 28 дней из-за огромного научного потенциала наблюдения за развитием эмбриона вне человеческого тела. Двухнедельный дедлайн – добровольный этический предел, официально соблюдающийся только в 17 странах[138]. Ученым в Северной Корее или России ничего не мешает выращивать человеческие эмбрионы столько, сколько получится.

В экспериментах с животными исследователи заходили намного дальше: в 2003 году доктор Хелен Хун-Чин Лю и ее команда в Центре репродуктивной медицины и бесплодия при Корнеллском университете смогла вырастить эмбрион мыши на внеутробной матрице с зачатия и почти до родов с помощью маточной ткани, созданной благодаря биоинженерии. Если в индустрию чистого мяса продолжат поступать деньги на научные исследования и мы сможем культивировать любую ткань, вполне вероятно, мы будем выращивать и использовать таким образом и маточную.

Конечно, развитие зародыша по-прежнему остается загадкой, и нам еще многое предстоит узнать о том, что происходит в первом и втором триместрах беременности. Но если мы сможем дольше выращивать эмбрион вне человеческого тела, крышка ящика приоткроется. Репродуктивную медицину развивают амбициозные врачи и исследователи, ведомые могучим человеческим импульсом к воспроизводству и финансируемые клиентами, готовыми платить любую цену, чтобы достичь поставленной цели. Чем больше мы поймем, тем ближе окажемся к полному эктогенезу. Давление – научное, медицинское, но еще и коммерческое, – слишком велико, чтобы этого не произошло. Препятствия будут скорее этическими и юридическими, чем технологическими.

Когда-то ЭКО было научной фантастикой, потом – этической дилеммой, затем – передовой вспомогательной репродукции. Теперь это акроним, который понимают все, обычное дело при создании семьи, настолько приемлемое, что рекламируется по телевизору. Национальная служба здравоохранения Великобритании уже признала право человека на создание ребенка вне чрева и покрывает расходы пар на возможность зачать биологических детей таким способом. То, что однажды казалось противоестественным, может с легкостью стать обыденным.

Как только на смену матке придут мешки и трубки, беременность и роды в корне изменятся. Если созреванию необязательно проходить в женском теле, то и телу необязательно быть женским. Как благодаря детскому питанию мужчины получили возможность кормить малышей наравне с женщинами, так благодаря эктогенезу деторождение будет не только женской прерогативой. И смысл материнства тоже изменится навсегда.

Глава одиннадцатая

Непорочное созревание[139]

– Беременность – это варварство, – объявляет доктор Анна Смайдор. – Если бы существовала болезнь, вызывающая такие же проблемы, мы бы точно считали ее очень серьезной.

Я сижу на зеленом диване в кабинете Анны в кампусе Университета Осло, напротив календаря с фотографиями ее кошек. Она крутится на кресле из стороны в сторону, облокотившись одной рукой на стол. На ее запястье – зеленая резинка для волос, темные пряди спадают на грудь. Она биоэтик и доцент практической философии, но из-за субтильного телосложения, оживленной мимики и выразительных глаз напоминает озорного подростка.

– В мире огромное количество женщин, страдающих из-за слез, недержания и всего того, от чего остаются травмы на всю жизнь, и все же общество не относится к этому как подобает, – продолжает она. – Все это связано с тем, какой высокой ценностью мы наделяем не только материнство, но и роды. Мы рассчитываем, что женщины будут проходить процесс играючи. Об этом стоит говорить хотя бы ради того, чтобы пролить свет на то, чего мы ждем от женщин ради создания новых граждан.

Мне не терпелось встретиться с Анной с тех пор, как я прочла две ее революционных работы об искусственных матках: «Моральный императив эктогенеза» 2007 года и продолжение – «В защиту эктогенеза» 2012-го. Первая статья описывала, как женщины несут бремя общественного стремления к размножению, как «мужчина может использовать жену или партнера в качестве суррогатной матери для своего ребенка» и как природные различия в связи с детородной способностью закрепляют подчиненную роль женщин. «Беременность – состояние, которое причиняет боль и страдания и затрагивает только женщин. Тот факт, что мужчинам в отличие от женщин не приходится проходить беременность, чтобы родить генетически родственного ребенка, есть природное неравенство, – писала она во второй статье. – Существует фундаментальный и неизбежный конфликт между требованиями к вынашиванию и деторождению и социальными ценностями людей, такими как независимость, равенство возможностей, автономия, образование, самореализация в карьере и отношениях… Либо мы видим в женщинах живые инкубаторы, обязанные подчинить все свои интересы благополучию потомства, либо мы признаем, что наши социальные ценности и уровень медицинских знаний уже несовместимы с „естественной“ репродукцией».

Кого ни спроси, беременность остается самым значительным фактором неравенства полов. В семейной жизни разделение труда начинается с беременности и продолжается на протяжении родов, кормления грудью и декрета. Вместе с тем нарастает динамика, при которой обычно ширится пропасть между материнским и отцовским вкладами, каким бы прогрессивным ни считалось общество или каким бы доброжелательным и преданным ни был отец. С первого же дня женщины лучше умеют удовлетворять потребности детей. Все начинается с плаценты и грудного молока, а кончается собранными в школу обедами.

Анна заявляет, что эктогенез позволит справедливо перераспределить репродуктивный труд в обществе, так что для исследований, лежащих в основе идеи искусственных маток, существует моральный императив. Опубликованные задолго до появления биомешка или системы терапии EVE, ее работы предполагают, что «идеальный» эктогенез возможен: искусственная матка, функционирующая не хуже здоровой женской утробы и столь же безопасная, в обществе, где поддерживаются права женщин.

Нельзя винить меня за то, что я приняла Анну за убежденную феминистку: называя беременность «варварством», она цитирует радикальную феминистку Суламифь Файерстоун. Но когда я спрашиваю ее, насколько феминизм важен для ее работы, она возражает: «Мой интерес не укоренен в феминизме как таковом. Меня интересуют вопросы справедливости, ожиданий, возлагаемых на человеческие тела, и того, как на них различными способами воздействуют государство и медицина». Эктогенез не встраивается в упорядоченные категории мышления – как и сама Анна.

– Это моя любимая тема, – говорит она с игривой улыбкой. – Меня всегда завораживало размножение, особенно беременность и деторождение. По-моему, все это реально странно. А когда посмотришь, как размножаются разные существа, то и вовсе получается, что это не данность, – то, что все должно быть так, как есть. Помню, что мне говорила мать, когда я не хотела к доктору: «О, ты подожди, когда у тебя появится ребенок – твое тело уже будет не только твоим». Существует такое устоявшееся предположение, что женщины обязательно рожают детей, но никто не замечает, насколько безумно производить новых людей из своих тел. А еще насколько это рискованный и опасный процесс, даже со всеми привилегиями западной медицины.

Чтобы проиллюстрировать свою мысль, она рассказывает, как ее коллеге выдирали зуб мудрости. Анна предложила это снять на видео – как прекрасное переживание, которым можно делиться с другими и наслаждаться: «А вот и он! И смотрите, теперь зашивают! Вау, и ты все вытерпела без болеутоляющих!» Я смеюсь в голос из-за того, насколько извращено это грубое сравнение с родами, и из-за того, что в общем понимаю, к чему она клонит. Наше отношение к родам и правда очень странное. Даже если все идет как надо, без крови, боли и швов не обойтись, а нам полагается не обращать на это внимания. Мы фетишизируем эти моменты материнства – беременность и роды.

– В беременности и деторождении мы стали куда более зависимы от хирургического вмешательства, потому что в прошлом женщины и дети часто умирали во время родов – грустно, но такова жизнь. В наши дни женщины выживают и продолжают производить потомство с большими головами и узкими бедрами. Мы сами все больше прививаем себе зависимость от медицинского вмешательства в роды. Отчасти современное деторождение стало безопаснее благодаря антибиотикам.

Перед лицом надвигающейся катастрофы с резистентностью к антибиотикам будущее материнства выглядит апокалиптически.

Уровни смертности матерей и мертворождения падают по всему миру, но, по словам Анны, еще не факт, что это хорошо. «Это не значит, что вы с ребенком выйдете из больницы невредимыми. Чем дальше заходит прогресс медицины, тем больше он вредит женщинам, – говорит Анна. – То, как мы регулируем развитие плода и наблюдаем за ним в чреве, оставляет свой след на жизни женщин, как и медицинское вмешательство, которое им приходится пережить. Я не жду великих прорывов в медицине для плода и матери, но точно вижу движение к таким большим познаниям о плоде и о том, что в утробе для него хорошо или плохо, что женщины сами почти что превращаются в эктогенетические инкубаторы. Вся их функция сводится к максимизации пользы для младенца».

В то время сама бы я так не сказала, но я определенно чувствовала себя эктогенетическим инкубатором. Мне приходилось лежать и таращиться в больничный потолок, пытаясь не паниковать, пока врачи втыкают мне в живот двадцатисантиметровую иглу, чтобы извлечь ДНК моего сына, потому что плановое обследование показало, будто есть вероятность, что у него, возможно, синдром Дауна. (Синдрома Дауна не было, и вообще все было хорошо, но потом у меня начался аппендицит.) Приходилось подавлять рвотный рефлекс, глотая приторную глюкозную смесь, а потом раз за разом сдавать кровь, потому что обследование дочери показало, что у меня вроде бы гестационный диабет, который мог бы угрожать ребенку. (Гестационного диабета не было.) Пришлось лежать на операционном столе, растопырив зафиксированные ноги, пока хирург зашивал мне шейку матки, потому что обследование показало, что есть риск новых преждевременных родов. Беременность – уникальное судьбоносное переживание, и я с удовольствием вынашивала первого ребенка, но до этого я никогда не понимала, что значит чувствовать себя «вещью». В большинстве случаев, когда со мной что-то делали, на это не было других причин кроме того, что очень талантливые и преданные своему делу врачи слишком много знали о том, что может происходить внутри меня.

– В странах, где разрешен аборт, интересы плода явно не ставятся выше интересов женщины, но стоит плоду стать пациентом – а он им становится обязательно, когда роженицу осматривают или лечат ради здоровья плода, – и можно с уверенностью ожидать, что интересы ребенка перевесят интересы матери, – говорит Анна.

– Но матери не против такого подхода.

– Да. Потому что этим ты показываешь, что уже стала хорошей матерью. А в наших обществах почти нет преступления страшнее, чем быть плохой матерью.

Сама Анна не мать. Она говорит об этом, не дожидаясь вопроса.

– У меня детей нет, и я их никогда не хотела, но в разные моменты жизни я находилась, э-э, под давлением разных людей на этот счет. Когда я задумывалась о такой возможности, среди прочего меня поразило, что если кто-то беременеет – особенно человек вроде меня, столько писавший о беременности, – то об этом узнают все! От концепции врачебной тайны камня на камне не остается, – говорит она. – Меня очень беспокоил этот публичный аспект.

Я понимаю, почему беременность для нее столь каверзный вопрос. Я тоже никогда не хотела, чтобы на работе знали о моем положении, а ведь моя карьера не стоит на мысли, что беременность – это варварство.

– У меня дети есть, – говорю я, – и мне тоже не очень-то хотелось, чтобы на тот момент все знали о моей беременности, тогда как мой муж мог говорить об этом кому хочет и когда хочет.

Стоит мне это сказать, как атмосфера меняется. Может, мне и померещилось. Но кажется, будто то, чем мы поделились друг с другом, остается висеть в воздухе, опуская между нами невидимую завесу. Ее интерес к эктогенезу – умозрительный и академический, она может рассматривать его с безжалостной логикой, а я – нет.

Суть мысли Анны в том, что люди эволюционировали – как физически, так и социально – настолько, что нынешний способ деторождения не работает. «Ходит много разговоров о том, что правительству и работодателям нужно брать в расчет беременность и деторождение, но это попросту невозможно, ведь самые важные годы для профессионального роста, когда женщина строит свою карьеру, – как раз те, когда медики говорят, что ей стоит заводить детей. Беременность и рождение ребенка просто не могут не повлиять на карьеру». Она как будто предполагает, что весь рабочий мир и карьерные траектории зафиксированы и неизменны, так что решение не в том, чтобы изменить рабочее место или средства производства, а в том, чтобы изменить средства воспроизводства. Это мрачный взгляд на то, что необходимо сделать для истинного равноправия полов.

Мы сидим в безупречно чистом и аккуратном модернистском кампусе университета в Норвегии – одной из самых прогрессивных стран в мире, знаменитой своими щедрыми декретными отпусками и возможностями ухода за детьми. Для матерей это одно из лучших мест в мире.

– Если повсюду заводить детей станет так же просто, как в Норвегии, разве не исчезнут многие неравенства, с которыми сегодня вынуждены мириться женщины?

– Возможно, но тогда упадет рождаемость, – просто говорит она. – В Норвегии же так и случилось.

И она права: несколько месяцев назад премьер-министр Норвегии Эрна Сульберг публично обратилась к гражданам с просьбой рожать больше детей, опасаясь, что при текущем уровне рождаемости государство всеобщего благосостояния рухнет из-за низкой поддержки со стороны молодых налогоплательщиков. «Норвегии нужно больше детей, – сказала Сульберг. – Не думаю, что мне надо кого-то учить, как их делать».

– Общества с очень щедрыми пособиями, как правило, богаты, – продолжает Анна. – Это значит, что у женщин больше возможностей в образовании. В Норвегии все поступают в университет и почти все доучиваются до магистратуры. – Она шутливо закатывает глаза. – Отчего у людей возникает мысль: «У меня есть образование, я могу оглядеться вокруг, я могу прислушаться к себе, выбрать карьеру». Рождение детей становится лишь одной из миллиона возможностей. Время, когда рождение ребенка превращается в жизненно важную цель, приходит – если вообще приходит, – только когда достигнуты остальные цели. Без эктогенеза у общества появляется огромная потребность делать акцент на материнской роли женщин.

Анна «не очень удивилась», когда впервые увидела фото ягнят в биомешках.

– Я бы сказала, эти люди ловко распорядились этими фотографиями и окружающими их новостями в своем… – она аккуратно подбирает слово, – …маркетинге. И, конечно, нежелание говорить об эктогенезе – часть этого пиар-подхода. Ученые всегда готовы сказать: «Нам не интересен эктогенез, и в мыслях не было; мы только хотим лучше понять созревание и спасать недоношенных младенцев». Это, по-моему, один из главных моментов, который действительно меня беспокоит в скрытном движении к эктогенезу под видом средства спасения младенцев, – мне кажется, это вовсе не благотворно скажется на женщинах.

Вместо того чтобы вливать ресурсы в спасение недоношенных младенцев, Анна предлагает с самого начала выращивать их в искусственной матке.

– Если мы найдем полную альтернативу беременности, то в конечном итоге это, скорее всего, будет лучше для всех. Ведь для плода извлечение из утробы – это травма, даже если потом он отправится в биомешок и сможет выжить.

– С этической точки зрения полный эктогенез действительно предпочтительней биомешка?

– Да.

Анне явно нравится ворошить осиные гнезда холодной жесткой логикой. Она попала в заголовки СМИ в 2013-м, написав статью[140] о том, что требовать сострадания от здравоохранения необязательно и что сострадательные врачи и медсестры могут быть «опасными», потому что склонны к быстрому выгоранию. Но самыми противоречивыми остаются ее работы об эктогенезе. Она говорит, ее родители считают их «ужасными». И не они одни.

– Мне часто пишут с угрозами.

– Кто пишет?

– Самые разные люди. Мужчины, женщины, феминистки, активисты за права мужчин. Консерваторы и католики, естественно, тоже меня ненавидят.

Она рассказывает о саркастическом электронном послании с ватиканского почтового адреса; автор жаловался, что испражнение для него – постыдный и мучительный процесс, и требовал, чтобы изобрели что-нибудь для пищеварения вне тела и ему не приходилось претерпевать унижения и страдания. (Анна ответила, что всячески сочувствует, но сама не инженер и не может предложить прикладных решений.)

Как и Орон Кэттс, Анна поднимает трудные вопросы с помощью крамольных и возмутительных идей. И у нее получается: она действительно заставила меня задуматься, насколько у нас извращенные представления о «нормальном» деторождении, беременности и материнстве.

Если бы идеальный эктогенез Анны существовал, женщины бы выстроились за ним в длинную очередь. Женщины с эпилепсией или биполярным расстройством, те, для кого забеременеть значит рискнуть жизнью – из-за отказа от препаратов, способных навредить плоду. Женщины с онкологическими заболеваниями, которым приходится выбирать между тем, чтобы спасти жизнь ребенка, продолжив беременность, или тем, чтобы спасти собственную жизнь, начиная лечение, – их жизнь преобразил бы даже частичный эктогенез. Токофобы, пережившие сексуальное насилие и оставшиеся после него с патологическим страхом перед беременностью и деторождением, – женщины, которые отчаянно хотят завести детей, но даже мысль о беременности для них невыносима.

Затем – женщины без маток. Одна из 4500 женщин рождается с синдромом Рокитанского – Кюстнера – Майера – Хаузера (МРКХ), то есть у них не развивается матка. У других ее вырезают по медицинским причинам: у переживших рак матки или шейки, у женщин с болезненным и изнурительным эндометриозом (актриса Лина Данэм писала, что по этой причине прошла через гистерэктомию в 31 год). Сейчас эти женщины считаются возможными кандидатками на трансплантацию матки. С 2001 года процедуру прошло около сорока человек, в результате чего родилось около дюжины младенцев[141]. Но для этого требуются иммунодепрессанты и полостная операция на двух здоровых людях, если донор жив (а почти всегда так и было). Матка – не жизненно важный орган; другие операции по пересадке спасают жизни, но не эта. Если бы трансплантация была доступнее, очередь на операции была бы еще длиннее, чем сейчас. Искусственные матки обходят эти этические дилеммы.

Также эктогенез помог бы женщинам в обстоятельствах, которые вызывают меньше общественного сочувствия: нынешние клиентки социального суррогатного материнства у Саакяна и пожилые женщины, чьи тела не выдержат беременности, тогда как их сверстники-мужчины заводят детей без проблем. Можно оплодотворить яйцеклетку в молодости и вырастить в мешке на пенсии.

Но, возможно, больше всего эта технология эмансипирует ту часть населения, которая не родилась женщинами. Для мужчин-одиночек, мужчин-геев и трансгендерных женщин, отчаянно мечтающих о собственных биологических детях, искусственная матка символизирует ключ к репродуктивному равноправию.

Сейчас 18:30, пятница, и лондонский мартини-бар Barbican бурлит. За бархатной веревкой и табличкой «Прием по случаю Фестиваля фертильности – только по приглашениям» женщины под и за 40 окружают Майкла Джонсона-Эллиса. Он знакомит всех со всеми, как сводник, пожимает руки правой, пока левая занята эспрессо-мартини.

Только что вместе с мужем Уэсом Майкл произнес на Фестивале фертильности речь под названием «Кто здесь папочка?» обо всех неловких и оскорбительных вопросах, которые им задают, когда узнают, что они обращались к суррогатной матери. Известные как ДваПапочки (TwoDaddies), Джонсоны-Эллисы – блогеры из Вустершира, продвигающие суррогатное материнство в Великобритании и ведущие онлайн-группу поддержки для потенциальных отцов. Они вместе с 2012 года и женаты с 2014-го, сейчас они растят двухлетнюю дочь Талулу и старшую дочь Уэса от предыдущих гетеросексуальных отношений, а также ожидают сына.

Майкл замечает меня и машет рукой, подзывая на место потише у балкона. Мы опускаемся в одно из кресел-бочонков, и он приступает к рассказу о «пути», который прошли они с Уэсом, чтобы стать родителями.

– Я был в гетеросексуальных отношениях. Я женился в 20, – говорит Майкл с мягким акцентом брамми[142], посмеиваясь над абсурдностью этой идеи. – Нет, вы представляете?

– Вы всегда хотели детей?

– О боже, да. – Его лицо мрачнеет. – Передо мной встал выбор: остаться в браке и покончить с собой или устроить каминг-аут, но смириться, что я никогда не стану папой. В 2001 году я не знал ни одного гея-отца, так что этот сценарий меня не прельщал. Я насмотрелся, сколько человек в моем окружении вешались, принимали таблетки, и не хотел так же поступать со своими родителями. Я был на распутье: променять отцовство на счастье с любимым человеком – или быть в отношениях, где у меня будут дети, но кончится все плохо.

Ко времени его знакомства с Уэсом мир уже изменился: гей-пары начали заводить детей.

– Наверное, в первую же неделю наших отношений я спросил его: «Слушай, я сейчас реально покажусь психопаткой, но ты хочешь детей?» – Через месяц они съехались. Несколько недель спустя обручились. – А потом через год мы такие: «Так. И как нам создать семью?»

К нам присоединяется Уэс с розовым мартини. Извиняется за опоздание: «Сегодня все хотят до нас дорваться».

Для пары, которая любит действовать быстро, суррогатное материнство было мучительно медленным процессом. Три с половиной года они провели только в попытках понять, как осуществить эту затею.

– Мы рассматривали Непал, Индию, Таиланд, Гвадалахару… – говорит Майкл.

– Пока мы этим занимались, все менялось… – добавляет Уэс.

– Все обламывалось, – кивает Майкл. – Мы начали с Таиланда, а потом все испортили австралийцы из-за того дела. – Он имеет в виду дело Гамми. – Потом Индия выступила против геев, и надо было притворяться женатым на суррогатной матери.

– А потом ведь еще было землетрясение в Непале? – спрашивает Уэс.

– Да, погибла куча эмбрионов. Потом мы отправились в Испанию, в клинику со связями в Мексике, и все почти получилось. И помню, как спросил управляющего клиники: «Сколько британцев уже уезжали с собственным ребенком?» – «Ну, пока нисколько». И я такой: «Не-не-не».

Уэсу казалось, что проще было бы договориться о сделке с женщиной за границей.

– Когда решаешь обратиться к суррогатной матери, в голове мелькают самые естественные вещи – типа, не сбежит ли она с ребенком? Для меня выбор заграницы был самым очевидным решением. Поездка за границу снизила бы риски. Мы бы получили ребенка, вернулись в Великобританию и больше никогда бы ее не увидели. Связь обрублена – и мы снова в своем мире. И нет шансов столкнуться с ней в супермаркете.

Когда вариантов оставалось все меньше, Майкл завел аккаунт на международном сайте surrogatefinder.com, и через четыре недели ему написала британка с предложением о встрече. Они поехали познакомиться с ней и ее мужем и впервые за долгое время почувствовали, что все теперь будет хорошо. Она выносила их дочь Талулу, а теперь беременна их сыном.

– Теперь она часть нашей жизни, чего мы никогда не хотели и не задумывали, – говорит Уэс.

– Отношения с ней совсем не те, каких мы хотели в начале, но теперь и представить себе не можем, как могло быть иначе, – добавляет Майкл.

– Мы хотели очень четких товарно-денежных отношений, но вообще-то теперь нам очень комфортно, мы уже рассказали Талуле, кто она такая, как произвела ее на свет.

– Талула знает, что она вынашивает ее братика, а когда он вырастет, то приедет к нам домой.

Похоже, они бы охотнее выбрали то, что Анна называла «эктогенетическим инкубатором», но в их планы вмешалось человеческое тепло, и они довольны тем, как все обернулось. Конечно, в случае искусственной матки не будет никаких деликатных отношений; не придется полагаться на чужое слово и не с кем будет сталкиваться в супермаркете, попадая в неловкую ситуацию.

Талулу зачали с помощью спермы Майкла и яйцеклетки донора со светлыми волосами и голубыми глазами, как у Уэса. Уэс – биологический отец сына, которого они ожидают сейчас, зачатого от яйцеклетки донора с более смуглой кожей, как у Майкла. В будущем однополым родителям не понадобится подбирать внешность донора: через несколько десятилетий ученые смогут производить сперму и яйцеклетки из клеток кожи. (Японские ученые уже добились немалого успеха с клетками мышей[143], но человеческие половые клетки – пока другой разговор.) И мужчины, и женщины смогут дать как яйцеклетки, так и сперму, в зависимости от того, чего требуют их отношения.

Уэс и Майкл всегда хотели родных детей, усыновление было не для них. Говорят они это почти извиняющимся тоном, будто я подумаю, что они недостаточно любят детей, если не готовы рискнуть с неизвестной переменной, усыновив ребенка из приюта. Гетеросексуальным парам так оправдываться не приходится.

И все же они поняли, что биология не так важна, как они думали.

– Мне пришлось смириться с тем, что Майкл – биологический отец нашей дочери, и я не знал, какие у нас с ней будут отношения. Но с самого дня ее рождения стало кристально ясно…

Майкл прослезился.

– О, сейчас расплачусь…

– …что это неважно, – Уэс уже тоже плачет. – Это правда неважно.

Оба отпивают из бокалов и пытаются вернуть самообладание.

– Пока мы ехали домой после родов, – говорит Майкл, – я сидел сзади, с Талулой, и плакал. Никто не готовил меня к такому чувству. Я всегда думал, что оно исключительно материнское, но это явно не так. С того момента дочь пробудила в нас – больше, чем мы можем представить, – настоящую отцовскую любовь.

Может, у матерей нет монополии на самоотверженную, дикую любовь к детям? Какое-то время мы все сидим с глазами на мокром месте. Затем Майкл говорит:

– Не поймите меня неправильно, бывают случаи, когда Талула – полная засранка.

Джонсонам-Эллисам повезло: другим их знакомым гей-парам, из сети и реальной жизни, пришлось куда сложнее. Мне рассказывают «ужасные истории» об «отчаянных» мужчинах, которые поссорились с суррогатными матерями и теперь «ходят по грани», потому что не построили с ними дружеских отношений перед тем, как запустить всю процедуру. Кое-кто из тех, кто обращался к матерям за границей, страдал из-за того, что не мог присутствовать при беременности, и чувствовал собственное бессилие.

– В Америке, как нам рассказывали, есть договоры суррогатного материнства, когда говоришь матери: «Вам нельзя выходить из дома после шести, нельзя уезжать от дома дальше чем на 30 километров, нельзя заниматься сексом все девять месяцев, нельзя пить, надо соблюдать органическую диету». Поскольку все проходит на коммерческой основе, потенциальные родители прописывают это в контракте, – рассказывает Майкл.

– И женщины на это подписываются, потому что им платят огромные деньги, – добавляет Уэс. Впрочем, ему все еще по душе мысль о коммерческом суррогатном материнстве, потому что, как он говорит, в таких отношениях все четко.

Майкл не согласен.

– Я просто не одобряю коммерциализацию продукта с настолько перекошенными спросом и предложением, и ведь все больше людей с низким уровнем доходов никогда не смогут себе его позволить.

«Продукта?» – хочется крикнуть мне. Но я не кричу. В конце концов, суррогатное материнство и есть продукт, раз его коммерциализировали. Именно продукт, а не услуга: продукт – женская утроба. Неспособность потребителей никак повлиять на продукт приводит к абсурдному уровню контроля над поведением, прописанному в контрактах, чудовищных по отношению к женщинам, сколько бы им ни платили.

Майкл знал о биомешках до того, как я с ним связалась. Уэс рассказывает, что на Фестивале фертильности уже поднялась шумиха из-за возможности искусственных маток и один из выступавших упомянул, что однажды мужчины смогут носить на себе устройства для вынашивания собственных детей. Когда я спрашиваю, есть ли в подобной технологии потребность, их глаза сияют.

– О, безусловно, – говорит Майкл.

– Безусловно, – соглашается Уэс.

– Что бы она для вас значила?

– Если заглянуть на 20 лет вперед, когда эта технология станет доступна, когда она будет этически одобрена, доработана и протестирована, – она подарит людям огромное богатство выбора, – говорит Уэс.

– И не только гей-сообществу. Женщины на сегодняшних обсуждениях… Эмоции просто зашкаливали, так они страдают из-за того, чего никогда не имели. Это даст огромную надежду.

Но есть и фактор отвращения. Если индустрии чистого мяса предстоит преодолеть крутой склон общественного принятия, то индустрии искусственной матки – целую гору.

– А не странно будет растить ребенка в мешке? – спрашиваю я.

– Да, еще бы, – говорит Майкл. – Как представишь плод в лаборатории, что он возится в инкубаторе… прям что-то из «Терминатора».

– Скорее из «Чужого», – поправляет Уэс.

– Потому что это неестественно, – продолжает Майкл.

– Но дело ведь еще и в том, что люди считают естественным, верно? – говорит Уэс.

– Если что-то неестественно, то мы воротим нос, пока нам не объяснят, что это нормально, – говорит Майкл.

И, конечно, то же касается семей с двумя папами.

– Я искренне считаю, что однополые родители будут нормой, – говорит Уэс.

– Мы живем в маленькой деревне. Средняя Англия, поселок для среднего класса. В ясли Талулы ходят дети из еще двух однополых семей, – гордо объявляет Майкл.

– Можете себе представить Фестиваль фертильности в будущем, где одним из вариантов вынашивания будет искусственная матка? – спрашиваю я.

– Я об этом мечтаю, – улыбается Майкл.

– Мы писатель, не более, – говорит мне Джуно Рош. – Мы это говорим, потому что, когда вы транс, люди хотят, чтобы вы были еще и «активистом». Мы никогда не участвовали в маршах, никогда не кричали, никогда не носили плакат. А местоимения – меня вполне устраивает «они». «Они» подходит нам больше, хотя мы никогда не назовем себя небинарной персоной. Мы себя называем просто транс. Больше ничего добавлять не обязательно.

– Вы бы не хотели, чтобы я называла вас трансгендерной женщиной?

– Нет, просто называйте трансом. Сейчас, в возрасте 55 лет, мы понимаем, что проблемой всегда был пол.

У Джуно легкий макияж – капля туши, чтобы оттенить бирюзовые глаза, – светлые пряди в волосах до плеч и золотые серьги-кольца. Мы сидим в тихом уголке квакерского Friends House в Юстоне, и они дружелюбно и заговорщицки облокотились на ручку кресла, скрестив ноги в рваных джинсах и безупречно чистых белых кроссовках.

Джуно побывали учителем начальной школы, секс-работником и героиновым наркоманом, но свое призвание нашли на поприще написания откровенных и исключительно личных произведений о жизни транса. В трогательной статье под названием «Мое стремление стать матерью, будучи трансгендерной женщиной», опубликованной в 2016 году, Джуно описывают, что «моя абсолютная печаль, моя абсолютная боль – невозможность стать матерью»[144].

Тогда их устраивало, когда их называли трансгендерной женщиной. Операцию по смене пола Джуно прошли почти десять лет назад, но не считают, что это сделало их женщиной.

– После операции мы были в отделении, и всего нас там находилось четверо трансов. И остальные в отделении говорили что-нибудь вроде: «О! Кожа! У вас тоже стала мягче кожа?» уже через два дня после операции. – Джуно бросают на меня взгляд искоса. – Нет. Мы думаем, тебе надо к психиатру.

В Джуно мягкость умудряется уживаться с такой вот честной прямотой.

– Когда нас спрашивают о гениталиях, мы всегда говорим, что нам провели их апсайклинг, или ресайклинг, ну или что их просто переделали. Для нас это произведение искусства и политическое заявление, но не вагина, – продолжают они. – А эта мысль о «подлинности»… Люди говорят: «Нет, трансгендерные женщины – это настоящие женщины». Так всегда говорят только те, кто сами не трансы.

– А вы бы не сказали, что трансгендерные женщины – это женщины?

– Нет. Некоторые себя так видят; не собираемся залезать на чужую территорию. Но для нас? Нет.

Джуно понимают, что это минное поле. Дебаты о том, являются ли трансгендерные женщины настоящими женщинами, находились в центре внимания в Великобритании из-за закона о признании пола, который позволил легально признавать пол трансгендерных людей безо всяких медицинских доказательств: трансгендерные женщины становились женщинами, потому что сами так заявляли. Из-за этого поднялась шумиха среди множества феминисток, опасавшихся, что закон позволит мужским телам попадать в приватные пространства, предназначенные для защиты женских тел. Некоторые трансактивисты начали называть тех, кто родился женщиной, «носительницами маток», как будто трансгендеров отличает только ее отсутствие. Эктогенез, понятно, значит, что трансгендерные женщины получат равный доступ к беременности и это различие размоется.

Но женское тело с репродуктивной способностью – это то, по чему Джуно тосковали всю жизнь.

– Наше самое первое воспоминание в жизни – как наша мама была беременна, а мы думали, что это самый волшебный процесс на свете. Какое-то нутряное, надрывное ощущение. Мы сказали учителю: вот чем мы хотим стать, когда вырастем, – мы хотели раздутый живот, полный детишек.

Им было четыре, когда мать забеременела младшим братом, и они прижимались головой к ее животу и слушали, как внутри шебуршится ребенок. Роды прошли дома, и Джуно познакомились с братиком всего через мгновение после его появления на свет. «Мама была невероятно счастлива».

Конечно, быть матерью – это не только беременность и роды.

– Вас привлекли беременность и радость дарения жизни? – спрашиваю я.

– Думаем, дело в отношениях. Наши отношения с матерью были очень хорошими, очень близкими, полными любви и заботы. С ней просто всегда было совершенно чудесно, безопасно, надежно. Это единственное, что когда-либо имело для нас смысл: те нежные отношения. Такая связь, что есть у матери с ребенком, – она дает ей опору в мире. Она точно дала опору моей матери, придала ее жизни смысл и вообще все хорошее, что есть в этом мире.

Меня это вдруг застает врасплох и трогает: это так сильно похоже на то, что я сама чувствую как мать. Вот человек, который не называет себя женщиной и даже не пользуется местоимением «она», но способен описать что-то настолько непосредственно женское, причем в такой глубокой, искренней, чувственной манере. Возможно, это больше говорит обо мне, чем о Джуно, но я не ожидала, что бездетный транс сможет это выразить так удачно.

– Мы размышляли об этом как минимум пятьдесят лет и стали наркоманом, чтобы избавиться от этой боли, – тихо говорит Джуно.

– Чтобы притупить боль из-за невозможности стать матерью?

– Да. Да, потому что во всем остальном смысла не было. В отношениях вообще не было смысла: мы не заведем ребенка. В нашем теле не было смысла, потому что мы не могли родить.

Конечно, раньше Джуно могли бы завести ребенка, но вариант стать отцом «даже не обсуждался».

– Нам никогда и в голову не приходило, что мы могли бы стать отцом. Нам было странно даже считать себя мужчиной. Мы просто думали: «Не понимаю, почему мы получили это тело». Оно всегда казалось каким-то чужим. Мы не могли почувствовать свою мужественность. В каком-то смысле, если бы могли, было бы проще.

И суррогатная мать тоже не вариант.

– Мы бы не знали, как к ней относиться. Мы бы не понимали, где в этом раскладе наше место, потому что мы, как транс, в корне лишены возможности материнства. Мы лишены этой непосредственной связи. В какой-то мере возникла бы обида, чего нам бы не хотелось, и отстраненность от процесса, потому что это волшебство происходит в ком-то другом. – Усыновление тоже оказалось невозможным: в 1992 году Джуно диагностировали ВИЧ, что, по их словам, вычеркивает их из списка претендентов. В 55 лет они смирились с тем, что у них никогда не будет ребенка.

– Если бы у нас были дети, мы бы не стали писателем, как сейчас. Мы бы не смогли заниматься тем, чем занимаемся. Нужно быть реалистом. – Но Джуно явно скорбит. – Даже в нашем сегодняшнем разговоре есть это ощущение, как бы сказать… – Они откидываются в кресле, скрестив руки на груди, с остекленевшими глазами. – Это настоящая, физическая печаль. Не быть матерью значит, что нам нужно искать смысл в жизни, в которой нет смысла. Это труд. Потому что эта печаль непреодолима.

Даже перед лицом биологической реальности Джуно цеплялись за надежду, что однажды смогут выносить собственных детей. Они рассказывают, что где-то через пять дней после операции по смене пола пришел для осмотра хирург. Он извлек марлю из новых гениталий Джуно после «апсайклинга», чтобы «измерить глубину».

– Он достал одноразовый расширитель и затолкнул глубоко внутрь – швы разошлись, так что было больно. – Мы оба морщимся. – А потом сказал: «А, уперлось». И назвал глубину. И мы буквально отвернулись и просто расплакались. Там задняя стенка. Мы не можем иметь ребенка. Отверстие никуда не ведет.

– Но вы же знали, что иначе быть не может, – говорю я мягко.

– Разумеется, знали. Но мы так этого хотели. Пространство между знанием и ощущением иногда вот такое, – они разводят указательный и большой пальцы на несколько миллиметров, – но в эту пропасть все равно проваливаешься. Волна эмоций… это была пещера. У нас нет шейки, нет фаллопиевых труб, нет яичников, нет чрева.

Джуно в курсе всех слухов и городских легенд о перспективах для тех, кто родился мужчиной, однажды в будущем выносить младенца – возможно, после эктопической имплантации ребенка где-нибудь между пищеварительными органами, – и считают их лишь опасными фантазиями: «Мы не хотим цепляться за мысль, что это тело когда-нибудь получится превратить в другое. Не думаем, что получится».

Они никогда не рассматривали эктогенез, пока на связь не вышла я.

– Когда вы нам об этом сказали, мы тут же решили: не будем об этом узнавать, потому что это не случится при нашей жизни. С тех пор как вы об этом рассказали, мы возвращаемся к этому в мыслях и фантазируем. Вы заставили нас задуматься о том, что может произойти через 30 лет, когда нас уже не будет.

– Если бы эктогенез существовал сейчас, что бы это для вас значило?

Они замолкают, глаза снова переполнены слезами.

– Для других таких, как мы, это бы значило все. Это бы значило возможность получить полноценный жизненный опыт. На данный момент быть трансом – значит жить где-то на 60–70 % и мириться с большой утратой, со всем тем, чему не суждено случиться. Мы думаем, будь это возможно, это было бы для нас очень жизнеутверждающе.

– А искусственную утробу не стали бы считать чем-то странным? Думаете, люди бы к ней привыкли?

– Конечно, привыкли бы, – отвечают они с ходу. – Мы были на Паралимпиаде 2012 года и видели спортсменов на беговой дорожке. Если можно привыкнуть к тому, что люди с протезами так великолепно бегают – и не только бегают, но становятся героями, сексуальными и вожделенными, самыми крутыми на свете, – значит, и к этому можно.

Если матка вне тела станет протезом для тех, кто не может забеременеть по биологическим причинам, это даст новые возможности для новых видов близости между людьми, говорят Джуно.

– Когда можешь пойти и посмотреть, как там, в этой искусственной штуке, что-то растет, связь все равно будет нашей. Это мы будем приходить и смотреть. Это мы будем приходить и сидеть рядом. Это мы будем наблюдать. Это мы будем фотографировать, как ребенок растет. Мы будем с ним разговаривать. – Джуно не на шутку увлеклись. – Можно создать на этой основе ощущение связи. Можно создать конкретную комнату – аппарат находится в физическом пространстве, а значит, можно как бы владеть этим физическим пространством. Я не могу владеть маткой или телом другой женщины. А здесь есть непосредственный контакт. Вот что такое близость: непосредственный контакт, отсутствие барьеров. Волшебство, когда можно заглянуть и увидеть ребенка, и знать, что он – твой.

Перед уходом я спрашиваю Анну о преимуществах эктогенеза для таких как Джуно, Уэс и Майкл, о чем она никогда не пишет.

– Я вообще не очень поддерживаю право иметь детей, – говорит она напрямую. – По-моему, создавать другого человека – это верх гордыни. – По глазам видно, что она знает, какая это возмутительная мысль, но ее слова искренни. – По-моему, чисто с моральной точки зрения отношения между родителями и детьми чрезвычайно, чрезвычайно проблематичны. Любовь детей к родителям напоминает стокгольмский синдром: они зависимы и вынуждены полюбить своего пленителя. На мой взгляд, в этом есть что-то ужасное.

К этому времени я уже поняла, насколько Анне не хочется иметь детей, но это все равно звучит странно.

– Я не говорю, что это не любовь; я говорю, что, по-моему, любовь не всегда так уж невероятно умилительна, как склонны считать люди, – продолжает она. – Из-за всего этого я и не поддерживаю право иметь ребенка. Я поддерживаю право людей на то, чтобы в их тело не вмешивались. Не считая этого, я бы не сказала, что эктогенез – хорошая идея потому, что он позволит завести детей трансгендерным женщинам. Мои аргументы в пользу эктогенеза на самом деле не касаются права на размножение.

Возможно, уловив, что здесь она меня уже теряет, Анна на миг оставляет мир философской логики.

– «Моральный императив эктогенеза» был чем-то вроде мысленного эксперимента. Я пыталась завести его логику как можно дальше и рассмотреть все обоснования такого морального императива. Если предположить, что идеальный эктогенез возможен, мне правда кажется, что он должен быть частью справедливого общества. Проблема в том, что наши общества несправедливы. И наши общества во многом подчинены мысли, что естественное размножение – это прекрасный, чудесный и самый удивительный момент в жизни женщины. В обществе, где в это верят, открыто или завуалированно, эктогенез принесет больше проблем и, по-моему, станет пагубным для женщин в целом.

– В чем именно?

– Когда мы говорим о спасении младенцев с крайней степенью недоношенности, есть риск, что мы начнем видеть в эктогенезе стремление спасти младенцев из материнской утробы, потому что мать непригодна, чтобы вынашивать плод в своей матке, – говорит она.

Если можно спасти беззащитного ребенка от опасностей преждевременных родов, то почему бы не уберечь его и от опасного поведения легкомысленной матери? Для этого не нужен идеальный эктогенез, как считает Анна, или даже полноценный эктогенез. Хватит и биомешка.

Глава двенадцатая

«Наконец-то. Женщины устарели»

Сейчас пять утра среды, я в городе Моби́л, штат Алабама, и очередь перед Лечебным центром «Ме́тро» уже огибает квартал. Открытия ждут мужчины средних лет в костюмах, женщины в форме официанток, усталые пары держатся за руки. Большинство – лет 20–30, белые, хотя афроамериканцы составляют больше половины населения Мобила. Этим утром – и каждым утром – они приходят сюда ради метадона. Неумолимое майское алабамское солнце еще не поднялось, и они молча таращатся на свои ботинки под оранжевым светом уличных фонарей, ожидая, когда откроются двери.

Барбара Харрис ехала сюда из Северной Каролины девять часов. Ей 65, она нетвердо стоит на ногах, но недостаток ловкости компенсирует харизмой и непоколебимой уверенностью. Она шаркает вдоль очереди, тепло улыбаясь нервозным людям.

– Вы знаете кого-нибудь, кто принимает наркотики и мог забеременеть? – спрашивает она каждого и сует в руки розовые визитки. «ВНИМАНИЕ, НАРКОМАНЫ/АЛКОГОЛИКИ, – написано на них большими красными буквами. – ПРИНИМАЙТЕ ПРОТИВОЗАЧАТОЧНЫЕ МЕРЫ – ПОЛУЧИТЕ 300 ДОЛЛАРОВ НАЛИЧНЫМИ». В правом верхнем углу – цветная фотография невозможно маленького недоношенного младенца пунцово-красного цвета в отделении интенсивной терапии новорожденных, опутанного трубками, прямо как младенцы в промофильме Детской больницы Филадельфии.

Со времен основания НКО Project Prevention («Проект “Предотвращение”») в 1997 году Барбара оплатила бесплодие более 7200 наркозависимых и алкоголиков[145]. Абсолютное большинство, 95 % из них, – женщины. Ее миссия состоит в том, чтобы «снизить до нуля деторождаемость под влиянием наркотических веществ», но ее противозачаточные меры – не презервативы и таблетки, а внутриматочные спирали, имплантаты и стерилизация. По юридическим причинам Project Prevention не проводит процедуры самостоятельно: Барбара просит у врачей подтверждение, что пациент лишен возможности родить на долговременной или перманентной основе. Клиенты, выбирающие стерилизацию, получают 300 долларов единовременной выплатой; женщинам, выбирающим не перманентные варианты, платят маленькими траншами, пока они могут подтвердить, что контрацептив на месте. Возможно, поэтому тысячи женщин предпочли сразу перевязать трубы.

Барбара колесит по США и принимает новых зависимых в своем фургоне с логотипом Project Prevention. Он покрыт постановочными цветными снимками спящих младенцев бок о бок с жирными дорожками кокаина на подносах и беременных подростков со шприцами, а над ними красуется слоган: «Младенцы заслуживают быть СВОБОДНЫМИ ОТ НАРКОТИКОВ И АЛКОГОЛЯ». (Модели на фотографиях – дети и внуки Барбары, их у нее десять.) Номерной знак – SENDUS$$ («Шлите нам доллары»). Барбара рассказывает, что каждый год получает пожертвования на сумму до полумиллиона долларов. Большинство ее спонсоров – белые мужчины.

– Думаю, если мы все можем в чем-то согласиться – левые, правые и все, кто посередине, – так это в том, что насилие над детьми – это плохо, – говорит она мне, сидя за столом в своем кондиционированном фургоне. Ее обесцвеченные волосы затянуты в тугой хвост, карие глаза переполнены уверенностью. – Вот почему у нас такая большая финансовая поддержка.

– Рожать, если пьешь и принимаешь наркотики, – это насилие над детьми?

– Да, – кивает она. – Ну, говорят, во время беременности нельзя даже кофеин, так что не представляю, чтобы для ребенка был полезен метамфетамин.

Барбара – не правая фанатичка, как вы могли подумать. Она верит в Бога, но церковь посещает нерегулярно. Она выступает за аборты, но не в тех случаях, когда аборты выбирают наркозависимые вместо контрацепции. Ее обвиняли в расизме, потому что она белая, а свыше 30 % ее клиентов – представители других рас, но ее муж – афроамериканец, а дети – либо темнокожие, либо мулаты. Она приемная мать пятерых темнокожих детей – они все родились от одной зависимой от крэка матери.

– Я насмотрелась на этих детей. Я знаю многих, кто усыновлял детей с питательными трубками, дыхательными трубками, и детей, которые даже до этого не доживали, – продолжает она. – Да, некоторые выживают и некоторые рождаются нормальными, доказательства тому живут у меня дома. Но многие – нет. Так что это риск. И все зависит от того, готов ли ты рисковать жизнями невинных детей.

Для Барбары все просто. Если любишь детей, то как с ней можно спорить?

– Деньги дают вам немалую власть над людьми, с которыми вы общаетесь, – говорю я. – Вы считаете, они свободно делают такой выбор? Можно ли назвать это осознанным согласием, если они попали в такую сложную ситуацию?

– Это между ними и их врачом, – объявляет она. – Ему решать, нужны ли им противозачаточные меры. Я думаю только о детях. Ни у кого нет права насильно кормить ребенка наркотиками, а потом рожать, когда тот может умереть или остаться инвалидом на всю жизнь. Ни у кого нет такого права. – Она пожимает плечами, будто поверить не может, что это надо кому-то объяснять.

Многие с ней согласятся, особенно здесь, в Алабаме. С 1950-х как минимум 45 штатов привлекали женщин к ответственности за употребление наркотиков во время беременности: законов, нацеленных конкретно на рожениц, нет, но штаты пользовались существующим законодательством, чтобы их криминализировать. Алабамский закон о химической угрозе был принят в 2006 году и касается родителей, которые подвергают детей опасности, организовывая у себя дома лаборатории по производству метамфетамина. Через несколько месяцев в него включили беременных, подвергающих опасности плод, даже если впоследствии они рожают здоровых малышей. Если ребенок переживет беременность здоровым, матери грозит до десяти лет лишения свободы; если ребенок умирает, ей грозит приговор до 99 лет. К 2015 году в Алабаме по закону о химической угрозе преследовались 479 рожениц[146]. Чаще всего они обвинялись в употреблении марихуаны.

Сдача анализов на наркотики для беременных стала рутиной – не только в Алабаме, но и во всех Соединенных Штатах. В Южной Каролине женщин, употреблявших наркотики или алкоголь с конца второго триместра, могут привлечь к уголовной ответственности за насилие над детьми. По Детскому кодексу Висконсина – он же закон «мамы-кокаинщицы» – женщину могут на протяжении всей беременности удерживать против воли в больнице или реабилитационной клинике. Суд назначает плоду собственного адвоката, матери – нет.

Биомешок предназначен для спасения очень больных, очень уязвимых младенцев. Он появится в мире, где употребление наркотиков считается насилием над детьми, а понятие «очень больной» открыто для интерпретации. Истинный риск для плода от употребления героина, крэка, марихуаны и метамфетамина во время беременности не доказан: дети героиновых наркоманок в течение нескольких недель после родов испытывают мучительную ломку, но о врожденных пороках развития из-за героина науке неизвестно. До сих пор не доказана связь пренатального влияния кокаина с долговременным воздействием на рост или интеллектуальное развитие детей[147]. Самый большой риск, которому подвержены дети наркозависимых родителей, – это детство в неблагополучной семье или пренатальное воздействие законных веществ, таких как табак, алкоголь и некоторые рецептурные препараты, вызывающих серьезные врожденные пороки. Но в культуре, где широко поддерживается мысль о том, что «употребление наркотиков – насилие над детьми», вряд ли кто-то будет разбираться, когда эктогенез станет возможным решением проблемы.

Барбара приехала в Мобил, потому что ей прислали статью о матери, за три беременности три раза попадавшей в тюрьму за употребление героина. «Отправлять этих женщин за решетку – не выход, – говорит Барбара. – Они отсидят, но ничто не гарантирует, что они не вернутся к наркотикам, когда выйдут, и не подвергнут опасности другого ребенка. Это не выход». Ее ответ – полностью предотвратить беременность этих женщин. По такой логике эктогенез тоже не выход. И все же если главная цель – защитить ребенка любой ценой, искусственная матка точно будет предпочтительней «безответственной» роженицы. Если нельзя помешать наркоманке родить – а, несмотря на все усилия Барбары, Project Prevention остается каплей в море беременных наркоманок США, – можно хотя бы «спасти» младенца как можно раньше.

Было бы просто списать все это на американское безумие, но спасение плода – или его вариацию под другим названием – уже проводят в странах, которым нравится считать себя самыми прогрессивными в мире, причем спасают от женщин, даже не употреблявших наркотики.

Печально известен случай 2012 года, когда беременная итальянка прилетела в Англию на двухнедельные курсы авиакомпании Ryanair в Станстеде. В отеле у нее началась паническая атака, она позвонила в полицию, там связались по телефону с ее матерью. Она объяснила, что ее дочь, скорее всего, не приняла лекарство от биполярного расстройства. Полиция поместила девушку в психиатрическую больницу по закону о психическом здоровье. Через пять недель по приказу опекунского суда, полученному филиалом Национальной службы здравоохранения в Мид-Эссексе, женщине насильно дали успокоительное, после чего без разрешения провели роды с кесаревым сечением. Соцслужба Эссекса немедленно забрала дочь, а мать отправили обратно в Италию без ребенка. Когда год спустя публике стали известны подробности[148], которые можно обнародовать по закону, соцслужба Эссекса оправдывалась тем, что действовала во благо ребенка.

Даже в якобы либеральной и просвещенной Норвегии желание государства защитить младенцев может перевесить значение заботы о тех, кто их вынашивает. Между 2008 и 2014 годами число новорожденных, которых сразу после родов забирала у матерей норвежская служба защиты детей, утроилось[149]. Самая распространенная причина[150] для «приказов о неотложном попечении» – с большим отрывом – не злоупотребление наркотиками или алкоголем, а «отсутствие родительских навыков»[151]: неопределенный термин, включающий в себя матерей из стран, где приемлемо физическое наказание детей, матерей с психическими заболеваниями и матерей с эпизодами беспорядочного образа жизни в прошлом.

Если некоторым матерям нельзя доверять новорожденного, будут ли им доверять беременность, когда появится альтернативный метод гестации? Может ли мать, непригодная для воспитания собственного ребенка, считаться ответственным инкубатором?

Если будущее деторождения означает выбор между эктогенезом и естественной беременностью, наше отношение к тому, что «естественно», изменится навсегда. Легко представить будущее, где в «помощь», которую уже сейчас предлагают работодатели в Кремниевой долине и за ее пределами, когда персонал может заморозить свои яйцеклетки и сосредоточиться на работе в самые продуктивные годы карьеры, войдет пункт по выращиванию младенца в искусственной матке, чтобы не прерываться на время беременности и родов. Использование настоящей матки в человеческом теле в итоге может стать признаком низкого статуса, бедности, неблагополучной жизни, незапланированной беременности или клеймом потенциально опасной сторонницы естественных родов – точно так же, как сегодня мы относимся к приверженкам «свободных родов», которые решают производить ребенка на свет без всякого медицинского участия во время или после беременности. «Естественные» роды сами по себе могут стать безответственным и легкомысленным выбором.

Сегодня самая главная экзистенциальная угроза для нерожденных младенцев исходит не от наркотиков, алкоголя или женщин, «непригодных» для беременности, а от матерей, не желающих детей. Эктогенез сможет «спасти» абортированный плод: его можно пересадить в искусственную матку и передать желающим родителям. В Великобритании границы аборта привязаны к жизнеспособности вне утробы – вот почему в 1990 году они снизились с 28 до 24 недель. Полный эктогенез значит, что жизнеспособным будет любой плод, даже эмбрионы, и у любого неродившегося ребенка может появиться право на жизнь.

Даже частичный эктогенез перевернет дебаты об аборте с ног на голову. Мы считаем аборт одним выбором – решением избавиться от плода, но на самом деле их два: решение не вынашивать младенца и решение прервать его жизнь. Эктогенез впервые разведет и подчеркнет их. Если тело женщины перестанет быть инкубатором, аборт будет отвечать требованиям как защиты свободы, так и защиты жизни. Государства позволят женщинам выбирать, что будет с их телами, в то же время запрещая прерывать жизнь плода. С чего мать должна в одиночку решать, умереть ли ребенку, если его могут спасти технологии?

Феминистка-активистка и писательница Сорайя Чемали задумалась об этом за пять лет до того, как на мировую сцену вышли живыми и невредимыми ягнята из мешков. В эссе 2012 года для Rewire.News она писала, что «…неотъемлемое от текущих дебатов противоречие – между правами женщины и государственным интересом к плоду – исчезнет, как только женщина и плод смогут стать независимыми друг от друга моментально и безопасно. Мужчины и женщины станут равны в репродуктивном выборе, и женщины потеряют примат, каким сейчас наделены благодаря беременности». Ее текст кончается мрачным ударом по этому праву на выбор: «Настоящее антиутопическое будущее наступит, когда мы с ностальгией оглянемся на короткий период, в который дело Роу против Уэйда[152] было релевантно и являлось пиком репродуктивной свободы для женщин».

Сорайя сейчас в Вашингтоне, и мы созваниваемся по телефону. Я начинаю с вопроса о том, что она подумала, когда впервые услышала о биомешке, но в ответ слышу долгий и мрачный смех. «Я довольно цинично и откровенно пессимистично отношусь к любой технологии, обещающей стать поистине подрывной или революционной. Всегда смеюсь, когда футуристы-технологи – до сих пор по большей части мужчины, по большей части белые, по большей части из элиты – объявляют, будто их идея прогрессивная и подрывная, ведь это они так активно поддерживают патриархат. Это они порождают столько подспудных неравенств в обществе. Это как объяснять рыбе, что такое вода».

Даже несмотря на успехи Мэтта Кемпа в WIRF и команды изобретателей биомешка, Сорайя с осторожностью говорит, что, по ее мнению, полный эктогенез станет жизнеспособной и распространенной технологией репродукции только через несколько поколений. «Это невероятно сложно, и я все еще думаю, что эктогенез займет больше времени, чем некоторые думают, – говорит она. – Но я согласна с тем, что это неизбежно». Это просто очередной шаг в фрагментации материнства. Технология искусственной матки – разработанная по большей части мужчинами – позволит женщинам стать не более чем поставщицами половых клеток, такими же отстраненными от своих созревающих младенцев, как и мужчины.

Сорайя говорит, что ультразвук показывает, насколько уже сейчас женские тела считаются побочными в репродуктивной медицине. «Я много лет говорю: не показывайте фотографии гребаных развивающихся плодов, если не показываете все тело женщины. Я понимаю, при беременности теряешь голову, но такая вот я ужасная феминистка-кайфоломка. Я говорю: “О, как мило, а почему бы не сделать снимок побольше”. Ультразвук совершенно осознанно разработали так, чтобы показывать плод в виде планеты в бездне, в вакууме, в контейнере, в банке. На фоне черных обоев. Полностью стирая женщину, чье тело дает жизнь».

Мне сложно представить, чтобы у нас прижился ультразвук в полный рост, но я понимаю, к чему ведет Сорайя. Флейк говорил, что один из главных продающих моментов биомешка в том, что он позволит обоим родителям видеть своего ребенка в реальном времени, раз он находится вне тела матери. А как только матери и отцы станут равно удалены от младенцев, они получат на них равные права – и это равенство будет основано на том, что женщины лишатся своей детородной силы.

Сорайя согласна, что у эктогенеза есть потенциал освободить женщин от бремени, ныне сопровождающего материнство. «Меня разрывает эта дилемма, – говорит она. – Думаю: “Ну наконец-то, можно уже покончить с культурным гнетом мышления, будто это неотъемлемо от нашей природы, будто это неизбежная первичная роль для всех женщин?” И эта мысль освобождает». Но при этом Сорайя – «преданный фанат литературных антиутопий, особенно феминистских», так что видит у этой технологии мрачный потенциал лишить женщин прав. Даже в самых мизогинических обществах, говорит она, женщин ценят за способность вынашивать детей, «по крайней мере, пока есть шанс, что родится сын». Сделав воспроизводство равным, эктогенез отнимет универсальную силу, что бесспорно есть у всех женщин и нет ни у одного мужчины.

Мне приходит в голову мысль, что в эктогенетическом будущем в мире, возможно, появятся дети с генами матерей, не хотевших, чтобы те существовали. Они родятся во времена, когда генетическое деторождение станет доступным как никогда, когда родителям вроде Уэса и Майкла, мечтающим о собственных детях, множество технологических решений наконец позволит создать желанную семью. Пользуясь нечаянно жестокими словами Майкла, спрос очень и очень превысит предложение. Нежеланным детям будет некуда податься. В этом мире некоторые будут обращаться в подпольные клиники абортов, где прервут жизнь младенца, а не в законные, где им позволят жить.

Это ужасающая мысль. Но так и может случиться, если право плода на жизнь перевесит право женщины отказаться от материнства.

– В данный момент, – говорю я, – у женщин есть право, которого нет у мужчин…

– Прерывать беременность? – перебивает Сорайя.

– Не становиться родительницей. Поскольку сейчас прервать беременность – значит убить ребенка, женщина может выбирать, становиться ей родительницей или нет. У мужчин такого права нет. А эта технология принесет жестокое равенство, верно?

– Верно. И совершенно перечеркнет это право.

– И женщины лишатся той силы, что у них есть сейчас.

Сорайя на минуту задумывается.

– Вы описали любопытное юридическое уравнение, беспрецедентное в категориях культурной ответственности, – говорит она. – Ответственность за прерывание беременности по-прежнему будет лежать на женщине; в конце концов, беременеть по-прежнему будут именно женщины. – Сорайя снова замолкает. – Думаю, это очень любопытно, и думаю, это может быть очень хорошим итогом – он вынудит людей столкнуться с глубоко засевшими идеями о материнстве.

– В одном отношении это прекрасно, – говорю я, – но веду я, наверное, вот к чему: хотят ли женщины потерять это право?

– То есть что произойдет, если женщины будут не нужны – поскольку рожать детей смогут не только они, – ведь мы уже находимся в обществе, презирающем женщин? Не думаю, что на этот вопрос есть готовый ответ. В идеале мы могли бы жить в мире, где все мы просто люди и одни люди решают рожать детей, а другие – нет и при любом решении сохраняют достоинство и независимость.

Люди, родители, а не матери и отцы. Люди вроде Джуно, вроде Майкла и Уэса.

– Это платонический идеал справедливого распределения.

Но мир, в котором мы живем, далек от идеала и справедливости.

Не нужно быть радикальной феминисткой, чтобы согласиться, что репродуктивные права женщин уже находятся под угрозой, особенно в Америке. В мае 2019 года алабамский сенат принял закон о запрете аборта почти во всех случаях, включая даже изнасилование и инцест. Никто из женщин-сенаторов Алабамы запрет не поддержал – но из 35 человек в сенате их было всего четверо.

– Эктогенез позволит мужчинам взять деторождение под свой контроль? – спрашиваю я.

– Думаю, есть мужчины, которые не скрывают, что хотели бы контролировать процесс деторождения, это очевидно, и если они смогут избавиться от участия женщин, не думаю, что они будут колебаться.

Одиннадцать вечера, пятница, я читаю тред на «Реддите» под названием «Теперь женщины совершенно бесполезны: в искусственной матке успешно вырастили ягненка – и на очереди могут быть люди», созданный 25 апреля 2017 года, в день, когда была опубликована статья о биомешке.

«очередное великолепное достижение мужской изобретательности и креативности!» [153] – гласит самый популярный комментарий.

«Хорошо, – говорит другой. – Лет через десять я просто подпишу контракт на яйцеклетку с какой-нибудь бесполезной сукой и сам выращу ребенка в пластиковом мешке».

Я сижу на сабреддите MGTOW – сетевом сообществе «Мужчин, идущих своим путем» (Men Going Their Own Way). Позвольте разложить по полочкам подмножества гетеросексуальных мужчин, у которых есть претензии к женщинам: активисты за права мужчин (Men’s Rights Activists, MRA) борются за смену социальных ценностей и законов, которые считают мужененавистническими, чтобы мужчины и женщины могли сосуществовать на разной основе; инцелы рады существовать вместе с женщинами хоть на какой-нибудь основе; MGTOW же решили, что вообще не хотят существовать рядом с женщинами. Они – гетеросексуальные сепаратисты.

MGTOW верят, что мир стал «гиноцентричным» – озабоченным исключительно женской точкой зрения, – а следовательно, враждебным для мужчин. Они говорят, что женщины получают все внимание в приложениях для свиданий, все имущество в судах по разводам и все привилегии, когда речь заходит о стратегии набора на работу по гендерному принципу. А мужчины вынуждены терпеть надругательства в виде алиментов, лишены права помешать аборту собственных детей, ложно обвиняются в изнасилованиях и находятся под постоянными подозрениями после зарождения движения #MeToo.

Ответ MGTOW – не менять мир, борясь с феминизмом, как хотят MRA, а вообще выйти из отношений с женщинами. Самые аскетичные из MGTOW «живут монахами»: они выбирают целибат и иногда даже вазэктомию, чтобы избежать ловушек, которые считают присущими жизни, оскверненной контактом с женщиной. Это не движение, а образ жизни, объясняет сайт mgtow.com: «Он пребывает в сердце и разуме следующего поколения великих мужчин. Мужесфера – это Большой Взрыв хаотичной маскулинной дестабилизации, который наконец произведет на свет новый мир личной свободы для тех, кто хочет быть свободным».

Для мужчин, определяющих свободу через отказ от отношений с женщинами, эктогенез – поэтическое возмездие за принижение роли мужчин и маскулинности в XXI веке. Биомешок имеет потенциал стать таким же ключом для мужского освобождения, как противозачаточная таблетка – для женского освобождения в XX веке, на что MGTOW так жалуются. Как только появятся искусственные матки и секс-роботы, мужчины смогут заниматься сексом и размножаться без женщин.

Пользователи «Реддита» могут ставить плюсы или минусы постам; чем больше плюсов получает пост, тем выше в треде он поднимется. Благодаря этому здесь процветает особенно провокационная полемика. Но треды вроде опубликованного 25 апреля 2017 года отнюдь не единичны. Поищите на сайте слова «искусственная матка» – и вы увидите больше ста тредов на одном только сабреддите MGTOW, причем некоторые существуют с первых дней платформы. Комментарии варьируются от жалких:

«надеюсь, это воплотят в жизнь. мне почти 40. я РЕАЛЬНО хочу ребенка. мне нравятся дети. у меня есть деньги и время, теперь я могу позволить себе вырастить ребенка.

и все же, хотя ближе к среднему возрасту желание завести ребенка растет все больше, желание трогать, смотреть, трахаться или говорить с женщинами – почти на нуле. скорей бы уж эта хрень появилась. искусственная матка, секс-роботы, vr-порно, бесконечные фильмы и сериалы, мои собственные хобби, мои СОБСТВЕННЫЕ деньги – да, лучше это, чем чтоб на шее сидела какая-нибудь жирная корова».

…до поистине пугающих:

«Наш священный долг – вырвать деторождение из женских лап (и это не научная фантастика, с нашими текущими познаниями технологий это вполне осуществимо), а затем вообще удалить женщин, физически. Не просто низвести в сексуальное рабство, не просто промыть мозги и искусственно осеменять в загонах для скота, а избавиться навсегда. Они разрушительницы цивилизаций, они первобытное природное плотское зло, буквально долбаный рак в человеческом обличье, и единственная причина, почему мы их столько терпим, – они нам физически нужны, чтобы продолжать наш вид/расу. Как только они будут не нужны для размножения, они вообще будут не нужны».

Приукрашивают ли эти мужчины свою речь, чтобы впечатлять друг друга и получать больше плюсов, или они женоненавистники, которых Сорайя видит в самых мрачных антиутопических кошмарах, и уже планируют будущее с эктогенезом, но без женщин?

Я проверяю, кто сейчас постит онлайн. Вот DT1726. Он недавно оставил коммент в треде об искусственной матке. «Секс-куклы и искусственные матки явно поставят женщин на место. Их единственная заслуга – умение делать детей. Секс-куклы остаются прекрасными вечно, и это вложение куда безопаснее, чем живая женщина. С искусственными матками женщины станут заменимыми, как мужчины. Это может спасти нашу цивилизацию, – написал он. – Много женщин вымрет, вот мой вывод».

Я логинюсь и беру случайный ник, сгенерированный сайтом: StreetSetting. Удобно гендерно-нейтральный; не хочется спугнуть MGTOW, заявившись во всей своей женственности. Я открываю чат и пишу сообщение DT1726.

– Я журналист, – пишу я. – Вы говорите, искусственная матка может спасти нашу цивилизацию, если все сделать правильно. Мне бы хотелось услышать ваши мысли на этот счет.

Через несколько минут появляются три точки, обозначающие, что человек пишет.

– Спрашивайте что угодно, если это не личная информация, – отвечает DT1726.

– Каким образом, по-вашему, искусственные матки изменят человеческую цивилизацию?

Ответы приходят быстро и обильно.

– Женщины эволюционировали, чтобы соблазном заставлять мужчин защищать их и обеспечивать. В обществе, где женщины забыли свои биологические роли матерей и хранительниц очага. Общество, где они спят, с кем хотят, без ограничений. Общество, где женщины получили силу из-за технологий плюс и так уже завышенных репродуктивных ценностей. Они стали самопровозглашенными принцессами, которые смотрят сверху вниз на строителя цивилизации, где они живут, – пишет он. – Когда женщины поймут, что у них больше нет монополии на матку, они столкнутся с суровой реальностью, что их сотрут с лица земли, если они продолжат в том же духе.

Итак, он первостатейный женоненавистник, но все-таки не призывает к поголовному фемициду. Он надеется, что искусственные матки вернут женщин на их «природное место».

– Без преимущества матки женщины могут извлекать яйцеклетки, оплодотворять и растить в искусственной матке. Это можно поощрять, если они хотят развивать карьеру. Когда так будет, у них не останется никаких поводов говорить, что их угнетают и они не могут на равных конкурировать с мужчинами. – Это он подкрепляет бурей ссылок на какие-то научные статьи о том, что тестостерон делает людей эффективнее. И поскольку у мужчин тестостерона больше, они всегда будут лучше. Женщины осознают, что смысла стараться нет, так что просто вернутся на кухню. В кругах MGTOW популярна бредовая эволюционная биология и статьи про размножение трески. Интересно, когда Чарльз Дарвин отплывал на «Бигле», мог ли он себе представить, куда заведут его идеи.

– В своем посте об искусственных матках вы сказали, что, если женщины будут больше не нужны, чтобы делать детей, они вымрут, – печатаю я. – Это желательный исход?

– Когда речь о выживании сильнейшего в человеческом обществе, можно смотреть на дураков, умственно отсталых или врожденные пороки. общество сохраняет им жизнь. мы не настолько жестокие.

– Женщины все еще будут жить, но станут для общества не полезнее, чем умственно отсталые или люди с врожденными пороками?

– женщины явно ценнее умственно отсталых или инвалидов, – отвечает он великодушно. – женщины посредственнее мужчин.

– Вы думаете, искусственная матка означает, что мужчинам не понадобится контакт с женщинами, если они сами его не захотят? – пишу я. – Как вы думаете, многие мужчины откажутся от этого контакта?

– Возможно. Хотя трудно идти против природного инстинкта. Немногие мужчины могут жить в монашестве без контакта с женщинами. С ботами-любовницами и реалистичным ИИ – очень вероятно. – Но самому DT1726 неинтересна комбинация секс-роботов и искусственной матки. – Я уже живу монахом, – объясняет он.

– Как давно вы живете монахом?

– Один год. если считать время до того, как я узнал о MGTOW, может, 15 лет.

– Как вы к этому пришли?

– Если человек не может управлять своей похотью, он никогда не будет свободным. Определенно, выгоднее иметь искусственную женщину, которой можно управлять. но мне это все равно не надо. ничего не порождает так много посредственных мужчин, как жизнь в комфорте.

Я замечаю, что, возможно, английский – не его родной язык. Я спрашиваю, готов ли он мне сказать, кто он, и он говорит, что он из Вьетнама, работает в IT-сфере и ему 28. Если он живет монахом 15 лет, это означает, что он девственник с целибатом. Если только до 13 лет с ним не случилось что-то ужасное.

– Как вы думаете, здесь, в тредах, люди радикальнее, чем они были бы в реальной жизни?

– Некоторые и правда так думают, особенно новички. те, кому недавно больно досталось.

– Это и сближает здесь людей – личный опыт боли?

– к сожалению да.

И это подходящее описание для smithe8 – следующего парня, с которым я связываюсь. (smithe8 не его ник, а псевдоним, о котором он меня попросил). Он 26-летний студент-медик из Чикаго и провел на «Реддите» всего два месяца. Его самый первый пост был о том, как его жизнь разрушило «ложное, надуманное обвинение #MeToo». «Теперь у меня развилась паранойя, из-за которой я практически не могу разговаривать с женщинами, кроме родственниц», – писал он тогда. Сегодня он написал самый заплюсованный коммент в треде об искусственных матках, который запостили несколько часов назад. Коммент следующий: «Наконец-то. Женщины устарели. Это необходимость, учитывая, как женщины сейчас ненавидят мужественность».

– Многие ли мужчины хотели бы стать отцами, но не хотят связывать свою жизнь с женщиной? – пишу я в окошке личного чата.

Отвечает он немедленно.

– На каждую упоротую феминистку, которая считает мужчин «свиньями», приходится одинокий мужчина, который хотел бы ребенка, но не может его завести, потому что ни один мужчина в здравом уме не будет встречаться с феминисткой (если не знаете, то «феминистку» можно без потерь заменить на «мизандристку»[154]). Спойлер: этот мужчина выберет технологию искусственной матки.

– А этот одинокий мужчина не может встречаться с нефеминисткой?

– Скорее всего, она уже занята. В наше время мужчины просто мечтают о нормальной женщине.

– А «нормальных» мало?

– Да.

Может, он как-то догадался, что я женщина, а может, ему стыдно объяснять, когда я прошу прояснить, что он сам написал. Но что-то меняется.

– В посте вы сказали: «Наконец-то. Женщины устарели», – говорю я. – Вы этого хотите?

– Конечно нет лол, – отвечает он. – Я честно просто пишу флуд и хейт, чтобы их радикализировать и заманить в MGTOW побольше мужиков. Больше MGTOW равно меньше конкурентов у меня:)

– Если вы не в MGTOW, зачем вы пишете?

– Я надеюсь, что помогу этому движению вырасти, – говорит он. – Под многими видео на ютубе без повода появляются комменты MGTOW. Мой друг конкретно увлекся всем этим. Стикеры MGTOW висят даже в туалете соседней пиццы хат. У них есть потенциал разрастись до миллионов. У нас тут такой странный бойцовский клуб. Пусть они дерутся, пока я проскочу в будущее с чудесной женой. Меньше конкуренции.

Есть что-то отчаянно печальное в этом диванном воине, который радикализирует обиженных собратьев-мужчин, чтобы они поголовно отвергли женщин и ему было проще перепихнуться. Его комменту «Женщины устарели» в треде всего несколько часов, а он собрал уже 250 плюсов. Мне бы хотелось думать, что они от таких же мужчин, блефующих, выпендривающихся и прикидывающихся. Но, как показали массовые убийцы-инцелы, для мрачных последствий в реальном мире достаточно, чтобы эту фразу приняли всерьез всего один-два человека.

– Благодарю, что поговорили со мной, – пишу я на прощание.

– Без проблем чувак/мадам, – отвечает он.

MGTOW могут не всерьез говорить в своих постах о желании «вообще удалить женщин, физически», но пишут они их пугающе быстро, даже если английский для них не родной язык. Здесь не все безмозглые придурки, тыкающие в кнопки одним пальцем; это грамотные люди, которые много думали об этом, они поглощают научные статьи и новости для подкрепления своего извращенного взгляда на человечество. Это люди, которые однажды станут врачами, юристами или законодателями. Решения об искусственных матках и о том, кому ими пользоваться, могут оказаться в их руках.

Искусственные матки станут невероятно могущественной новой технологией. В чем эта мощь проявится, во многом зависит от того, кому эта технология нужна, кто ее создает, кто ее контролирует и кто за нее платит.

Эктогенез освободит женщин от неопределенности, боли и уязвимости беременности и деторождения, которые могут быть очень тяжкой ношей, раз они живут, работают и конкурируют с мужчинами, а тем не приходится переживать ничего подобного. Но равенство наступит из-за того, что женщины останутся без фундаментальной силы в единственной области, где у мужчин всегда была подчиненная роль. Искусственные матки могут принести больше пользы мужчинам, чем женщинам.

Эктогенез сильнее любой другой технологии, которую я рассматривала, продемонстрировал пропасть между миром идеальным и реальным. В совершенном мире эктогенез освободит женщин и спасет самых уязвимых детей на планете. В реальном – женщин осуждают и лишают прав, преследуют и стерилизуют и вдобавок презирают все более радикальные и разъяренные мужчины.

Как только ЭКО стало общепринятым, поиски лечения проблем с фертильностью, таких как закупорка фаллопиевых труб, практически прекратились. А к чему они, если проблему можно обойти вспомогательным оплодотворением? В случае эктогенеза станет еще сложнее оправдать исследования, благодаря которым женщинам было бы легче и безопаснее забеременеть и родить без того, чтобы их резали, зондировали и травмировали. И будет еще меньше причин для попыток решить социальные проблемы, из-за которых женщинам так трудно завести детей. Зачем, если решение уже есть?

Вынашивая собственных детей, женщины приобретают намного больше, чем теряют. Мы получаем непосредственную близость – узы, которых так жаждут Джуно. У нас есть материнская сила творения, осознание того, что эти дети всецело наши, право выбирать, становиться ли вообще родительницей. Матка делает нас уязвимой и в то же время дает великую силу. Разве свобода иметь детей без беременности может стоить этих жертв?

От полного эктогенеза нас пока отделяют десятилетия, но создание искусственной матки уже не за горами. У нас еще есть время постараться сделать так, чтобы к ее появлению общество ценило женщин не за одну только репродуктивную способность и применило технологию во благо людей, неспособных забеременеть по биологическим, а не социальным причинам. Время еще есть. Но, быть может, недостаточно.

Часть четвертая

Будущее смерти

Машины смерти

Глава тринадцатая

Смерть своими руками

Лесли Бассет нервничает, но пытается скрыть это за приветливой улыбкой. Всем, кто стекается в арендованный конференц-зал Ковент-Гардена, на вид больше 60 – мужчинам в пиджаках и галстуках, женщинам в кардиганах пастельных тонов и миленьких шарфах. Они кажутся такими благочинными, что их легко спутать с членами клуба по игре в бридж или посетителями концерта классической музыки, но эти люди пришли сюда, чтобы узнать, как покончить с собой. Они нацепляют пластиковые бейджики с именами и рассаживаются в надежде, что этому их научит Лесли.

Лесли – новый координатор британского филиала Exit International (международная организация «Выход»): добровольной общественной группы эвтаназии, по сравнению с которой Dignitas[155] кажется робкой и консервативной. Пока остальные защитники права на смерть проводят кампании, чтобы неизлечимо больные люди могли сами решать, когда им умирать, Exit заявляет, что любой человек в здравом уме должен иметь право мирно оборвать свою жизнь в удобном месте и в удобное время без разрешения врача или государства. Австралийский доктор Филип Ничке, основатель и директор Exit, называет это «рациональным суицидом».

У основанной в Австралии в 1997 году Exit есть филиалы в Канаде, США и Новой Зеландии, а теперь появился еще один – в Соединенном Королевстве. Чтобы стать членом Exit, необязательно быть больным или даже пожилым: официально организация принимает лиц старше 50, но в отдельных случаях допускаются и молодые люди. За определенный взнос члены получают информацию, консультацию и средства для завершения жизни. В Великобритании появилось столько членов Exit, что несколько месяцев назад для открытия местного офиса пришлось привлечь Лесли.

Я знаю, Лесли бы не хотелось, чтобы я сегодня присутствовала – меня пустили за порог только по просьбе Филипа, – так что стараюсь не путаться у нее под ногами. Волонтерша с пышными белыми волосами по имени Элизабет разносит чай, печенье и анкеты с опросом для будущих встреч. Она рассказывает мне, что ей 74 и раньше она работала медсестрой. «Exit и Общество добровольной эвтаназии не ладят, – объясняет она, наливая мне чай. – Dignity in Dying[156] («Достоинство в смерти») не нравятся методы Филипа: они хотят работать согласно английскому законодательству и требуют правовых реформ. Еще есть FATE – Friends at the end («Друзья в конце»), они предоставляют сопровождение тем, кто хочет попасть в Dignitas. Им Филип тоже не нравится». Это уже начинает напоминать какой-то Народный фронт Иудеи[157].

Я пришла за 45 минут до начала, а занято уже 50 складных стульев. Никто не может ответить мне точно, сколько британцев состоит в организации, но, по оценкам штаба Exit, их около тысячи, а когда Филип приезжает в Великобританию и проводит практические мастер-классы по суициду, билеты покупают не меньше 200 человек. Сегодня Филип на другом конце света, но его присутствие в зале все равно заметно. На столике продаются книги, все – авторства Филипа. Автобиография «Будь я проклят, если это сделаю» («Damned if I Do») за 25 фунтов; его первая книга, философский трактат под названием «Убей меня нежно» («Killing Me Softly»), за 22 фунта; печатная копия «Справочника мирной таблетки» («The Peaceful Pill Handbook»), практического руководства по разным методам самоубийства, – за 20; хотя Exit рекомендует оплатить двухлетнюю подписку на регулярно обновляемый «Интернет-справочник» («eHandbook») за 67,50. Здесь же можно заполнить зеленый бланк и заказать у компании Филипа азот – ключевой компонент одного из рекомендуемых им методов. Баллон продают за 465 фунтов. Все это – вдобавок к членским взносам от 62 фунтов в год.

Но, похоже, люди в этом зале могут позволить себе такие траты. Публика заметно однородная: сплошь белый средний класс, мужчин и женщин поровну. Те, кого Филип называет «беби-бумерами, привыкшими добиваться своего»: квалифицированные специалисты на пенсии, образованные и самодостаточные; энергичные, бойкие и опасающиеся того, что им уготовила жизнь, продленная благодаря современной медицине. Некоторые уже оформляют заявки на азот.

Я сажусь с краю первого ряда. В этом же конференц-зале иногда проходят занятия по танцам, так что вдоль одной стены установлено большое зеркало. Люди стараются не смотреть на свои отражения, пока ждут, когда начнет Лесли.

Лесли, в старых конверсах, рубашке в фиолетовую клетку и очках, не горит желанием быть ведущей. Ей 64, она мать и бабушка и всего два месяца назад зарабатывала дизайном кухонных принадлежностей для украшения тортов. (На ее сайте множество завораживающих роликов, где она выдавливает капли белковой глазури идеальными рядами на коржи свадебных тортов, покрытых кондитерской мастикой.) Когда она соглашалась на работу в Exit, от нее требовалось лишь отвечать на звонки пять часов в неделю, но люди все звонили и звонили, так что скоро эти пять часов превратились в четыре рабочих дня. Фактически она работает все семь дней в неделю, забыв про выпечку.

Повестку сегодняшней встречи Лесли распечатала на домашнем принтере. Листовки украшены мультяшными рисунками: человечек в каске тащит зеленый баллон с газом, джек-рассел в темных очках и с коктейлем в лапе, хоровод из четырех разноцветных таблеток с ручками и ножками.

Стоит ей выйти на сцену, как становится очевидно, что заготовленная повестка никому не интересна. Поднимается лес рук, и люди хотят знать только одно: где купить нембутал – пентобарбитал, обретший в этих кругах чуть ли не мифический статус. Почти все возможные методы самоубийства либо болезненны, либо ненадежны, либо унизительны, либо затянуты, либо подвергают опасности других людей. Только нембутал напоминает исполнение фантазии о «вечном сне». Именно его пациенты пьют в Dignitas, его передозировка убила Мэрилин Монро, его вкалывают собакам при усыплении и его же когда-то предпочитали использовать для казни заключенных-смертников, пока в 2011 году датская фармацевтическая компания-производитель Lundbeck не прекратила поставки в американские тюрьмы.

Где бы вы ни были, в пределах нескольких километров от вас нембутал найдется в огромных количествах – в любой ветеринарной клинике, – но почти во всем мире это препарат строгого учета, который запрещено хранить для продажи или личного пользования. Если попадетесь на его покупке, то вам грозит тюремный срок, и каждый год за его хранение арестовывают тех, кто не нарушал закон ни разу в жизни. В апреле 2016 года полиция по наводке Интерпола устроила облаву в девонском коттедже Аврил Генри – 81-летнего профессора на пенсии и участницы Exit. Они думали, что изъяли у нее весь запас нембутала, но на самом деле нашли только половину. Остальное Аврил выпила через несколько дней, испугавшись, что полиция еще вернется и закончит дело, и умерла раньше, чем планировала.

Год назад Лесли подала стакан с нембуталом лучшей подруге, 27 лет прожившей с рассеянным склерозом, и смотрела, как та умирает.

– У нас были план А и план Б, – говорит Лесли зрителям. – Я не могла ее подвести. Я знаю, она будет мне вечно благодарна, а я благодарна, что нашла Филипа и Exit.

Сработал план А, но он оказался сложнее, чем они думали. Нембутал, говорит Лесли, оказался вовсе не эликсиром идеальной смерти, его действие было болезненнее и медленнее, чем они ожидали. В подробности она не вдается, но, похоже, это не лучший способ уйти. А после того как Лесли способствовала смерти подруги, перевернулась и ее собственная жизнь.

– Я бы не стала его рекомендовать, – говорит она просто. – Мой совет – делать все собственноручно.

В теории нембутал можно заказать онлайн у какого-нибудь нечистоплотного ветеринара из Латинской Америки, Китая и Юго-Восточной Азии, не задающего вопросов, и «Интернет-справочник мирной таблетки» держит подписчиков в курсе самых перспективных регионов на сегодняшний день. Я пытаюсь представить, как эти дамы и господа покупают биткоины и серфят в дарквебе, но у меня что-то не получается. Хотя многие из них уже пробовали. Когда женщина в розовой пашмине рассказывает о затруднениях с некоторыми ранее дружественными поставщиками, в зале слышится согласное бормотание. Похоже, надежные источники иссякают. Нембутал не выход.

И Лесли рассказывает о плане Б – «Наборе Exit». Избавлю вас от конкретных деталей; достаточно сказать, что метод подразумевает совершенно легальные компоненты – целлофановый пакет, трубки, баллон с азотом и кое-что еще – и кажется просто ужасным.

За спиной Лесли стоит один из баллонов со сжатым азотом стоимостью 465 фунтов, серый с зеленым ромбом. Это логотип Max Dog – компании, учрежденной Филипом якобы для поставки газа домашним пивоварам, но уведомление на сайте Max Dog гласит, что продукты предназначены только для тех, кому за 50 и кому никогда не диагностировали психические расстройства. Клапаны Max Dog для контроля подачи газа продаются отдельно. По 325 фунтов за штуку.

– Если оформить заявку, все доставят на дом? – спрашивает мужчина с очками на шнурке.

– Нет, – аккуратно отвечает Лесли. – Все части надо покупать отдельно и собирать собственноручно.

Она отлично знает, что Exit не может предоставить полный набор для самоубийства, но кажется, для сборки нужен как минимум диплом по химии.

– Можно ли найти это где-то дешевле? – спрашивает другой мужчина, уставившись на цены на зеленом бланке.

– Можно, если хотите перекрыть кислород Exit, – холодно отвечает Лесли. – В Великобритании любой может купить компоненты, но если не поддерживать Exit – организация разорится. Благодаря Max Dog вам не придется придумывать, зачем вам нужны все эти вещи.

По залу прокатывается волна кивков.

Лесли пускает по рукам кое-что из набора. Обстановка очень жизнерадостная. Люди взвешивают в руках металлический клапан. Мужчина передает зеленую трубку женщине по соседству, и они обмениваются неловкими смешками.

Глядя, как они живо обсуждают оборудование для самоубийства, я думаю только об одном: неужели мы правда дошли до такого? Неужели людям так отчаянно нужен контроль над собственной смертью, что они готовы умереть вот так – и чтобы их нашли вот так: в одиночестве и холоде, с пакетом на голове? Какая же это «хорошая» смерть, «лучший» способ уйти? Альтернатива же – нембутал – означает, что люди, которым и не снилась покупка незаконных препаратов, становятся наркоторговцами, перечисляют сотни фунтов в никуда, надеясь, что им пришлют – если вообще пришлют – тот самый препарат, а если все-таки пришлют, в дом не вломится Интерпол. Как желание умереть «хорошей» смертью довело людей до таких изощренных стратегий?

У британцев нет права на смерть. В Великобритании самоубийство стало преступлением в середине XIII века и было декриминализовано только в 1961-м. Помощь другим в самоубийстве – все еще преступление, максимальное наказание за которое составляет 14 лет тюремного заключения. В 2015 году члены парламента большинством голосов отклонили билль, разрешавший тем, кому осталось жить полгода или меньше, умереть с посторонней помощью и под присмотром двух врачей, хотя опросы показывают, что 84 % британцев хотят иметь право на смерть[158].

Но в остальном мире право на смерть мало-помалу узаконивается, будь то добровольная эвтаназия (прекращение жизни страдающего человека по его просьбе), оказание помощи в смерти (участие в прекращении жизни человека, которому осталось жить несколько месяцев, по его просьбе) или оказание помощи при суициде (предоставление средства для прекращения жизни). В Швейцарии оказание помощи при суициде разрешено с 1942 года, и за это время умирать в клинике Dignitas в Цюрихе уехали около 350 граждан Великобритании. В Нидерландах эвтаназия законодательно разрешена с 2001 года, в Бельгии – с 2002-го, в Люксембурге – с 2008-го. В этих странах право на эвтаназию дается и при «невыносимых» психических и физических страданиях: то есть в число тех, кому можно законно помочь умереть, входят люди с алкоголизмом и с тяжелой депрессией (сейчас около 4 % смертей в Нидерландах происходят в результате эвтаназии). В Северной Америке оказание помощи в смерти было разрешено в Орегоне в 1997-м, в Вашингтоне – в 2008-м, в Калифорнии и Канаде – в 2016-м.

Похоже, во времена, когда люди живут дольше, но необязательно лучше и в старости сталкиваются с высокой вероятностью хронических, болезненных и деструктивных состояний, деменции, утраты независимости и достоинства, в наиболее обеспеченных странах начинается борьба за право на смерть, а эффект домино означает, что это движение неизбежно докатится и до остальных. Но там, где право на смерть уже есть, оно зависит от одобрения врачей и психиатров. Это дает медицинской профессии больше власти, чем когда-либо, причем во времена, когда обычные люди не признают авторитета и отворачиваются от экспертов – будь то тема глобального потепления, вакцинации или Брекзит. Зачем слушать людей с какими-то регалиями, когда все, что нужно, можно самому найти в интернете?

Люди вступают в Exit не ради права на смерть – они хотят полностью ее контролировать. Из-за неуверенности в будущем, неизбежной в старости, они никому не хотят уступать свободное волеизъявление. Филип Ничке – единственный врач, готовый передать им эту власть. Он не требует ни осмотров, ни смертельного диагноза. Только доказательство возраста и кредитку.

Учредительное собрание британского филиала Exit закругляется через пару часов, но многим участникам и этого мало. Обсуждается предложение в следующий раз провести собрание на целый день. «Принесем с собой обед», – говорит кто-то. В конце Лесли благодарят аплодисментами. Ее облегчение после завершения очевидно: улыбка теперь теплая и широкая, и она благодарит меня, что я пришла.

Вокруг меня собирается стайка членов Exit, которым не терпится поделиться историями о том, что их сюда привело. Энн – профессор на пенсии; у нее артрит, но в остальном она здорова. «Я прожила хорошую жизнь, и через пару месяцев мне исполнится 75, – рассказывает она. – Меня постепенно ограничивают – нельзя то, нельзя се, – и я уже предвижу траекторию своей жизни: я становлюсь обузой для других, будет все больше визитов в больницу, больше боли и неприятностей».

«Вы умеете обращаться с огнестрельным оружием?» – спрашивает меня старик по имени Брайан. Он полицейский американо-ирландского происхождения в отставке, ему 80, хотя на вид не дашь больше 60. «Лет 40 назад у нас служил один малый. Сунул ствол в рот и застрелился, но жив по сей день – передвигается на инвалидной коляске». – Брайана передергивает. Оружие не лучшее решение для тех, кто хочет идеальной смерти. Но, кажется, пластиковые пакеты и наркотические препараты – тоже.

Кристофер, 77-летний архитектор, мечтает купить нембутал. «Все надеюсь, что однажды приду и мне скажут: “Хорошие новости – теперь он продается в Lidl[159]”. Или в милой подарочной упаковке из Waitrose. Но нет», – шутит он с каменным лицом.

Когда ожидаемая продолжительность жизни была ниже, а детская смертность – выше, смерть считалась частью существования; мы постоянно с ней сталкивались. В 1945 году большинство людей умирали дома, но к 1980-му – только 17 %[160]. Теперь можно практически не вспоминать о смерти, пока не доживешь до возраста, когда она становится неизбежной. И людей это пугает как никогда. Тех, кто может предложить безболезненный, достойный конец, которым человек будет сам управлять, ждет огромный рынок. Лишь бы они исполняли обещания.

На данный момент с Филипом трудно связаться: он слишком занят тяжбой в Австралии, борется за восстановление своей медицинской лицензии. Ее в чрезвычайном порядке отозвала Медицинская комиссия Австралии, когда некий Найджел Брейли посетил его мастер-класс в Перте, а позже попросил совета напрямую у Филипа по электронной почте. Филип тогда не знал, что тот находился под следствием по подозрению в убийстве бывшей жены и исчезновении своей девушки. Брейли принял смертельную дозу китайского нембутала раньше, чем выдвинули обвинения.

Каждые несколько лет Филип так или иначе попадает в заголовки газет. Однажды он призывал к тому, чтобы заключенным, которые осуждены на пожизненное без права на помилование, предоставили возможность покончить с собой. Несколько лет назад он объявил о планах создать «Корабль Смерти», чтобы отвозить людей в международные воды, где эвтаназию можно проводить вне чьей-либо юрисдикции. Кроме рекламы ничего из этого не вышло. Но за такие истории он заслужил прозвище Доктор Смерть.

Группа противников эвтаназии Care Not Killing («Забота, а не убийство») назвала его «экстремистом, занимающимся саморекламой». Not Dead Yet («Еще живы») – британский союз людей с ограниченными возможностями, выступающий против права на смерть, – считают, что Филип «не просто играет на человеческих чувствах, но еще и зарабатывает на них». Dignity In Dying, агитирующие в пользу оказания помощи в смерти, уверены, что его мастер-классы «безответственны и потенциально опасны».

Он всегда приветствовал дурную славу, но случай с Брейли может оказаться для него последним скандалом. Филип и до потери лицензии почти не принимал пациентов как врач общей практики – много лет он был слишком занят Exit, – но ему нужно вернуть медицинские документы. Какой же он Доктор Смерть, если перестанет быть доктором?

Пока я пытаюсь назначить время для разговора с Филипом, приходит несколько сообщений от Дэвида. Целая пачка. Дэвид подошел ко мне, когда я уже уходила с собрания Exit, и попросил мой номер, потому что не хотел говорить при всех. Дэвид – это не настоящее имя. Он не хочет, чтобы его трое детей знали, что он задумал. О его планах не знает никто из семьи и друзей. Ему нужно с кем-то поговорить. «Это одинокий путь», – говорит он.

Дэвиду 55, он разведен, живет в Беркшире. Десять лет работал за границей, но недавно вернулся в Великобританию после того, как у него начались хронические проблемы с пищеварением, которые еще никто не смог диагностировать: они не представляют угрозы для жизни, но достаточно неприятны, чтобы мешать работать.

– Раз за разом приходила мысль, что было бы проще – нет, не «проще», не то слово. Зачем мучиться, если ничего не получается? – говорит он по телефону. – Я верю, что у нас есть выбор во всем, и считаю, что это тоже выбор – в любой момент жизни сказать: «Хм-м, что-то больше не хочется в это играть, пожалуй, с меня хватит». Так что я очень заинтересовался способами, которыми это можно сделать.

Гугл привел его к Exit.

– Впервые услышав про их мешок, я пришел в настоящий ужас, – говорит Дэвид, – но, когда провел собственные исследования, он показался самым простым и прямолинейным методом.

Вдыхаешь азот, объясняет он – «не задыхаешься, ничего подобного», – и просто теряешь сознание, а потом через пару минут умираешь. С мешком на голове. Нембутал не для Дэвида, потому что ему не хотелось бы заранее пить противорвотное, чтобы не стошнило после приема, и не хочется полагаться на китайских поставщиков, захвативших рынок. «Я не доверяю китайским товарам – никогда не знаешь, что получишь», – говорит он.

– В Exit продается набор для анализа чистоты нембутала, но он дорогой. Впрочем, как и все, что покупаешь через Exit, – наверное, по уважительным причинам, ведь у них много расходов, – замечает Дэвид. Он нашел, где самостоятельно приобрести бо́льшую часть деталей для мешка в разы дешевле, чем просит Exit. – Я не критикую. Это бизнес, как ни посмотри, но я ни в коем случае не думаю, что они эксплуатируют людей ради прибыли. Видимо, если хочешь все на тарелочке с голубой каемочкой, хочешь Рождество с доставкой – надо платить.

Забавно, что Дэвид заговорил о Рождестве. Руководствуясь сомнительным маркетинговым решением, Exit недавно объявил акцию на «черную пятницу»[161]: шесть месяцев бесплатной подписки на «Интернет-справочник» для новых членов. Я получаю их рассылку с тех пор, как впервые связалась со штабом Exit, и каждые несколько недель мне приходит новое письмо с предложениями или назидательными историями о людях, которые не последовали совету и закупались не у тех, кого рекомендовал Филип. «Мы говорили раньше и повторим вновь. Сетевые мошенники с нембуталом – ВЕЗДЕ! – гласит одно письмо. – Если хотите купить нембутал в интернете, в 99,9 % случаев вас обманут. Вам могут угрожать и даже шантажировать. Только “Интернет-справочник мирной таблетки” постоянно следит за тем, что происходит в сети». В путешествии на тот свет надежны и безопасны только продукты, проверенные и одобренные Филипом.

Но одобрение Филипа стоит своих денег, считает Дэвид.

– Филип Ничке кажется мне поразительным человеком. Он находится под ужасным давлением, и не знаю, что им движет, но чем больше я за ним слежу, тем меньше нахожу причин придраться.

Он делает паузу.

– Действительно здорово с кем-то поговорить об этом. Я вам благодарен.

В его голосе наконец слышится облегчение. До сих пор Дэвида переполняло отчаяние.

– Вы не знаете, чем болеете, а значит, не знаете, смертельно ли это, – говорю я. – Вы действительно хотите уже сейчас заниматься этой подготовкой?

– Если честно, смертельна болезнь или нет, все равно бывают такие дни вне зависимости от здоровья, когда я бы совершенно спокойно сказал: все, пора заканчивать.

– Но бывают и дни, когда вы так не думаете.

– Да, конечно.

– Если бы у вас дома был полный набор, вы бы долго думали перед тем, как им воспользоваться, или вы уже все решили?

– Прямо сейчас я бы не смог этого сделать, потому что еще не поговорил с детьми, – говорит он. – Мне почему-то нужен этот разговор.

Дэвиду нужно еще много с кем поговорить – с теми, кто его любит, с врачами, которые его лечат, а не с Exit и со мной. Ответы, которые он ищет, скорее найдутся у друзей и семьи, чем внутри пластикового пакета. Но другого решения у него пока нет.

Через пару недель я встречаюсь с Лесли в британском филиале Exit – офис находится в промзоне рядом с ее домом в Кенте, среди складов из гофрированного железа на реке Медуэй. Здесь Лесли ведет свой кондитерский бизнес, но это не тот яркий сахарный мир, который я себе представляла. Мы сидим за столом, где кухонные принадлежности соседствуют с руководством по самоубийству.

Она описывает свой типичный день: «Первым делом с утра, еще в пижаме, я открываю компьютер, потому что Австралия к этому времени не спит уже несколько часов. Потом проверяю сообщения на телефоне. Мы получаем шесть-восемь в день. Кажется, что немного, но обратные звонки могут оказаться довольно трудными и долгими».

Есть две самые сложные категории собеседников, говорит она. «Молодые люди в депрессии. Понятно, что они в депрессии, и понятно, что им не 50-60-70 лет. Им мы категорически отвечаем – нет. Мы не можем им помочь. – Она закрывает глаза. – Повторяешь все глупости: “Вы поговорили со своим врачом? Вы обращались к психологу?” Они не хотят это выслушивать, но говорить все равно приходится. Обычно слышишь в ответ: “Они не могут мне помочь. Помогите купить нембутал”. Но я не могу, – Лесли морщится. – Нельзя. Так что они бросают трубку и делают что-то еще хуже».

Затем – люди, которые звонят от лица других, – те, кто хочет оказать помощь в самоубийстве. «Им надо говорить: “Мы не можем это рекомендовать”, – скорбно рассказывает Лесли. – Это очень тяжело. Многие ситуации, о которых они рассказывают, очень похожи на мою, и я могла бы подсказать, что им поможет. Хотела бы. Но нельзя».

Ее история началась в 1994 году, до того как она попала в кондитерский бизнес, когда еще работала в сфере финансов на некую Сильвию Альпер. Сильвия, будучи на пять лет моложе Лесли, уже была начальницей ее начальника – «очень высоко поднялась, довольно деловая женщина». Лесли тогда закончила многолетние отношения. «Я пережила горе и задумалась: „Быть самой по себе не так уж и плохо, можно многого добиться“. Сильвии очень тяжело жилось с мужем, и она начала понимать, что возможна и другая жизнь».

После развода Сильвии они стали лучшими подругами, вместе ходили в кино и театры, путешествовали. «Мы исходили всю Европу. Оглядывались вокруг, потом смотрели друг на друга и думали: “Как же нам повезло, что мы здесь! Просто наслаждаемся жизнью”». Лесли показывает фотографию из конца 1990-х, где они вдвоем на гондоле в Венеции. У Сильвии густой каскад из каштановых кудрей, у Лесли – та же короткая прическа, что и сейчас. Лица озарены широкими улыбками. «Казалось, мы слишком разные и так не бывает, но вот как получилось, – говорит Лесли с блестящими от слез глазами. – Мы дополняли друг друга».

С самого начала дружбы Лесли знала, что у Сильвии рассеянный склероз. Сильвия не хотела, чтобы другие коллеги были в курсе, это могло повлиять на шансы повышения, так что Лесли помалкивала. «Когда у нее отнималась нога, или она слепла на один глаз, или что-то еще происходило и она брала отпуск, я знала, что случилось, и навещала ее. Но на ранних стадиях РС это проходит: зрение возвращается, ноги снова слушаются». Они обе нашли новых партнеров, и Сильвия переехала в Истборн, так что стали видеться реже, но поддерживали связь по телефону. Потом здоровье Сильвии ухудшилось. Лучшая подруга Лесли, энергичная и непосредственная, оказалась прикована к инвалидному креслу и зависима от круглосуточного ухода.

Сильвия всегда говорила, что, когда придет время, она хочет поехать в Dignitas. «Она позвонила и пригласила меня на обед, сказала, что хочет поговорить о чем-то важном. Я уже понимала о чем. Тогда она и попросила, чтобы я все разузнала. Мы как будто вернулись на работу, и она поручала мне проект, а я записывала и говорила: “Ясно, понятно”. Пошла и выполнила это почти как задание».

Но от услуг Dignitas им вскоре пришлось отказаться.

– К этому времени ее приходилось поднимать на лебедке из кресла на кровать и в инвалидное кресло. Началось недержание. Я бы в жизни не довезла ее до Швейцарии.

Даже если бы они нашли способ поехать, это стоило слишком дорого.

– Обошлось бы в 12–13 тысяч фунтов, – говорит Лесли.

– Почему так много?

Она сухо усмехается.

– Для этих расценок нет никаких причин – они так решили.

В нынешней брошюре Dignitas указана цена в 8 300 фунтов, включая оплату врачей, расходы на организацию, похороны и регистрацию смерти, но без транспорта, жилья, обязательных членских взносов Dignitas и налогов. Сильвии не хотелось тратить деньги, которые она могла оставить мужу. Кроме того, он все равно отказывался везти ее в Dignitas.

– Он не соглашался быть пособником ее смерти. Так что нам оставалось действовать без его ведома.

– Это довольно большая ответственность. Вы никогда не колебались?

– Сильвия во всем шла до конца. Так что нет, не было никаких сомнений: раз она попросила, то попросила всерьез.

На самом деле я спрашивала о том, не колебалась ли сама Лесли из-за участия в самоубийстве, но ей такой вариант даже в голову не приходит.

Лесли нашла сайт Exit и узнала, что через несколько месяцев Филип проводит мастер-класс в Лондоне. «Кому-то его репутация Доктора Смерть может показаться мрачной, но меня она не смущала». Она пришла, ничем не выдавая, что участвует ради другого человека. «Подслушивала» разговоры вокруг, записывала имена возможных поставщиков, сколько стоят препараты, как долго их доставляют. Почитала об оказании помощи при суициде и возможных последствиях для нее самой. Намеренно оставляла следы, чтобы ничего не скрывать, когда сдастся (она с самого начала намеревалась пойти прямиком в полицию, собиралась принять ответственность за участие в смерти Сильвии и не чувствовала никакого стыда). Написала поставщику и отправила 400 фунтов в пустоту. И стала ждать.

– В эти недели я и вздохнуть не могла, – говорит Лесли, уставившись на нетронутый кофе. – Меня в жизни не просили ни о чем важнее.

К ее удивлению, посылка пришла. Сильвия хотела покончить со всем как можно скорее, умоляла Лесли приехать в Истборн. Муж Сильвии оставил их наедине. «Мы недолго поговорили обо всем прекрасном, что у нас было, и как хорошо, что мы столько успели, и как славно пожили. – Она запинается, делает вдох. – Потом уже не помню, кто сказал “ну что, пора”, но я пошла на кухню и открыла бутылочку».

Лесли держала Сильвию за руку, когда та приняла смертельную дозу. Судя по ее рассказу, нембутал дарит далеко не быструю и благородную смерть, а последние моменты – точно не мирные. Сильвию тошнило, из глаз, рта и носа текло так, что Лесли испугалась, вдруг она приняла слишком слабую дозу. «Не знаю, сколько я ее держала на руках, – говорит она тихо. – Не знаю, когда она умерла. Я пыталась нащупать пульс, но у самой сердце так зашлось, что я не понимала, чей пульс чувствую».

Убедившись, что Сильвия умерла, она позвонила ее мужу и попросила приехать домой, а сама сдалась полиции. Лесли рассказывает, как прибыли скорая помощь и полиция, как ее арестовали по подозрению в оказании помощи при суициде и ввозе незаконного вещества, как забрали на ночь в камеру и выдали тюремную форму, и говорит при этом во втором лице: «Вас обыскивают. Забирают всю одежду. Если хотите в туалет, за вами следит полицейская, и нельзя мыть руки на случай, если смоешь какие-то улики… Половина мозга все равно отключается, просто куда-то уходит, но какая-то частичка думает: черт возьми, куда ты попала».

Через десять месяцев Королевская прокурорская служба все-таки решила не предъявлять Лесли обвинения. За это время ее жизнь уже начала рассыпаться. Она говорит, что была «эмоционально сломлена», а бизнес пришел «в упадок». Ее партнер разозлился, что она подвергла риску их обоих: пока она находилась под арестом, полиция обыскала дом, конфисковала все его компьютеры и продержала у себя до снятия обвинений; он работает в IT, так что его бизнес тоже подкосило. «Он совершенно расклеился», – говорит Лесли. Я впервые слышу в ее голосе намек на раскаяние.

Когда Филип вернулся в Великобританию со следующим мастер-классом, Лесли опять пришла, хотя на тот момент еще находилась под следствием. Она хотела поблагодарить его и поделиться своей историей на случай, если та пригодится. Тогда-то Лесли и узнала, что они ищут координатора в Великобритании, чтобы несколько часов в неделю заниматься звонками. Она начала работу в Exit всего через месяц после закрытия дела.

Очевидно, Лесли хватало своих проблем, когда она решила стать британским представителем рационального суицида. Откуда ей было знать, во что она влезает? Можно ли было ее об этом просить?

– Зачем опять через это проходить, – спрашиваю я, – раз вы отлично знаете о возможных последствиях и какими разрушительными они могут быть для вас?

– Потому что это неправильно! – чуть ли не кричит она. – Твою мать, это же попросту неправильно. – Долгая пауза. – Все, что я могу сказать, – я поступала правильно. Помогать людям, когда им тяжко, – правильно. Им некуда деваться, они переживают. В старости мы не должны бояться того, что с нами может случиться. Это личное право каждого – оставить за собой последнее слово.

– Значит, вы хотите, чтобы в закон внесли поправки и у людей появилось право на смерть?

– Черт, ну конечно!

– Но тогда вы останетесь без работы.

– Плевать. Я свое дело сделала. Уйду на пенсию, буду книжки читать, я совершенно не против. Этой работы вообще быть не должно, и чем скорее ее не будет, тем лучше.

Лесли не какой-то демагог, продвигающий идею рационального суицида. Она всего лишь хотела помочь подруге и хочет, чтобы другим не пришлось переживать то, что испытала она. Представителем Филипа в Великобритании она стала потому, что других вариантов у британцев нет.

– Есть сотни и тысячи людей, которые сталкиваются с этим прямо сейчас, а не спустя годы, когда закон изменят. Их это беспокоит уже сегодня, – говорит Лесли. – Должно быть место, куда они смогут обратиться.

На второй день заседания медицинской комиссии я наконец смогла дозвониться до Филипа. Наслушавшись рассказов про него, я даже побаиваюсь аудиенции у самого Доктора Смерть. В Дарвине[162] 23:00, но он полон энергии и отметает любые обвинения, хотя и признает, что из-за его действий мог избежать правосудия серийный убийца.

– Это тоже рациональный суицид, – говорит он с напором. – Брейли не болел, ему было всего 45, но у него явно были вполне разумные причины покончить с собой. К этому решению его привела мысль, что следующие 25 лет он проведет в тюрьме.

– То есть даже если бы вы знали, что он находится под следствием по обвинению в убийстве, вы бы все равно считали его суицид рациональным и не беспокоились из-за того, что он покончит с собой?

– Да, «не беспокоился» – хорошо сказано, – отвечает Филип.

Филип рассказывает, как пришел к этому радикально-либертарианскому взгляду на право на смерть. Он открыл для себя мир эвтаназии в 1996 году, во время девятимесячного периода, когда на Северной территории Австралии людям при смерти разрешалось просить врача об эвтаназии по Акту о правах смертельно больных, отмененному спустя год федеральным правительством. Тогда Филипу было под 50, он только что получил медицинскую лицензию. В медицину он пришел поздно, после недолгой службы в воздушных силах, работы правозащитником на территориях аборигенов и нескольких лет на должности рейнджера в парках Северной территории.

– Я услышал об этом по радио, подумал, какая хорошая мысль, и лег спать, – говорит он. Непосредственное участие в движении Филип принял только позже, когда началась активная кампания против нового права на смерть, возглавленная и врачами, и церковью. – Меня раздражала, ужасно раздражала эта попытка профессиональных медиков пойти наперекор очевидной воле народа. Они говорили все то, чего я в медицине просто не переношу, а именно этого очень снисходительного представления, будто врачам лучше знать, что тебе нужно, даже если ты как представитель общественности считаешь что-то хорошей идеей. Меня оскорбляет такое отношение.

Он публично высказал свое мнение, и к нему выстроилась очередь желающих умереть.

– В те первые дни в 1996-м я был твердо убежден, что если врач тебя осматривает и ты достаточно болен, то ему вполне логично предоставить тебе средства для самоубийства. Четверо моих пациентов покончили с жизнью. Я единственный врач, воспользовавшийся этим законом, и более того, какое-то время был единственным врачом в мире, который законно ввел смертельную инъекцию. – Я слышу в его голосе гордость. – Отсюда и вырос Exit, ведь ко мне продолжали обращаться и после отмены закона. Но тут я начал замечать перемены: не все из этих людей были смертельно больны, и, более того, некоторые хотели умереть по немедицинским причинам. Один из них спросил меня: «С чего это вы должны решать за меня?» На самом деле это решение самого умирающего. Так и возникла наша цель: дать людям инструменты, а не валяться в ногах у политиков и умолять их изменить законы.

– Вы гордитесь, что вас называют Доктор Смерть?

– Если будешь волноваться из-за кличек, вообще мало чего добьешься, – хмыкает он. – Редко бывает, чтобы я шел по улице, а ко мне никто не подошел и не сказал что-нибудь приятное. Такого не случалось, когда я выписывал рецепты на пенициллин. Приятно участвовать в важных, передовых общественных дебатах. Это прекрасно.

– Я посмотрела на ваши расценки, – говорю я. – Справочник совсем не дешевый. Если хочешь получить через Exit баллон с азотом и все остальные компоненты, как вы рекомендуете, придется серьезно потратиться. Вы на этом зарабатываете?

– Да, не дешевый, но и по миру ездить с мастер-классами недешево, – возражает он. – Невозможно представить, чтобы организация существовала без такой финансовой основы. Это некоммерческая организация. Люди иногда думают, будто если ты помогаешь людям обрести мирную смерть, то тебе нельзя брать за это деньги. Как будто уже сама область твоей работы не позволяет даже выходить в ноль, не то что зарабатывать.

Он раздражен, что я усомнилась в его мотивах. Но говоря о своей роли в помощи при самоубийствах, он напоминает бизнесмена.

– Представительство в Великобритании многое изменит. Я ожидаю значительного прироста. Европа, в частности Великобритания, представляет собой большую область интереса.

Во время нашего разговора я еще об этом не знала, но Филип уже тогда планировал расширить рынок до невообразимых масштабов. Его амбициозная идея обойдет рамки закона любого государства. Она намного изощреннее лекарств или мешков. Она не требует ничьей помощи или разрешения. Эта машина доставит людей к идеальной смерти.

Глава четырнадцатая

Илон Маск от самоубийств

Прозвище Доктор Смерть заработали еще как минимум 13 врачей, в том числе Гарольд Шипман и Йозеф Менгеле[163]. Филип даже не первый Доктор Смерть в мире эвтаназии – и даже не самый известный. Этой чести удостоен Джек Кеворкян, мичиганский патологоанатом, устроивший кампанию за то, чтобы органы заключенных смертников использовали для трансплантации; он первым внедрил переливание крови из покойников и в 1990-х лично оказал помощь в смерти 130 американцам.

Кеворкян приглашал пациентов в свой «фольксваген ванагон» 1968-го – дом на колесах со снятыми сиденьями – и там подключал к машине смерти собственного изобретения. Первое устройство называлось «Танатрон» (в честь Танатоса, олицетворения смерти в греческой мифологии) и было собрано из подручных материалов: автозапчастей, цепей, пружин и фрагментов игрушек. Оно представляло собой три бутылки на грубой металлической раме, подсоединенных к одной капельнице, и большую красную кнопку на угловатом основании устройства – как на старых игровых автоматах. Его легко можно было спутать с каким-то макабрическим научным проектом для школы.

Когда Кеворкян подключал пациентов к машине, сперва им внутривенно вводился безобидный солевой раствор, но стоило нажать на красную кнопку, как вместо раствора в кровь поступал быстродействующий барбитурат-анестетик, погружавший человека в глубокую кому. Через 60 секунд вводилась смертельная доза хлорида калия для остановки сердца. Люди умирали во сне от сердечного приступа.

Первый раз он использовал «Танатрон» в 1990 году, пациенткой была Дженет Эдкинс, 54-летняя школьная учительница с ранней стадией болезни Альцгеймера из Портленда, штат Орегон. Впервые она встретилась с врачом в выходные перед смертью; он решил, что она в здравом уме и осознает свои действия, и днем следующего понедельника отвез ее в местный парк, где она и умерла в его фургоне. Через два дня Кеворкян сообщил The New York Times, что перед самой смертью «она посмотрела на меня с благодарностью и сказала: “Спасибо, спасибо, спасибо”»[164].

«Танатрон» был очень простым способом снять с врача всякую ответственность: пациенты сами становились причиной своей смерти – если бы они не нажимали на кнопку, то продолжали бы получать внутривенно лишь солевой раствор из капельницы, к которой их подключил Кеворкян. Но Медицинская комиссия Мичигана с этим не согласилась и отозвала лицензию Кеворкяна, когда он второй раз пустил «Танатрон» в ход. В результате он остался без законного доступа к веществам, необходимым для работы. Его следующей машиной смерти стал «Мерситрон»[165] – по сути, респиратор, подсоединенный к баллону с азотом и угарным газом, а поток газовой смеси пережимала бельевая прищепка. Пациент снимал прищепку и кончал с собой в присутствии Кеворкяна.

Эти смерти вызвали в Америке немало обвинений и причитаний. На момент кончины Дженет Эдкинс в Мичигане не было законов против оказания помощи при суициде, так что предъявить Кеворкяну оказалось нечего, хотя попытки предпринимались. Большинство его пациентов не были смертельно больны[166], а вскрытия показали, что по крайней мере пятеро на момент смерти находились в отличной физической форме[167]. Кеворкян был неуязвим, потому что убивал не он, а его машины. Смерти оказались обезличенными, никто не нес за них ответственность. Так и родилось обещание чистой управляемой смерти, пусть даже механизм ее был грубоват, а решение им воспользоваться – зачастую необдуманно.

Крах постиг Кеворкяна только потому, что однажды он оставил свои машины дома. В 1999 году он сам сделал смертельную инъекцию Томасу Юку, 52-летнему мужчине на последней стадии мотонейронной болезни[168]. Кеворкян осмелел: он заснял последние моменты жизни Юка, и на записи слышно, как он бросает вызов властям остановить следующую эвтаназию. Власти вызов приняли и обвинили его в убийстве второй степени, после чего он провел восемь лет из срока тюремного заключения от 10 до 25 лет, когда ему было уже за 70. Затем он заболел раком печени и в 2011-м, в 83 года, умер из-за оторвавшегося тромба – в больнице, в окружении врачей, без помощи машин смерти.

Для сторонников Кеворкян был героем и человеком эпохи Возрождения. Он играл на джазовой флейте и органе, выпустил в 1997 году альбом собственных инструментальных композиций «A Very Still Life». Писал аляповатые картины маслом, изображая то Иоганна Себастьяна Баха, то отрубленные головы, истекающие кровью, и давал им названия типа «Кома», «Лихорадка», «Тошнота» и «Паралич». (После его смерти отдельные полотна выставлялись на аукционе с начальной ценой в 45 тысяч долларов.) Он даже прошелся по красной ковровой дорожке с Аль Пачино, получившим «Эмми» и «Золотой глобус» за исполнение роли Кеворкяна в фильме 2010 года «Вы не знаете Джека». Он играл на публику и обрел ту дурную славу, к которой стремился.

Филипа не устраивает роль «второго Доктора Смерть», он мечтает оставить после себя куда более значительное наследие. Вступив на это поприще всего через несколько лет после Кеворкяна, Филип получил преимущество, о каком тот мог только мечтать: вместо пружин, зажимов и прищепок у Филипа есть компьютеры.

Вы действительно понимаете, что если нажмете кнопку «Да» на следующем экране, то умрете?

Эти слова на синем экране висят над двумя виртуальными кнопками: слева – «Нет», справа – «Да».

Кликните «Да», и вы попадете на другой экран:

Через 15 секунд вам введут смертельную инъекцию…

Нажмите «Да», чтобы продолжить.

Кликните «Да», и через 15 секунд вы услышите ритмичный звук насоса. Экран чернеет, остается только одно слово:

Exit

Это последнее, что прочитали Боб Дент, Дженет Миллс, Билл В. и Валери П. Когда они кликнули на последнее «Да», в их вены поступила летальная доза нембутала. Этим четверым людям Филип помог умереть в 1996-м и 1997-м – в те девять месяцев, когда на Северной территории Австралии разрешили оказание помощи при суициде смертельно больным. Их жизни окончило «Избавление» («Deliverance») – машина, разработанная и созданная Филипом, а ныне выставленная в лондонском Музее науки.

Слова появлялись на экране серого ноутбука Toshiba, c которого Филип проверял почту и заходил в интернет. Уже в 1996 году ноутбук был побитым и замызганным. Он подключен к маленькому пластмассовому чемодану, обложенному изнутри пенопластом. В чемодане – клубок красных и черных проводов, прозрачных трубок, клапанов, насосов, индикатор давления и несколько шприцев, в том числе один большой с очень длинной и очень острой иглой, которую Филип вводил в пациентов.

На самом деле «Избавление» – название «программы для управляемого суицида при медицинской поддержке», как называл ее Филип, но в итоге он окрестил так все устройство. Акт о правах смертельно больных разрешал вводить нембутал и самолично, но – возможно, учитывая опыт Кеворкяна – Филип предпочел собрать эффектное изобретение.

Вскоре после первого использования машины 22 сентября 1996 года Филип провел пресс-конференцию. У его 66-летнего пациента, Боба, был рак желудка на терминальной стадии. «Мы вместе поели и выпили, и затем он дал понять, что хочет продолжать», – рассказал Филип собравшимся журналистам. Потом зачитал заявление Боба: «Мою собственную боль обостряют страдания жены, которая заботится обо мне, моет меня, вытирает, убирает после моих происшествий посреди ночи и наблюдает, как во мне угасает жизнь». Боб выбрал смерть не ради себя одного; потеряв над собой контроль, он стал обузой.

Другие смерти не заставили себя ждать. У 52-летней Дженет была редкая и обезображивающая форма рака кожи, ей оставалось девять месяцев. У 69-летнего Билла – рак желудка на терминальной стадии. У 70-летней Валери – рак груди; ее смерть стала для Филипа последним законным оказанием помощи при суициде и самым спорным: по его собственному признанию, Валери получала хороший паллиативный уход и не страдала «от симптомов», но он все равно помог ей уйти из жизни.

Филип запостил в своем аккаунте на Vimeo интервью с самим собой, снятое через несколько лет после отмены закона. Он за столом в голубой гавайской рубашке, разукрашенной яркими пальмами; за расстегнутым воротом на груди видны седеющие волосы. Сидя на фоне стены, завешенной газетными заголовками о нем, он вспоминает, как использовал «Избавление».

«Я чувствовал весь вес лежащей на мне ответственности, – говорит он. – Я приходил со своим чемоданчиком, со своей машиной – нельзя так просто что-то забыть и сказать, что надо сбегать домой, или предложить перенести на завтра, или еще что. Человек решил, что в этот день он умрет. Я должен был в каком-то смысле это воплотить. Я должен был сделать это возможным, чтобы все получилось. И эта ответственность меня едва не раздавила».

Филип не упивается своей помощью в самоубийстве, как Кеворкян. Он не хотел брать на себя ответственность за то, чтобы, когда придет время, все сработало как надо. Компьютер на коленях пациента вместо шприца в руках врача создавал некую дистанцию от свершавшегося акта, но этого оказалось мало. У меня в голове отдаются эхом слова Лесли с собрания Exit: «Я бы не стала это рекомендовать. Мой совет – делать все собственноручно».

В такой ситуации членам Exit помогут новые изобретения Филипа. В декабре 2002 года была представлена машина «CoGen» – генератор угарного газа, состоящий из баллона, внутривенной капельницы и назальных канюль для вдыхания газа. В баллоне смешиваются сильные, но общедоступные кислоты, производящие угарный газ, смертельный после одного-двух вдохов, как заверяет Филип. На собраниях Exit он божился, что у любого получится собрать это устройство из банки «Веджимайта»[169] и материалов, которые можно приобрести законно за 50 долларов. «Это не ракеты строить, – говорил он в свое время газете The Sydney Morning Herald. – Такую машину соберет любой, кто ходил в старших классах на химию»[170]. Но о смертях благодаря «CoGen» не сообщалось ни разу. Концентрированные кислоты – это не игрушки. Угарный газ – отрава, и тот, кто планирует этим способом убить себя, с легкостью может убить и того, кто найдет тело.

Когда «CoGen» провалился, Филип разработал пресловутый «Набор Exit», требовавший еще меньше научных познаний и убивавший с помощью кислородного голодания, а не яда. Но мысль, что последние моменты ты проведешь, задыхаясь в полиэтиленовом пакете, многих отпугнет. Уже тогда Филип знал, что люди напрягутся от одного вида «Набора Exit». Ни одно устройство не превзошло «Избавление» с его высокотехнологичной привлекательностью, аккуратностью, стабильностью. Программа придавала процедуре некое благородство, чего не смогли достичь простая химия и механика.

Летом, после собрания в Ковент-Гардене, Филип написал мне и сказал, что приезжает в Лондон. Мы наконец встречаемся в шикарной квартире в Хакни, снятой через AirBnb. Беленые полы, на стенах – пышные картины маслом в золотых рамах, на окнах – белые деревянные ставни. Он одет в зеленые шорты и очередную фирменную летнюю рубашку, которая выделяется на фоне стильного белого дивана.

Его жена Фиона пытается не подпускать к нам их любимого разжиревшего джек-рассела, Хенни-Пенни, но мне все равно трудно сосредоточиться. В голове носятся мысли о всех тех, кто умер из-за этого человека в шортах, сидящего рядом со мной. Он не смог бы их сосчитать, даже если бы захотел. И есть в Филипе что-то взбалмошное, еще более заметное вблизи, отчего кажется, что нужно успеть задать все вопросы в эти несколько мгновений, будто он вот-вот растворится в эфире или решит, что больше не хочет со мной разговаривать.

Плюс в этот раз у Филипа странная причина для приезда в Великобританию. Он готовится к стендап-выступлению на эдинбургском фестивале Fringe. Его шоу называется «Игра в кости с Доктором Смерть». И ему не терпится об этом рассказать.

– Двадцать дней подряд с перерывом на один день, с шести до семи в очень приятном зале под названием The Caves – как выяснилось, бывшем доме известных убийц Берка и Хейра, расхитителей могил, поставлявших тела в Эдинбургскую медицинскую школу, – говорит он, будто карнавальный зазывала. – Место пересечения преступлений, смерти и медшкол, чем я обязательно воспользуюсь.

Ни за что бы не подумала, что Филип – комик. Но он действительно умеет делать шоу: его мастер-классы и пресс-конференции сами по себе в какой-то мере представления, и да, юмор скрывается в самых мрачных темах. Но Филип? Смешной? Что-то не уверена. Для этой смены карьеры, конечно, есть и практические причины: ему так и не вернули медицинскую лицензию. Члены Exit вложили в его юридический фонд 250 тысяч долларов, но дело все еще открыто.

Он не переживает.

– Это показатель авторитетности. Если распространяешь настолько достоверную информацию, что государство решает лишить тебя лицензии, то люди поймут: ты говоришь им правду.

– То есть в итоге вы стали еще влиятельнее?

– Я получил статус.

Стендап, рассказывает он, это способ давать советы по самоубийству в ситуации, когда в Лондоне слишком рискованно проводить обычный ежегодный мастер-класс. Перед началом публика подпишет какое-то соглашение, но Филип никак не сможет проверить, действительно ли зрители находятся в здравом уме.

Есть у него и незабываемый гвоздь программы. Называется «Судьба» («Destiny»).

– После многолетних исследований и разработок у нас наконец есть машина, которая позволит человеку легко расстаться с жизнью, – восторгается он. – Я докажу людям, что за ней будущее.

«Судьба» стоит на столе слева от нас. В твиттере Филип назвал ее «Сыном Избавления», но она больше похожа на гибрид «Избавления» и «Мерситрона»: Филип разработал ее после обсуждений с Нилом Николом, давним другом и коллегой Кеворкяна, и взял за основу ту же смесь угарного газа и азота, что и в «Мерситроне». «Судьба» состоит из уже знакомого пластмассового чемодана с пенопластом, внутри которого находится черный микропроцессор Raspberry Pi, подсоединенный к баку с газом бренда Max Dog и носовым канюлям. Микропроцессор совместим с приложением на смартфоне или любым HDMI-экраном и задает те же вопросы, что и «Избавление» (слова «смертельная инъекция» заменили на «смертельный газ»). Еще есть пульсоксиметр на палец – для измерения сердцебиения и уровня кислородного насыщения крови пользователя; когда оба показателя падают до нуля, микропроцессор отключает газ. Создание прототипа оплачено целевыми взносами членов Exit, которым не терпится опробовать устройство на себе. Вот теперь машина смерти поистине вошла в век краудфандинга и смартфонов.

– Из публики выйдет доброволец и испытает машину – не с таким газом, как в настоящей машине, а с довольно невинным, но процесс он увидит. Нажав на кнопку, он почувствует подачу газа, сбой в сердцебиении. Будет интересно.

Филип говорит, «Судьба» поступит в продажу для членов Exit и подписчиков «Интернет-справочника мирной таблетки» по цене 200 фунтов, как только завершатся эдинбургские гастроли. Все компоненты законные, но покупать их придется порознь: приложение и микропроцессор – у Exit, азот – у Max Dog, а носовые канюли – где угодно (их можно найти чуть дороже фунта на Amazon). Как и в случае с «Набором Exit», сборка кажется дорогостоящим и запутанным процессом, зато в нем хватает лазеек, чтобы защитить разработчика.

– Закон силится успеть за тем, что творится в технологиях. Будто пытается запереть стойло, когда конь уже давно ускакал. Вполне может быть, те нашумевшие поправки в конце концов одобрят. Но это не остановит рост Exit.

Через несколько недель появляются смешанные отзывы на шоу. The Daily Telegraph дает одну звезду. «Бестолково и инфантильно, – говорит критик. – Весьма плачевный образчик саморекламы, замаскированный под настоящее шоу»[171]. Это не мешает Филипу показать «австрализированную» версию шоу на Мельбурнском комедийном фестивале. Критику The Sydney Morning Herald оно нравится чуть больше – две с половиной звезды. «Юмора не хватало», – пишет он[172].

В общем, кажется, ему рановато бросать работу, но именно это Филип и делает. Когда Медицинская комиссия Австралии объявляет об отмене решения о приостановке его практики, Филип созывает пресс-конференцию и сжигает только что восстановленную медицинскую лицензию перед камерами. «Сегодня я с немалой грустью объявляю о завершении 25-летней карьеры», – провозглашает он. Через несколько месяцев он навсегда покинет Австралию ради новой жизни в Нидерландах.

В следующий раз я встречаю Филипа спустя четыре года. Мои сообщения остаются без ответа, звонки он игнорирует. Но я все еще подписана на рассылку Exit, так что каждые несколько недель получаю письма с предупреждениями о подозрительном нембутале, купленном без благословления Филипа, завышенных расценках Dignitas, прогрессивности Нидерландов по сравнению с Австралией и грядущих собраниях Exit. Лесли сменили на посту координатора Exit в Великобритании, и она пропала из виду. Как и «Судьба»: после всех фанфар и освещения в прессе эдинбургского дебюта о машине никто не говорит – и уж точно не предлагает членам Exit ее купить.

Но тут приходит письмо о конференции, которую Филип проведет в Торонто. Называется она NuTech и «соберет экспертов со всего мира для обсуждения новых инициатив в технологиях для облегчения мирной избирательной смерти-своими-руками». В самой NuTech нет ничего нового – конференцию впервые провели в 1999 году Филип и сторонники эвтаназии Дерек Хамфри, Роб Нилс и Джон Хофсесс, после чего она проходила каждые несколько лет, – но вход всегда был по приглашениям: чтобы туда попасть, нужно было быть защитником права на смерть, врачом, фармацевтом или инженером. В этом году отдельные моменты конференции даже покажут в прямом эфире в интернете. И впервые состоится конкурс на самую лучшую машину смерти. «Учрежден призовой фонд в 5 000 долларов – возможный благодаря щедрому взносу Exit International – за самое инновационное предложение, которое развивает применение технологий для мирного и надежного DIY-решения»[173], – гласит письмо.

В следующие месяцы начинают появляться подробности о предложениях, которые обсудят на NuTech. Чудовищное устройство под названием «Rebreather-Debreather» («Дышите-Не-дышите»), разработанное американской командой: мягкая газовая маска с гофрированными трубками, уходящими в синий чемодан на колесиках. Столь же уродливый австралийский генератор угарного газа GULPS – маленькая кислородная маска, подсоединенная к канистре и нескольким банкам с муравьиной и серной кислотами. (Явно вдохновленные «CoGen» и наследующие все те же проблемы, связанные с сильными кислотами и отравлением угарным газом.) Есть даже «аттракцион эвтаназии», разработанный литовским инженером и художником Юлионасом Урбонасом: американские горки, которые «с элегантностью и эйфорией» прикончат пассажиров с помощью перегрузок во время минутного заезда по семи петлям.

За неделю до конференции в Торонто я наконец понимаю, чем занимался Филип в Нидерландах и почему вдруг захотел открыть NuTech для публики. В моем почтовом ящике появляется пресс-релиз, озаглавленный «Канадская презентация первой в мире машины эвтаназии для 3D-принтера». Филип представит новое устройство. Он называет его «Сарко». И в сравнении с ним все изобретенные до сих пор машины смерти выглядят смехотворно.

«Машина, разработанная в Нидерландах директором Exit доктором Филипом Ничке и инженером Александром Баннинком, предназначается для печати и сборки в любом месте, – гласит пресс-релиз. – После того как пользователь ляжет в капсулу и активирует машину, жидкий азот быстро снизит уровень кислорода и всего через несколько минут наступит мирная смерть. Затем капсулу можно отделить от “Сарко” и использовать как гроб». «Сарко» – это саркофаг; гроб, который может убить.

К письму приложены рисунки, изображающие «Сарко» на пустом пляже – он повернут к закату, золотые лучи солнца омывают жемчужно-белый гроб. Это уже не машина Хита Робинсона или Руба Голдберга[174], склепанная из того, что было. «Сарко» достойна Джеймса Бонда или Бэтмена, это космический корабль, переносящий пользователя в следующее измерение. Капсула длинная, округлая и матовая, как раковина, она склонена вправо, слегка асимметрична, в корпусе есть коричневое полупрозрачное окно. «Сарко» выглядит роскошно. В следующей рассылке Exit Филип пишет, что машина обещает «мирную, даже эйфорическую смерть», «стильную и элегантную».

Если «Избавление» и «Танатрон» позволяли человеку, оказывающему помощь, не участвовать в самой смерти пациента, то «Сарко» вообще избавляет пользователя от потребности в помощи при суициде. Если ты сам скачал машину смерти и покончил с собой, то кто несет за это ответственность? Филипу даже не придется ничего доставлять. Он никак не взаимодействует с теми, кто воспользуется его изобретением. Как он пишет в рассылке Exit: «Не нужно нарушать закон. Не нужно ввозить труднодоступные наркотики, заказанные в интернете. Не нужен врач».

Но и это не все. Больше нет игл, трубок и проводов. Нет целлофановых пакетов на голове. Нет фактора отвращения. «Сарко» – то решение, о котором всегда мечтали защитники рационального суицида, и скоро оно будет доступно на любом 3D-принтере с бесплатной схемой сборки – естественно, только для членов Exit и подписчиков «Интернет-справочника». Идеальная смерть с доставкой – везде, где есть интернет.

В день конференции Филип появляется на стриме с напечатанной на 3D-принтере моделью «Сарко» в масштабе 1:7 – с виду она похожа на игрушечного «Октонавта»[175] моих детей. Он объясняет, что благодаря жидкому азоту машина бесшумна – газ не будет реветь, поступая из баллона, – но из-за него же в «Сарко» упадет температура, так что одеваться пользователям придется соответственно. Кроме азота, есть еще один элемент, который пока нельзя распечатать самому: цифровая клавиатура, с помощью которой можно отпереть дверцу «Сарко». Пользователи получат код доступа (действительный в течение суток), только если пройдут некий психиатрический тест для определения, находятся ли они в здравом уме. Но Филип объясняет, что в будущем станет доступна и клавиатура: медные и электронные схемы можно печатать уже сейчас. Это только вопрос времени.

Сперва я цинично думаю, что Филип запустил конкурс только для того, чтобы выиграть призовые деньги, но, оказывается, нет: «Сарко» не участвует в конкурсе, потому что это детище Филипа. Побеждают в конце концов «Rebreather-Debreather» и генератор угарного газа GULPS, но, рассказывая о NuTech, пресса их игнорирует. Все обсуждают только «Сарко», и она становится сенсацией везде, от The Sun до Fox News и Vice[176]. Особенно впечатлен Newsweek. «Встречайте Илона Маска мира эвтаназии», – гласит заголовок. «Его новая машина смерти, “Сарко”, – это его “Тесла”. “Сарко” стильная – и, как подчеркивает Ничке, роскошная… Короче говоря, это “Модель S”[177] среди машин смерти»[178].

Филип в восторге от этого сравнения. Даже добавляет его в следующую рассылку Exit, прозвище быстро обновляется на его странице в «Википедии». Какая разница, что он не первый Доктор Смерть? Илон Маск у мира эвтаназии только один.

Следующие полтора года почти все письма от Exit упоминают «Сарко»: 3D-принтер в Гарлеме вовсю жужжит, чтобы произвести первый полноразмерный прототип; цензура ютуба «пробивает новое дно», поскольку с канала Филипа удалили стрим с NuTech о «Сарко»; Филип появится на Похоронной ярмарке в Амстердаме с шлемом виртуальной реальности, чтобы пользователи могли испытать смерть в «Сарко», не умирая взаправду.

Наконец приходят новости, которых я ждала. «После трех лет разработки первая в мире капсула эвтаназии, напечатанная на 3D-принтере, будет выставлена в Палаццо Мишель на выставке Venice Design», – говорит пресс-релиз. «Я чрезвычайно рад, что “Сарко” – в центре мира искусства, в Венеции, – пишет Филип. – Лозунг Биеннале этого года пришелся как нельзя кстати: “Чтоб вы жили в эпоху перемен”».

Может показаться, будто творение Филипа выставляется на самой Биеннале. Но нет. Выставка дизайна в Венеции совпадает по времени с престижной выставкой современного искусства, но в целом это отдельное мероприятие, сопутствующее, можно сказать. Впрочем, похоже, после Эдинбурга Филип решил обойти все великие фестивали мира. У Кеворкяна были джазовая флейта и картины маслом; у Филипа – стендап и броский голландский дизайн.

Выставка дизайна в Венеции бесплатна и открыта для посетителей. В вечер премьеры состоится большая пресс-конференция, где наконец представят «Сарко». Этого я пропустить никак не могу.

Палаццо Мишель дель Бруса – смесь венецианского барочного величия и обнаженной кирпичной кладки – высится прямо на Гранд-канале. Первый этаж, на уровне воды, освещен послеполуденным солнцем, струящимся через арки. В центре зала на пьедестале лежит пирамида из фруктов, которую так и хочется заинстаграмить. Вокруг снуют люди в слишком коротких шортах, длинных куртках и охровых атласных туфлях – нелепых на мой невежественный взгляд, – с селфи-палками наперевес. В свободной руке каждый из них держит бокал просекко или блюдечко с пармезановой стружкой и кубиками ветчины.

Я следую за женщиной в серебряных туфлях и белоснежной накидке в пол по каменной лестнице наверх. Там на деревянной платформе находится огромная желтая губка. Табличка на стене гласит, что это «Губка XXXXXL» из серии «ГУБКА» голландского дизайнера – «дизайнерское видение ущерба, который человечество наносит природе». В дверном проеме висят резиновые шары кремовых и серых оттенков авторства египетского дизайнера украшений; просто невозможно пройти под ними, не сжав хотя бы один из них. Вокруг стоят разномастные зеркала и стулья, кресла и пуфы, будто это выставка для тех, кто любит посмотреть на свое отражение и отдохнуть. Разговоры не только на итальянском, но и на французском, английском, русском и китайском. Большинство гостей смотрят на экспонаты только через экраны своих мобильных.

Я сворачиваю за угол и вижу дверной проем. «ЭКСПОНАТЫ В ЭТОМ ЗАЛЕ МОГУТ ВЫЗВАТЬ У НЕКОТОРЫХ ГОСТЕЙ ОСТРУЮ РЕАКЦИЮ», – гласит завлекательное предупреждение. Посреди зала под склоненными прожекторами стоит аппарат «Сарко» фирменного фиолетового цвета Exit. Лакированный, сверкающий, драматичный, поразительный и очень странный. Сиденье с обивкой элегантно откинуто, не хуже любого шезлонга на выставке. Но есть в корпусе «Сарко» какая-то неожиданная для меня шероховатость: серые детали, очевидно, изготовлены методом 3D-ламинирования, отчего вид у них незаконченный и самодельный. Так и задумано, объясняет табличка: «детали намеренно оставлены необработанными для демонстрации грубого процесса 3D-печати». Но я-то ожидала чего-то идеального. В этом Джеймс Бонд умирать не станет.

Хотя он бы и не влез. «Сарко» маленький. Явно для коротышек с суицидальными наклонностями, и даже в этом случае смерть была бы весьма клаустрофобной. Может, дверца у него и откидывается вверх, как у «Делориана» из «Назад в будущее», но в нее не влезть ни одному человеку с ограниченной подвижностью или просто пожилому. И неужели кто-нибудь из тех, кого я видела в Ковент-Гардене, правда может все это напечатать и собрать, даже если в итоге сумеет втиснуться? И если да, эта штука вообще работает? Подсвеченная цифровая клавиатура для входа утоплена рядом с дверцей, но, когда я нажимаю на кнопки, ничего не происходит. В основании капсулы находится выдвижной ящик для жидкого азота, но он намертво запаян. Что-то непохоже на функционирующую машину.

Я снова спускаюсь на первый этаж, следуя за звуками живого лаунж-джаза в поисках Филипа. Ищу на веранде у канала, где не протолкнуться от людей, делающих селфи. Кто-то даже привез с собой собачку в коляске. Толстого джек-рассела. Хенни-Пенни! А вот и Фиона, и Филип. Гавайских рубашек как не бывало: Филип – в бежевом льняном пиджаке, очаровательном канотье и черном шейном платке. При виде меня в его глазах за круглыми очками мелькает удивление, но мы здороваемся, и он плетется со мной по каменной лестнице в зал с «Сарко», все еще с бутылкой итальянского пива в руке.

Я перехожу к делу.

– Она работает? Эта версия, которую я сейчас вижу?

– Мы замеряли, что происходит внутри капсулы с уровнем кислорода.

– Тестировали?

– Да, работает отлично. Начинаешь с 21 % кислорода, которыми дышим мы все, а меньше чем за минуту уровень падает ниже 1 %. И мы знаем, что происходит, когда попадаешь в среду с одним процентом кислорода: это усыпляет, дезориентирует, почти опьяняет. А вот и Алекс.

Он показывает на высокого человека в аккуратно выглаженной синей рубашке: Александр Баннинк, голландский инженер, обычно разрабатывающий автобусы, поезда, лангеты и протезы, впервые воплощает идеи Филипа о стильной смерти. Они по-братски хлопают друг друга по спине.

– Что думаете? – немедленно спрашивает меня Алекс.

Я не знаю, как ответить. Я никогда подобного не видела, но непохоже, что это работает. Клавиатура кажется придуманной чуть ли не в последнюю минуту, хотя над ней и надо работать в первую очередь, если хочешь сделать рациональный суицид действительно рациональным. Я впечатлена и разочарована, заинтригована и встревожена.

– Хороший вопрос, – отвечаю я. – Думаю, похоже на какое-то транспортное средство.

Кажется, это правильный ответ.

– Это была идея Алекса! Передать идею движения. Вообще-то здесь многие идеи принадлежат Алексу.

– Как бы вы сами описали «Сарко»? Что это такое? – спрашиваю я.

– Это демедикализация процесса смерти, – говорит Филип, пока люди вокруг фотографируют его творение. – Что меня беспокоит в общем тренде получения контроля над разными вариантами завершения жизни, так это растущая медикализация процесса. На самом деле мы не получаем контроля, а передаем его кому-то другому, обычно – врачам. «Сарко» дает возможность сказать: «Я принял решение, и мне не нужна помощь “экспертов”».

Филип – врач-дезертир, дарующий людям истинную власть над смертью.

– Медицина участвует только в самом начале – для определения умственной дееспособности пользователя. Следующая часть нашего процесса – разработка искусственного интеллекта для тестирования, – продолжает он. – Клавиатура не будет работать, пока не сдашь тест. Над этим ведется большая работа. И, конечно, существует серьезная оппозиция: люди говорят, что это невозможно, что искусственный интеллект никогда не заменит психиатра. Ничего сложного в этом нет. Вопрос в том, примем ли мы это. Профессиональная медицина сопротивляется тому, что ее роль скоро захватит искусственный интеллект. Новые возможности несут с собой большие перемены.

Алекс же очень гордится экологическими характеристиками. 3D-печать означает, что доставить его можно без вреда для планеты.

– Основа из биоразлагаемого пластика, ПЛА, по сути, картофельного крахмала или свекольного, – говорит он так, будто эта машина сделана из залежавшихся чипсов, а не из вещества, которое вообще-то разлагается на протяжении десятилетий. – Все покрытие настолько экологичное, насколько возможно, а лак – автомобильный, на водной основе.

– Почему это так важно?

– Ну, потому что в этом вас могут похоронить.

– И даже если не похоронят, мы хотим быть экологичнее, – вставляет Филип. – Мы не хотим влиять на окружающую среду. Кое-кто нам уже говорил: «Я хочу умереть сейчас, потому что я расходую ресурсы. Я подошел к естественному завершению жизни и не хочу стать обузой для планеты, хочу поступить правильно». Это мы наблюдаем все чаще.

Я вспоминаю Боба Дента, нулевого пациента Филипа, который не хотел быть обузой для жены. Никто не хочет быть обузой. Но что бы ни говорил Филип, я все равно не верю, что аппарат работает. И наконец спрашиваю Алекса об этом.

– Это все еще концепт, – подбирает слова Алекс. – Из-за сроков выставки основание не функционирует, зато верхняя часть рабочая.

– Вы когда-нибудь в него ложились?

– Я – нет, – говорит Филип, делая глоток пива.

– Мне страшно, – смеется Алекс.

– У аппарата может отвалиться задница. Мы не хотели рисковать за несколько дней до презентации.

– А в нем будет удобно высокому человеку?

– Это индивидуальный проект, – говорит Алекс. – Крупный человек может распечатать «Сарко» под себя. Но все зависит от направления, которое выберет Филип. Если появится своя клиника, может быть, мы сделаем и один размер на всех.

– Так надо сделать в Швейцарии, – кивает Филип.

Филипа очень радуют мысли о Швейцарии. Там Exit открывает клинику – первое место в мире, где помогут умереть в полностью немедицинском окружении. Машину людям предоставят напрямую, без всякой 3D-печати, потому что в Швейцарии никого не волнует, оказывают они помощь при суициде или нет. Филип уже нашел здание и нанял персонал.

– Швейцария – единственное место, где мы можем предоставлять «Сарко» напрямую. Если хотите воспользоваться им у себя в Великобритании – ну, придется распечатать.

– А сколько занимает печать?

Они переглядываются, судорожно улыбаясь.

– Скажем? – смеется Алекс. – Довольно долго. Мы печатали непрерывно четыре месяца.

– Вау, – говорю я. – То есть мирная смерть в удобное время – только планировать ее придется сильно заранее.

– Да, не для импульсивных людей, – сухо отвечает Филип.

Они не рассказывают, сколько им это стоило, говорят только, что «слишком много» и процесс был проспонсирован «некоторыми крупными взносами Exit». Справедливости ради, Филип и не считает, что люди бросятся печатать «Сарко» в скором времени. Он думает, машина попадет в широкое пользование к 2030 году, когда, по его расчетам, станет распространена и доступна 3D-печать в крупных масштабах. Но печатать все равно придется по частям: выясняется, что раму, панели корпуса и другие компоненты придется собирать. И остается еще газ.

– Где брать жидкий азот?

– Покупать, – устало говорит Филип.

– Где?

– Эм, у продавцов жидкого азота, – хмыкает он так, будто они есть на каждой улице. Возможно, у Max Dog скоро появится свой ассортимент. – Их достаточно, и это ни в коей мере не продукт ограниченного распространения, – добавляет он.

После того как вы распечатаете «Сарко», зальете азот и введете свой код, внутри вас вновь будут ждать кнопки: зеленая кнопка «Умереть» подает газ, а красную «Стоп» можно нажать, если передумали. (Нажимаются они только изнутри – предохранитель на случай, если кто-то хочет использовать «Сарко» для убийства.) Есть и запасной люк, который можно выдавить, но похоже, времени на решение будет не так уж много.

– Сознание теряешь за минуту, – объясняет Филип. – Если дышать нормально, очень быстро впадаешь в дезориентированное состояние, ощущаешь эйфорию и интоксикацию, теряешь сознание, а через пять минут наступает смерть.

Но Алекс говорит, что намерение учтено в дизайне.

– У аппарата резкий периметр, он не подпускает, говорит: «Задумайся». – Он поднимает ладонь, будто дорожный полицейский. – Но в нем есть и мягкость, так что, может, кому-то захочется подойти к нему поближе, в нем есть что-то узнаваемое, потому что он похож на машину, но из-за асимметрии – на странную машину. Сюда сесть нельзя… – он показывает на правую сторону, водительскую в Великобритании, – потому что двери нет, придется обойти. Придется предпринимать усилия, чтобы перейти к следующему шагу, приближающему самостоятельную смерть. «Сарко» наделяет вас властью решать. Сообщает остальным, что выбранное решение – правильное, что человек внутри сам этого хотел.

Инструкции к «Сарко» должны быть интуитивными по юридическим причинам.

– Если придется объяснять, как это делать, значит, мы будем помогать. Все должна объяснять сама машина.

Но Филип создал «Сарко» не только для того, чтобы ему сошла с рук помощь в самоубийствах. Он планирует сделать смерть сексапильной.

– Мне нравится ощущение стиля, ощущение праздника, возможность переосмыслить смерть и превратить в церемонию вместо того, что принято делать в одиночестве, спрятавшись ото всех. Это подойдет не каждому, но многим. Устройство очень привлекательное – и мобильное, его можно поставить с видом на Альпы, или Северное море, или пустыни в Австралии. Там, где хочешь ты.

– То есть речь не столько о достойной смерти, сколько о том, что смерть станет событием?

– Да, – он медленно кивает. – Похоже, определенной группе людей это импонирует. Те, кто сейчас с нами связываются и хотят воспользоваться «Сарко», видят в ней возможность отметить это событие так, как ни за что не получится, если сидеть в комнате со стаканом нембутала. Появляется ощущение праздника, будто отправляешься в путешествие. Кому-то придется по душе идея попрощаться со всеми, опуская дверцу: «Я ухожу, а вы остаетесь».

Похоже на тех, кто хотел бы посетить собственные похороны.

Завлекает «Сарко» и «эйфорией», о которой Филип говорит не умолкая, – смертью под кайфом. Он рассказывает, что самолично пережил опьянение от гипоксии во времена службы в воздушных силах, когда испытал быструю декомпрессию в самолете. И ему понравилось это ощущение.

– На вкус и цвет. Не говорю, что всем сразу захочется запрыгнуть в «Сарко». Некоторые говорят: «Мне эта идея не нравится: перед смертью я хочу обнять любимого человека», – а здесь это невозможно, – продолжает он.

– Можно распечатать двухместный аппарат точно так же, как можно распечатать аппарат для высоких, – услужливо вставляет Алекс. – Все возможно.

– Но как тогда убедиться, что оба человека согласны умереть? – спрашиваю я.

– Это всего лишь вопрос программного обеспечения – оба должны пройти тест, – говорит Филип.

– Но как понять, что код вводит не один человек?

Филип скрежещет зубами. Десятисекундная пауза. Потом оба хохочут во весь голос.

– Конец интервью! – кричит Алекс. – Снято!

В толпе дизайнеров и лучах заката в Венеции легко простить все недоделки «Сарко» и считать его только пищей для размышлений, темой для разговоров – как «Губку XXXXXL». Но это не лягушачье мясо Орона Кэттса. «Сарко» позиционируется как действующая разработка, созданная на деньги людей, отчаянно желающих контролировать собственную смерть, и ее уже не раз обещали платным членам Exit, засыпающим Филипа вопросами. Это не шутки.

– Вы правда думаете, что через десять лет люди по всему миру будут умирать в «Сарко»? – спрашиваю я Филипа.

– Я думаю, что-то в этом роде станет общепринято.

– Всяко лучше пакета, – мягко добавляет Алекс.

– Технология меняет облик всего мира, и смерть не исключение. Мы еще увидим, как люди обретают контроль над своими последними мгновениями. Люди пресытились возможностями современной медицины по поддержанию жизни.

– Но тогда какой вариант лучше: сделать машину для убийства или изменить наше отношение к смерти?

– Они идут рука об руку, – говорит Филип.

Алекс – сравнительный новичок в деле смерти.

– Вы задумывались, что почувствуете, когда кто-нибудь в первый раз воспользуется вашей разработкой и покончит с собой?

– Филип примет решение, давать человеку доступ или нет, а я доверяю Филипу, – говорит он, пожимая плечами. – Наша ответственность заканчивается на разработке.

Алекс предлагает мне взять бокал просекко – оно местное, говорит он, и здесь оно особенно хорошее. Я возвращаюсь ко входу, где уже съели пирамиду фруктов, но выпивка продолжает литься рекой. Беру бокал и иду на веранду у Гранд-канала. У живой группы перерыв, и из динамиков льется «Dancing Cheek to Cheek» Эллы Фитцджеральд и Луи Армстронга. «Рай, я в раю»[179]. Все такое умиротворяющее, розовое, красивое, несерьезное, забавное.

Но на самом деле нет. Это гротеск. Люди, спонсировавшие поездку Филипа и изобретение, которое привело его сюда, не думают о том, как бы стильно отчалить на тот свет; они живут на этом свете в отчаянии, страхе, страданиях, боли и панике и ищут любого, кто поможет им выбраться. Презентация «Сарко» кажется скорее баловством, очередным достижением, чтобы потешить эго Филипа, а не действенным способом помочь этим людям.

Даже если прототип, который я видела наверху, в идеальном рабочем состоянии и готов к запуску, он все равно не станет ответом для тех, кто отчаянно мечтает о полном контроле над смертью. Технологию контролирует Филип, как и допуск к ней. Ему же принадлежат авторские права, и если вам нужна машина, то придется вступить в его организацию и заплатить.

Я задумываюсь о том, что Филип сказал под конец. «Мы планируем сделать открытый код, – говорил он. – Сделать доступным для тех, у кого есть “Справочник мирной таблетки”, а значит, надо быть старше конкретного возраста, что-то подписывать. Слушайте, мы понимаем, что код утечет. Но так ли уж это важно?»

Он понимает, что никогда не сможет полностью контролировать доступ к изобретенной им технологии. Главное, все знают, что создал ее именно он, а остальное его не волнует.

Глава пятнадцатая

«Конечная цель»

Почему мужчины так любят сравнения с машинами? «Реал-Доллы» – это «роллс-ройсы» в мире взрослых игрушек. «DS-Доллы» – это «бугатти вейрон». Чистое мясо – автомобиль, из-за которого устареет лошадь с телегой, символизирующая животное мясо. «Сарко» – «тесла» среди машин смерти.

Но Филип хочет, чтобы все знали: истинный источник вдохновения «Сарко» – вовсе не автомобиль, а культовый фильм 1973 года с Чарлтоном Хестоном.

– Должен сказать, многие идеи пришли мне в голову, когда я смотрел сцену смерти в «Зеленом сойленте», – рассказывал он мне, попивая пиво в Венеции. – Например, футуристическая идея, что будут люди – и они обращаются к нам уже сейчас, – которые скажут: «Я дошел до стадии, когда моя жизнь завершена, и хочу поступить правильно ради планеты».

В тот день отсылка прошла мимо меня, но на протяжении недель после презентации я то и дело слышала о «Зеленом сойленте» всякий раз, когда Филип рассказывал о «Сарко». Он восхваляет «революционный» фильм и в своей статье, опубликованной для рекламы «Сарко» в Huffington Post[180], и в коротком интервью с Vice[181], где повторяет эту странную мысль о «смерти как правильном поступке ради планеты». Так что я покупаю подержанный DVD, чтобы разобраться, о чем это он.

Действие фильма происходит в вонючем и жестоком Нью-Йорке 2022 года, где население города перевалило за 40 миллионов и стоит вечная жара. Это стандартная история сурового копа (Торн – персонаж Хестона), который раскрывает убийство, а по ходу дела нечаянно натыкается на мировой заговор. Зеленый сойлент – название искусственного суперфуда, который вынуждены есть люди, когда традиционная сельская промышленность стала невозможной из-за перенаселения и глобального потепления. Его называют «чудо-едой из высококалорийного планктона» – то есть он отлично подходит под описание какого-нибудь продукта, приготовленного сегодня в Кремниевой долине.

«Сцена смерти», так вдохновившая Филипа, – в финальном акте фильма. Лучший друг и сосед Торна, Сол, такой старый, что помнит старые добрые времена, отправляется в жутковатое здание, где люди с благодушными улыбками спрашивают о любимом цвете («оранжевый») и любимой музыке («классическая»). Затем персонал в белых халатах с оранжевой окантовкой берет Сола под руки и ведет к высокому ложу, напоминающему гробницу, – саркофагу, где укладывает на подушку и накрывает одеялом. Залитый оранжевым светом, Сол выпивает что-то из чашки. Нажимают кнопку. Вокруг на гигантских экранах появляются изображения: оранжевые тюльпаны, оранжевые закаты, журчащий ручей, тропические рыбки, горы и лужок, усеянный нарциссами, а в зале играет Шестая симфония Бетховена.

Сол умирает с широко раскрытыми глазами. Экраны и оранжевое освещение выключаются. Люди в халатах везут его труп к желобу, где тело отправляют на фабрику зеленого сойлента и перерабатывают в пищу. Оказывается, что секретный ингредиент зеленого сойлента – не планктон, а человеческое мясо. «Они делают из людей еду! – кричит Хестон в заключительных кадрах фильма. – Зеленый сойлент – это люди!»

Я моргаю, когда появляются титры. Из всех сценариев эвтаназии в каноне научной фантастики – от «Стартрека» до «Футурамы» – Филипа вдохновило вот это? Спокойная контролируемая смерть, которую показывает «Зеленый сойлент», – это капитуляция старого и отчаявшегося человека в депрессии, избавляющего перенаселенную планету от обузы; смерть, разработанная для того, чтобы люди ели других людей. Полное безумие. Неужели Филип действительно посмотрел эту назидательную сказку и сделал вывод, что мораль в сцене смерти – «поступай правильно ради планеты»? Да, Сол не чувствовал боли, сам выбрал, когда умереть, и в лицо ему светили любимым цветом. Но это адская смерть.

Говоря о том, чтобы улечься в «Сарко» ради планеты, Филип описывает нечто до жути похожее на салоны этических самоубийств из рассказа Курта Воннегута «Добро пожаловать в обезьянник». В мире будущего с населением в 17 миллиардов правительство разрабатывает стратегию «поощрения этического самоубийства, когда можно пойти в ближайший салон самоубийств и попросить администратора безболезненно умертвить тебя»[182]. Возможно, это и есть рациональный суицид в своей самой беспощадной форме: как только кажется, что ты исполнил свое предназначение на земле, логично выписаться отсюда как можно быстрее и прекратить переводить драгоценные ресурсы.

Мы как никогда близки к подобным решениям. В Кремниевой долине завоевание смерти стало ключевой целью: венчурные капиталы, спонсирующие антивозрастные исследования, видят будущее, в котором смерть – то, что мы выбираем сознательно, когда надоедает жить, а не нависающая над нами страшная непредсказуемая тень, как сейчас. Даже если мы не сможем избежать смерти, вполне вероятно, что наша жизнь – по крайней мере в обеспеченных странах – растянется до невообразимых ранее горизонтов. «Сарко», судя по виду, разработан не для смертельно больных, а для тех, кто достаточно здоров, чтобы втиснуться внутрь: уставших от жизни, решивших из нее уйти. А поскольку такие переменные, как болезни и инвалидность, больше не будут влиять на решение о доступе к этому виду смерти, раз уж это смерть без привратников, то убедиться, что выбор действительно рациональный и сделан свободно, важно как никогда.

Что приводит нас к оценке умственной дееспособности для получения кода «Сарко» – тесту, от которого Филип блаженно отмахнулся, потому что им займется ИИ, как только непримиримый медицинский истеблишмент уберется с дороги неизбежного марша прогресса. На первый взгляд, разработать программу для теста, показывающего, понимает ли человек, что делает, когда ложится в «Сарко», довольно легко. С этим уже успешно справляется ПО «Избавления»: первый вопрос там «Вам известно, что если вы дойдете до последнего экрана и нажмете на кнопку “Да”, то получите смертельную дозу препарата и умрете?», а второй – «Вы действительно понимаете, что если нажмете кнопку “Да” на следующем экране, то умрете?». Довольно недвусмысленно.

Но принимать решение в здравом уме – значит быть способным проанализировать его в правильном контексте. Когда врачи оценивают, в состоянии ли человек решать за себя, они выносят оценочное суждение: смотрят и на то, что человек говорит, и на то, как себя ведет, причем не только во время теста, но и в предшествующие дни и годы. Им необязательно соглашаться с самим решением пациента; просто нужно убедиться в его рациональности, основываясь на ответах, поведении и медицинской истории. Это столько же наука, сколько искусство. Может, это оценочное суждение и отражает всю суть отношения «врачи лучше знают», которое отвергает Филип, но только на него мы сможем полагаться в ближайшем будущем. Вряд ли компьютеры разберутся в сколько-нибудь сложных случаях, и уж точно не к 2030-му – когда, по ожиданиям Филипа, 3D-принтеры начнут печатать «Сарко» быстро и доступно. Важно не допустить ни единой ошибки, потому что это всегда вопрос жизни и смерти.

Программное обеспечение не нейтрально; ИИ всегда основан на предубеждениях тех, кто его программировал, и одобрение Филипа основано на определенных ценностях не меньше любого врачебного диагноза. Мнение, что каждый может получить средства для мирной смерти в любое время по собственному желанию, – либертарианская позиция, политическое убеждение, а не объективный факт. С этой технологией Филип сможет насаждать свое мировоззрение без помех со стороны государств или врачей, и насаждать не только среди тех, кто умирает в его машинах, но и среди семей скорбящих. Можно сказать, он так же снисходителен, как любой из презираемых им врачей.

Реакция Филипа на новость о смерти Ноа Потховен лучше всего отражает радикальность его взглядов на право на смерть. Ноа была подростком из Нидерландов с предысторией, в которой нашлось место самовредительству, анорексии, депрессии и посттравматическому стрессовому расстройству после сексуального надругательства в возрасте одиннадцати лет и изнасилования в возрасте 14 лет. 4 июня 2019 года издание Daily Mail Online сообщило, что Ноа всего в 17 лет провели легальную «эвтаназию в доме при клинике завершения жизни», потому что «из-за депрессии жизнь казалась ей невыносимой». Это был главный сюжет на сайте, и он попал в заголовки повсюду, от Австралии, Индии и Италии до США.

На следующий же день ко мне в почту упал радостный пресс-релиз Филипа. «Нидерланды демонстрируют тонкое понимание дискуссии об эвтаназии на примере смерти психически нездорового подростка», – гласит заголовок. «Сегодняшние новости о том, что подростку из Арнхема, Ноа Потховен, помогли умереть с помощью эвтаназии, показывают уровень голландской полемики об эвтаназии, развивавшейся на протяжении последних двух десятилетий. Сегодня я живу в стране, которая является мировым лидером по непредвзятости в решениях об окончании жизни, – восторженно писал Филип. – И никакой истерики из-за того, насколько тяжело она болела. Она вообще не болела. По крайней мере, физически. Существуют небольшие разногласия насчет ее душевной болезни… к ее мнению о ее страданиях отнеслись с уважением».

Но сюжет оказался ложным. Через несколько часов после заявления Филипа выяснилось, что Ноа умерла дома, уморив себя голодом и жаждой, и никто ей с этим не помогал. В 2017 году Ноа обратилась в клинику эвтаназии без ведома родителей, и ей отказались помочь умереть. «Они сочли меня слишком юной, – говорила она газете Gelderlander за полгода до гибели[183]. – Они думают, что мне нужно пройти лечение травмы, что сперва должен полностью сформироваться мозг. Нужно ждать до двадцать первого дня рождения. Это меня сломало, потому что я столько ждать не могу».

На фоне обостренного международного интереса голландский министр здравоохранения Хьюго де Йонге начал расследование смерти Ноа. «Мы поддерживаем связь с ее семьей, сообщившей, что в данном случае об эвтаназии и речи не было. Вопросы о ее смерти и уходе обоснованы, но ответить на них можно только после того, как будут установлены все факты», – сказал он.

Позже Филип написал у себя в блоге пост с поправкой о том, что он поторопился, но это неважно. «Есть в Нидерландах что-то такое, что фейковая новость о том, как именно умерла Ноа, не так уж важна… об этой стране уже что-то говорит тот факт, что родители позволили ей исполнить свое желание и что медицина (в роли героя) не бросилась спасать ее от себя самой. К Ноа проявили уважение, и если ей не помогли, то хотя бы не мешали: вот хороший урок тем странам, которые желают, так сказать, „нянчить“ нас до смерти. Рациональный суицид – основное человеческое право»[184].

Я верю в право на смерть. Я думаю, будущие поколения ужаснутся, когда поймут, что мы позволяли страдать отчаявшимся людям и что таким людям, как Лесли, полным любви и сострадания, приходится нарушать закон, чтобы помочь другим встретить мирную и достойную смерть. Но я не понимаю, какой «хороший урок» можно вынести из голодной смерти травмированной, анорексичной девочки, не раз наносившей себе вред.

Филип верит, что у любого должно быть право безболезненно умереть в том месте и в то время, когда человек пожелает сам, даже если этот человек не прошел психотерапию, как Ноа, даже если его мозг еще развивается, даже если есть все основания полагать, что однажды человек может передумать. Любой барьер перед информацией и технологиями в виде психиатрического теста не имеет смысла, если он думает, что люди с серьезной психической болезнью достаточно рациональны, чтобы принять решение умереть. Клавиатура «Сарко» – фиговый листик, дисклеймер, позволяющий Филипу рекламировать машину, не принимая никакой ответственности за действия пользователя. И даже неважно, сможет ли в дальнейшем умудренный ИИ заменить психиатров; Филип-то хочет, чтобы все в любом случае получили доступ к его машине, даже если есть надежда, что однажды они захотят жить.

Я встречаюсь с Лесли в ее новом доме в сельской местности Норфолка – в коттедже, окруженном полями. Она пробует силы в писательстве и активно помогает местному отделению Королевского общества защиты птиц. Дни обучения людей самоубийству остались позади. Время, проведенное в Exit, теперь лишь удивительное воспоминание.

– Выглядело все так замечательно, – рассказывает она, сидя в залитой солнцем гостиной. – Когда приходишь на собрание Exit, очевидно, что люди находят большое облегчение в разговорах с другими. Больше они никому не могут признаться в своих размышлениях об эвтаназии; свобода говорить что хочешь в безопасном окружении казалась чем-то совершенно замечательным.

Она рассказывает о своей идее организовать выездные собрания, чтобы участники по всей стране могли встретиться друг с другом, и штаб Exit в Австралии вроде бы ее поддержал, но на самом деле им нужны были только новые участники. «Мне говорили принимать как можно больше людей, советовать людям подписываться на справочник, продавать книги и другой мерчендайз и в целом поддерживать доход. – На ее лице возникает печальная улыбка. – Вот уж не думала, когда пришла на эту работу, что займусь продажами».

Лесли начала задумываться, что получают за свои деньги члены Exit в Великобритании. После случая с Брейли Филип попал под наблюдение полиции, так что Лесли не могла гарантировать, что его практические мастер-классы когда-нибудь возобновятся. «Меня беспокоило, что Exit сам напрашивался именно на то внимание, из-за которого это случилось. Они радовались, когда у нас в газетах или новостях выставляли доктора Ничке все более и более одиозной фигурой. Но меня ужасало то, как это влияло на нашу работу с членами Exit».

Кроме звонков суицидников, по словам Лесли, она начала принимать и жалобы покупателей, заказавших у Exit так и не прибывшее оборудование – в некоторых случаях кто-то дожидался покупок год и даже больше. Она отстаивала их интересы и возместила всем траты. Но на самом деле эти люди не хотели получать назад деньги. Они отчаянно хотели, чтобы кто-нибудь исполнил обещания о мирной смерти, которые им продал Филип. Им больше некуда было пойти.

Главной проблемой стала дистрибуция азота Max Dog: в Exit не смогли найти службу доставки, готовую по доступным ценам переправлять баллоны со сжатым газом из Австралии в Великобританию. Зато потом нашелся британский поставщик – компания в Маргейте, продававшая баллоны для Exit по 43 фунта за штуку. А Exit перепродавала их своим британским членам за 465 фунтов.

– Включая стоимость доставки, – извиняющимся тоном говорит Лесли.

– Это же колоссальная наценка, – говорю я.

– Да, так и есть.

– И люди думали, что получают продукт Exit, потому что на баллонах были логотипы Max Dog?

– На них были наклейки с надписью, что это баллоны Max Dog, но все знали, что поставщик находится в Британии, так что я не назвала бы это обманом. – Она ерзает в кресле. – Наценка и правда кажется большой, но Exit нужен стабильный доход, и они здорово потратились на ассортимент продуктов Max Dog. Так что сперва меня все устраивало.

– А что думаете теперь?

Лесли хмурится.

– Я понимаю, что нужно покрывать расходы, иначе они разорятся. Но мне кажется, в некоторых случаях с наценкой они пользовались спросом и отчаянием людей: они знали, что самостоятельно клиентам эти баллоны не получить – из-за возраста, из-за болезни или любой другой причины – и что им придется покупать все через Exit, доплачивая за преданность. Они очень сильно переплачивали.

Даже с новым поставщиком в Exit не нашли постоянного способа дистрибуции дешевого азота по Великобритании. При Лесли, по ее словам, смогли доставить только три баллона. Она понятия не имеет, использовали их для самоубийства или нет.

Не прошло и полгода после того, как Лесли стала координатором в Великобритании, а ее дорожки с Exit разошлись.

– Существовала огромная разница между тем, чего, как я считала, заслуживали их члены, и тем, что они получали на деле. Филип был настроен продвигаться в Великобритании, и мы действительно пытались найти компромисс, но его просто не было. – Она говорит, ее контракт закончен по взаимному согласию. – Я так разочарована, что эта компания оказалась не тем, во что я верила. Я же искренне думала, что они делают доброе дело для кучи людей. Получше познакомившись с механикой организации, я уже не верю, что потребности членов Exit высоко стоят в списке их приоритетов. По-моему, многие люди просто забыты, они чувствуют, что их подвели.

Дэвиду из Беркшира стало лучше: врачи все-таки диагностировали загадочную проблему с пищеварением. «С той поры плавание спокойное. Мы нашли нужное лекарство, и все хорошо».

Мы сидим в его гостиной, рядом с огромным телевизором, в окружении сувениров, которые он коллекционировал в путешествиях за границу. Он немного нервничает: скоро домой вернется дочь, а он не горит желанием объяснять, почему на диване сидит журналистка. Но поговорить со мной ему все еще очень хочется: в этот раз не из-за депрессии, а из-за злости.

– Exit оказался таким разочарованием. Чем больше я видел, тем больше задавался вопросами об их истинных мотивах. Они успешно занимаются рекламой, но, учитывая, что в Великобритании нет ни инфраструктуры, ни канала поставок, нельзя не задаться вопросом: так что же они рекламируют?

Дэвид делал все, что полагается делать членам Exit. Купил «Справочник мирной таблетки» и прочитал от корки до корки. Выбрал уровень членства, позволявший посещать мастер-классы и собрания филиала. Это самое простое: требовалось просто сообщить реквизиты карточки и заполнить анкету, указав возраст. Ни возраст, ни состояние душевного здоровья никак не проверяли. А Дэвид получил данные, которые искал.

Когда мы общались с ним в прошлый раз, он сказал, что знает о раздутых ценах Exit, но не прочь переплачивать, потому что верит в Филипа. Только потом его начали одолевать сомнения.

– Они имеют дело с людьми в самом уязвимом состоянии, с людьми, готовыми почти на все, чтобы достичь своей цели, – говорит он.

– Вы ведь нашли Exit в очень мрачный период жизни, да?

Он видит, к чему я веду, и слышать этого не желает.

– Это, на мой взгляд, никак не связано с депрессией, – возражает он. – Это просто мое фундаментальное убеждение: у всех должно быть право выбирать, где и когда умереть. По-моему, тенденция противников эвтаназии тыкать в депрессию и выставлять ее причиной все запретить – ошибочна. Да, это факт, порой я впадал в депрессию. Но ни разу депрессия не взяла надо мной верх. Я не собираюсь недооценивать ее силу. Но депрессия не всегда подталкивает к самоубийству.

Но что по-настоящему рассердило Дэвида, так это машина «Судьба».

– Звучит как панацея, звучит прекрасно. Шлешь 200 фунтов, получаешь машину, спасибо большое, все проблемы решены. Но если приглядеться, машина зависит от целого ряда вспомогательных средств, без которых она просто не работает. Нужен баллон со смесью газов, которой сейчас не существует, – он говорит о смеси угарного газа и азота, применявшейся как для «Судьбы», так и для «Мерситрона». – А если бы и существовала, сравните с азотом, который продает Exit: он стоит сотни фунтов. И это в довесок к 200 фунтам за «Судьбу». Согласно «Справочнику мирной таблетки», ее ни разу не использовали. Это непроверенная технология. Но безмерно, безмерно расхваленная.

После того как Филип представил «Судьбу» в Эдинбурге, Дэвид хотел узнать, не сможет ли он стать одним из первых покупателей. «Я писал в Exit как минимум два раза, справлялся, как работает система, что в нее включено, что не включено, что придется докупать самому. И, к сожалению, меня проигнорировали». Он думает, машина с самого начала была не более чем рекламным трюком: «Просто повышали внимание к Exit. Они хотят привлечь больше членов. Они хотят, чтобы люди подписывались на “Справочник”. Подобная реклама им только на руку. Особенно раз палата общин отклонила билль о праве на смерть: предложение было таким мягким, а голосование против – таким подавляющим, что снова эту проблему наверняка поднимут еще не скоро».

Филип с готовностью признает, что с помощью «Судьбы» еще никто не умер. Он приводил расплывчатые «правовые основания», по которым проект пока не может выйти за рамки прототипа. Возможно, «Сарко», как и «Судьба», и «CoGen», не приведет ни к чему, кроме очередных заголовков. Но я сомневаюсь. Планы на «Сарко» кажутся куда более конкретными. Филип рассказывал, что договорился о здании в Швейцарии для новой клиники Exit по оказанию помощи в смерти, готовой к открытию через несколько месяцев, и там «Сарко» станет «гвоздем программы». Пока мы тут рассуждаем, уже печатается «Сарко 2.0»; в него-то уже можно будет залить азот. И Exit уже вовсю рассылает пресс-релизы с именем первой пациентки этой швейцарской клиники: 41-летняя американка с рассеянным склерозом по имени Майя Кэллоуэй.

Дэвид не продлил членство. Ему оно больше не нужно: он узнал, что хотел, и сумел смастерить собственный набор для самоубийства благодаря найденным в интернете поставщикам, которые не имеют ничего общего с Exit. Похоже, это недостаток бизнес-модели Exit: если успешно ответить потребностям членов, их число неизбежно упадет.

Дэвиду нравится рассказывать о своем оборудовании.

– Пришлось поискать самому, – говорит он.

– Вы все купили законно и из законных источников?

– Совершенно законно.

– Сложно было все это найти?

– Да, сложно. Кое-что пришлось ввозить из-за границы. Немного напоминает пазл. Собираешь вместе разные элементы, чтобы все заработало. У меня техническое образование – и даже я помучился с некоторыми моментами сборки. Думаю, большинство членов Exit не понимают механику и, по сути, хотят купить готовый набор, где будет все, что нужно, с простой инструкцией и чертежом, вставьте А в Б, сделайте С, готово.

Он ведет меня по лестнице в спальню на верхнем этаже, где рядом с дверью стоит гардероб. Он наклоняется к какому-то тайнику за клубком из трубок, баллонов и регуляторов. Мы торопимся: он правда не хочет, чтобы здесь и сейчас нас застала дочь, но гордится своим достижением и хочет им похвастаться.

– И это все, что нужно, чтобы покончить с жизнью?

– Да, прямо у меня в шкафу.

Я пытаюсь представить, удалось бы мне спокойно уснуть в метре от устройства, которое однажды меня убьет.

– Разве вам не становится неуютно от мысли, что это у вас в спальне?

– Нет, – твердо и уверенно говорит он. – Это мое утешение и страховка. Это дарит душевный покой. Многие, очень многие боятся стареть, болеть, стать недееспособными, стать обузой для других. Огромное количество людей не хотят, чтобы с ними это случилось. Если можешь сам себя обеспечить средством для достижения конечной цели – буквально конечной! – которое в любой момент по твоему выбору не даст превратиться в обузу для других, то страх перед будущим уходит.

Дэвиду нужна не машина смерти. Ему нужен мир, где старость, болезни и смерть больше никого не пугают, мир, где мы учимся жить с тем, что смертны, и готовы встретить болезнь и смерть как естественную часть жизни. Но для этого нужны серьезные инвестиции в исследования деменции, мотонейронной болезни и других состояний, вселяющих страх в наши сердца; нужно лучше спонсировать паллиативную терапию и социальную защиту, чтобы больше никто не считал себя «обузой». Потому что те, кто так жаждет контроля над смертью, на самом деле хотят достоинства и уверенности, а не смерти как таковой.

Но самое главное – нужно узаконить право на смерть. Нужно сформулировать законодательство так, чтобы разрешить оказание помощи при смерти, не подвергнув опасности уязвимых людей, которые хотят жить. Понадобится больше интеллектуальных усилий, чем на разработку машины смерти, и это никого не обогатит и не прославит, но пока мы не сделаем все правильно, отчаявшихся людей будут эксплуатировать.

Майю Кэллоуэй нетрудно найти. Она оставила имейл в комментариях к своему посту о праве на смерть и, когда я ей пишу, отвечает через считанные минуты. «С превеликим удовольствием с вами поговорю и всячески помогу, – пишет она. – Меня завораживает “ Сарко” и все, что он символизирует». Мы договариваемся пообщаться в скайпе на следующий день.

Exit регулярно рассылал пресс-релизы с именем Майи. Один пришел в день венецианской презентации, и прочла я его в речном трамвае от аэропорта. К нему прилагалась фотография Майи в полосатой шали на хрупких плечах, с тонкими чертами лица и льдисто-синими глазами, которая улыбается, сидя на скамейке. В письме упоминалось, что Майя уже ездила в Швейцарию, чтобы умереть, но решила вернуться в США.

«Теперь, почти полтора года спустя, Майя думает, что ее час близок, – было написано восторженным жирным курсивом. – И она хочет воспользоваться “Сарко”».

Филип вспоминал о Майе, когда я говорила с ним в тот вечер.

– Я видела пресс-релиз, – сказала я. – Она ездила в Швейцарию, но передумала?

– Не столько передумала, сколько осознала, что ее рассеянный склероз – это более медленный процесс, и решила вернуться в Америку. Но теперь едет опять. Единственный вопрос – совпадем ли мы по времени. Если машина будет готова. Она говорит, что ей концепция нравится.

– Она станет первой, кто ей воспользуется?

– Если совпадем по времени, – повторил Филип, скрестив пальцы с почти кровожадным предвкушением.

Когда подходит час нашего разговора, Майя пишет, что мне придется звонить ей на телефон: без сиделки она не может разобраться, как включить скайп.

– Простите, пожалуйста, – говорит она, поднимая трубку, голосом тихим, но твердым. – В будущем я во всем разберусь. Просто у меня проблемы с восприятием из-за рассеянного склероза (РС), – ей только что исполнился 41 год, говорит она, но она все больше чувствует себя «ребенком из-за прогресса болезни. Я как будто молодею. Мне нужны детские радости: всегда хочется обниматься, хочется, чтобы мне готовили, хочется, чтобы укладывали в постель». Майя живет с лучшим другом в Таосе – маленьком городке в Нью-Мексико, на южном краю Скалистых гор. Мать и сестра умерли, когда у нее обострился РС. «Обо мне никто не мог позаботиться, только сиделка на несколько часов в день. Так что за мной присматривает друг. Он мне как старший брат».

Майя и правда кажется ребенком из-за открытости и мягкого голоса. Уже через несколько минут разговора во мне просыпается какой-то материнский инстинкт, и я чувствую укол ужаса. Как Майю занесло в мир Филипа? Но когда я спрашиваю о повседневной жизни в ее состоянии, становится очевидно, что я беседую с умным и рациональным взрослым человеком. У нее активный словарный запас женщины с многолетним жизненным опытом и высшим образованием.

– Это похоже на непрерывное падение. Оно коварно, словно узкий коридор, который незаметно становится все уже и уже. Деменции, как в случае с Альцгеймером, нет, зато есть когнитивные нарушения, так что память, внимание, исполнительная функция, способность обучаться новым задачам – все серьезно ухудшается. Затем из-за поражений спинного мозга перестают функционировать руки, ноги и торс.

По ее словам, паралич неизбежен:

– В момент полного паралича РС во многом напоминает мотонейронную болезнь, но тянется намного дольше. Я могу быть полностью парализована через год-другой, но даже тогда стадия болезни не будет считаться смертельной или требующей госпитализации в хосписе, так что под конец я на несколько лет останусь полностью прикована к постели, не контролируя функции организма и с трудом общаясь. – Она уже теряет контроль над шеей, появились трудности с дыханием. – Я не думала задерживаться даже до этого этапа. Не хочу заходить еще дальше.

Раньше Майя была невероятно энергичной женщиной. Работала в кинопроизводстве, жила ради карьеры.

– Если бы вы спросили меня из прошлого, хотела ли я жить так, как живу сейчас, я бы категорически ответила «нет». Но сделать это намного труднее, чем кажется. Включается инстинкт самосохранения.

– Что вы имеете в виду под «сделать это»?

– В смысле сделать что-то самостоятельно, как в «Справочнике мирной таблетки» Филипа, либо поехать и принять препарат. Я уже ездила в Швейцарию, и мне дали добро, но я вернулась, потому что оказалась не готова.

Рассказ Майи о том визите в Швейцарию отличается от версии Филипа. Дело не в том, что она осознала, будто ее РС протекает медленнее, чем она думала; скорее она не смогла дойти до конца. Она прибыла в Цюрих самостоятельно, врачи из клиники эвтаназии Life Circle («Круг жизни») провели осмотр, на несколько дней разместив ее на попечении сиделки. Она смотрела местные достопримечательности, посетила монастырь. И тут пришло чувство вины.

– По-моему, все дело в стыде, в том, что моя культура считает самоубийство чем-то постыдным. В Америке очень распространен РС, и в нашем обществе существует негласный договор, что, если у тебя прогрессирующий РС – просто учись с ним жить и сохраняй боевой настрой. Это недостойное поведение, если не можешь дотянуть до конца – значит, ты не так смел, не так отважен.

А потом она задумалась о своем отце.

– Была еще одна мысль: нельзя, чтобы папа потерял еще одну дочь, это недопустимо. Дети не умирают раньше родителей.

Как с собой ни покончишь, это в любом случае не одиночный, не индивидуальный поступок. Всегда вовлечены другие: те, кто помогает, кто оказался рядом, те, кто тебя обнаружил, те, кого любишь и оставляешь позади.

– Ваш папа знал, что вы ездили в Швейцарию?

– Нет. Узнал от одного из своих друзей-сплетников. Очень разозлился. Считал, будто его предали. А я думала: «О боже, папа на меня сердится, у меня неприятности». Я мигом села на самолет и вернулась к другу, который за мной присматривает. Мы договорились, что потянем еще немного и сделаем все правильно, сообщим семье, как они того заслуживают, а потом, будем надеяться, меня кто-нибудь сопроводит обратно, когда я буду готова. Но ирония в том, что возвращение ничего не решило. Они не хотят с этим мириться. Не хотят ничего об этом слышать. Не хотят сажать меня на самолет. Уж точно не хотят со мной лететь. Трагедия моей истории в том, что после возвращения ради того, чтобы «все сделать правильно», их реакция осталась той же.

В Швейцарии Майя и познакомилась с Филипом. «Он мой личный герой», – восторгается она. До этого они уже переписывались, а когда она узнала, что они одновременно будут в стране, спросила, не хочет ли он встретиться. «Я ездила со своей сиделкой в Гриндельвальд и познакомилась с Филипом, Фионой и их собачкой Хенни. Было чудесно. Мы ели пиццу, о многом говорили. Потом он показал на айфоне снимки этого устройства и сказал: “Вот над чем я работаю”».

Филип никогда не теряется. Так и представляю его за столом с женой, песиком, новой подругой-инвалидом и ее сиделкой, с кусочком пиццы в одной руке и айфоном в другой, как он выдает концепт-изображения «Сарко» и байки про «Зеленый сойлент». Майя осталась под впечатлением: «Я подумала: “Вау, просто великолепно”». Но было сомнительно, что устройство будет готово в скором времени, так что она вернулась в США и больше об этом не вспоминала.

Они оставались на связи.

– Я сказала: «Филип, если я, американка, лишенная права на смерть, могу хоть чем-нибудь помочь, то разреши мне рассказывать о твоем деле». – Так и вышло. – В конце концов он сказал: «Не хочешь опробовать “Сарко”?» А я сказала: «Ну, я буду иметь это в виду и скажу СМИ, что очень заинтересована из-за того, как меня обходят законы».

Теперь Майя аккуратно подбирает слова, потому что, хотя явно заинтересована в «Сарко», планов умирать в нем у нее нет.

– У меня сильно ухудшилась дыхательная функция, и еще есть небольшая… как это называется, когда боишься маленьких пространств?

– Клаустрофобия.

– Да, легкая клаустрофобия. По-моему, «Сарко» – это прекрасно. Красивый. Элегантный. Символизирует что-то чудесное для нашего мира. Но для меня, с моими конкретными страхами и болезнью, – не уверена, что это подойдет. Хотя я все еще к нему неравнодушна и думаю, что это наше будущее.

Но потом, я даже не успеваю спросить, как Майя сама приводит целую кучу причин волноваться из-за «Сарко».

– Когда читаешь в Newsweek, что это «тесла» среди машин смерти, нужно быть осторожнее, чтобы не увлечься элегантностью и шиком, забыв, что речь о жизни и смерти и что с этим процессом нужно быть очень рациональным.

«Сарко» представляет смерть гламурной, эйфорической и потому привлекательной, но самоубийство и так вещь заразная, особенно среди молодежи, особенно при международном интересе СМИ. В месяц после смерти Мэрилин Монро число самоубийств в США повысилось на 12 %[185], а смерть Робина Уильямса связывают с десятипроцентным скачком самоубийств в течение пяти месяцев[186]. Суицид привлекателен и без новых машин.

– Еще меня немного беспокоит, что при ошибках в печати машина может дать сбой, – продолжает Майя. – Никогда не знаешь, где возникнет аномалия.

Об этом я не подумала, хотя в Венеции Алекс с готовностью признавал, что печать была сущим кошмаром, потому что «машины склонны косячить». Дефективное устройство может сломать жизнь тому, кто набрался смелости его использовать. Майя обсуждала «Сарко» с сооснователем NuTech Дереком Хамфри. «Дерек сказал: “Что-то похожее уже пробовали в прошлом, возникали проблемы. Мой совет – если вы готовы и станете первопроходцем, то пусть лучше рядом стоит кто-нибудь со шприцом наготове”. А я подумала: “Твою мать”».

Когда кто-нибудь сядет в «Сарко» и нажмет кнопку в первый раз, это будет событием. Филип уже сейчас разводит шумиху ради интереса прессы. Но Майя не считает свою смерть перформансом; она не доброволец на выступлении Филипа на эдинбургском фестивале, который хочет протестировать новую машину смерти ради шутки. Ей нужно знать точно, что ее выбор закончит жизнь безоговорочно. «Я должна быть абсолютно, полностью уверена».

В жизни Майи не так много уверенности. Она в подвешенном состоянии: недостаточно больна, чтобы умереть, недостаточно здорова, чтобы жить. Но невыносимым ее существование делает именно реакция мира на эту ее неспособность попасть в четкие категории, на ее пограничное состояние.

– Неизлечимые дегенеративные болезни не вызывают к тебе такого же сострадания, как к людям при смерти в хосписах, но при этом, очевидно, тебе не хватает здоровья, чтобы конкурировать наравне со всеми. Ты изолирован. Америка – совсем не то место, где дают поблажки физически несовершенным. Это мир головорезов. А особенно медиамир, где я работала. Когда ты напуган, несовершенен и недееспособен, это не то общество, где тебя примут с раскрытыми объятьями.

– Но ведь тогда ответ – изменить эти настроения в обществе, а не разрабатывать технологию для убийства?

– Да. Точно! Думаю, нужно трудиться на всех фронтах.

То же самое мне сказал Филип в Венеции. Но как ЭКО повлияло на исследования причин бесплодия, так и простой ответ в виде «Сарко» снижает вероятность того, что мы будем изучать, почему люди хотят покончить с собой. И пока смерть остается табуированной темой, а оказание помощи в смерти – вариантом лишь для немногих избранных, рынок для смерти-своими-руками продолжит существование. Как и подпольные аборты, это явление никуда не денется вне зависимости от того, появятся ли нужные технологии или правовое поле, гарантирующие безопасную и достойную смерть.

– В своей постели, с британским голубым котом, которого я так люблю, с последним ужином – вот как в идеале хотелось бы уйти, – говорит Майя. – Но в моей семье нездоровая динамика. Как и очень многие американские семьи, мы в ужасе от болезней и смерти. Учитывая семейную ситуацию, для смерти, наверное, лучше снять тихую квартиру у озера в Цюрихе или Базеле, потому что там безопасно и надежно, там это культурно приемлемо и не стыдно.

Из всех встреченных мной людей, мечтающих о контроле над завершением своей жизни, Майя ближе всего к концу. Она планирует покончить с собой в клинике Life Circle в ближайшие месяцы. Смерть – не какая-то страховка, поджидающая в шкафу, не расплывчатая концепция, которую еще предстоит осмыслить: она смотрит смерти в лицо.

– Существует ли идеальная смерть? – спрашиваю я. – И может ли вообще существовать?

Майя на миг замолкает.

– С эстетической точки зрения – это «Сарко». Элегантное устройство, в котором перед отправлением чувствуешь себя приятно и окрыленно, правильно? Да еще в каком-нибудь красивом месте, потому что можешь установить машину где угодно. Эстетически это идеальная смерть, – отвечает она наконец. – Но на самом деле, если копать глубже, идеальная смерть – это когда у тебя не остается незавершенных дел, когда ты примирился со всем, что происходит в твоей жизни, и со смертностью. Когда ты обрубил все привязанности к личным вещам, обидам, зависимости, гневу. Вот что такое для меня идеальная смерть – понимание и сам путь принятия. «Сарко» прекрасен, но если не позаботиться обо всем этом, то и в него ляжешь с мятущейся душой.

– Идеальная смерть – это состояние, а не средство?

– Да, – говорит она с тоской. – Да-да-да.

Эпилог

На момент написания книги Хармони еще нет на рынке. Сидоре и остальные куклы Дэйвкэта по-прежнему остаются в центре его мира, не потревоженного потенциальной любовницей с искусственным интеллектом, которая может однажды похитить его сердце. Ни один элитный ресторан в странах с халатным отношением к пищевому законодательству пока не объявлял о поступлении куриных наггетсов JUST. Команда Детской больницы Филадельфии ждет решения FDA о помещении человеческих детей в биомешок где-то в 2020-м и надеется, что к концу десятилетия их изобретение будет широко использоваться. smith8 удалился с «Реддита» и пропал из мужесферы. «Сарко 2.0» обрастает слоями полубиоразлагаемого пластика в принтере где-то в голландском Гарлеме. Первой им воспользуется не Майя Кэллоуэй, но Филип говорит, кроме нее в очереди на смерть в лакированном саркофаге стоит еще как минимум сотня человек.

Другими словами, ни одна из рассмотренных мной инноваций на самом деле еще не существует[187]. Может, хайп, связанный с Хармони, мясом JUST, биомешком и «Сарко», чересчур раздут, но решения, которые они обещают, слишком привлекательны, чтобы остаться нереализованными, а их коммерческий потенциал – слишком велик. Однажды они выйдут на рынок, пусть и не так скоро, как обещают Мэтт, Джош, команда Детской больницы Филадельфии и Филип.

Пока их детища дорабатываются в мастерских, конкуренты не стоят на месте. DS принимает 300-долларовые взносы на первое поколение робоголов. Cloud Climax открыли продажи Эммы – аниматронной головы стоимостью 3 000 фунтов от другой китайской компании, AI-Tech: Эмма позиционируется как «секретарша без гонора» и всегда называет владельца хозяином. Она ненамного лучше подмигивающего и моргающего манекена, способного прочитать вслух ваш календарь, но AI-Tech обещает, что «чем больше вы с ней говорите, тем больше она учится».

На голландской Неделе дизайна в 2019 году представили новую версию искусственной матки, затмившую все пакеты с ягнятами. Прототип от Технического университета Эйндховена свисал с потолка – и был похож на гигантский пунцовый пляжный мяч, дополненный успокаивающим искусственным материнским сердцебиением. Голландская команда протестирует его на отпечатанных на 3D-принтере младенцах, снабженных огромным массивом сенсоров, и планирует незамедлительно перейти к человеческому плоду. В октябре 2019 года проект выиграл европейское финансирование в размере 2,9 миллиона евро. Его руководитель профессор Гид Ой называет свое изобретение «прорывом».

Стартапы чистого мяса возникают по всему миру и растут экспоненциально, как начальные клетки в FBS. Американское FDA и британское правительство так и не определились, можно ли называть «чистое мясо» мясом, а индустрия потихоньку отказывается от эпитета «чистое»: он не приживается и беспокоит мясную отрасль – особенно сейчас, когда все хотят с ней задружиться ради солидных инвестиций. Зато бургеры на растительной основе захватывают мир. (Даже Брюс решил передумать: в сентябре 2019-го он объявил, что GFI «принимает новый язык» и начинает называть его «культивированным мясом».) Выйдя на рынок, акции Beyond Meat стали лучшим первичным размещением 2019 года, взлетев на 600 % в первый же месяц[188]. Impossible Burgers пытаются понять, как им соответствовать спросу. Мясо, полученное без эксплуатации животных, становится все популярнее, хоть никто еще не понял, что же из себя представляет эта бесплотная плоть.

Перед тем как навсегда изменить деторождение, еду, секс и смерть, нужно преодолеть серьезные препятствия. И первыми из них станут фактор отвращения и эффект «зловещей долины» – те чувства дискомфорта и омерзения, которые люди испытывают, когда радикально новые технологии покушаются на интимные стороны их жизни, на то, как они занимаются сексом, как едят, как рождаются и как умирают. Предприниматели находят лазейки благодаря аккуратной терминологии, стильному дизайну и апелляции к эмоциям. Шок новизны сам по себе не нов. И если уж дети из пробирок могут стать чем-то непримечательным, то жены-роботы и младенцы в мешках – тем более.

Затем встает вопрос, кто воспользуется этими технологиями. А они будут исключительно элитарными, по крайней мере сперва. Несмотря на всю болтовню Филипа об универсальном праве людей на рациональный суицид, «Сарко» предлагает люксовую смерть для самых привилегированных. Сколько бы Джош ни пытался приблизить мир, «руководствующийся разумом, справедливостью и честностью», мне трудно представить, чтобы те, кого он встретил в Либерии, в скором времени трескали его котлеты из вагю. Эктогенез принесет равенство в воспроизводстве лишь для тех женщин, кому и сейчас хватает денег на социальное суррогатное материнство, а спасение плода будет возможно только в достаточно развитых странах, способных включить биомешок в арсенал социальной поддержки. Даже на уцененных китайских секс-роботов придется потратить немалую часть дохода. Мужчинам, которые хотят идти своим путем, понадобится куча денег, чтобы поистине освободиться от женщин.

В сфере высоких технологий господствуют мужчины, и изобретения отражают их эго и желания. Но все технологии, что я повстречала, – не только секс-роботы и искусственные матки, – повлияют на женщин. Большинство умерших с помощью машин Кеворкяна – женщины[189], и там, где разрешено оказание помощи в смерти, женщины выбирают ее чаще мужчин[190], хотя самоубийство – это преимущественно мужское явление. Женщины чаще могут пережить партнера, им привычнее ухаживать за кем-то, нежели становиться объектом ухода. Возможно, женщины больше боятся стать обузой. И, как говорил мне Марк Пост, «мясо всегда ассоциировалось с властью, с маскулинностью», с доминированием и покорением природы. Есть мясо – значит «есть как мужик». Во всех частях света мужчины едят больше мяса, чем женщины[191]. Мясо – это символ мужественности, как и повсеместное избыточное потребление, которое причиняет столько вреда и принуждает человечество к еще большей зависимости от специализированных технологий, хотя раньше мы были самодостаточны. Эти инновации многое говорят о мужском аппетите к еде и сексу, о мужском желании контролировать рождение и смерть.

Но беспорядка и бессилия мужчины и женщины боятся одинаково. Люди хотят контролировать свое окружение, еду, свои тела и друг друга. Секс-роботы – это эрзац-партнеры без автономии, из-за которой человеческие отношения так непостоянны. Чистое мясо – замена животных без дерьма, болезней и загрязнения планеты, способных привести к вымиранию нашего вида. Искусственные матки – эрзац-роженицы без несовершенных тел и потенциального нематеринского поведения. Машины смерти – замена непредсказуемой, недостойной смерти. Все это посредники, отдаляющие нас от природы, от мира вокруг и друг от друга.

Если ради иллюзии контроля мы согласны отдать еду, секс, деторождение и смерть на откуп машинам, то мы рискуем утратить наше сострадание, наше несовершенство, нашу волю – все условия нашего существования. Технологии обесчеловечивают нас. Даже если разрабатывать их с самыми благородными намерениями – Спасем планету! Спасем детишек! Утешим одиноких! Освободим больных! – мы не представляем, в чьи руки попадут эти изобретения, для чего ими воспользуются и куда они нас в конечном счете заведут.

«Проблемы», которые призваны решать перечисленные в этой книге инновации, и созданы изначально технологиями. Из-за сельского хозяйства животное мясо стало опасно для экологии; из-за противозачаточной таблетки у женщин появилась независимость, столь неудобная для мужчин с мечтами о партнере, который существует исключительно ради их ублажения; из-за медицинского вмешательства созревание плода в женском теле выглядит все рискованнее; а из-за хороших лекарств старение, болезни и смерть приводят нас в ужас. Всякий раз, полагаясь на технологические решения, мы рискуем стать зависимыми от усложнения тех функций, что всегда были у нас от природы. Мы лишаем самих себя власти, теряем частички себя.

Ни одно из этих изобретений на самом деле не является решением – все это лишь уловки. Встреченные мной люди не задаются вопросом, почему кому-то из нас понадобились партнеры, лишенные свободы воли, роды без беременности, мясо в огромном количестве, пусть даже во вред планете и нашим телам, или полный контроль над смертью. Вместо этого они продают человечеству способ игнорировать наши базовые страхи, связанные с едой, сексом, рождением и смертью. Вместо освобождения они предлагают нам продолжать жить в наших собственных ловушках. Деполитизируют их, замалчивают, обходят. Дают нам повод не пытаться познать самих себя.

Но что это значит для всех нас? Да что мы сами решим, то и значит. В самом антиутопическом варианте развития событий – женщины устареют, сочувствие превратится в тяжелый труд, транснациональные компании завладеют полным контролем над мясной отраслью, уязвимые люди будут скачивать свою смерть безо всяких ограничений. Но это фаталистический взгляд на человеческую натуру, и мне он не близок.

Пока эти изобретения не попали на рынок, у нас есть время подумать, с чего мы вообще взяли, что они нам нужны. А затем пойти на необходимые изменения и жертвы, чтобы решить фундаментальные человеческие проблемы, вместо того чтобы латать их при помощи технологий. И на жертвы пойти придется: нельзя и стейк съесть, и природу сберечь, что бы там ни говорили ученые и предприниматели. Эти изобретения изменят нас, если мы не готовы изменить свое поведение.

Прогресс – это смелость выбрать новый образ мышления. Он должен происходить до технологических инноваций, а не из-за них. И в некоторых частях мира мы уже добиваемся изменений, необходимых, чтобы двигаться дальше без этих изобретений. Каждый год, как минимум в развитых странах, все больше граждан получают право на безопасную и достойную смерть. За матерями лучше ухаживают, их защищают от потери работы. Больше людей становятся веганами, и меньше родителей растят детей мясоедами. Инцелы и MGTOW из движения в защиту мужских прав – шумное, но крошечное меньшинство: большинство мужчин желают для своих партнерш, сестер и дочерей уважения, защиты и равенства.

Те, с кем я познакомилась на этих страницах, обо всем этом знают. Но еще они понимают, что социальные перемены – это тяжело, а на легкой заплатке можно неплохо подзаработать. От нас зависит, покупать ее или нет.

Жаль, не все потрудились дочитать культовое эссе Черчилля «50 лет спустя» до заключительных мыслей: «Наших непосредственных потомков затянут замыслы, невообразимые для предыдущих поколений; силы ужасные и разрушительные окажутся в их руках; нахлынут волной утешения, увлечения, удобства, удовольствия, но сердца их будут стенать, жизни будут голы, если не поставят они цель выше материальных вещей».

Я пыталась понять, чем же эти невообразимые замыслы обернутся для наших непосредственных потомков. Что одному антиутопия, другому – светлое будущее. Но слова, зацепившие меня сильнее всего, произнес не Мэтт Макмаллен, не Марк Пост, не Анна Смайдор и не Филип Ничке. Их произнес, наверное, самый незапоминающийся человек из всех, кого я встретила.

Пока в тот прохладный день в Открытом университете Милтон-Кинса я уже убирала блокнот, Мэтью Коул, веган-социолог, допивал свой кофе. «Предлагая технические подпорки вместо этической реформы, революции, бунта… Каждый раз, когда технологии пытаются заместить этику, мы оказываем себе медвежью услугу, – сказал он. – Мы крадем у себя возможность развиваться».

Невозможно прожить самоотверженную жизнь с абсолютно чистой совестью, но жизнь бок о бок с несовершенством, компромиссом, жертвами и сомнением – столь же фундаментальная часть человеческого опыта, что и рождение, еда, секс и смерть. Перед нами стоит выбор: смириться с кутерьмой своего существования или дальше пытаться отгородиться от нее с помощью технологий, как от шума в отеле в Лас-Вегасе с помощью берушей. Ответы у нас уже есть. Но чтобы воплотить их в жизнь, потребуется гораздо больше, чем просто открыть мешок, закрыть дверцу или нажать на кнопку.

Благодарности

Я невероятно благодарна всем, кто согласился на интервью для этой книги, за их великодушие. Многие и не представляли, что разговор со мной займет столько времени. Спасибо, и простите, что так долго не давала вам покоя.

Также благодарности заслужили:

Мои агенты Софиклэр Армитаж и Зои Росс – за их поддержку и идеи, и за то, что мгновенно понимали, что я хочу сделать.

Мой редактор Крис Дойл – за энтузиазм, за четкое видение цели и за название. Джеймс Эннал, за замечательный дизайн обложки. Моя публицистка, Анна Паллай, за ее целеустремленность в такое сложное время.

Те, кого я слишком часто обзванивала и отрывала от куда более важной работы: Джули Климан, Рик Адамс, Сара Эйзен и Сол Марго. Спасибо за вашу помощь.

Мои коллеги в Guardian: часть этой книги стала возможной благодаря моим исследованиям для статей, которые впервые публиковались именно там. Огромное спасибо Тому Сильверстоуну за то, что помог оживить мои тексты о секс-роботах. Спасибо Майку Тейту и Мустафе Халали, заказавшим фильм, который мы сняли вместе с Томом. Спасибо Клэр Лонгригг, Джонатану Шанину, Дэвиду Вулфу, Шарлотт Нортедж, Рут Леви и Мелиссе Денес, чья тщательная редактура научила меня писать.

Люди, читавшие самые первые черновики: Рик Адамс, Эд Рид и Элизабет Дэй. Стиг Эбелл – первый, кто посоветовал мне написать книгу.

Лора Солон с Дэном Перси в Лос-Анджелесе и Оливия Солон со Стью Вудом в Сан-Франциско, которые кормили меня, поили кофе и пускали к себе переночевать.

Мои родители Дэвид и Ману и мои сестры Сюзанна, Николь и Джули. Даже не знаю, с чего начать. Мне так повезло, что вы у меня есть.

Анна Кехаёва – за то, что поддержала мою жизнь на плаву, пока я писала эту книгу. Словами не передать, как я тебе благодарна.

Мои дети, которые почти не лезли ко мне в спальню, пока я там писала.

Скотт, мой партнер во всем и самый умный человек, которого я знаю.

Но самая большая благодарность – Корри Брэмли, кому я стольким обязана. Без нее все страницы этой книги были бы пустыми.

Примечания

1

Action Man – американские куклы для детей, «мужской» аналог Барби. – Здесь и далее отмеченные звездочками примечания, если не указано иное, – примечания редактора.

2

Uncanny valley – термин, введенный японским ученым-робототехником и инженером Масахиро Мори, подразумевающий, что робот, который выглядит или действует примерно как человек, вызывает у людей неприязнь и отвращение.

3

Bell G. Total Recall: How the E-Memory Revolution Will Change Everything. Dutton, 2009 – книга американского разработчика из Microsoft Research о лайфлоггинге – регистрации каждого своего действия на электронных носителях.

4

Kurzweil R. The Age of Spiritual Machines: When Computers Exceed Human Intelligence. Penguin Books, 2000 – книга американского изобретателя и футуролога о том, как искусственный интеллект изменит жизнь человечества в текущем столетии.

5

What is #SEXTECH and how is the industry worth $ 30.6 billion developing? URL: https://sexevangelist.me/what-is-sextech-and-how-is-the-industry-worth-30-6-billion-developing-d5f0a61e31d6. Согласно предпринимателю и инвестору Тристану Поллоку, когда он состоял в венчурном фонде 500 Startups.

6

опрос YouGov. 1 in 4 men would consider having sex with a robot. URL: https://today.yougov.com/topics/lifestyle/articles-reports/2017/10/02/1-4-men-would-consider-having-sex-robot.

7

Influences on the Intention to Buy a Sex Robot. URL: https://www.researchgate.net/publication/316176303_Influences_on_the_Intention_to_Buy_a_Sex_Robot.

8

Гиноид – робот с женской внешностью.

9

Эта идея перекочевала в фольклор исследователей секс-роботов. См. «Любовь и секс с роботами» Дэвида Леви (David Levy. Love and Sex with Robots) и «Наэлектризованы» Кейт Девлин (Kate Devlin. Turned On).

10

Пер. С. Шервинского.

11

Кейт Девлин в «Turned On» подробно рассматривает историю и предысторию всего этого, и это увлекательное чтение. – Прим. авт.

12

«Рокси, настоящий компаньон».

13

Робот-гиноид из культового фильма «Бегущий по лезвию» (1982), по сценарию она «базовая модель для удовольствия».

14

Fox News: ROXXXY, the World’s First Life-Size Robot Girlfriend. URL: http://www.foxnews.com/tech/2010/01/11/worlds-life-size-robot-girlfriend.html.

15

Foxy «Roxxxy»: world’s first «sex robot» can talk about football. URL: https://www.telegraph.co.uk/news/newstopics/.howaboutthat/6963383/Foxy-Roxxxy-worlds-first-sex-robot-can-talk-about-football.html.

16

Red-Hot Robots. Roxxxy and Rocky, the world’s first sex robots, are ready to leave the lab. URL: https://spectrum.ieee.org/robotics/humanoids/redhot-robots.

17

High-Tech Sex? Porn Flirts With the Cutting Edge. URL: https://abcnews.go.com/Technology/CES/high-tech-sex-porn-flirts-cutting-edge/story?id=9511040.

18

Inventor unveils $7,000 talking sex robot. URL: http://edition.cnn.com/2010/TECH/02/01/sex.robot/index.html.

19

Несуществующий программный продукт. – Прим. пер.

20

The Trouble With Sex Robots. URL: https://www.nytimes.com/2017/07/17/opinion/sex-robots-consent.html.

21

A sinister development in sexbots and a strong case for criminalisation. URL: https://www.thetimes.co.uk/article/a-sinister-development-in-sexbots-and-a-strong-case-for-criminalisation-qxxxjkmsl.

22

Craigslist – сайт электронных объявлений. – Прим. пер.

23

От англ. involuntary celibate – вынужденный целибат.

24

The Redistribution of Sex. URL: https://www.nytimes.com/2018/05/02/opinion/incels-sex-robots-redistribution.html.

25

What every incel needs: a sex robot. URL: https://www.spectator.co.uk/2018/05/heres-what-every-incel-needs-a-sex-robot/.

26

Santos S., Vazquez J. The Samantha Project: a Modular Architecture for Modeling Transitions in Human Emotions //. International Robotics & Automation Journal. Volume 3. Issue 2. 2017. С. 2574–8092.

27

I have other men. He has other women. We’re both happy. URL: https://www.thetimes.co.uk/article/i-have-other-men-he-has-other-women-were-both-happy-29wkdjd99.

28

Кейт Девлин углубляется в подробности на эту тему в книге «Turned On», где с научной точки зрения исследуется прошлое, настоящее и будущее секс-технологий. Ее стоит почитать..

29

Это есть в ее книге.

30

Традиционное китайское платье.

31

«Здравствуйте» на китайском.

32

«The Apprentice» – американское реалити-шоу, где оцениваются деловые качества участников.

33

Премиальный гиперкар компании Bugatti.

34

I-5 (Interstate 5) – автомагистраль, проходящая вдоль всего западного побережья США.

35

Хэш (англ. hash, от фр. hacher – рубить, нарезать) – блюдо из обжаренных кусочков мяса, картофеля и лука, наподобие рагу.

36

OECD (2018), «Потребление мяса» (индикатор). DOI: 10.1787/fa290fd0-en (по данным на 21 ноября 2018 года).

37

Industry Statistics. URL: http://www.beefusa.org/beefindustrystatistics.aspx.

38

Здесь у меня очень творческий подход к математике, но, кажется, точный. 11,8 миллиарда килограммов говядины хватит на 104 миллиарда роял-гамбургеров, высота каждого – около 1,7 сантиметра, их общая высота – 176,8 миллиарда сантиметров. До Луны – 38,43 миллиарда сантиметров, так что эта стопка дотянется до Луны и обратно дважды, а остатка хватит, чтобы опоясать Землю 5,5 раза.

39

Strategic plan 2013–2017 for kinder, fairer farming worldwide. URL: https://www.ciwf.org.uk/media/3640540/ciwf_strategic_plan_20132017.pdf.

40

Key facts and findings. URL: http://www.fao.org/news/story/en/item/197623/icode/.

41

Big meat and dairy’s supersized climate footprint. URL: https://www.grain.org/article/entries/5825-big-meat-and-dairy-s-supersized-climate-footprint.

42

Reducing food’s environmental impacts through producers and consumers. URL: https://josephpoore.com/Science%20360%206392%20987%20-%20Accepted%20Manuscript.pdf.

43

Livestock and Climate Change. URL: http://www.worldwatch.org/files/pdf/Livestock%20and%2 °Climate%2 °Change.pdf.

44

Maps Reveal Extent of China’s Antibiotics Pollution. URL: http://english.cas.cn/newsroom/news/201507/t20150715_150362.shtml.

45

SUMMARY REPORT On Antimicrobials Sold or Distributed for Use in Food-Producing Animals. URL: https://www.fda.gov/downloads/forindustry/userfees/animaldruguserfeeactadufa/ucm588085.pdf.

46

Antimicrobial resistance. URL: http://www.who.int/news-room/fact-sheets/detail/antimicrobial-resistance.

47

Tackling drug-resistant infections globally: final report and recommendations. URL: https://amr-review.org/sites/default/files/160525_Final%20paper_with%20cover.pdf.

48

Energy and protein feed-to-food conversion efficiencies in the US and potential food security gains from dietary changes. URL: http://iopscience.iop.org/article/10.1088/1748-9326/11/10/105002/pdf.

49

Water Resources: Agricultural and Environmental Issues. URL: https://academic.oup.com/bioscience/article/54/10/909/230205.

50

Из расчета 15 литров в минуту, это кажется средней цифрой.

51

URL: https://waterfootprint.org/media/downloads/Report-48-WaterFootprint-AnimalProducts-Vol1_1.pdf.

52

Норовирус (или норовирусная инфекция) – острое вирусное инфекционное заболевание, также известное как кишечный грипп.

53

Eutrophication and hypoxia in coastal areas: a global assessment of the state of knowledge. URL: https://www.researchgate.net/profile/Suzie_Greenhalgh/publication/285775211_Eutrophication_and_hypoxia_in_coastal_areas_a_global_assessment_of_the_state_of_knowledge/links/5679c00e08ae361c2f67f4d8/Eutrophication-and-hypoxia-in-coastal-areas-a-global-assessment-of-the-state-of-knowledge.pdf.

54

Animal production. URL: http://www.fao.org/animal-production/en/.

55

CO2 and Greenhouse Gas Emissions. URL: https://ourworldindata.org/co2-and-other-greenhouse-gas-emissions.

56

Reducing food’s environmental impacts through producers and consumers. URL: https://josephpoore.com/Science%20360%206392%20987%20-%20Accepted%20Manuscript.pdf.

57

Reducing food’s environmental impacts through producers and consumers. URL: https://josephpoore.com/Science%20360%206392%20987%20-%20Accepted%20Manuscript.pdf.

58

Марка заменителя мяса, получаемого из грибов.

59

Impossible Burger – бургер с котлетой на растительной основе от компании Impossible Foods.

60

In vitro – «в стекле» (лат.), то есть в искусственном окружении. – Прим. пер.

61

Соединения, способные стимулировать рост живых клеток, заживление ран и другие регенеративные процессы.

62

Mission Barns, Modern Meadow, Memphis Meats.

63

Омоним forkin’ good – «охренительно вкусно».

64

New Economic Impact Study Shows U.S. Meat and Poultry Industry Represents $1.02 Trillion in Total Economic Output. URL: https://www.meatinstitute.org/index.php?ht=display/ReleaseDetails/i/122621/pid/287.

65

Британский Королевский институт международных отношений.

66

Тканевая инженерия – выращивание живых тканей и органов.

67

Игра слов: «Встречайте будущее», где слово «встречайте» (meet) заменено на «мясо» (meat).

68

В английском языке слова «свинина» (pork) и «свинья» (pig) не однокоренные, как в русском.

69

Международная некоммерческая организация, решающая проблемы бедности и связанной с ней несправедливости.

70

“Diet for a Small Planet”, Frances Moore Lappé.

71

“Christianity and the Rights of Animals”, Andrew Linzey.

72

Цифру назвал сам Джош Тетрик, и, как вы скоро увидите, ко всему, что он говорит, стоит относиться с долей сомнения.

73

Sex, lies, and eggless mayonnaise: Something is rotten at food startup Hampton Creek, former employees say. URL: http://uk.businessinsider.com/hampton-creek-ceo-complaints-2015-7?r=US&IR=T.

74

Hampton Creek Ran Undercover Project to Buy Up Its Own Vegan Mayo. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2016-08-04/food-startup-ran-undercover-project-to-buy-up-its-own-products.

75

Вещества, содержащиеся в крови, обеспечивающие ее свертывание.

76

По оценкам Марка Поста.

77

Маш, или бобы мунг – зернобобовая культура родом из Индии.

78

Tastes like chicken – расхожая фраза в английском языке. Впервые попробовав новый вид мяса, люди часто находят в нем сходство именно с курицей. Фраза так часто используется в поп-культуре, что превратилась в клише.

79

Один из главных продуктов Hellmann’s – майонез.

80

У слова just есть несколько значений, самые часто используемые – «просто» и «справедливый, честный».

81

Популярные в южных штатах супермаркеты.

82

Сети супермаркетов в США и Великобритании, цены в которых значительно выше, чем в Walmart и Tesco – бюджетных гипермаркетах.

83

Вагю – группа японских пород коров с мраморным мясом, кобе – японская марка премиальной говядины. =

84

На момент подготовки русского перевода книги чистое мясо JUST не было доступно ни в одном ресторане или магазине мира, согласно сайту компании www.ju.st.

85

В американском футболе – позиция игрока в защите. НФЛ (Национальная футбольная лига) – американская профессиональная футбольная лига.

86

Fin (англ.) – плавник, finless – «бесплавниковый».

87

«Meat is murder» – название песни и альбома группы The Smiths 1985 года выпуска. Бывший вокалист и автор текстов группы, Стивен Моррисси, регулярно выступает в защиту прав животных и придерживается веганской диеты с 1980-х.

88

The State of World Fisheries and Aquaculture. URL: http://www.fao.org/3/i9540en/I9540EN.pdf.

89

Far from home: Distance patterns of global fishing fleets. URL: http://advances.sciencemag.org/content/4/8/eaar3279.

90

Defining and estimating global marine fisheries bycatch. URL: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0308597X09000050.

91

Global and regional food consumption patterns and trends. URL: https://www.who.int/nutrition/topics/3_foodconsumption/en/index5.html.

92

Агентство по охране окружающей среды США. – Прим. пер.

93

«Animal Liberation», Peter Singer.

94

Дэнни Фортсону из The Sunday Times, в подкасте “Danny in the Valley”. URL: https://player.fm/series/danny-in-the-valley/finless-foods-mike-selden-we-brew-fish-meat.

95

Американцы, как правило, называют свой годовой доход, а не ежемесячный.

96

В процессе производства большинства вин на этапе фильтрации используются вещества животного происхождения – яичный белок, казеин (молочный белок) и желатин. Не так давно на полках магазинов стали появляться вина с веганской маркировкой, чьи производители нашли растительные альтернативы вышеуказанным ингредиентам.

97

In vitro meat = Distraction from veganism. URL: https://www.vegansociety.com/whats-new/news/vitro-meat-distraction-veganism.

98

«Stir-fry» – популярная в азиатской кухне техника обжарки еды, «fly» – «муха» или «летать».

99

Солюционизм (от англ. solution – «решение») – концепция, предложенная Евгением Морозовым, согласно которой в современном мире любую проблему можно решить с помощью технологий. Автор вложил в это понятие критику техноутопизма и интернет-либерализма.

100

Евгеника (от греч. eugenēs – «благородного происхождения, хорошей породы») – учение о наследственном здоровье и способностях человека, возможностях ограничения передачи наследственных заболеваний и влиянии на эволюцию человечества, фактически – селекция человечества. Евгеника служила одной из идеологических основ нацистской Германии.

101

Nouvelle cuisine (фр.) – «новая кухня», эклектическое направление в кулинарии, возникшее во Франции в 1960–1970-е годы. В его основе лежит стремление «облегчить» и «освежить» традиционную французскую кухню, в том числе использовать меньше жира, больше овощей, уменьшить время тепловой обработки. В первое время оно подверглось агрессивной критике за свою экстравагантность и маленькие порции.

102

Museum Kills Live Exhibit. URL: https://www.nytimes.com/2008/05/13/science/13coat.html.

103

Op-Ed: Is in vitro Meat the new in vitro fertilization? URL: https://www.latimes.com/opinion/op-ed/la-oe-friedrich-ivmeat-20180725-story.html.

104

Anticipatory Life Cycle Analysis of In Vitro Biomass Cultivation for Cultured Meat Production in the United States. URL: https://pubs.acs.org/doi/ipdf/10.1021/acs.est.5b01614

Environmental Impacts of Cultured Meat Production. URL: https://pubs.acs.org/doi/ abs/10.1021/es200130u.

Meat alternatives: life cycle assessment of most known meat substitutes. URL: https:// link.springer.com/article/10.1007%2Fs11367-015-0931-6.

105

Could consumption of insects, cultured meat or imitation meat reduce global agricultural land use? URL: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S2211912417300056.

106

Bringing cultured meat to market: Technical, socio-political, and regulatory challenges in cellular agriculture. URL: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0924224417303400?via%3Dihub.

107

Испанский шеф-повар, ресторан El Bulli под его руководством был награжден тремя звездами Мишлена.

108

Олимпийский легкоатлет.

109

Гестация (лат. gestatio, от gestare – носить на себе) – беременность или вынашивание плода.

110

Сильный токсикоз с рвотой.

111

Pregnancy and maternity discrimination research findings. URL: https://www.equalityhumanrights.com/en/managing-pregnancy-and-maternity-workplace/pregnancy-and-maternity-discrimination-research-findings.

112

By the Numbers: Women Continue to Face Pregnancy Discrimination in the Workplace. URL: http://www.nationalpartnership.org/our-work/resources/workplace/pregnancy-discrimination/by-the-numbers-women-continue-to-face-pregnancy-discrimination-in-the-workplace.pdf.

113

Роман-антиутопия Маргарет Этвуд и одноименный сериал, в котором женщин («служанок») насильно заставляют вынашивать детей.

114

Книга Бытия, 16:2–4.

115

Ganguly M. G., Chakravarty B. N. Iui: Intrauterine Insemination.

116

Coming to U.S. for Baby, and Womb to Carry It. URL: https://www.nytimes.com/2014/07/06/us/foreign-couples-heading-to-america-for-surrogate-pregnancies.html.

117

Surrogate mothers: ‘I gave birth but it’s not my baby’. URL: https://www.bbc.co.uk/news/world-46430250.

118

Baby Gammy: Surrogacy row family cleared of abandoning child with Down syndrome in Thailand. URL: https://www.abc.net.au/news/2016-04-14/baby-gammy-twin-must-remain-with-family-wa-court-rules/7326196.

119

Parliamentary questions. URL: http://www.europarl.europa.eu/doceo/document/P-8-2016-005909_EN.html?redirect.

120

An extra-uterine system to physiologically support the extreme premature lamb. URL: https://www.nature.com/articles/ncomms15112.

121

Сейчас существуют темнопольные микроскопы – принцип их работы заключается в увеличении контраста изображения за счет регистрации света, рассеянного изучаемым образцом.

122

В России выкидышем считается плод, рожденный до 22 недели (до 12 недели – ранним, после – поздним).

123

Survival rates for extremely preterm babies improving in U.S. URL: https://www.reuters.com/article/us-health-preemies-survival-impairments/survival-rates-for-extremely-preterm-babies-improving-in-u-s-idUSKBN15U2SA.

124

Trends in Care Practices, Morbidity, and Mortality of Extremely Preterm Neonates, 1993–2012. URL: https://jamanetwork.com/journals/jama/fullarticle/2434683.

125

Neurological and developmental outcome in extremely preterm children born in England in 1995 and 2006: the EPICure studies. URL: https://www.bmj.com/content/345/bmj.e7961.

126

March of Dimes, The Partnership for Maternal, Newborn & Child Health, Save the Children, World Health Organization // Born Too Soon: The Global Action Report on Preterm Birth. WHO Publications, 2012.

Short term outcomes after extreme preterm birth in England: comparison of two birth cohorts in 1995 and 2006 (the EPICure studies). URL: https://www.bmj.com/content/345/ bmj.e7976.

127

Взято из FAQ «EVE Therapy».

128

Американские сети магазинов товаров для ремонта.

129

U.S. Food and Drug Administration – Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, агентство Министерства здравоохранения и социальных служб США.

130

Его основал Чарльз Кей Огден, общество выступало против обязательного посещения часовни колледжа и за свободу религиозных дискуссий.

131

DAEDALUS or Science and the Future. URL: http://bactra.org/Daedalus.html.

132

Морула – стадия эмбрионального развития зародыша.

133

«The Dialectic of Sex», Shulamith Firestone. – Прим. пер.

134

Gay Liberation Front: Manifesto. URL: https://sourcebooks.fordham.edu/pwh/glf-london.asp.

135

«Вне жизни» (лат.) – процедуры и эксперименты, проводимые на живой ткани вне живых организмов.

136

Бренд спортивных напитков.

137

Self-organization of the human embryo in the absence of maternal tissues. URL: https://www.nature.com/articles/ncb3347.

138

Embryology policy: Revisit the 14-day rule. URL: https://www.nature.com/news/embryology-policy-revisit-the-14-day-rule-1.19838#/agreement.

139

Этот термин ввели в обращение Скотт Гелфанд и Джон Шук в 2006 году. Ectogenesis: Artificial Womb Technology and the Future of Human Reproduction. URL: https://www.amazon.com/Ectogenesis-Artificial-Technology-Reproduction-Inquiry/dp/9042020814.

140

Doctors and nurses ‘don’t need to show compassion’: Academic says staff should be able to carry out daily tasks without being kind to patients. URL: https://www.dailymail.co.uk/news/article-2424063/Academic-claims-doctors-nurses-dont-need-compassion-patients.html.

141

First baby born after deceased womb transplant. URL: https://www.bbc.co.uk/news/health-46438396.

142

Бирмингема. – Прим. пер.

143

Reproduction revolution: how our skin cells might be turned into sperm and eggs. URL: https://www.theguardian.com/science/2018/oct/14/scientists-create-sperm-eggs-using-skin-cells-fertility-ethical-questions.

144

My Longing To Be A Mother, As A Trans Woman. URl: https://www.refinery29.com/en-gb/trans-woman-motherhood.

145

URL: http://projectprevention.org/statistics/.

146

Special report: Alabama leads nation in turning pregnant women into felons. URL: https://www.al.com/news/2015/09/when_the_womb_is_a_crime_scene.html.

147

A Review of the Effects of Prenatal Cocaine Exposure Among School-Aged Children abstract. URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3150504/.

148

Child taken from womb by caesarean then put into care. URL: https://www.telegraph.co.uk/news/uknews/law-and-order/10486452/Child-taken-from-womb-by-caesarean-then-put-into-care.html.

Baby forcibly removed by caesarean and taken into care. URL: https://www.telegraph.co.uk/comment/columnists/christopherbooker/10485281/Baby-forcibly-removed-by-caesarean-and-taken-into-care.html.

149

The child welfare service takes three times as many newborns. URL: https://www.tv2.no/nyheter/8219203/.

150

Protests mount against Norwegian Child Welfare Service. URL: http://sciencenordic.com/protests-mount-against-norwegian-child-welfare-service.

151

Norway’s Barnevernet: They took our four children… then the baby. URL: https://www.bbc.co.uk/news/magazine-36026458.

152

Историческое решение Верховного суда США 1973 года о законности абортов до 28 недели беременности. – Прим. пер.

153

Здесь и далее – орфография и пунктуация цитат с «Реддита» сохранены.

154

Мужененавистницу.

155

Швейцарская некоммерческая организация, помогающая смертельно больным людям уйти из жизни.

156

Британская общественная организация, выступающая за узаконивание эвтаназии для тяжело больных людей.

157

Народный фронт Иудеи (не путать с Иудейским народным фронтом) – организация из комедии «Житие Брайана по Монти Пайтону». – Прим. пер.

158

Largest ever poll on assisted dying finds increase in support to 84 % of Britons. URL: https://www.dignityindying.org.uk/news/poll-assisted-dying-support-84-britons/.

159

Немецкая сеть супермаркетов, популярных по всей Европе.

160

Цифры из национальной статистики США, приведенные в книге «Быть смертным» («Being Mortal», 2014) Атула Гаванде, обязательной к прочтению всеми, кто хочет узнать, как технологии изменили смысл смерти.

161

Распродажи, традиционно начинающиеся после Дня благодарения (в США – четвертый четверг ноября) и открывающие рождественский сезон подарков.

162

Столица Северной территории, субъекта федерации в составе Австралии.

163

Гарольд Шипман – британский серийный убийца-врач; Йозеф Менгеле – нацистский преступник, проводивший эксперименты над заключенными.

164

Doctor Tells of First Death Using His Suicide Device. URL: https://www.nytimes.com/1990/06/06/us/doctor-tells-of-first-death-using-his-suicide-device.html.

165

От англ. mercy – «милосердие». – Прим. пер.

166

A Comparison of Characteristics of Kevorkian Euthanasia Cases and Physician-Assisted Suicides in Oregon. URL: https://academic.oup.com/gerontologist/article/41/4/439/600708.

167

Большая часть данных взята из расследования, проведенного Detroit Free Press и доступного здесь: URL: http://www.patientsrightscouncil.org/site/wp-content/uploads/2011/07/Update_2011_3.pdf.

168

Также известна как боковой амиотрофический склероз (БАС), болезнь Шарко и болезнь Лу Герига – тяжелое прогрессирующее неизлечимое заболевание центральной нервной системы, сопровождающееся параличами и атрофией мышц.

169

Паста-спред, национальное австралийское блюдо.

170

Nitschke launches $50 death machine. URL: https://www.smh.com.au/national/nitschke-launches-50-death-machine-20031118-gdhss2.html.

171

Edinburgh 2015: Dicing With Dr Death, The Caves, review: ‘witlessly infantile’. URL: https://www.telegraph.co.uk/theatre/what-to-see/edinburgh-2015-dr-death/.

172

Melbourne International Comedy Festival review: No one dying of laughter in Philip Nitschke’s Dicing With Death. URL: https://www.smh.com.au/entertainment/comedy/melbourne-international-comedy-festival-review-no-one-dying-of-laughter-in-philip-nitschkes-dicing-with-death-20160404-gny6oz.html.

173

Do it yourself – сделай сам.

174

Уильям Хит Робинсон (1872–1944) – английский иллюстратор, прославившийся юмористическими рисунками разнообразных избыточно сложных приспособлений и машин. Рубен Люциус Голдберг (1883–1970) – американский карикатурист, рисовавший сложнейшие устройства, выполнявшие простейшие функции. Выражения «машина Робинсона» и «машина Голдберга» стали нарицательными в английском языке для обозначения хитроумных механизмов.

175

Персонажи одноименного детского мультсериала.

176

Британский таблоид, преимущественно республиканский новостной канал и молодежный американский лайфстайл-журнал.

177

Tesla Model S – пятидверная люксовая модель.

178

Meet the Elon Musk of Assisted Suicide, Whose Machine Lets You Kill Yourself Anywhere. URL: https://www.newsweek.com/elon-musk-assisted-suicide-machine-727874.

179

«Heaven, I’m in heaven…» – слова из вышеупомянутой песни.

180

Here’s Why I Invented A ‘Death Machine’ That Lets People Take Their Own Lives. URL: https://www.huffpost.com/entry/sarco-death-philip-nitschke_n_5abbb574e4b03e2a5c7853ca.

181

‘Dr Death’ Has a New Machine That’s Meant to Disrupt the Way We Die. URL: https://www.vice.com/en_uk/article/5979qd/sarco-euthanasia-machine-philip-nitschke.

182

Welcome to the monkey house. URL: http://www.vrdiscovery.com/scifimed/MonkStry.pdf.

183

Noa (16) uit Arnhem is nu al klaar met haar verwoeste leven. URL: https://www.gelderlander.nl/home/noa-16-uit-arnhem-is-nu-al-klaar-met-haar-verwoeste-leven~a01a7bd1/.

184

The Death of Noa Pothoven. URL: https://www.peacefulpillhandbook.com/the-death-of-noa-pothoven/.

185

Media coverage as a risk factor in suicide. URL: https://jech.bmj.com/content/57/4/238.full.

186

Increase in suicides the months after the death of Robin Williams in the US. URL: https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0191405.

187

На момент подготовки перевода ситуация не изменилась.

188

Beyond Meat shares extend gains to over 600 % since IPO. URL: https://www.ft.com/content/df314088-8b91-11e9-a24d-b42f641eca37.

189

A Comparison of Characteristics of Kevorkian Euthanasia Cases and Physician-Assisted Suicides in Oregon. URL: https://academic.oup.com/gerontologist/article/41/4/439/600708.

190

We need to address questions of gender in assisted dying. URL: http://theconversation.com/we-need-to-address-questions-of-gender-in-assisted-dying-85892.

191

Of Meat and Men: Sex Differences in Implicit and Explicit Attitudes Toward Meat. URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC5920154/.

Content

Дженни Климан
Секс без людей, мясо без животных. Кто проектирует мир будущего

Предисловие

Часть первая Будущее секса Рождение секс-робота

Глава первая «Вот тут и происходит волшебство»

Глава вторая Иллюзия общения

Глава третья Он ничего не почувствует

Глава четвертая На кону все наши отношения

Часть вторая Будущее еды Чистое мясо – чистая совесть

Глава пятая Му-свенцим

Глава шестая Веганы-мясоеды

Глава седьмая Рыба на суше

Глава восьмая Послевкусие

Часть третья Будущее деторождения Эктогенез

Глава девятая Вынашивание детей как бизнес

Глава десятая Биомешок

Глава одиннадцатая Непорочное созревание

Глава двенадцатая «Наконец-то. Женщины устарели»

Часть четвертая Будущее смерти Машины смерти

Глава тринадцатая Смерть своими руками

Глава четырнадцатая Илон Маск от самоубийств

Глава пятнадцатая «Конечная цель»

Эпилог

Благодарности

Примечания