Дэниел Сасскинд

Будущее без работы. Технология, автоматизация и стоит ли их бояться

Daniel Susskind

A World Without Work. Technology, Automation, and How We Should Respond

© Daniel Susskind, 2020

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

* * *

Предисловие

Эта книга посвящена одному из величайших экономических вызовов нашего времени – угрожающей перспективе мира, где из-за феноменальных технологических перемен не всем хватит хорошо оплачиваемых рабочих мест. Она родилась из чувства необходимости, поскольку, на мой взгляд, мы пока недостаточно серьезно относимся к этой угрозе. Но никто не мог предугадать, что всего через несколько месяцев после ее издания пандемия положит конец привычному экономическому укладу и сделает изложенные в этой книге идеи и проблемы актуальными как никогда.

На момент написания этого предисловия COVID-19 с нами уже около шести месяцев.

В начале пандемии была надежда, что кризис не затянется. Экономику нужно было лишь временно поместить в анабиоз, но стоит вирусу исчезнуть – ожидалось, что в течение нескольких недель, – мы быстро вернемся к обычной жизни. Однако теперь стало ясно, что эта надежда была совершенно неуместной. Вирус так быстро не отступит. На смену лихорадочной политике первых месяцев кризиса пришли долгосрочные меры решения проблем. Экономические последствия пандемии оказались куда губительнее, чем большинство из нас поначалу предполагали. Например, с апреля по июнь 2020 года США пережили самый резкий спад производства со времен Второй мировой войны. Великобритания потеряла почти 18 лет экономического роста всего за несколько месяцев[1].

В основе этого экономического коллапса лежит рынок труда. Ситуация на нем была довольно шаткой еще до начала пандемии: во многих частях мира отмечались стагнация зарплат, нарушение прав трудящихся, очаги безработицы и сокращение рабочей силы. COVID-19 подорвал рынок труда окончательно – в сильно пострадавших от вируса странах, например США и Великобритании, безработица достигла беспрецедентных масштабов. Другими словами, с течением пандемии мы неожиданно оказались втянуты в мир с гораздо меньшим количеством работы – не потому, что ее автоматизировали, а потому, что меры, которые мы были вынуждены принять в ответ на вирус (закрытие границ, социальное дистанцирование, самоизоляция и т. д.), полностью уничтожили спрос на многие профессии.

В описанные в этой книге вызовы встали перед нами раньше, чем прогнозировалось. Эндрю Ян, кандидат в президенты США на выборах 2020 года, сосредоточившийся на угрозе увольнений по сокращению хорошо сформулировал суть проблемы: «Судя по всему, мне надо было говорить о пандемии, а не об автоматизации», – написал он в твиттере[2]. Вот только угроза технологической безработицы никуда не делась – напротив, есть основания полагать, что она даже возросла. Но пандемия подарила нам устрашающий трейлер того, как может выглядеть это будущее, и некоторое представление о бесконечном количестве проблем, с которыми нам придется столкнуться, когда оно наступит.

Проблеск будущего

Как мы увидим в этой книге, основная трудность, лежащая впереди, – это трудность распределения. Технический прогресс может сделать нас коллективно более процветающими, чем когда-либо прежде, но как мы можем разделить это процветание, когда наш традиционный способ делать это – платить зарплату за работу, которую делают люди, – менее эффективен, чем в прошлом? И это, конечно, именно та экономическая проблема, которая доминировала в 2020 году. В одночасье огромное количество рабочих по всему миру, проснувшись, внезапно обнаружили себя без работы и дохода[3].

Что же делать? На мой взгляд, в такой момент государство должно брать на себя гораздо бо́льшую роль в распределении благосостояния в обществе через то, что я называю Большим государством. Пандемия уже доказала, что надежной альтернативы просто не существует. Каждая страна справляется с ситуацией по-своему, но многие из них стали обеспечивать доход тем, кто потерял работу. Идеи, всего несколько месяцев назад казавшиеся некоторым абсурдными – например, безусловный базовый доход, – внезапно стали неотъемлемой частью политического дискурса. Чтобы обеспечить поддержку безработным и экономике в целом, США уже заняли в пять раз больше средств, чем в разгар финансового кризиса 2007–2008 годов; Великобритания находится на пороге рекордной для мирного времени суммы долга[4].

Помимо распределения благосостояния есть еще две большие проблемы, с которыми мы можем столкнуться в мире с меньшим количеством работы, и обе имеют мало общего с экономикой. Первая из них – растущая мощь небольшой горстки крупных технологических компаний. В этом случае пандемия снова дает нам возможность заглянуть в будущее: примечательная особенность экономического ландшафта COVID-19 состоит в том, что таким компаниям в нем отлично живется. Во время кризиса на пять из них приходилось более 20 % стоимости всего индекса S&P 500, состоящего из пятисот крупных компаний, котирующихся на американских фондовых биржах[5]. Одна только Apple стоила больше, чем все компании, входящие в индекс FTSE 100 Лондонской фондовой биржи, вместе взятые[6].

Однако меня гораздо меньше волнует экономическая мощь технологических компаний – хоть она велика и продолжает расти, – чем политическая: их потенциальное влияние на свободу, демократию и социальную справедливость. Поэтому важно отметить, например, как с началом пандемии сошли на нет разговоры о конфиденциальности и безопасности данных. Ради борьбы с вирусом мы с самого начала были готовы на любые меры. Многие страны разрешили собирать, фильтровать, сортировать и изучать в огромных масштабах записи камер видеонаблюдения, данные о местоположении смартфонов и истории покупок по кредитным картам, а также многое другое в попытке контролировать распространение нового коронавируса. Возможно, цель оправдывала средства. Но мы должны своевременно проследить, чтобы новая политическая власть в руках IT-гигантов, равно как и их способность влиять на наше сосуществование в обществе, были должным образом изучены и при необходимости – обузданы.

Последний вызов, с которым мы столкнемся в мире будущего – это поиск смысла в жизни. Распространенное мнение гласит, что работа – источник не только дохода, но и предназначения. Если так, то без нее мы потеряем жизненный ориентир. Моя точка зрения состоит в том, что отношения между работой и смыслом жизни на самом деле гораздо туманнее, чем принято считать: сейчас многие люди не получают от работы ощущения самореализации, да и в разные исторические периоды отношение к труду радикально разнилось. Пандемия подкрепляет мой тезис. Конечно, мы знаем много кошмарных историй, когда люди, лишившиеся работы, чувствовали опустошение, которое нельзя объяснить одной потерей дохода; но многие, напротив, испытывают облегчение, ведь они освободились от обязанностей, что просто не стоили их зарплаты.

Но что же люди будут делать, если им не придется зарабатывать на жизнь трудом? Боюсь, что у нас пока нет толковых ответов на этот вопрос. В мире, где работа занимает центральное место, очень трудно представить, как мы могли бы проводить свое время без нее. Пандемия показала, какие сложности нас ждут. Например, за последние несколько месяцев мы стали тратить деньги на неожиданные вещи. В Великобритании возникла критическая нехватка муки, древесины и клумбовых растений: чтобы заполнить свободное время, люди занялись выпечкой, столярным делом и садоводством; в США тоже наблюдался дефицит подобных товаров. Попутно центре общественного обсуждения оказались новые и глубокие вопросы: баланс между работой и личной жизнью, ценность семьи и общества, преимущества городской жизни; как распорядиться своей праздностью, как поддерживать душевное равновесие в трудные времена. (Количество случаев депрессии среди взрослых британцев почти удвоилось в начале пандемии; на горячую линию правительства США по вопросам психического здоровья стали присылать в десять раз больше сообщений[7].) Тот факт, что эти обсуждения кажутся новыми, а выводы – временными и неудовлетворительными, укрепляет меня в мысли, что всепоглощающая природа нашей традиционной трудовой жизни до сих пор просто отвлекала нас от важных вопросов.

Рост стимулов к автоматизации

Пандемия не только дает нам подглядеть проблемы, с которыми предстоит столкнуться миру автоматизированного труда, – касающиеся распределения благ, власти IT-гигантов и поиска предназначения, – но и, вероятно, ускоряет его приход.

Одна из причин этого заключается в том, что многие страны сейчас находятся в состоянии глубокой рецессии. История показывает, что, когда экономика замедляется, автоматизация склонна набирать обороты. Например, в самом начале XXI века количество секретарей, клерков, продавцов и т. п. сократилось (относительно общей занятости), поскольку новые технологии стали брать на себя их задачи. В этой книге я подробно исследую, почему пропали такие «среднеквалифицированные» рабочие места, в то время как высоко– и низкооплачиваемые работники увеличили свою долю на рынке труда. Однако здесь важно понимать, что по крайней мере в США подавляющее большинство подобных изменений произошли во время экономических спадов. По данным одного влиятельного исследования, начиная с середины 1980-х 88 % потерь рабочих мест среднего уровня квалификации произошли в течение года после рецессии[8].

Более того, нынешний спад – это не обычная рецессия. Пандемия создает новые и уникальные причины для беспокойства об угрозе автоматизации. Наиболее очевидная из них состоит в том, что COVID-19 усиливает стимул заменить людей машинами. В конце концов, машина не сможет заразить сотрудников или клиентов, она не захворает и не возьмет больничный, ей не нужно изолироваться, чтобы обезопасить коллег.

До сих пор правительства в определенной степени сдерживали этот стимул. Например, в августе власти Великобритании выплачивали до 80 % зарплаты 9,6 миллионов человек – более трети всех трудящихся страны, – чтобы защитить их от безработицы[9]. Но не все страны не пошли этим путем. И когда существующие меры будут ослаблены – что неизбежно произойдет, – стимул к автоматизации станет еще сильнее. Для предприятий, стремящихся повысить производительность во время экономического спада или сократить затраты на рабочую силу по мере снижения доходов, идея заменить некоторых сотрудников машинами может показаться все привлекательнее и привлекательнее. Международный опрос, проведенный консалтинговой фирмой EY, показал, что в начале пандемии 41 % руководителей инвестировали в ускорение автоматизации[10].

К тому же пандемия, возможно, отчасти смягчила культурное сопротивление, сопровождающее внедрение новых технологий. Ведь барьеры на пути к автоматизации не только технологические (можно ли автоматизировать задачу?), экономические (выгодно ли автоматизировать задачу?) или нормативно-правовые (разрешено ли автоматизировать задачу?). Есть еще и культурный аспект: решение об автоматизации процесса, в частности, зависит от того, захотят ли люди, чтобы его выполняли машины. До пандемии любой из нас – будь то владелец бизнеса, начальник, рядовой служащий или потребитель – мог предвзято относиться к новым технологиям, но нынешний кризис, скорее всего, смягчит наш скепсис. Один опрос, например, показал, что британцы всех возрастов теперь «позитивнее» относятся к технологиям; другой – что треть из них стали «увереннее использовать технологии»[11]. В силу необходимости мы были вынуждены использовать технологии таким образом, что еще несколько месяцев назад показался бы просто невообразимым, – и в целом делали это успешно. Поэтому впредь любой шаг на пути к автоматизации, скорее всего, уже не покажется нам беспрецедентным скачком.

Возьмем, к примеру, медицину. До начала пандемии около 80 % приемов врачей в Англии и Уэльсе проводились лицом к лицу; сейчас эта доля сократилась до 7 %[12]. Трудно поверить, что виртуальные приемы прекратятся вместе с пандемией; с другой стороны, легко представить, что другие медицинские процессы – например, диагностика – могут измениться до неузнаваемости из-за технологий и, возможно, врачи в них вообще перестанут участвовать. Или взглянем на юриспруденцию. Многие залы судебных заседаний были закрыты, и суд превратился в онлайн-сервис практически в одночасье. Как и в случае с медициной, возможно, мы увидим не только как виртуальная система станет нормой в определенных уголках правосудия, но и более смелые технологические предложения. Например, мелкие судебные споры можно было бы урегулировать вообще без какого-либо человеческого участия – и эта идея уже не кажется столь радикальной, как всего несколько месяцев назад.

Риски низкооплачиваемых профессий

На данный момент, конечно, инновации в основном удерживают людей на работе, а не вытесняют их. Многие используют технологии для удаленной работы, хотя до недавнего времени это казалось немыслимым: с началом кризиса около двух третей трудящихся в США и Великобритании поступили именно так[13]. Однако далеко не все могут работать из дома: как правило, это прерогатива высокооплачиваемых сотрудников, белых воротничков. Исследование, проведенное в США, показало: 71 % людей, зарабатывающих более 180 тысяч долларов в год, могут работать удаленно во время пандемии, но такой вариант подходит лишь 41 % тех, кто зарабатывает менее 24 тысяч долларов. Другое исследование установило, что 62 % работников с высшим образованием могли выполнять свою работу из дома, а вот среди сотрудников, не окончивших среднюю школу, таких лишь 9 %[14]. Для многих синих воротничков (например, работников ресторанов, магазинов и складов) удаленная работа – просто не вариант.

Это неравенство в способности работников адаптироваться к пандемии с помощью технологий – симптом более глубокой проблемы. В начале кризиса говорили, что коронавирус станет «великим уравнителем». Болезнь, как утверждали многие, не будет дискриминировать людей по этнической принадлежности или уровню дохода: все мы в равной степени подвержены риску. Теперь мы понимаем, что заблуждались. Начнем с того, как вирус поражает людей. В Великобритании представители этнических меньшинств составляют 14 % населения – и 34 % тяжелобольных пациентов с COVID-19; в США афроамериканцев госпитализировали почти в пять раз чаще белых, и они более чем в два раза чаще умирают от вируса[15]. Но дело еще и в экономическом воздействии вируса. Потери рабочих мест, например, были сосредоточены среди низкооплачиваемых работников: одно исследование показало, что в США для работников из нижних 20 % риск потерять работу в начале пандемии был в четыре раза выше, чем для тех, кто находился в верхних 20 %[16].

Эти неравенства поразительны сами по себе, но они также важны для размышлений о надвигающейся угрозе автоматизации. Пандемия одновременно усилила ее и показала, что работники, которые уже находятся в экономически неблагоприятном положении, могут пострадать сильнее других.

В последние десятилетия низкооплачиваемые профессии были по большей части защищены от автоматизации. Это связано с тем, что такая работа очень часто связана с личным взаимодействием или ручным трудом и до недавнего времени подобные задачи было сложно автоматизировать. Но жестокая ирония последних месяцев заключается в том, что представители таких профессий сильнее всего пострадали во время пандемии именно вследствие этих свойств их работы: вирус распространяется через близкие контакты и процветает в плохо проветриваемых помещениях, таких как фабрики и склады. В результате многие представители низкооплачиваемых профессий остались без работы.

Поскольку пандемия усилила стимул к автоматизации, эти работники находятся в наибольшей опасности: они не могут работать как раньше, а удаленно их задачи выполнять невозможно. Неудивительно, что так много последних технологических разработок, кажется, направлены непосредственно на замену этим сотрудникам: машины, которые раскладывают товары по полкам, упаковывают и доставляют их, приветствуют клиентов, моют полы, измеряют температуру и так далее.

Означает ли перспектива появления эффективной вакцины, что этот стимул к автоматизации, каким бы сильным он ни был сейчас, исчезнет с концом пандемии? Возможно. Но далеко не факт, что такое развитие событий – каким бы великолепным оно ни было с медицинской точки зрения – приведет к снижению угрозы автоматизации. Начнем с того, что упомянутые выше культурные сдвиги уже произошли: пандемия сделала нас приветливее по отношению к технологиям, и это новое отношение, вероятно, сохранится. Что важнее, она изменила фундаментальный ритм жизни многих из нас: мы меньше едим в кафе и ресторанах, больше покупаем в интернете, избегаем путешествий, держимся подальше от театров, кинозалов и спортивных мероприятий, работаем дома и так далее. Даже когда пандемия утихнет и правительственные ограничения будут ослаблены, эти изменения в привычках и поведении людей вряд ли пройдут бесследно[17].

Те, кто говорит, что пандемия означает «конец офисной работы», «смерть оживленных улиц» или «крах центра города», пожалуй, преувеличивают: хотя офисы и торговые центры были заброшены на некоторое время, люди постепенно начинают возвращаться[18]. Тем не менее вполне вероятно, что такие места еще долго не смогут вернуться к своему прежнему состоянию – а может, и никогда. Если так, то это не сулит ничего хорошего их работникам: охранникам, администраторам и уборщицам в офисах; официантам, поварам и бариста в городских кафе; персоналу гостиниц и развлекательных заведений, продавцам, таксистам и так далее. В таком случае, конечно, снижение спроса на их работу будет связано скорее с последствиями пандемии, чем с технологиями. Но эти сдвиги имеют решающее значение, когда мы говорим об угрозе автоматизации, ведь в прошлом именно низкооплачиваемые профессии давали работу людям, вытесненным машинами, – теперь их будущее туманно.

В некотором смысле пандемия стала репетицией нашей реакции на сокращение рабочих мест в будущем. Это неожиданное и неприятное упражнение оказалось поучительным и откровенным. Надеюсь, в ближайшие месяцы и годы мы проанализируем этот обширный социальный эксперимент, поймем, какие ответные меры сработали, и честно признаем, где потерпели неудачу. Пока мы лишь гости в мире, где меньше работы. Эта пандемия, как и все предыдущие, закончится, и сегодняшние насущные проблемы отойдут на второй план. Но, когда кризис COVID-19 отступит, угроза автоматизации, возможно, только возрастет. И тогда проблемы, тревожный проблеск которых мы успели уловить во время пандемии, вернутся и с новой силой испытают нас на прочность.

Дэниел Сасскинд

Лондон, Англия

30 сентября 2020 года

Вступление

«Великий навозный кризис» 1890-х годов не должен был стать неожиданностью[19]. В течение долгого времени в больших городах вроде Лондона и Нью-Йорка именно лошади – сотни тысяч лошадей – возили по улицам кэбы, телеги, повозки, фургоны и множество других транспортных средств. В качестве тягловой силы они не были особенно эффективны: каждые несколько миль нуждались в остановке и отдыхе, что отчасти объясняет такой большой спрос[20]. Например, стандартной повозке требовались по меньшей мере три животных: два поочередно тянули ее, а третье находилось в резерве на случай, если другие занемогут. Трамвай на конной тяге – самый популярный вид транспорта среди жителей Нью-Йорка – использовал упряжь из восьми лошадей, которые по очереди тащили его по специально проложенным рельсам. А в Лондоне каждому из тысяч двухэтажных автобусов, более скромных размеров, чем сегодняшние красные машины, требовалось около дюжины животных[21].

Вместе с лошадьми появился навоз – очень много навоза. Здоровая лошадь производит от семи до четырнадцати килограммов навоза в день – примерно столько же весит двухлетний ребенок[22]. Один медик-энтузиаст, работавший в Рочестере, штат Нью-Йорк, подсчитал, что экскрементами, которые лошади производили только в его городе, можно было покрыть акр[23] земли слоем в 53 метра, что почти равно высоте Пизанской башни[24]. Исходя из этих расчетов, люди якобы рисовали себе будущее, полное навоза: один нью-йоркский обозреватель предсказывал, что кучи скоро достигнут высоты окон третьего этажа, а некий репортер из Лондона полагал, что к середине XX века улицы будут погребены под девятью футами[25] этой субстанции[26]. Впрочем, проблема состояла не только в этом. Дороги были усеяны тысячами мертвых лошадей, многих из них намеренно оставляли гнить, пока они не разлагались до таких размеров, чтобы от них легче было избавиться. Только в 1880 году из Нью-Йорка вывезли около пятнадцати тысяч лошадиных туш[27].

Политики, судя по всему, не знали, что делать[28]. Они не могли просто запретить лошадям появляться на улицах: животные играли слишком важную роль. Когда в 1872-м в Соединенных Штатах распространилась так называемая лошадиная чума и тягловую силу поразила одна из самых страшных вспышек лошадиного гриппа в истории, значительная часть экономики страны замерла[29]. Некоторые даже обвиняют эпидемию в бостонском Великом пожаре, случившемся в тот же год: по словам сторонников этой версии, семьсот зданий сгорели дотла именно потому, что в городе не хватало лошадей, чтобы доставлять пожарное оборудование на место происшествия[30]. Но самое интересное в этой истории заключается в том, что политикам, в конце концов, не нужно было беспокоиться. В 1870-е годы был создан первый двигатель внутреннего сгорания, в 1880-е его установили на первый автомобиль, а всего несколько десятилетий спустя Генри Форд выпустил на массовый рынок свою знаменитую модель «T». В 1912 году в Нью-Йорке уже было больше автомобилей, чем лошадей. А через пять лет в городе из эксплуатации вывели последний конный трамвай[31]. Великий навозный кризис миновал.

«Притча о лошадином дерьме», как назвала ее Элизабет Колберт в журнале New Yorker, рассказывалась на протяжении многих лет[32]. В большинстве ее версий вытеснение лошадей предстает в оптимистическом свете как рассказ о технологическом триумфе и обнадеживающее напоминание о необходимости сохранять ясность ума, даже когда вы по колено увязаете в грязной и, казалось бы, неразрешимой проблеме. Но Василий Леонтьев, русско-американский экономист, получивший в 1973 году Нобелевскую премию, сделал из этих событий более тревожный вывод. По его мнению, всего за несколько десятилетий новая технология, двигатель внутреннего сгорания, вытеснила на обочину существо, которое на протяжении тысячелетий играло центральную роль в экономической жизни – не только в городах, но и на фермах и полях. В ряде статей, написанных в начале 1980-х годов, Леонтьев высказал одно из самых печально известных утверждений в современной экономической мысли: в конце концов технический прогресс сделает с людьми то же, что и с лошадьми, а именно – лишит работы. Леонтьев полагал, что компьютеры и роботы станут для нас тем же, чем для коней были автомобили и тракторы[33].

Сегодня мир снова охвачен страхами Леонтьева. В настоящее время в Соединенных Штатах 30 % рабочих считают, что в течение их жизни им на замену придут роботы и компьютеры. В Великобритании такая же доля людей считает, что это может произойти в ближайшие двадцать лет[34]. И в этой книге я хочу объяснить, почему мы должны серьезно относиться к такого рода страхам – как мы увидим, не всегда к их сути, но точно к их духу. Будет ли в XXI веке достаточно работы для всех? Это один из величайших вопросов нашего времени. На страницах этой книги я докажу, что правильный ответ – нет, и объясню, почему угроза «технологической безработицы» стала реальной. Я опишу различные проблемы, которые она создает сейчас и будет создавать в будущем, и, самое главное, расскажу, как нам стоит на них реагировать.

Великий британский экономист Джон Мейнард Кейнс популяризировал термин «технологическая безработица» почти за пятьдесят лет до Леонтьева, выразив в этом емком словосочетании свою мысль – новые технологии могут вытеснить людей с работы. Опираясь на многие экономические доводы, которые были выдвинуты со времен Кейнса, я попытаюсь глубже разобраться в том, что произошло в прошлом, и яснее понять, что ждет нас впереди. Кроме того, я постараюсь выйти далеко за пределы узкой интеллектуальной территории, где обретается большинство экономистов, работающих в этой области. С будущим труда связаны тревожные вопросы, зачастую далекие от экономики: вопросы о природе интеллекта, о неравенстве и о том, почему оно имеет значение, о политической власти крупных технологических компаний, о том, что значит жить осмысленно, и о том, что мы могли бы жить вместе в совсем ином мире, чем тот, в котором выросли. На мой взгляд, любая история о будущем работы, которая не затрагивает и эти вопросы, будет неполной.

Не большой взрыв, а постепенное увядание

Важной отправной точкой для размышлений о будущем работы является тот факт, что и в прошлом многие люди беспокоились о грядущем – как оказалось, напрасно. Тревога относительно автоматизации возникла не сегодня и даже не в 1930-е годы, когда о ней писал Кейнс. Паника по поводу замены человеческого труда машинным периодически охватывает людей уже на протяжении нескольких столетий – с тех пор как начался современный экономический рост. Однако всякий раз эти страхи не оправдываются. Несмотря на неумолимость технического прогресса, спрос на человеческий труд есть всегда, и его достаточно, чтобы избежать массовой безработицы.

С этого сюжета я и начну первую часть книги, где выясню, почему те, кто беспокоился, что их заменят машины, так часто оказывались неправы и как экономисты со временем изменили свое мнение о влиянии технологии на работу. Затем я перейду к истории искусственного интеллекта (ИИ) – технологии, захватившей наше коллективное воображение в последние несколько лет и в значительной степени повинной в том, что многие снова обеспокоены будущим. Исследования в области ИИ, по сути, стартовали много десятилетий назад и поначалу вызывали энтузиазм и восхищение, но затем перешли в долгую спячку, когда прогресс практически застопорился. В последние годы, однако, произошло возрождение ИИ и революция в области теории и практики застала врасплох многих экономистов, ученых в сфере компьютерных наук и других специалистов, которые пытались предсказать, какие именно задачи никогда не перейдут машинам.

Во второй части книги, отталкиваясь от этой истории, я постараюсь избежать интеллектуальных ошибок, что совершались ранее, и объясню, как технологическая безработица может развиваться в XXI веке. В недавнем исследовании ведущие ученые-информатики утверждали: существует пятидесятипроцентная вероятность того, что в ближайшие 45 лет машины научатся выполнять «любую задачу» лучше, чем люди[35]. Но мои доводы не основываются на утверждении, что подобные драматические предсказания осуществятся, – мне лично в это трудно поверить. Скорее всего, даже в конце этого века некоторые задачи будет трудно или невыгодно автоматизировать или же их автоматизация будет возможна и выгодна, но мы все равно предпочтем оставить их людям. Несмотря на страхи, отраженные в приведенных выше опросах американских и британских рабочих, мне также трудно представить, что многие из сегодняшних рабочих мест полностью исчезнут в ближайшие годы (не говоря уже о новых рабочих местах, которые появятся в будущем). Большая часть этой работы, на мой взгляд, будет связана с задачами, лежащими за пределами досягаемости даже самых способных машин.

Я расскажу совсем другую историю. В будущем машины не будут делать все, но они будут делать больше. И по мере того как они медленно, но неуклонно будут брать на себя все больше задач, людям придется сосредотачиваться на постоянно сокращающемся наборе действий. Маловероятно, что каждому человеку будет под силу взяться за все еще востребованный труд и этой востребованности вряд ли хватит на всех.

Другими словами, если вы взяли в руки эту книгу, ожидая услышать рассказ о драматическом технологическом Большом взрыве в ближайшие несколько десятилетий, после которого многие люди внезапно проснутся и обнаружат, что остались без работы, вы будете разочарованы. Этот сценарий вряд ли осуществится: некоторые работы почти наверняка останутся на довольно продолжительное время. Но с течением времени эта работа, вероятно, будет оставаться вне досягаемости все большего числа людей. И по мере того, как мы будем продвигаться в XXI веке, спрос на труд людей, вероятно, будет постепенно угасать. В конечном счете того, что осталось, будет недостаточно, чтобы обеспечить всех желающих традиционной хорошо оплачиваемой работой.

Чтобы понять, что это означает, стоит рассмотреть влияние, которое автоматизация уже оказала на сельское хозяйство и на промышленность во многих частях мира. Фермеры и фабричные рабочие все еще нужны: их рабочие места не исчезли полностью. Но в обоих случаях число необходимых рабочих сократилось, иногда резко – даже несмотря на то, что эти отрасли производят больше продукции, чем когда-либо. Короче говоря, в этих отраслях экономики спроса на человеческий труд уже недостаточно, чтобы удержать на работе такое же количество людей, как раньше. Разумеется, как мы увидим, у этого сравнения есть свои пределы. Но все же полезно подчеркнуть, что на самом деле должно волновать нас в будущем: не мир вообще без работы, как некоторые предсказывают, а мир без достаточного количества рабочих мест для всех.

Существует тенденция рассматривать технологическую безработицу как радикальный разрыв с сегодняшней экономической жизнью, отвергать ее как фантастическую идею, воздушный замок, построенный невротичными экономистами с всклокоченными волосами. Исследуя, как на самом деле может возникнуть технологическая безработица, мы увидим, почему такой подход ошибочен. Не случайно в наше время беспокойство по поводу экономического неравенства усиливается параллельно с ростом беспокойства относительно автоматизации. Эти две проблемы – неравенство и технологическая безработица – очень тесно связаны между собой. Сегодня рынок труда – это основной способ распределения экономического благополучия в обществе: для большинства людей рабочее место является основным, если не единственным источником дохода. Огромное неравенство, которое мы наблюдаем на рынке труда, когда одни работники за свои усилия получают гораздо меньше денег, чем другие, показывает, что этот подход уже дает трещину. Технологическая безработица – просто более экстремальная версия этого неравенства, в результате которой некоторые работники не получат вообще ничего.

В заключительной части книги я разберу различные проблемы, возникающие в мире с меньшим количеством работы, и опишу, что с ними делать. Во-первых, это только что упомянутая экономическая проблема: как распределять благосостояние в обществе, если традиционный механизм, предусматривающий оплату за выполняемую работу, стал менее эффективен. Затем я перейду к двум вопросам, которые не имеют вообще никакого отношения к экономике. Один из них – подъем технологических компаний, ведь, скорее всего, в будущем самые крупные из них будут контролировать наши жизни. В XX веке главным источником беспокойства была экономическая мощь корпораций, но в XXI столетии ей на смену придет страх перед их политической мощью. Другая проблема – поиск смысла жизни. Часто говорят, что труд – это не просто средство заработка, но и движение к определенной цели: если это верно, то мир с меньшим количеством рабочих мест может быть также миром, где будет меньше целей. Со всеми этими проблемами нам предстоит столкнуться, и каждая из них потребует своего ответа.

Моя история

Истории и аргументы, приведенные в этой книге, в какой-то степени носят личный характер. Около десяти лет назад я начал серьезно задумываться о технологиях и работе, хотя интересовался ими и раньше, но в неформальном ключе. В 1980-е годы мой отец, Ричард Сасскинд, защитил в Оксфордском университете докторскую диссертацию по искусственному интеллекту и праву. Все эти годы он корпел в вычислительной лаборатории, пытаясь сконструировать машины, способные решать юридические проблемы. (В 1988 году он участвовал в разработке первой в мире коммерчески доступной системы ИИ в области права.) В дальнейшем его карьера строилась вокруг этих исследований, так что я рос в доме, где в разговорах за обеденным столом пережевывались технологические головоломки.

Покинув родительский дом, я отправился изучать экономику в Оксфорд. Именно там я впервые столкнулся с тем, как экономисты рассуждают о технологиях и работе. Это было восхитительно. Меня очаровали строгость их текстов, точность моделей, убедительность утверждений. Мне казалось, что они нашли способ избавиться от дезориентирующей путаницы реальной жизни и докопались до сути проблем.

Со временем первоначальное очарование поблекло, а затем и вовсе улетучилось. По окончании университета я стал работать на британское правительство – сначала в отделе стратегического планирования при кабинете премьер-министра, а затем в отделе политики на Даунинг-стрит, 10[36]. Оказавшись в окружении коллег, питавших интерес к технологиям, я начал основательнее размышлять о будущем работы и о том, может ли правительство как-то на него повлиять. Но когда в поисках ответов я обратился к экономической науке, которую изучал еще в студенческие годы, то обнаружил, что она гораздо менее проницательна, чем я надеялся. Многие экономисты принципиально подкрепляют высказываемые ими теории только фактами из прошлого. Как выразился один выдающийся экономист, «хотя все мы любим научную фантастику, книги по истории обычно куда более безопасное руководство к будущему»[37]. Мне такая точка зрения не казалась убедительной. То, что происходило в экономике у меня на глазах, радикально отличалось от того, что происходило в прошлом. Это меня очень смущало.

Итак, я оставил свою должность при британском правительстве и, проведя некоторое время в Америке, вернулся в науку с намерением заняться изучением будущего работы. В своей докторской диссертации по экономике я оспорил традиционные представления экономистов о технологиях и работе и попытался по-новому осмыслить происходившее на рынке труда. Тогда же мы с отцом написали книгу «История вашего будущего»[38], в которой исследовалось влияние технологий на высококвалифицированных белых воротничков – юристов, врачей, бухгалтеров, учителей и т. д. Когда десять лет назад мы стали проводить исследования для этого проекта, было широко распространено мнение, что автоматизация повлияет только на синих воротничков, а высококвалифицированные кадры перемены особо не затронут. Мы оспорили эту идею, рассказав, как новые технологии позволят решить некоторые насущные общественные проблемы – обеспечение доступа к правосудию, здравоохранение, образование наших детей – без привлечения традиционных специалистов, как это было в прошлом[39].

На страницах этой книги выводы из моих академических исследований и нашей работы о профессиях будут выражены в более отточенной форме. Если говорить коротко, эта книга отражает мой личный путь длиной в десятилетие, которое я почти полностью провел в размышлениях об одном конкретном вопросе – о будущем работы.

Хорошие проблемы

Хотя мои вступительные слова могут свидетельствовать об обратном, эта книга предлагает оптимистический взгляд на будущее. По одной простой причине: в ближайшие десятилетия технологический прогресс, вероятно, решит экономическую проблему, которая до сих пор доминировала над человечеством. Если мы представим экономику как пирог (как это любят делать экономисты), то традиционная задача состоит в том, чтобы сделать его достаточно большим и всем досталось по куску. Если бы глобальный экономический пирог был разделен на равные куски для всех в мире в начале нашей эры, каждый человек получал бы эквивалент всего нескольких сотен сегодняшних долларов в год. Большинство людей жили за чертой бедности. Тысячи лет спустя мало что изменилось. Некоторые утверждают, что даже в 1800 году доходы среднестатистического жителя планеты были сопоставимы с достатком его предка, жившего в 100 000 году до нашей эры[40].

Но за последние несколько сотен лет экономический рост резко ускорился благодаря технологическому прогрессу. Во всем мире экономические пироги стали намного больше. Сегодня мировой ВВП на душу населения, т. е. стоимость одинаковых отдельных кусочков, составляет уже около 10 720 долларов в год (пирог в размере 80,7 трлн долларов, разделенный между 7,53 млрд человек)[41]. Если экономика будет продолжать расти на 2 % в год, наши дети будут в два раза богаче нас. Если мы рассчитываем на более скромный ежегодный прирост в 1 %, то наши внуки будут в два раза богаче, чем мы сегодня. Мы – по крайней мере теоретически – очень близко подошли к решению проблемы, так мучившей наших предшественников. Как лирически выразился экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, «сегодня человек избавился от нищеты, которая так долго была его неизбывной судьбой»[42].

Как ни странно, технологическая безработица станет одним из симптомов этого успеха. В XXI веке прогресс решит одну проблему – как сделать пирог достаточно большим, чтобы кусок достался каждому, – но ей на смену придут три другие: неравенство, распределение власти и отсутствие цели. Возникнут разногласия относительно того, как их решать, как распределять экономические блага, как сдерживать политическую мощь крупных технологических компаний и обеспечивать смысл жизни в мире с меньшим количеством работы. Эти проблемы заставят нас заняться одними из самых сложных вопросов, которые только можно представить: что государство должно делать, а что нет, в чем состоят наши обязательства перед другими людьми и что означает жить осмысленной жизнью. Но эти проблемы в конечном счете гораздо интереснее, чем та, что преследовала наших предков на протяжении веков, – как обеспечить достаток каждому человеку.

Леонтьев однажды сказал, что «если бы лошади могли вступать в Демократическую партию и голосовать, жизнь на фермах была бы совсем иной»[43]. В этой шутливой фразе заложен серьезный смысл. У лошадей не было никакого контроля над их коллективной судьбой, а у нас есть. Я не сторонник технологического детерминизма и не думаю, что будущее предопределено. Философ Карл Поппер не соглашался с теми, кто считал, что железные рельсы нашей судьбы уже проложены до нас, и говорил: «Будущее зависит от нас самих, а мы не зависим ни от какой исторической необходимости»[44]. Я с ним согласен, но вместе с тем придерживаюсь технологического реализма и думаю, что наша свобода действий ограничена. В XXI веке мы построим намного более мощные системы и машины, чем те, которыми располагаем сегодня. На мой взгляд, этот факт нельзя игнорировать. Новые технологии и впредь будут брать на себя задачи, которые, как мы думали, могут выполнять только люди. Нам от этого не уйти, поэтому я считаю, что мы должны принять эти неизбежные черты будущего как данность и тем не менее построить мир, в котором каждый сможет процветать. Именно об этом и пойдет речь в этой книге.

Часть первая. Контекст

Глава 1. История напрасной тревоги

Экономический рост – совсем недавнее явление. На протяжении большей части 300 000 лет существования человечества экономическая жизнь почти не менялась. Наши далекие предки просто охотились и собирали то немногое, что им было нужно для выживания[45]. Но несколько сотен лет назад эпоха этой экономической бездеятельности внезапно закончилась. Объем производства в расчете на душу населения увеличился примерно в тринадцать раз, а мировой объем производства – почти в триста[46]. Если ужать человеческое существование до одного часа, то этот взрывной процесс произойдет в последние полсекунды или около того, т. е. буквально в мгновение ока (см. график 1.1[47]).

Экономисты соглашаются, что этот рост вызван устойчивым технологическим прогрессом, хотя и не пришли к единому мнению, почему он начался именно в Западной Европе в конце XVIII века[48]. Одна из причин может быть географической: некоторые страны обладали обширными ресурсами, благоприятным климатом, легкодоступными береговыми линиями и удобными для ведения торговли реками. Другая причина, возможно, лежит в культурной сфере: люди в обществах с различными историей и религией по-разному относились к научным методам, финансам, упорному труду и друг к другу (считается, что уровень «доверия» в обществе играет важную роль). Однако наиболее распространенным объяснением всего этого является институциональное: одни государства защищали права собственности и обеспечивали верховенство закона, что шло на пользу конкуренции и инновациям, в то время как другие этого не делали.

График 1.1. Мировое производство после начала нашей эры

Каковы бы ни были конкретные причины, в шестидесятые годы XVIII века первой ушла в отрыв именно Британия[49]. В течение последующих десятилетий были изобретены и введены в действие новые машины, значительно улучшившие методы производства товаров. Некоторые из них, например паровой двигатель, стали общепризнанными символами экономического прогресса и технологического гения. И каким бы образным ни казался термин «революция», он, пожалуй, умаляет значение промышленной революции, которая стала одним из самых значительных моментов в истории человечества. В прежние времена любой экономический рост был ограниченным, прерывистым и быстро угасал. Теперь он стал относительно быстрым и стабильным. Сегодня мы полностью зависим от этого экономического феномена. Вспомните о приступах гнева и тревоги, о волнах разочарования и уныния, которые охватывают общество каждый раз, когда экономический рост останавливается или просто замедляется. Без него мы словно больше не можем представить себе хорошей жизни.

Новые технологии промышленной революции позволили производителям работать продуктивнее, чем когда-либо прежде, – проще говоря, теперь они могли производить намного больше при гораздо меньших затратах[50]. И именно здесь, в начале современного экономического роста, мы можем обнаружить истоки «тревоги, порождаемой автоматизацией». Люди начали беспокоиться, что использование машин для производства большего количества товаров приведет к сокращению спроса на их труд. Судя по всему, экономический рост и проблемы автоматизации были тесно связаны с самого начала.

Конечно, людям стоило беспокоиться об автоматизации еще до этого. Любое изобретение становится угрозой для определенной группы людей. Например, печатный станок – возможно, самая важная из всех технологий, предшествовавших промышленной революции, – первоначально встретил сопротивление со стороны писцов, желавших защитить свое традиционное ремесло. Что касается печатных Библий, то писцы утверждали, что только сам дьявол может так быстро изготовить столько экземпляров книги[51]. Но по своему характеру изменения времен промышленной революции отличались от того, что происходило в прошлом. Их интенсивность, масштаб и постоянство придавали привычным страхам новую остроту.

Тревога автоматизации

Тревога относительно того, что автоматизация уничтожит рабочие места, выливалась в протесты. Вспомним историю Джеймса Харгривза, скромного человека, изобретшего прядильную машину «Дженни». Неграмотный ткач, он уехал в далекую деревню в Ланкашире, чтобы спокойно построить свой механизм, который позволял прясть нити из хлопка гораздо быстрее, чем это мог делать человек. В те времена это было ценным нововведением, поскольку переработка хлопка-сырца в пригодную для использования нить была растущим бизнесом. (К середине XIX века Британия будет производить половину всех тканей в мире[52].) Но, узнав о замысле Харгривза, соседи ворвались в его дом, уничтожили машину и заодно переломали мебель. Когда Харгривз попытался открыть фабрику в другом месте, на него и его делового партнера напала толпа[53].

Судя по всему, нечто подобное пришлось пережить и Джону Кею, современнику Харгривза, который в тридцатые годы XVIII века изобрел механический челнок. По-видимому, дом Кея тоже был разграблен разъяренными ткачами, которые «убили бы его, если бы двое друзей не закутали его в шерстяное одеяло и не отвели в безопасное место»[54]. Его тайное бегство от опасности отражено на фреске XIX века в Манчестерской ратуше[55].

Такие случаи не единичны. Технологический вандализм во времена промышленной революции был широко распространен. Как известно, таких мародеров называли «луддитами» по имени ткача Неда Лудда из Восточного Мидленда, который якобы разбил несколько чулочных станков на заре промышленной революции. Возможно, Нед никогда и не существовал, но беспорядки, учиненные его последователями, были вполне реальны. В 1812 году британский парламент был вынужден принять «Акт об уничтожении чулочных рам и т. д.». Уничтожение машин стало преступлением, караемым смертью, и вскоре несколько человек были осуждены и казнены. В следующем году наказание было смягчено до депортации в Австралию – но затем эта кара была сочтена недостаточной, и в 1817-м смертная казнь была восстановлена[56]. Сегодня мы по-прежнему называем луддитами тех, у кого не ладятся отношения с технологиями.

До промышленной революции государство не всегда вставало на сторону изобретателей. Действительно, иногда беспорядки разъяренных рабочих настолько беспокоили власти, что они вмешивались, пытаясь остановить распространение новшеств, сеявших раздор. Вот две истории из восьмидесятых годов XVI века. Первая рассказывает об английском священнике Уильяме Ли, который изобрел машину, избавлявшую людей от необходимости вязать своими руками. В 1589 году он отправился в Лондон в надежде показать изобретение королеве Елизавете I и получить на него патент. Однако та, увидев машину, наотрез ему отказала, сказав: «Ты слишком высоко метишь, мастер Ли. Подумай сам, что это изобретение может сделать с моими бедными подданными. Оно, несомненно, разорило бы их, лишив работы и сделав нищими»[57]. Вторая история – трагедия Антона Меллера, которому не повезло изобрести ленточный ткацкий станок в 1586-м. Не повезло потому, что городской совет его родного города Данцига не просто отказал ему в выдаче патента, но и приказал задушить его – мало похоже на теплый прием, который ждет сегодняшних предпринимателей[58].

Но тревожились не только рабочие и государство. Со временем к угрозе автоматизации начали серьезно относиться и экономисты. Как отмечалось выше, термин «технологическая безработица» популяризировал Кейнс в 1930 году. Но Давид Рикардо, один из отцов-основателей экономики, задавался этим вопросом более чем за столетие до него. В 1817-м Рикардо опубликовал свой великий труд «Начала политической экономии и налогового обложения». В новое издание, выпущенное четыре года спустя, он включил главу «О машинах», где заявил, что изменил свое мнение по вопросу о том, принесет ли технический прогресс пользу рабочим. По его словам, предположение, что машины будут «всеобщим благом» для труда, которого он придерживался всю жизнь, было «ошибкой». Теперь он решил – возможно, наблюдая за болезненными экономическими изменениями, происходившими в его родной Великобритании в условиях промышленной революции, – что машины на самом деле «часто очень вредны»[59].

Тревога относительно вреда, причиняемого машинами, сохранилась и в XX веке. В последние несколько лет нас накрыл вал книг, статей и отчетов об угрозе автоматизации. Однако уже в 1940 году дебаты о технологической безработице были настолько банальными, что газета New York Times охотно называла их «старой темой»[60]. И действительно, эти доводы имеют тенденцию повторяться. В 2016-м в своем прощальном обращении президент США Барак Обама охарактеризовал автоматизацию как «очередную волну экономических потрясений». Но примерно за шестьдесят лет до этого президент Джон Ф. Кеннеди использовал почти те же самые слова, говоря, что автоматизация несет с собой «мрачную угрозу промышленной дезорганизации»[61]. В 2016 году Стивен Хокинг писал, что автоматизация «уничтожила» работу синих воротничков, и предсказывал, что этот феномен скоро «расширится… и глубоко затронет средний класс»[62]. Однако Альберт Эйнштейн еще в 1931 году предупреждал об аналогичной угрозе, заявляя, что «созданные человеком машины», призванные освободить людей от тяжелой работы, готовы «сокрушить» своих создателей[63]. На самом деле, начиная с 1920-х, почти в каждом десятилетии можно найти статью New York Times, где в том или ином виде говорится об угрозе технологической безработицы[64].

Потрясения и перемены

Большинство тревог по поводу экономического ущерба, причиняемого новыми технологиями, оказались напрасными. Обращаясь к истории последних столетий, мы находим мало свидетельств, подтверждающих давний страх того, что технический прогресс приведет к появлению большого числа постоянно безработных людей. Новые технологии действительно вытесняли рабочих, но впоследствии большинство из них находили себе новую работу. Снова и снова люди беспокоились о том, что «на этот раз все будет по-другому» и с новыми технологиями действительно приходят массовые увольнения, но на самом деле каждый раз история повторялась и массовой безработицы не возникало.

Понятно, что люди, задающиеся вопросами о будущем, видят в этом повод для оптимизма. Если те, кто в прошлом беспокоился о будущем работы, оказались неправы, то неправы и те, кто беспокоится сегодня?

Как мы увидим, не все так просто. Даже если раньше беспокойство относительно того, что «на этот раз все по-другому», оказывалось напрасным, оно все равно может оправдаться сегодня. Более того, даже если история повторится, мы все равно должны остерегаться чрезмерно оптимистичной интерпретации прошлого. Да, люди, потерявшие работу из-за технологий, действительно находили себе новые занятия, но происходило это далеко не плавно и гладко. Обратимся еще раз к промышленной революции – хрестоматийному событию в истории технологического прогресса. Несмотря на опасения луддитов, уровень безработицы в Великобритании оставался относительно низким, как показано на графике 1.2[65]. Но вместе с тем были уничтожены целые отрасли промышленности, а прибыльные ремесла, такие как ручное ткачество и изготовление свечей, превратились в бесполезные развлечения. Села были опустошены, целые города пришли в упадок. Примечательно, что с 1760 по 1820 год реальная заработная плата в Англии выросла всего на 4 %. При этом продукты питания стали дороже, рацион беднее, младенческая смертность выше, а продолжительность жизни ниже[66]. Люди в буквальном смысле уменьшились: один историк сообщает, что в результате средний рост людей сократился до «самого низкого уровня»[67].

График 1.2. Уровень безработицы в Великобритании с 1760 по 1900 год

Луддитов сегодня часто выставляют технологически безграмотными дураками, но факты доказывают, что их претензии были резонны. Действительно, потрясения и бедствия, вызванные технологическими изменениями, в конечном счете способствовали созданию государства всеобщего благосостояния, возможно, самого радикального изобретения XX века. Все эти рассказы о людях, которые в конечном итоге находят себе новую работу, потеряв предыдущую из-за автоматизации, не вселяют надежды. Если перефразировать экономиста Тайлера Коуэна, будущее, возможно, будет похоже на прошлое, именно поэтому нам не стоит быть оптимистами в отношении будущего труда[68].

Да и те, кто опасался, что в будущем работы будет меньше, на первый взгляд не так уж заблуждались. Скажем, Кейнс в 1930 году предполагал, что через сто лет технический прогресс приведет нас в мир «трехчасовых смен» или «пятнадцатичасовой рабочей недели». Сегодня его критики с ликованием отмечают, что через десять лет срок для осуществления его предсказания истечет, а «век досуга» даже не просматривается на горизонте[69]. И в этой критике есть разумное зерно. Но картина станет более детальной, если учитывать не только цифры, мелькающие в газетных заголовках. В нескольких десятках богатых стран, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), среднее количество часов, которые люди ежегодно уделяют работе, постоянно сокращалось в течение последних пятидесяти лет. Спад был медленным – около сорока пяти часов за десять лет – но устойчивым (см. график 1.3[70]).

Важно отметить, что значительная часть этого снижения, по-видимому, связана с техническим прогрессом, обусловившим рост производительности труда. Например, в Германии, одной из самых производительных стран Европы, люди работают меньше всего часов в год. Греция относится к числу наименее производительных стран и – вопреки тому, что многие могут подумать, – здесь люди работают больше всего часов в год. Как видно из графика 1.4[71], это общая тенденция: в более производительных странах люди, как правило, работают меньше часов. Может, мы еще и не пришли к пятнадцатичасовым неделям, о которых говорил Кейнс, но благодаря постоянному техническому прогрессу мы начали двигаться в этом направлении[72].

График 1.3. Ежегодное количество часов работы на душу населения в странах ОЭСР

Все это полезно иметь в виду, когда мы размышляем о том, что нас ждет впереди. Сегодня мы тратим много времени на подсчет количества «рабочих мест», которые появятся в будущем. Пессимисты, например, представляют себе мир, где множество людей сидят без дела и ничего особенного не производят, потому что «роботы» забрали себе все рабочие места. Оптимисты в ответ приводят данные об уровне безработицы, который сегодня рекордно низок во многих местах, и говорят, что страхи перед будущим беспочвенны. Но в этом споре обе стороны рассуждают о будущем работы очень узко, как будто значение имеет лишь то, работает кто-то или нет. История показывает, что подход, выраженный исключительно в категориях «работы», недостаточен для создания полной картины. Технологические изменения могут повлиять не только на объем работы, но и на ее природу. Насколько хорошо оплачивается эта работа? Насколько она безопасна? Как долго длится рабочий день или неделя? Какие задачи включает в себя эта работа? Приносит ли она такое удовлетворение, что ради нее вы вскакиваете утром с постели, или, напротив, вас тянет спрятаться от нее под одеялом? Риск, который возникает, если мы сосредотачиваемся на одной лишь работе, заключается, скорее, не в том, что мы не увидим за деревьями леса, – мы не разглядим, что деревья в лесу разные.

График 1.4. Продуктивность и ежегодное количество часов работы, 2014

А пока я продолжу говорить о «рабочих местах». Мы должны понимать, что влияние технического прогресса на мир труда отразится не только на количестве рабочих мест для людей, но и на многих других аспектах, которые я подробнее рассмотрю в следующих главах.

Полезная дополняющая сила

С учетом этих предостережений мы можем теперь перейти к более широкому вопросу. Как же могло случиться, что в прошлом, несмотря на страхи столь многих людей, технический прогресс не привел к массовой безработице?

Ответ, когда мы оглядываемся назад на то, что действительно произошло за последние несколько сотен лет, заключается в том, что вредное влияние технологических изменений на работу – то, что занимало наших беспокойных предков, – это только половина истории. Да, машины заняли место людей в выполнении определенных задач. Но машины не просто заменяли людей; они также дополняли их в других задачах, которые не были автоматизированы, повышая спрос на людей, чтобы делать эту работу вместо них. На протяжении всей истории всегда действовали две различные силы: замещающая сила, которая вредила рабочим, но также и полезная дополняющая сила, которая делала противоположное. Эта полезная сила, о которой так часто забывают, действует тремя различными способами.

Эффект продуктивности

Возможно, самая очевидная помощь, которую дополняющая сила оказывает людям, заключается в том, что, вытесняя одних работников, новые технологии часто делают более продуктивными других. Вспомним о британских ткачах, которым посчастливилось работать на одном из механических челноков Кея в тридцатые годы XVIII века или на одной из прядильных машин Харгривза в шестидесятые годы того же столетия. Они могли прясть гораздо больше хлопка, чем их современники, которые полагались только на свои руки. В этом и состоит эффект продуктивности[73].

Этот эффект мы наблюдаем и сегодня. Водитель такси использует спутниковую навигационную систему для движения по незнакомым дорогам, архитектор применяет программное обеспечение для проектирования сложных зданий, а бухгалтер производит налоговые расчеты при помощи специальных программ. В результате все они, скорее всего, лучше справляются со своими задачами. Или возьмем врачей. В 2016 году группа исследователей из Массачусетского технологического института (МТИ) разработала систему, которая может определить наличие раковых клеток при биопсии молочной железы с точностью до 92,5 %. Для сравнения, врачи ставили правильный диагноз в 96,6 % случаев, но, когда они применяли систему, разработанную МТИ, этот показатель увеличивался до 99,5 % – почти идеальная точность. Благодаря новой технологии врачи стали лучше выявлять раковые заболевания[74].

В других условиях новые технологии могут автоматизировать некоторые задачи, забрав их из рук работников, и вместе с тем повысить продуктивность этих же работников в остальных задачах. Например, адвокат передает задачу разбора стопки бумаг автоматизированной системе проверки документов – программе, которая может сканировать юридические материалы гораздо быстрее, а во многих случаях и точнее[75]. Теперь адвокат может переключиться на другие задачи – давать юридические консультации, лично встречаться со своими клиентами или применять навыки решения проблем в особенно запутанных юридических казусах.

Во всех этих случаях если повышение производительности труда снижает цены для потребителей или обеспечивает им более качественные услуги, то спрос на любые товары и услуги, вероятно, будет расти, а вместе с ним и спрос на работников-людей. Таким образом, благодаря эффекту производительности технический прогресс дополняет людей самым непосредственным образом, увеличивая спрос на их усилия и повышая их эффективность в работе.

Эффект растущего пирога

История экономики показывает, что дополняющая сила помогала работникам и другим, менее очевидным способом: если мы снова представим экономику как пирог, то технический прогресс сделал его намного больше. Как уже отмечалось ранее, за последние столетия объем производства резко возрос. Например, экономика Великобритании с 1700 по 2000 год увеличилась в 113 раз. И это ничто по сравнению с другими странами, которые в начале этого периода находились на более низком уровне развития: за те же триста лет японская экономика выросла в 171 раз, бразильская – в 1699 раз, австралийская – в 2300 раз, канадская – в 8132 раза, а американская – аж в 15 241 раз[76].

Интуитивно понятно, что подобный рост, скорее всего, помог рабочим. По мере того как экономика растет, а доходы людей увеличиваются, позволяя им больше тратить, вероятно, расширяются и перспективы работы. Да, некоторые задачи могут автоматизироваться и отходить машинам, но, по мере того как экономика расширяется и растет спрос на товары и услуги, увеличивается и спрос на все те задачи, которые необходимы для их производства. Они могут включать в себя деятельность, которая еще не автоматизирована, а это дает вытесненным работникам возможность найти новую работу.

Ларри Саммерс, некогда возглавлявший Национальный экономический совет при президенте США, вспоминал, что в юности его занимала эта мысль. В 1970-е годы, будучи начинающим ученым в МТИ, он оказался втянут в дебаты об автоматизации. По его словам, в то время в кампусе «глупые люди думали, что автоматизация приведет к исчезновению всех рабочих мест», а «умные понимали, что чем выше производство, тем больше доходов, а следовательно, больше спроса»[77]. Дэвид Отор, возможно, самый крупный специалист по рынку труда на сегодняшний день, высказывает аналогичную точку зрения, утверждая, что «люди ударяются в напрасный пессимизм… по мере того как человек становится богаче, он склонен потреблять больше, что тоже создает спрос»[78]. И Кеннет Эрроу, лауреат Нобелевской премии по экономике, также утверждал, что исторически «замена людей машинами» не приводила к росту безработицы. «Экономика действительно находит работникам новые рабочие места. Когда появляется богатство, люди будут его на что-нибудь тратить»[79].

Эффект меняющегося пирога

В последние века дополняющая сила оказывала воздействие еще одним способом. Благодаря техническому прогрессу экономика не только выросла, но и трансформировалась: в различные моменты истории производилась совершенно разная продукция и совершенно разными методами. Если мы снова обратимся к образу пирога, то новые технологии не только его увеличили, но и изменили. Возьмем, к примеру, британскую экономику. Как мы уже отмечали, сегодня ее объем более чем в сто раз превышает тот, что был три столетия назад. Но за это время изменились и производимые товары, и способы их производства. Пятьсот лет назад экономика в основном состояла из крестьянских хозяйств, триста лет назад – из фабрик, сегодня – из офисов[80].

Опять же, интуитивно понятно, как эти изменения могли помочь вытесненным работникам. В определенный момент некоторые задачи могут автоматизироваться. Но по мере того как экономика меняется, спрос будет расти и на другие задачи в других сферах экономики. И, поскольку некоторые из этих новых востребованных видов деятельности опять-таки не были автоматизированы, работники могут найти работу, связанную с ними.

Чтобы увидеть эффект меняющегося пирога в действии, подумайте о Соединенных Штатах. Здесь можно увидеть, как вытесненные рабочие снова и снова пробираются в разные отрасли меняющейся экономики и начинают выполнять новые задачи. Столетие назад сельское хозяйство было важнейшей частью американской экономики: еще в 1900 году в нем было занято два работника из пяти. Но с тех пор значение его резко упало, и сегодня в нем занято менее двух человек из ста[81]. Куда же подевались остальные работники? Ушли в промышленность. Пятьдесят лет назад этот сектор превзошел сельское хозяйство: в 1970 году в промышленности была занята четверть всех американских работников. Но затем и в этой сфере начался относительный упадок, и сегодня в ней занято менее десятой части американских рабочих[82]. Куда же делись все эти фабричные рабочие? Ответ: ушли в сферу услуг, где сейчас занято более 80 % работников[83]. И в этой истории экономических преобразований тоже нет ничего исключительно американского. Почти все развитые страны пошли по аналогичному пути, по нему же идут и многие развивающиеся страны[84]. В 1962 году в сельском хозяйстве было занято 82 % китайских работников; сегодня этот показатель упал примерно до 31 % – и это более высокие темпы сокращения, чем те, что наблюдались в США[85].

Если эффект «растущего пирога» предполагает, что наши объятые тревогой предки оказались настолько близоруки, что не сумели предвидеть будущий рост экономики, то эффект «меняющегося пирога» предполагает, что они страдали еще и от недостатка воображения. Наши предки не могли предугадать, что то, что производили их экономика и они сами, в будущем изменится до неузнаваемости. В какой-то степени эта их неспособность вполне объяснима. Например, в 1900 году большинство англичан трудились на фермах или фабриках. Мало кто мог предвидеть, что в будущем в одной только Национальной службе здравоохранения будет занято гораздо больше людей, чем тогда работало мужчин на всех фермах страны вместе взятых[86]. Сама отрасль здравоохранения тогда еще не существовала в привычном для нас виде, а мысль, что самым массовым работодателем в сфере здравоохранения станет британское правительство, показалась бы еще более странной, ведь в те времена большинство медицинских услуг предоставлялось на частной или на добровольной основе. То же справедливо и для многих других сегодняшних рабочих мест: такие должности, как оптимизатор поисковой системы, специалист по облачным вычислениям, консультант по цифровому маркетингу и разработчик мобильных приложений, было невозможно представить всего несколько десятилетий назад[87].

Общая картина

Мысль, что воздействие технологии на труд может зависеть от взаимодействия двух соперничающих сил – вредной замещающей силы и полезной дополняющей силы, – не нова. Однако, как правило, никто эти силы внятно не объясняет. Книги, статьи и отчеты по автоматизации могут намекать на оба этих эффекта, но часто используют совершенно разные термины, из-за чего возникает путаница. Технология, говорят они, вытесняет и увеличивает, заменяет и усиливает, обесценивает и наделяет мощью, подрывает и поддерживает, уничтожает и созидает. Задача состоит в том, чтобы конкурировать с компьютерами и сотрудничать с ними, состязаться и двигаться в унисон. Ведутся разговоры о расширении применения машин и успехах людей, о пугающих роботах и вселяющих надежду коботах[88], об искусственном интеллекте машин и растущем интеллекте людей. Гнет будущего, по их словам, будет выражаться как в устаревании знакомых нам вещей, так и во все нарастающей их актуальности; технология – это угроза и возможность, соперник и партнер, враг и друг.

Представленный в этой главе экскурс в экономическую историю – пусть и очень краткий – должен прояснить, как работают эти две силы на самом деле. С одной стороны, машина заменяет людей, оттесняя их от решения определенных задач. Этот процесс относительно легко заметить. С другой стороны, машина дополняет людей, повышая спрос на их работу над другими задачами, – это явление, как мы видели, может приобретать три различные формы, и его зачастую труднее распознать, чем его разрушительного брата.

Четкое разграничение между замещающим и дополняющим эффектами помогает объяснить, почему прежние опасения по поводу технологической безработицы много раз оказывались неуместны. В столкновении этих двух фундаментальных сил наши предки, как правило, не угадывали победителя. Раз за разом они либо полностью игнорировали дополняющую силу, либо ошибочно полагали, что она будет подавлена замещающим эффектом. По словам Дэвида Отора, люди обычно «преувеличивали степень замещения машин человеческим трудом и игнорировали сильную взаимодополняемость между автоматизацией и трудом»[89]. В результате они неоднократно недооценивали остающийся спрос на труд человека. В общем и целом, его всегда хватало, чтобы обеспечивать занятость.

Это происходит и с отдельными технологиями. Взять, к примеру, историю банкомата. Его изобрели для того, чтобы отстранить банковских служащих от выдачи наличных денег. Это была часть культуры самообслуживания, которая распространилась в экономической жизни в середине XX века и нашла отражение в автозаправочных станциях и магазинах самообслуживания, автоматах по продаже сладостей и т. д.[90] Считается, что первый банкомат был установлен в Японии в середине 1960-х годов[91], а несколько лет спустя эти машины стали популярны в Европе, частично решив проблему усиливавшихся профсоюзов, которые требовали закрытия банков в субботу, единственный день, когда многие работающие клиенты могли их посетить. В США количество банкоматов выросло более чем в четыре раза с конца 1980-х до 2010 года, когда их насчитывалось уже более четырехсот тысяч. В таких условиях можно было бы ожидать резкого сокращения числа сотрудников в американских банках, но произошло обратное: за тот же период их стало больше на целых 20 %[92]. Как объяснить эту загадку?

Исходя из анализа этих двух сил, мы можем понять, что случилось. Банкоматы не просто заменили банковских служащих, но еще и дополнили их. Иногда напрямую: банкоматы не делали сотрудников более продуктивными в раздаче наличных, а освобождали их от нее, давая возможность сосредоточиться на других видах деятельности, таких как предоставление клиентам личных консультаций и финансовых рекомендаций. Это улучшило качество обслуживания тех, кто приходил в филиал, и позволило привлечь больше клиентов. К тому же банкоматы помогли снизить стоимость обслуживания филиалов, благодаря чему банки смогли снизить цены и еще больше повысить свою привлекательность.

В то же время банкоматы косвенно дополняли служащих. Отчасти это могло быть обусловлено эффектом растущего пирога: по мере того как банкоматы и многие другие инновации стимулировали экономику в течение этих лет, доходы выросли и увеличился спрос на банки и на работу остававшихся в них работников. Отчасти, возможно, сказался эффект меняющегося пирога: по мере того как люди становились богаче, им становилось интересно не просто снятие денег или пополнение счета, а «индивидуальный подход», который теперь предоставляли банковские служащие.

В совокупности все эти полезные эффекты означали, что, хотя число сотрудников, необходимых в среднем в одном филиале, сократилось с двадцати в 1988 году до тринадцати в 2004 году, число отделений за это время выросло – в городах на целых 43 % – для удовлетворения растущего спроса на банковские услуги. В результате у банковских служащих прибавилось работы и именно поэтому их общее число увеличилось, а не сократилось[93].

Конечно, полная история труда и технологии сложнее и тоньше, чем та, что изложена в этой главе. Эта история не всегда и не везде была столь ясна и понятна. Но мы задали общие контуры. Как мы уже видели, технический прогресс принес много трудностей и неурядиц, но начиная с промышленной революции и до сегодняшнего дня рабочие, которые беспокоились о том, что машины полностью заменят их, как правило, ошибались. До сих пор в борьбе между вредной замещающей силой и полезной дополняющей побеждала последняя, и всегда существовал достаточно большой спрос на работу, выполняемую человеком. Мы назовем это Веком труда.

Глава 2. Век труда

Век труда можно определить как эпоху последовательных волн технического прогресса, которые, как правило, приносят трудящимся не вред, а пользу. И хотя в целом этот прогресс был для рабочих благом, выгоду получали не все и не всегда: технический прогресс оказался переменчив и периодически одни группы работников получали от него больше, чем другие. Чтобы объяснить смысл этих изменений, в последние двадцать лет многим экономистам пришлось полностью переосмыслить свое представление о том, как технология влияет на труд.

Экономисты – рассказчики, просто многие могут этого не замечать. Ведь свои истории они иногда пишут на чуждом нам языке или посредством математических формул, пытаясь сделать рассказ точным для сведущих читателей (хотя он и становится совершенно непонятным для несведущих). Тексты экономистов должны быть документальными и основываться на фактах, а их сюжет должен быть максимально приближен к реальности. Среди них есть как эпосы, героически пытающиеся охватить огромные области человеческой деятельности, так и узкие исследования, сосредоточенные на объяснении очень специфических шаблонов поведения. Экономисты предпочитают называть их «моделями», а не историями, что, конечно, звучит более весомо. Но, в конце концов, любая модель – это просто история, рассказанная в уравнениях и диаграммах, которые должны дать представление о том, как работает реальный мир.

XX век и раньше

На протяжении большей части второй половины XX века наибольшую выгоду от технологических изменений получали те работники, у которых было больше формального образования. И экономисты придумали историю, чтобы это объяснить. Звучала она примерно так[94].

Ее главный герой – цифровая электронная вычислительная машина, изобретенная примерно в середине XX века. С течением времени она быстро становилась все мощнее и полезнее. В конце 1950-х – начале 1960-х годов[95] компании начали широко использовать мейнфреймы[96]. Затем появился персональный компьютер (ПК); еще в 1980 году в Соединенных Штатах на сто человек приходилось менее одного ПК, но к концу столетия это число превысило шестьдесят[97]. Более того, со временем машины стали намного эффективнее. Количество вычислений, которые компьютер мог выполнить за определенное время, резко возросло во второй половине столетия[98], как видно из графика 2.1[99], который начинается с вычислений вручную в 1850 году и заканчивается стационарным компьютером Dell Precision Workstation 420 в 2000 году.

График 2.1. Количество вычислений в секунду, 1850–2000 годы (количество ручных вычислений = 1)

На графике вертикальная ось имеет логарифмическую шкалу, что позволяет наглядно показать, насколько быстро выросло количество вычислений в секунду. Это означает, что при движении вверх по вертикальной оси каждый шаг представляет собой десятикратное увеличение вычислений в секунду (два шага – стократное увеличение, три шага – тысячекратное и т. д.). Как мы видим, только с 1950 по 2000 год вычислительная мощность увеличилась примерно в десять миллиардов раз.

Хотя эти новые мощные машины и могли справиться с некоторыми полезными рабочими задачами вроде сложных вычислений или удобного набора текста, они не уничтожили спрос на труд человека в целом. На самом деле эти компьютеры заметно увеличили спрос на высококвалифицированных работников, которые могли ими управлять и использовать их в производственных целях. Считается, что другие технологии, появившиеся в то время, также подстегнули спрос на высококвалифицированных рабочих, способных эффективно ими пользоваться. В этом смысле технологические изменения не принесли одинаковой пользы всем работникам, но сыграли особую роль, «повысив ценность специальных навыков», как говорят экономисты.

(Стоит отметить, что в этой истории экономисты используют определение «высококвалифицированный» в очень специфическом понимании: речь идет об объеме полученного формального образования. Это определение может озадачить неэкономистов, поскольку многих людей, которых мы могли бы считать «высококвалифицированными» в более повседневном значении этого термина – опытный парикмахер или умелый садовник, – экономисты называют «неквалифицированными», потому что они не учились в колледже или университете. Здесь есть расхождение между привычным пониманием и смыслом, который экономисты вкладывают в это слово. Это не значит, что любое другое его использование неверно. Просто во избежание путаницы и недоразумений, важно четко понимать, о чем именно говорят экономисты, когда они используют такие термины, как «повышение ценности специальных навыков».)

График 2.2. Премия за квалификацию в США, 1963–2008 годы

История технического прогресса во второй половине XX века, когда важнее всего были навыки рабочих, подкреплялась фактическими данными и четко объясняла эмпирическую загадку, возникшую примерно тогда же. Основной принцип экономики гласит, что, когда предложение какого-то товара растет, его цена должна снижаться. Загадка заключалась в том, что в XX веке были длительные периоды, когда в мире труда происходило обратное: в некоторых странах быстро росло число высококвалифицированных специалистов, выпускников колледжей и университетов, однако их заработная плата повышалась по сравнению с теми, кто такого образования не имел. Как такое могло случиться? Ответ кроется в истории о повышении ценности навыков. Предложение высококвалифицированных работников действительно росло, толкая их заработную плату вниз, но новые технологии требовали повышения квалификации, что привело к резкому росту спроса на высококвалифицированных работников. Этот последний эффект был настолько велик, что превзошел первый, и, хотя число образованных людей, ищущих работу, увеличилось, высокий спрос на них приводил к росту их заработка.

Один популярный способ измерения того, что экономисты называют «премией за квалификацию», заключается в сравнении заработной платы выпускников колледжей и старших классов. В 2008 году разница в зарплате между выпускником колледжа в Соединенных Штатах и выпускником средней школы достигла самого высокого уровня за последние десятилетия, как показано на графике 2.2[100] (сравнение здесь представлено как «логарифмический разрыв в зарплате», т. е. логарифм отношения средней заработной платы двух групп; логарифмический разрыв в заработной плате в 2008 году составил 0,68, то есть заработок выпускника колледжа был почти вдвое выше заработка выпускника средней школы)[101]. Другие страны в этот период следовали по очень похожему пути[102].

График 2.3. Реальные зарплаты американских работников, занятых на полной ставке

Историю о повышении ценности навыков можно проследить и по тому, как с течением времени менялась заработная плата работников с различным уровнем образования. Ее отражает график 2.3[103]. Как показывают диаграммы, на протяжении последнего полувека люди, обучавшиеся дольше, не только зарабатывали больше, но и разрыв между ними и менее образованными увеличивался с течением времени (в случае женщин это отчетливее проявляется с 1980-х годов).

График 2.4. Премия за квалификацию в Англии, 1220–2000

Пример с навыками хорошо объясняет, что произошло с миром труда во второй половине XX века; но в прежние времена картина была совсем другой. Рассмотрим график 2.4[104], где показана премия за квалификацию в Англии с 1220 года (к счастью, мы располагаем данными по столь далекому периоду: в последнее тысячелетие английские институты оказались удивительно стабильными и необычайно усердно вели записи). Учитывая, что в 1220 году колледжей было не так много, премия за мастерство здесь измеряется путем сравнения заработной платы ремесленников и чернорабочих. И, как мы видим, в долгосрочной перспективе эта премия за квалификацию не следует той восходящей модели, которую мы видели на графике 2.3.

Как же такое возможно? Более длительная историческая перспектива показывает, что технологические изменения благоприятствовали различным типам работников в различные моменты истории, но не всегда приносили пользу тем, кто мог считаться квалифицированным в ту или иную эпоху. Возьмем, к примеру, XIX век. Как мы видели в предыдущей главе, когда в Британии началась промышленная революция, на фабриках появились новые машины и были налажены новые производственные процессы, из-за чего рабочим пришлось решать новые задачи. Оказалось, что те, кто не обладал современными навыками, зачастую лучше всего подходили для выполнения этих задач. Технология поощряла не квалификацию, а ее отсутствие[105].

Промышленную революцию часто изображают как процесс, в ходе которого множество машин вытесняет толпы низкоквалифицированных рабочих, т. е. оставляет без работы людей, которые зарабатывали себе на жизнь прядением нитей и ткачеством ткани голыми руками и при помощи базовых инструментов. Но это неправильная картина. Под угрозой оказались именно высококвалифицированные рабочие того времени. Для своего времени Нед Лудд, легендарный лидер восстания против автоматизации, был квалифицированным рабочим. Если бы он действительно существовал, то был бы в некотором роде профессионалом – возможно, даже членом Цеха достопочтенных суконщиков, престижного клуба для людей его профессии. А благодаря механическим станкам, которые вытеснили Неда и его товарищей, место Неда мог занять какой-то менее квалифицированный рабочий, не обладавший специальной подготовкой. Эти новые машины обесценивали навыки и позволяли менее квалифицированным людям заниматься производством высококачественных изделий, которое в прошлом требовало определенного мастерства.

С конца XVI по начало XIX века доля неквалифицированных рабочих в Англии, по-видимому, выросла вдвое, и это было неслучайно[106]. Эндрю Юр, выполнявший роль своего рода консультанта по менеджменту для промышленников, призывал отнять задачи у «хитрого рабочего» и заменить их настолько простыми в использовании машинами, чтобы ими «мог управлять даже ребенок» (и это не метафора: детский труд тогда считался приемлемой практикой[107]). Как отмечает историк экономики Джоэл Мокир, эта тенденция не ограничивалась изготовлением хлопка и тканей: «Сначала в производстве огнестрельного оружия, затем – часов, насосов, замков, механических жаток, пишущих и швейных машин и, наконец, двигателей и велосипедов технология взаимозаменяемости деталей оказалась более совершенной и заменила квалифицированных ремесленников, орудовавших зубилом и напильником»[108].

Таким образом, на рубеже XXI века общепринятая точка зрения экономистов сводилась к тому, что технический прогресс иногда зависит от квалификации, а иногда – от ее отсутствия. Однако многие экономисты склонны были считать, что этот прогресс всегда приносил пользу рабочим. Действительно, в доминирующей модели, используемой в этой области, новые технологии не могли ухудшить положение ни квалифицированных, ни неквалифицированных рабочих; технический прогресс всегда повышал заработную плату каждого, хотя в определенные моменты у некоторых она росла быстрее, чем у других. Эта история получила такое широкое распространение, что ведущие экономисты называли ее «канонической моделью»[109].

Новая история в XXI веке

Каноническая модель доминировала в дискуссиях экономистов на протяжении десятилетий. Но в последнее время стало происходить что-то очень странное. Начиная с 1980-х годов, казалось, что новые технологии помогают одновременно и низкоквалифицированным, и высококвалифицированным рабочим, но рабочие со средними навыками, по-видимому, не получали никакой пользы. Во многих экономиках, если бы вы взяли все профессии и выстроили их в длинную цепочку от самых низкоквалифицированных до самых высококвалифицированных, вы бы увидели, что за последние несколько десятилетий зачастую зарплата и доля рабочих мест (как доля общей занятости) растут для тех, кто находится на обоих концах линии, но увядают для тех, кто находится ближе к середине. Мы ясно видим эту тенденцию на рисунке 2.5[110].

График 2.5. Процентное изменение доли среди общего числа занятых

Это явление известно как «поляризация», или «размывание». Традиционно широкие средние слои многих экономик, ранее обеспечивавшие людей среднего класса хорошо оплачиваемой работой, исчезают. Во многих странах среди общего количества занятых сейчас больше высокооплачиваемых специалистов и менеджеров, а также низкооплачиваемых сиделок и уборщиц, работников сферы образования и здравоохранения, смотрителей и садовников, официантов и парикмахеров[111]. Но среди них меньше секретарей и клерков, фабричных рабочих и продавцов со средними зарплатами[112]. На рынках труда наблюдается все большее обособление двух групп, причем одна из них получает гораздо больше выгоды. Заработная плата людей, стоящих в верхней части, 0,01 % лиц с самыми высокими заработками – в США это 16 500 семей с доходом свыше 11 300 000 долларов в год – резко возросла за последние несколько десятилетий[113].

(Опять же терминологический момент: может показаться, что при такой подаче данных «зарплата» и «квалификация» рассматриваются как одно и то же – как если бы выстраивание рабочих по шкале от самых низкооплачиваемых до самых высокооплачиваемых ничем не отличалось от их ранжирования по уровню квалификации. Как и прежде, речь идет об особом смысле, который экономисты вкладывают в слово «квалифицированный». Очевидно, что некоторые низкооплачиваемые профессии требуют значительных навыков в общепринятом смысле этого слова – например, сотрудники скорой медицинской помощи. Есть и высокооплачиваемые виды работы, которые, по мнению многих, вообще не требуют особых навыков, – вспомним едкие упреки после экономического кризиса 2007–2008 годов в адрес финансистов. Но, как отмечалось ранее, когда экономисты говорят о «навыках», они на самом деле имеют в виду «уровень формального образования». И использование оплаты труда для измерения этого конкретного определения навыков действительно оказывается разумным: как мы уже видели, люди, обучавшиеся дольше, как правило, зарабатывают больше. Таким образом, неважно, ранжируете ли вы рабочие места по уровню оплаты или по среднему количеству лет обучения, – модель размывания выглядит примерно одинаково[114].)

Другой загадкой было размывание рынка труда, и каноническая модель, преобладавшая в экономической науке в конце XX века, оказалась бессильна в ее решении. Сосредоточившись только на низко– и высококвалифицированных работниках, она не могла объяснить, почему работников со средней квалификацией ждет совсем иная судьба. Нужен был новый подход. Экономисты вернулись к своим расчетам и за последние десять лет выработали совершенно иное понимание технологии и работы. Впервые предложенное группой экономистов Массачусетского технологического института – Дэвидом Отором, Фрэнком Леви и Ричардом Мурнейном, – оно стало известно как «гипотеза Отора – Леви – Мурнейна», или сокращенно «гипотеза ОЛМ»[115]. Десять лет назад, когда я начал всерьез размышлять о будущем, мне на помощь пришла эта история[116].

Гипотеза ОЛМ строилась на двух исходных посылах. Первый из них был прост: рассматривать рынок труда с точки зрения «рабочих мест», как мы часто делаем, – неправильно. Когда мы говорим о будущем труда, мы склонны думать о журналистах и врачах, учителях и медсестрах, фермерах и бухгалтерах; и мы задаемся вопросом, не обнаружат ли однажды представители этих профессий, что их рабочее место заняла машина. Но так рассуждать бесполезно, потому что в этом случае вы представляете данную работу как единую, неделимую деятельность: адвокаты «адвокатствуют», врачи «врачуют» и так далее. Однако если вы внимательно посмотрите на любую конкретную работу, то увидите, что в течение рабочего дня люди выполняют самые разнообразные задачи. Поэтому размышления о технологиях и труде мы должны начинать снизу вверх, сосредотачиваясь на конкретных задачах, выполняемых людьми, а не сверху вниз, глядя только на общие названия должностей.

Второй посыл был тоньше. Со временем стало ясно, что уровень образования, необходимый людям для выполнения той или иной задачи, – то, насколько они «квалифицированны» – не всегда показывает, легко или трудно будет машине выполнить ту же задачу. Вместо этого важным было сочтено то, была ли сама задача «рутинной». Под «рутиной» экономисты не подразумевали, что задание обязательно было скучным или утомительным. Скорее, задача считалась «рутинной», если людям было просто объяснить, как они ее выполняют, – если она опиралась на так называемое «явное» знание, которое легко сформулировать, а не на «негласное» знание, которое сформулировать трудно[117].

Отор и его коллеги считали, что такие «рутинные» задачи должно быть проще автоматизировать. Почему? Потому что когда эти экономисты пытались определить, какие задачи могут выполнять машины, они представляли себе, что единственный способ автоматизировать задачу – это сесть рядом с человеком, заставить его объяснить, как он будет выполнять эту задачу, а затем на основе услышанного написать инструкцию для машин[118]. Чтобы машина выполнила задачу, писал Отор, «программист должен сначала понять всю последовательность шагов, необходимых для выполнения этой задачи, а затем написать программу, которая, по сути, заставит машину точно имитировать эти шаги». Если задача «нестандартна», иными словами, если люди не могут объяснить, как они ее выполняют, то программистам будет трудно превратить их объяснения в набор инструкций для машины[119].

Гипотеза ОЛМ свела эти две идеи воедино. Машины, гласила она, могут легко выполнять «рутинные» задачи на рабочем месте, но не справятся с «нестандартными». Этот разумный аргумент мог бы объяснить странные тенденции, показанные на графике 2.5, ведь, когда экономисты разбили различные занятия на составляющие их задачи, многие виды деятельности, выполняемые людьми со средней зарплатой, оказались «рутинными», в то время как задачи низкооплачиваемых и высокооплачиваемых работников таковыми не были. Вот почему рынки труда во всем мире оказались размыты и приобрели форму песочных часов. Технологические изменения разъедали «рутинные» задачи, сгруппированные в середине, но «нестандартные» на обоих концах были машинам не по зубам и оставались уделом человека[120].

В том, что высокооплачиваемый, высококвалифицированный труд часто оказывался «нестандартным», не было ничего удивительного. Связанные с ним задачи требовали таких человеческих способностей, как творчество и умение формулировать суждения, а их очень трудно или просто невозможно включить в набор правил (большинство людей очень подозрительно отнеслось бы к любому определенному набору инструкций, например относительно того, «как быть креативным»). Но почему низкооплачиваемая, низкоквалифицированная работа тоже оказалась «нестандартной»? Отчасти это объясняется тем, что такой труд нередко был частью экономики услуг, а навыки межличностного общения, необходимые для нее, трудно зафиксировать в правилах. Но это происходило еще и потому, что низкооплачиваемая работа часто требовала ручного труда, с трудом поддающегося автоматизации. Ученые-компьютерщики уже были знакомы с этим открытием: многие обыденные вещи, которые мы привыкли делать своими руками, для машины представляют наибольшую трудность. (Это явление известно как «парадокс Моравца» – в честь Ганса Моравца, футуриста и изобретателя, который одним из первых его описал[121].) Когда люди готовят пищу или стригут куст, они это делают инстинктивно, не задумываясь. Поэтому, хотя люди могут счесть эти задачи простыми, им, вероятно, будет очень трудно объяснить, как их выполнять. Соответственно, такие задачи нелегко автоматизировать.

Оказалось, что технический прогресс не питал никаких пристрастий к навыкам или их отсутствию, как утверждалось в старых экономических историях. Скорее он был сосредоточен на задачах – одни типы задач машины способны выполнять, а другие – нет. То есть выиграют от технологических изменений только те работники, кто хорошо приспособлен для выполнения «нестандартных» задач, которые машинам не под силу. Это, в свою очередь, объясняет, почему отдельные категории работников со средним уровнем квалификации могут вообще не получить выгоды от новой технологии, если они застрянут на работе, состоящей в основном из «рутинных» задач, с которыми машины могут легко справиться.

Выводы из гипотезы ОЛМ

Возможно, удивительно слышать, что экономисты так легко изменили свою точку зрения, перейдя от представления, что технологии всегда приносят работникам пользу, к идее, что они затрагивают решение конкретных задач. Однажды Кейнс ответил критику, требовавшему, чтобы он изменил свою позицию по какому-то экономическому вопросу: «Когда факты меняются, я меняю свое мнение. А что делаете вы, сэр?»[122] Эта фраза часто цитируется как остроумный способ признать ошибку и в то же время не заострять на ней внимание. Но помните, что на самом деле делают экономисты: они рассказывают истории, математические сказки, которые должны отразить реальность. Поэтому и мы должны хотеть, чтобы экономисты вели себя соответствующим образом: приспосабливались, когда меняются факты, обновляли свои модели и перекраивали свои истории. Именно это сделали в последние десятилетия экономисты, изучающие рынок труда. И это не признак интеллектуальной непоследовательности, а правильный подход.

Гипотеза ОЛМ помогает выявить несколько типов ошибочных представлений о будущем труда. Например, в разговорах о перспективах автоматизации различных рабочих мест очень часто можно услышать заявления вроде «медсестры в безопасности, а бухгалтеры под угрозой» или «в США риску автоматизации подвержены X % рабочих мест, а в Великобритании только Y %». Многие ссылаются на авторитетное исследование оксфордских ученых Карла Фрея и Майкла Осборна, согласно которому в США в ближайшие десятилетия автоматизация уничтожит 47 % рабочих мест, причем наибольшему риску подвержены работники колл-центров (риск автоматизации составляет 99 %), а наименьшему – рекреационные терапевты (0,2 %)[123]. Но, как отмечали сами Фрей и Осборн, подобные выводы очень приблизительны. Технический прогресс не уничтожает рабочие места полностью, и проводимое гипотезой ОЛМ различие между «работой» и «задачей» объясняет почему. Ни одна работа не является неизменным видом деятельности, который в будущем может быть полностью автоматизирован. Скорее, каждая работа состоит из множества задач, и некоторые из них автоматизировать проще, чем другие. Важно помнить, что со временем задачи, присущие той или иной работе, скорее всего, меняются (мало найдется профессий – если такие вообще есть, – которые сегодня выглядят так же, как тридцать лет назад).

Этот довод подтверждается исследованием McKinsey & Company 2017 года, в рамках которого было рассмотрено 820 различных профессий. Выяснилось, что полностью автоматизированы посредством существующих технологий могут быть менее 5 % из них. В то же время более 60 % профессий состоят из задач, 30 % которых можно автоматизировать[124]. Другими словами, очень немногие рабочие места могут быть полностью заняты машинами, но машины могут взять на себя значительную часть присущих им задач.

Вот почему попадают в ловушку те, кто утверждает, что «моей работе автоматизация не грозит, потому что я делаю X», где «X» – это задача, которую особенно трудно автоматизировать. Ни одна работа не состоит лишь из одной задачи: адвокаты не только выступают в суде, хирурги не только выполняют операции, журналисты не только пишут статьи. Эти конкретные задачи, возможно, трудно автоматизировать, но это необязательно относится ко всем другим видам деятельности, которые эти специалисты выполняют в своей работе. Адвокаты, например, могут утверждать, что ни одна машина не может произносить пламенные речи перед ошеломленными присяжными, – и они правы. Но машины сегодня, безусловно, могут находить, собирать и просматривать широкий спектр юридических документов: эти задачи составляют большую часть работы большинства юристов, а для младших юристов – почти всю.

Технологические оптимисты совершают аналогичную ошибку, когда указывают, что из 271 профессии, указанной в американской переписи 1950 года, из-за автоматизации исчезла только одна – лифтер[125]. Это вовсе не признак бессилия техники, как они, возможно, полагают, а еще одно свидетельство того, что важные изменения носят более глубокий характер и происходят на уровне базовых задач, а не на уровне названий должностей.

Второй ключевой посыл, из которого исходит Отор и его коллеги, – важна сама природа задач, а не «квалификация» выполняющего их работника – имеет огромное значение. Белые воротнички-профессионалы, посвятившие своему образованию немало времени и средств, часто этому поражаются, а некоторые даже обижаются, считая грубой аналогию между их «изощренной» работой и нерафинированным трудом других людей. Но дело в том, что их работа не такая особенная, как они себе представляют. Как только вы разбиваете большинство профессиональных задач на составляющие их части, многие из них оказываются «рутинными» и могут быть автоматизированы. Тот факт, что образованные профессионалы выполняют свои задачи, работая головой, а не руками, не имеет значения. Гораздо важнее, являются ли эти задачи «рутинными».

Оптимистичный образ мышления

Гипотеза ОЛМ важна потому, что она успешно объясняет не только экономические особенности недавнего прошлого – размывание рынка труда и ущерб, который несут работники со средней квалификацией, – но и оптимизм, который многие прогнозисты испытывают в отношении технологий и будущего.

Старая «каноническая модель» технологических изменений тоже предполагала оптимистический взгляд на будущее труда, но по совершенно нереалистичной причине: в ней, как мы видели, технология всегда дополняет работников (хотя некоторых из них больше, чем других). Сегодня мало кто стал бы так рассуждать. Те же, кто оптимистично смотрит на будущее работы, выстраивают такую версию, которая больше похожа на историю гипотезы ОЛМ, отдающую предпочтение задачам. Они утверждают, что новые технологии действительно заменяют работников, но не во всем, и что машины, как правило, увеличивают спрос на людей для выполнения задач, не поддающихся автоматизации. Сам Отор выразил этот подход емкой фразой: «Автоматизация обычно дополняет те задачи, которые не может заменить»[126].

Подобные доводы основываются на предположении, что существуют задачи, которые машины просто не могут выполнить, и поэтому есть твердый предел вредной замещающей силы. Конечно, некоторые могут сказать, что это положение интуитивно очевидно. Но гипотеза ОЛМ дает формальное обоснование: машины нельзя научить выполнять «нерутинные» задачи, потому что люди неспособны объяснить, как они их выполняют. По словам Отора, «возможности для такого рода замещения ограничены, потому что есть много задач, которые люди понимают без слов и выполняют без особых усилий, но для которых ни программисты, ни кто-либо другой не может сформулировать явные «правила» или «процедуры»»[127]. Таким образом, в будущем технологии будут все больше заменять людей в «рутинных» задачах и будут дополнять людей в «нестандартных» задачах.

Это различение «рутинных» и «нестандартных» задач распространилось далеко за пределы академических экономических работ. Наиболее влиятельные институты и аналитические центры – от МВФ до Всемирного банка, от ОЭСР до Международной организации труда – опираются на него, оценивая, какие человеческие действия подвергаются риску автоматизации[128]. Марк Карни, управляющий Банком Англии, повторил это в своем предупреждении о «расправе над Дилбертами»: новые технологии, по его мнению, угрожают «рутинной когнитивной работе», подобной той, которую выполняет Дилберт, персонаж стрип-комиксов об офисной жизни[129]. Президент Обама предупредил, что «повторяющиеся» роли подвержены особому риску автоматизации[130]. Из этой идеи исходят в своих рассуждениях и крупные компании: инвестиционный банк UBS утверждает, что новые технологии «освободят людей от рутинной работы и тем самым дадут им возможность сосредоточиться на более креативных услугах с более высокой добавленной стоимостью»; фирма аудиторских услуг PwC говорит, что «машины, которые заменяют работников, выполняющих рутинные методические задачи, могут дополнить сравнительное преимущество тех из них, кто обладает такими качествами, как умение решать проблемы, лидерство, эмоциональный интеллект, эмпатия и креативность»; а аудиторская фирма Deloitte сообщает, что в Великобритании «количество рутинных рабочих мест, подверженных высокому риску автоматизации, сократилось, но это более чем компенсировало создание новых, менее стандартных рабочих мест, которым автоматизация грозит в меньшей степени»[131].

Эту концепцию также популяризировали журналисты и комментаторы. Economist, например, объясняет, что «уязвимость к автоматизации, по мнению экспертов, определяется не столько тем, является ли соответствующая работа ручной или простой, сколько тем, является ли она рутинной». В свою очередь, New Yorker предлагает нам «представить себе матрицу с двумя осями, от ручного – к когнитивному и от рутинного – к нестандартному», в которой каждая задача сортируется в один из образующихся из квадрантов[132]. Тень различий «рутины» и «нерутины» мы можем видеть и в других часто встречающихся описаниях автоматизации, согласно которым машины могут делать только «повторяющиеся» или «предсказуемые» вещи, «основанные на правилах» или «четко определенные» (другими словами, выполнять «рутинные» задачи), но не могут справиться с вещами «трудно определимыми» или «сложными» («нестандартными» задачами).

На самом деле очень немногие подходы в современной экономической мысли оказались столь же влиятельными, как гипотеза ОЛМ. Эта идея, зародившаяся в тишине кабинетов экономистов, просочилась во внешний мир и предопределила представления многих людей о грядущем[133]. Гипотеза ОЛМ уверила нас, что существует широкий спектр задач, которые никогда не могут быть автоматизированы; резерв деятельности, который всегда обеспечит людям достаточное количество работы. Привычный Век труда будет продолжаться.

На мой взгляд, это оптимистичное предположение, скорее всего, окажется неверным. Но чтобы понять почему, мы должны сначала взглянуть на изменения, произошедшие в мире технологий и искусственного интеллекта.

Глава 3. Революция прагматиков

Люди уже давно фантазируют о машинах, способных делать удивительные вещи. Три тысячи лет назад Гомер рассказывал историю о треножниках, которые по приказу создавшего их бога «сами собой» устремлялись к своему владельцу[134]. Платон писал о Дедале, скульпторе настолько талантливом, что его статуи приходилось связывать, чтобы те не убежали[135]. Каким бы причудливым ни казался этот миф, ученик Платона Аристотель проникся им и задался вопросом: что случилось бы с миром труда, если бы «каждый имеющийся у нас инструмент мог выполнять свою задачу либо по нашей просьбе, либо сам ощутив в этом необходимость»[136]. Древние еврейские мудрецы писали о големах – мистических существах из грязи и глины, оживавших, стоило лишь их хозяевам произнести правильное заклинание. Говорят, что один голем по имени Йозеф до сих пор прячется на чердаке Большой синагоги в Праге; по легенде, много веков назад раввин Йехуда Лёв вернул его к жизни, чтобы защитить евреев своей общины от преследований[137].

В древней литературе множество таких рассказов. Но и более поздняя история полна басен о чудесных и странных машинах, совершающих свою работу без всякого видимого участия человека. Сегодня мы называем их «роботами», но до изобретения этого слова в 1920 году их называли «автоматами» – и они были безумно популярны. В XV веке Леонардо да Винчи нарисовал самодвижущуюся тележку и облаченного в броню гуманоидного робота; он также создал для короля Франции механического льва, который после трех ударов кнута Его Величества раскрывал свою грудь, чтобы показать символ правящей династии[138]. В XVIII веке своими машинами прославился француз Жак де Вокансон: одна играла на флейте, другая – на бубнах, а самой знаменитой была утка, которая могла есть, пить, махать крыльями и испражняться. К сожалению, так называемый canard digérateur, или «переваривающая утка», на самом деле не соответствовал своему названию: из скрытого отсека просто выпускался правдоподобный заменитель (хлебные крошки, окрашенные в зеленый цвет)[139]. Подобные надувательства случались довольно часто. Примерно в то же время венгр по имени Вольфганг фон Кемпелен построил шахматную машину, получившую прозвище «турок» из-за восточной внешности. Она десятилетиями гастролировала по всему миру, побеждая таких знаменитых противников, как Наполеон Бонапарт и Бенджамин Франклин. Они даже не подозревали, что в брюхе предполагаемого автомата прятался гроссмейстер[140].

Почему людей так очаровывали эти машины? Отчасти, вероятно, потому, что они были зрелищными: некоторые делали забавные и (как в случае с переваривающей уткой) часто умеренно шокирующие вещи. Но как насчет шахматной машины? Почему она всех так взволновала? Дело было не в его ловкости рук: мир XVIII века был полон технологий, выполнявших задачи, требующие гораздо более впечатляющих физических возможностей, чем перемещение шахматной фигуры. Скорее всего, люди были впечатлены очевидной способностью «турка» выполнять задачи, требующие когнитивных способностей, то есть делать то, что люди делают головой, а не руками. Считалось, что такая деятельность находится далеко за пределами досягаемости любой машины, и все же шахматное устройство делало гораздо больше, чем просто бесцельно передвигало фигуры по доске. Казалось, оно взвешивает возможные ходы и переигрывает опытных игроков-людей, мыслит и рассуждает. Когда речь идет о людях, мы признаем, что эти способности требуют «интеллекта». И именно это должно было шокировать публику: машины, похоже, тоже действовали разумно.

В конце концов, почти все эти рассказы оказались выдумками. Множество проектов так и остались на бумаге, а построенные машины, как правило, были рассчитаны на то, чтобы обмануть зрителя. Неслучайно Жан-Эжен Робер-Уден, первый современный фокусник (у которого несколько десятилетий спустя позаимствовал свое имя иллюзионист Гудини), был мастером по изготовлению автоматов: однажды ему пришлось чинить знаменитую переваривающую утку, когда у нее сломалось крыло[141]. Но в XX веке все изменилось. Исследователи впервые в истории начали строить машины с серьезным намерением соперничать с людьми – началась разработка настоящей сложной программы по созданию интеллекта. Теперь их устремления не сводились к вымыслу или обману, а были вполне серьезны.

Первая волна искусственного интеллекта

На заседании Лондонского математического общества в 1947 году Алан Тьюринг сообщил собравшимся, что задумал вычислительную машину, которая смогла бы демонстрировать интеллект[142]. Тьюринг заслуживал серьезного к себе отношения: он был, возможно, ведущим британским шифровальщиком времен войны и одним из величайших компьютерных ученых в истории. Однако реакция на высказанные им идеи оказалась настолько враждебной, что через год он был вынужден опубликовать новую статью, в которой гневно ответил на возражения против его утверждения, что машины «могут демонстрировать разумное поведение». «Обычно считают, что это невозможно, но никаких доводов не приводят», – заявлял он в первых же строках. Тьюринг считал, что возражения часто были «чисто эмоциональными» – например, «нежелание признать возможность того, что у интеллектуального могущества человека могут быть какие-то соперники», или «религиозная вера в то, что любая попытка построить такие машины является своего рода прометеевой непочтительностью»[143].

Менее чем через десять лет группа из четырех американских ученых – Джона Маккарти, Марвина Мински, Натаниэля Рочестера и Клода Шеннона – направила в Фонд Рокфеллера предложение о предоставлении средств на проведение «двухмесячного исследования искусственного интеллекта с участием десяти человек» в Дартмутском колледже (термин «искусственный интеллект» изобрел Маккарти)[144]. Их предложение поражало амбициозностью и оптимизмом. Они утверждали, что «каждый аспект обучения или любая другая особенность интеллекта» могут быть смоделированы машиной. И они считали, что можно достичь «значительного прогресса», если «тщательно отобранная группа ученых будет работать над этим вместе в течение лета»[145].

Так уж вышло, что летом 1956 года в Дартмуте не было достигнуто ничего заслуживающего внимания. Тем не менее образовалось сообщество ученых, определилось направление движения, и несколько великих умов начали сотрудничать. Со временем под вывеской искусственного интеллекта будет собрана эклектичная коллекция различных типов проблем: распознавание человеческой речи, анализ изображений и объектов, перевод и интерпретация письменного текста, игры в шашки и шахматы и решение проблем[146].

Вначале большинство исследователей искусственного интеллекта считали, что создание машины для выполнения определенной задачи подразумевает наблюдение за тем, как люди выполняют ту же самую задачу, и копирование. В то время такой подход, судя по всему, казался вполне разумным. Люди были, безусловно, самыми одаренными существами в мире, так почему бы не попытаться построить эти новые машины по их образу и подобию?

Эта мимикрия принимала различные формы. Некоторые исследователи пытались создать сети искусственных нейронов путем воспроизведения реальной физической структуры человеческого мозга (Марвин Мински, один из авторов группы, просившей финансирования у фонда Рокфеллера, посвятил этому докторскую диссертацию)[147]. Другие использовали психологический подход, стремясь воспроизвести процессы мышления и рассуждения, в которых задействован человеческий мозг (это пытались сделать присутствовавшие в Дартмуте Герберт Саймон и Аллен Ньюэлл, когда предложили «универсального решателя задач» – раннюю систему, известную как «программа, имитирующая человеческое мышление»)[148]. Третий подход состоял в том, чтобы вывести правила, которым следуют люди, и на их основе написать инструкции для машин. Для этого исследователи создали специальную подотрасль, а их изобретения стали известны как «экспертные системы» – они полагались на правила, которые задавал им живой эксперт.

Во всех этих начинаниях люди так или иначе задавали шаблон поведения машин. Например, для создания машины, которая могла бы играть в шахматы на высшем уровне, нужно было сесть за стол с гроссмейстерами и заставить их объяснить, как они играют в эту игру. Написание программы для перевода одного языка на другой подразумевало наблюдение за тем, как человек, знающий оба языка, понимает смысл абзаца текста. Идентификация объектов означала, что нужно обработать изображение так же, как это делает человеческий глаз[149].

Эта методология нашла свое отражение в языке пионеров ИИ. Алан Тьюринг утверждал, что «можно построить машины, которые будут очень точно имитировать поведение человеческого разума»[150]. Нильс Нильссон, присутствовавший на Дартмутском собрании, отметил, что большинство ученых там «были заинтересованы в подражании высшим уровням человеческого мышления. Их работа в определенной степени опиралась на анализ того, как люди решают свои проблемы»[151]. А философ Джон Хаугеланд писал, что область ИИ ищет «подлинный предмет: машины с разумом, в полном и буквальном смысле»[152].

За некоторыми утверждениями Хаугеланда и других ученых стояло более глубокое теоретическое убеждение: люди, по их мнению, представляют собой лишь сложный тип компьютера. Это была «вычислительная теория разума». С практической точки зрения, она могла быть привлекательной для исследователей ИИ. Если бы люди были всего лишь сложными компьютерами, то трудности в создании искусственного интеллекта были бы преодолимы: исследователи просто должны были сделать свои собственные, простые компьютеры более сложными[153]. Как выразился ученый-компьютерщик Дуглас Хофштадтер в своей знаменитой работе «Гедель, Эшер, Бах», многие исследователи воспринимали как «догмат» утверждение, что «любой разум – лишь вариация одной и той же темы, чтобы создать настоящий разум, работники ИИ должны подойти как можно ближе… к механизмам мозга, если они хотят, чтобы машины обладали теми же возможностями, что и мы»[154].

Конечно, не всех интересовало копирование людей. Но большинство специалистов по искусственному интеллекту того времени придерживались этих представлений – даже те, кто изначально был против, в конечном итоге поддались им. Например, Герберт Саймон и Аллен Ньюэлл. Прежде чем они создали общую систему решения проблем, основанную на человеческом мышлении, они фактически построили совершенно другую систему, названную «Логический теоретик». Эта система отличалась от всех остальных машин, появившихся после Дартмутского собрания, – она действительно работала. И все же, несмотря на успех, Саймон и Ньюэлл отказались от нее. Почему? Отчасти потому, что она действовала не как человек[155].

Однако в конечном счете этот подход к созданию машин по образу и подобию человека не увенчался успехом. Несмотря на первоначальный всплеск оптимизма и энтузиазма, серьезного прогресса в области искусственного интеллекта достигнуто не было. Когда речь заходила о грандиозных задачах – создании разумной машины, обладающей сознанием или способной мыслить и рассуждать как человек, – ничего подобного построить не удавалось. То же можно было сказать и о более скромных амбициях заставить машины выполнять конкретные задачи. Несмотря на все усилия, машины не могли победить лучшего игрока в шахматы. Они не могли перевести больше нескольких фраз или распознать что-либо, кроме самых простых объектов. Так происходило и со многими другими задачами.

По мере того как прогресс замедлялся, исследователи оказывались в тупике. Конец 1980-х годов вошел в историю как «зима искусственного интеллекта»: финансирование иссякло, исследования замедлились, а интерес к этой области упал. Первая волна искусственного интеллекта, породившая столько надежд, закончилась неудачей.

Вторая волна искусственного интеллекта

В 1997 году ситуация с ИИ начала улучшаться. Система под названием Deep Blue, принадлежавшая IBM, победила Гарри Каспарова, тогдашнего чемпиона мира по шахматам. Это было замечательное достижение, но еще замечательнее было то, как система его добилась. Компьютер Deep Blue не пытался копировать Гарри Каспарова, его интуицию или его гениальность. Он не повторял его мыслительный процесс и не имитировал его рассуждения. Вместо этого он использовал огромные объемы вычислительной мощности и памяти для обработки 330 миллионов ходов в секунду. Каспаров, один из лучших шахматистов всех времен и народов, мог в любой момент держать в голове до сотни возможных ходов[156].

Результат Deep Blue был не только практической победой, но и идеологическим триумфом. До этого события большинство исследователей ИИ можно было считать пуристами, которые пристально наблюдали за разумными действиями людей и пытались построить подобные им машины. Но Deep Blue был спроектирован совершенно иначе. Его создатели не стремились копировать анатомию шахматистов, их образ мысли или конкретные стратегии. Скорее они были прагматиками. От человека задача требовала применения интеллекта. Они же построили машину, способную выполнить ее принципиально иным способом, и тем самым положили конец зиме в области искусственного интеллекта – я называю это революцией прагматиков.

График 3.1. Частота ошибок систем, побеждавших в конкурсе ImageNet

За десятилетия, прошедшие после победы Deep Blue, на основе этого прагматического подхода было создано целое поколение машин, которые функционировали совсем не так, как люди, и оценивались не по тому, как они выполняют задачу, а по тому, насколько хорошо они ее выполняют. Прогресс в области машинного перевода, например, произошел не благодаря созданию машины, подражающей талантливому переводчику, а благодаря тому, что компьютеры сканируют миллионы переведенных человеком фрагментов текста, чтобы самостоятельно вычислять межъязыковые соответствия и паттерны. Подобным образом машины научились классифицировать изображения: они не подражают человеческому зрению, а просматривают миллионы ранее отмеченных изображений и выискивают сходство между ними и данной фотографией. Проект ImageNet ежегодно проводит конкурс, в котором ведущие ученые-компьютерщики соревнуются в создании систем, способных распознавать объекты на изображении точнее, чем их коллеги. В 2015 году победившая система впервые превзошла человека, правильно распознав 96 % изображений, а в 2017 году победитель достиг 98-процентной точности (см. график 3.1[157]).

Как и Deep Blue, многие из этих новых машин полагаются на последние достижения в области обработки и хранения данных. Вспомните, что между Дартмутским собранием 1956 года и концом столетия мощность обычного компьютера увеличилась примерно в десять миллиардов раз. Что касается объема данных, то Эрик Шмидт, бывший председатель совета директоров Google, считает, что сейчас мы за каждые два дня создаем столько же информации, сколько было создано с момента зарождения цивилизации до 2003 года[158].

В первой волне развития искусственного интеллекта, еще до появления таких вычислительных мощностей и возможностей по хранению данных, люди должны были сами выполнять большую часть сложной вычислительной работы. Опираясь на свою изобретательность, проницательность и аналитические способности, исследователи надеялись понять, как люди мыслят, или вручную обнаружить негласные правила, формирующие их поведение, и запечатлеть все это в виде набора четких инструкций для машин. Но во второй волне ИИ машины больше не полагались на такое иерархическое применение человеческого интеллекта, а начали использовать колоссальные вычислительные возможности и все более сложные алгоритмы для обработки огромных массивов данных, изучая человеческий опыт, чтобы выяснить, что делать им самим, двигаясь снизу вверх[159].

Слово «алгоритм», происходящее от имени математика IX века по имени Абу Абдуллах Мухаммад ибн Муса Аль-Хорезми, означает просто набор пошаговых инструкций. Алгоритмы машинного обучения, которые сегодня во многом определяют прогресс в области искусственного интеллекта, специально нацелены на то, чтобы системы учились на собственном опыте, а не руководствовались явными правилами. Многие из них опираются на идеи, разработанные задолго до того, как появились такие вычислительные мощности и был накоплен такой объем данных, чтобы из интересных теоретических возможностей они превратились в нечто более практическое. Действительно, некоторые из величайших триумфов нынешних прагматиков выросли из пуристских попыток копировать человеческие существа. Например, сегодня самые способные машины полагаются на так называемые искусственные нейронные сети, разработанные несколько десятилетий назад в попытке имитировать работу человеческого мозга[160]. Однако теперь нет особого смысла судить о том, насколько точно эти сети имитируют человеческую анатомию; их оценивают с чисто прагматической точки зрения, в зависимости от того, насколько хорошо они выполняют поставленные задачи[161].

В последние годы эти системы стали намного сложнее, чем Deep Blue. Взять, например, систему AlphaGo, разработанную для игры в китайскую настольную игру го. В 2016 году в серии из пяти игр она взяла верх над Ли Седолом, лучшим игроком в мире. Это крупное достижение, по мнению большинства экспертов, должно было произойти по меньшей мере на десять лет позже. Сложность го заключается не в правилах, а в том, что «пространство поиска», т. е. набор всех возможных ходов для просеивания, огромно. В шахматах на первом ходу первый игрок выбирает один из двадцати возможных ходов, а в го – из 361 варианта. После ответного движения противника в шахматах есть 400 возможных вариантов, а в го – около 129 960. После двух ходов это число увеличивается до 71 852 ходов в шахматах и около семнадцати миллиардов в го. А после всего лишь трех ходов у каждого игрока есть около 9,3 миллиона вариантов в шахматах и около 2,1×1015 в го – т. е. два с пятнадцатью нулями. Это в 230 миллионов раз больше возможностей, чем в шахматах на том же этапе игры[162].

В шахматах победа Deep Blue была отчасти обусловлена способностью компьютера использовать подавляющую вычислительную мощь по сравнению с той, что располагал Каспаров. Но в го эта стратегия не сработает, поскольку игра слишком сложна. Поэтому AlphaGo использовал другой подход. Сначала он просмотрел тридцать миллионов ходов из игр лучших игроков. Затем он перешел к обучению, играя против самого себя, и извлек опыт из тысяч собственных игр. Таким образом, AlphaGo смог выиграть, оценивая гораздо меньше позиций, чем Deep Blue.

В 2017 году была представлена еще более сложная версия программы, получившая название AlphaGo Zero. Замечательной эту систему делало то, что она полностью избавилась от всех принципов работы человеческого интеллекта. Глубоко внутри кода Deep Blue было прописано несколько умных стратегий, которые шахматные чемпионы разработали для него заранее[163]. Изучая обширную коллекцию прошлых игр великих игроков-людей, AlphaGo в определенном смысле полагалась на них в своей сложной вычислительной работе. Но AlphaGo Zero ничего этого не требовала. Ей не нужно было ничего знать об игре человеческих экспертов; ей вообще не нужно было пытаться подражать человеческому интеллекту. Все, что ей требовалось, – это правила игры. Получив их, она играла сама в течение трех дней и генерировала собственные данные, а затем победила своего старшего брата, AlphaGo[164].

Другие системы применяют схожие методы в решении задач, больше напоминающие беспорядок реальной жизни. Шахматы и го, например, являются играми «совершенной информации»: оба игрока видят всю доску и все фигуры. Но, как выразился легендарный математик Джон фон Нейман: «Настоящая жизнь совсем не такая. Настоящая жизнь состоит из блефа, из мелких хитростей, из вопросов, что, по мнению другого человека, я собираюсь сделать». Вот почему исследователей очаровал покер – его оказалось очень трудно автоматизировать. Тем не менее DeepStack, разработанный командой из Канады и Чехии в 2017 году, сумел победить профессиональных игроков в покер в серии из более чем 44 тысяч хедз-апов (то есть игр один на один). Как и AlphaGo Zero, он не выстраивал свою тактику на основе анализа прошлых игр, в которые играли люди, и не полагался на «предметные знания», т. е. умные стратегии покера, разработанные людьми. Вместо этого он научился выигрывать, просто исследуя несколько миллионов случайно сгенерированных игр[165]. В 2019 году Facebook и Университет Карнеги – Меллона пошли еще дальше: они объявили о создании Pluribus – системы, которая могла побеждать лучших профессиональных игроков в покер в соревнованиях с участием нескольких игроков. Эта система тоже научилась играть в покер «с нуля», без участия человека, просто играя партию за партией против копий самой себя в течение нескольких дней[166].

Смена приоритетов

Было бы ошибкой думать, что в начале 1990-х исследователи просто «открыли» прагматический путь. Выбор между тем, чтобы заставить машины решать проблемы любыми возможными способами, и копированием человеческих навыков (между тем, что я называю «прагматизмом» и «пуризмом») не нов. Еще в 1961 году, во времена расцвета пуризма, Аллен Ньюэлл и Герберт Саймон писали, что исследователи «старательно разделяют… попытки выполнить с помощью машин задачи, выполняемые людьми, и попытки смоделировать процессы, которые люди фактически используют для выполнения этих задач»[167]. Подобным образом философ Хьюберт Дрейфус в 1979 году провел различие между «инженерами искусственного интеллекта» – группой практиков, «не заинтересованных в создании в широком смысле “умных” машин», – и «теоретиками искусственного интеллекта», руководствовавшихся тем, что он считал благородным научным призванием[168]. Пионеры кибернетики знали, что они могут сосредоточиться либо на создании машин, выполняющих задачи, которые исторически требовали разумных людей, либо на попытке понять сам человеческий интеллект[169]. Они предпочли сосредоточиться на последнем.

Отчасти, как мы уже видели, это было связано с тем, что изначально копирование человеческих действий казалось путем наименьшего сопротивления для создания умных машин. Люди так умны; зачем начинать с нуля проектирование машины, если можно просто сымитировать человека? Но у склонности к пуризму была и вторая причина. Для многих исследователей сам проект изучения человеческого интеллекта был намного интереснее, чем просто создание умных машин. Их труды полны восторженных упоминаний о классических мыслителях вроде Готфрида Вильгельма Лейбница, Томаса Гоббса, Рене Декарта и Дэвида Юма и цитат из их размышлений о человеческом разуме. Исследователи искусственного интеллекта надеялись, что идут по их стопам. Их интриговали вопросы не о машинах, а о людях – что такое «ум» и как работает «сознание», что на самом деле означает «думать» или «понимать»?

Искусственный интеллект для многих первопроходцев этой области всегда был лишь механическим средством достижения этой человеческой цели. Как выразился влиятельный философ Джон Сёрл, единственная цель ИИ – это «мощный инструмент в изучении разума». Хилари Патнэм, еще один выдающийся философ, полагал, что область искусственного интеллекта должна оцениваться исключительно по тому, научила ли она нас чему-нибудь важному… о том, как мы думаем»[170]. Вот почему многие исследователи искусственного интеллекта в то время считали себя учеными-когнитивистами, а вовсе не компьютерщиками[171]. Они воображали, что работают в области гораздо более масштабного проекта – понимания человеческого мозга[172].

Однако сейчас приоритеты меняются. По мере ускорения технического прогресса стало ясно, что подражание человеческому интеллекту больше не является единственным путем для развития способностей машин. Сейчас многие исследователи заинтересованы не столько в понимании человеческого интеллекта, сколько в создании хорошо функционирующих машин. Более того, исследователи, которые по-прежнему хотят разобраться в человеческом интеллекте, привлекаются для достижения более прагматических целей. Возможности машин, созданных прагматиками, вызвали интерес у крупных технологических компаний – Google, Amazon, Apple, Microsoft и других. У них есть доступ к огромным объемам данных и вычислительным мощностям, и на них работает масса талантливых исследователей, поэтому эти компании взяли на себя ведущую роль в развитии ИИ, задавая рамки этой области и меняя ее приоритеты. Должно быть, многим из них стремление к пониманию человеческого интеллекта все больше кажется эзотерической деятельностью ученых-фантазеров. Чтобы не выпадать из контекста, многие исследователи (даже те, кто склоняется к пуризму) должны все теснее сотрудничать с этими компаниями и учитывать их коммерческие амбиции.

Возьмем, к примеру, DeepMind – британскую компанию, разработавшую AlphaGo. В 2014 году Google приобрел ее за шестьсот миллионов долларов, и теперь в ней работают ведущие умы в области ИИ: их переманивают из ведущих научных отделов такими зарплатами, которые заставили бы краснеть их бывших коллег, – в среднем по 345 тысяч долларов в год на одного сотрудника[173]. В заявлении о целях компании говорится, что она пытается «понять интеллект», что на первый взгляд предполагает, что она может быть заинтересована в разгадке тайн человеческого мозга. Но, приглядевшись повнимательнее к ее реальным достижениям, вы увидите, что на деле она придерживается совершенно иной цели. Ее машины, такие как AlphaGo, являются «разумными» только в том смысле, что они обладают большими способностями, в некоторых случаях даже удивительными – но они не думают и не рассуждают, как люди.

Вспомним и о виртуальных ассистентах, таких как Алекса от компании Amazon, Сири от Apple и Кортана от Microsoft. Мы можем задавать им простые вопросы, как если бы мы общались с людьми, и они отвечают относительно убедительным человеческим голосом (в 2018 году Google опубликовала демонстрационную запись Duplex, своего виртуального ассистента, который позвонил в парикмахерскую, чтобы записаться на прием, – администратор понятия не имела, что она разговаривает с машиной, настолько реалистичной была ее интонация и «мычание» в трубку)[174]. Однако какое бы сильное впечатление ни производили подобные системы и как бы они ни походили на людей, они не проявляют интеллекта, подобного человеческому. Их внутренняя работа не похожа на работу мозга. Они не обладают сознанием. Они не думают, не чувствуют и не рассуждают так, как люди.

Уместно ли тогда вообще называть эти машины «разумными»? Пожалуй, не совсем. В большинстве случаев мы полагаемся на это слово или его синонимы, потому что других подходящих терминов у нас нет. Но, поскольку мы в основном используем эти слова, говоря о людях, пожалуй, неправильно использовать их и для рассуждений о машинах. Философы назвали бы это «категориальной ошибкой», под которой подразумевается использование слова, предназначенного для одной категории вещей, для обозначения другой: так же, как мы не ожидаем, что морковка будет говорить, а мобильный телефон – сердиться, нам не стоит ожидать, что машина будет обладать «интеллектом» или «разумом». А как еще мы можем их описать? Когда область искусственного интеллекта только зарождалась и у нее еще не было названия, высказывалось предложение назвать эту область исследований «вычислительной рациональностью». Этот термин может быть не столь захватывающим или провокационным, как «искусственный интеллект», но он, вероятно, лучше подходит, поскольку именно это и делают эти машины: они используют вычислительную мощность для поиска в огромном океане возможных действий наиболее рационального.

Снизу вверх, а не сверху вниз

Во многих отношениях нынешняя прагматическая революция в сфере искусственного интеллекта напоминает другую интеллектуальную революцию, произошедшую в последние полтора столетия и сформировавшую наше представление об интеллектуальных возможностях другой машины – то есть человека.

Ведь до настоящего времени люди, вооруженные своим интеллектом, остаются самыми способными машинами в мире. Долгое время преобладало религиозное объяснение этих способностей: они исходили от Бога – от чего-то еще более разумного, чем мы, создавшего нас по своему образу и подобию. Как, в конце концов, могла существовать такая сложная машина, как человек, если ее не создало нечто умнее нас? Уильям Пейли, теолог XVIII века, предлагал представить себе, как мы идем по полю. Если мы наткнемся на камень, лежащий в траве, говорил он, мы можем решить, что он был там всегда, но если мы найдем наручные часы, мы так не подумаем. Такое сложное устройство, как часы, не могло существовать здесь с начала времен, утверждал он. В какой-то момент талантливый часовщик должен был придумать и изготовить его. Все сложные вещи, которые мы находим в природе, полагал Пейли, подобны этим часам: единственный способ объяснить их происхождение – это найти их создателя, часового мастера, который, находясь вне поля нашего зрения, как предполагает, так и располагает.

Сходство между этими богословами и пуристами ИИ поразительно. И те, и другие интересовались происхождением способностей машин, первые – человеческих, вторые – созданных человеком. Те и другие считали, что эти машины должен намеренно создавать разум, похожий на их собственный, – так называемый разумный проектировщик. Для теологов это был Бог, для пуристов ИИ – они сами. И те, и другие были убеждены, что творения должны быть подобны своему создателю. Как в Ветхом Завете Бог создал человека по своему образу и подобию, исследователи ИИ пытались построить свои машины – по своему[175].

В общем, и теологи, и специалисты в области ИИ считали, что выдающиеся способности могут возникнуть только из чего-то, что напоминает человеческий интеллект. По словам философа Дэниела Деннета, и те и другие считали, что компетенции могут возникнуть только из понимания, что лишь разумный процесс может создать исключительно способные машины[176].

Однако сегодня мы знаем, что богословы ошибались. Люди и их способности возникли не потому, что их слепил кто-то умнее. В 1859 году Чарльз Дарвин доказал обратное: творческая сила – это восходящий процесс бессознательного замысла. Дарвин назвал это «эволюцией путем естественного отбора», простейшее объяснение которой требует от вас принять только три вещи: во-первых, что между всеми живыми существами есть незначительные различия; во-вторых, что некоторые из этих различий могут быть благоприятны для их выживания; и в-третьих, что эти различия передаются по наследству. Не было никакой необходимости в разумном проектировщике, непосредственно формировавшем события; только эти три факта могли объяснить все проявления замысла в естественном мире. Вариации могут быть крошечными, а преимущества – ничтожными, но, если оставить мир в покое на длительное время, эти вариации, ничтожные в каждом конкретном моменте, будут накапливаться в течение миллиардов лет и создадут ослепительную сложность. По выражению Дарвина, даже самые «сложные органы и инстинкты» были «усовершенствованы не при помощи средств, превосходящих человеческий разум, хотя и аналогичных ему, а путем кумуляции бесчисленных незначительных вариаций, каждая из которых была полезна для ее обладателей»[177].

Идеи естественного отбора и разумного замысла кардинально различаются. «Настоящий часовщик способен к предвидению, – писал Ричард Докинз, один из крупнейших исследователей Дарвина. – Он разрабатывает шестеренки и пружины и продумывает их взаимное расположение, держа в уме будущую цель. Естественный отбор – слепой, бессознательный, автоматический процесс, открытый Дарвином <…> не держит в уме никакой цели. У него нет ни ума, ни глаза ума. Он не строит планов на будущее. У него нет никакого видения, никакого предвидения, вообще никакого зрения. Если и можно сказать, что в природе он играет роль часовщика, то часовщик этот – слепой»[178].

Часовщик из рассказа Пейли обладал совершенным зрением и предвидением, но дарвиновский процесс естественного отбора не имеет ничего подобного. Он не обращает внимания на то, что делает, и бездумно натыкается на сложность на протяжении миллиардов лет, а не сознательно создает ее в одно мгновение.

Прагматическая революция в ИИ требует от нас аналогичного поворота в рассуждениях о том, откуда берутся способности созданных человеком машин. Сегодня наиболее способные системы – не те, что спроектированы сверху вниз разумными человеческими существами. Подобно эволюции, открытой Дарвином столетие назад, замечательные способности могут возникать постепенно из слепых, бездумных, восходящих процессов, которые совсем не похожи на человеческий интеллект[179].

Глава 4. Недооценка Машин

В 1966 году, во время первой волны искусственного интеллекта, исследователь Джозеф Вайзенбаум объявил о создании ELIZA, первого в мире чат-бота – эта система «сделает возможными определенные виды естественного общения между человеком и компьютером»[180]. Сначала Элиза была предназначена выполнять роль психотерапевта: «пациент» будет ей что-то говорить, а система – комментировать высказывания, из чего сложится беседа. Однако Вейценбаум не хотел, чтобы его воспринимали всерьез. Он, казалось, подшучивал над тем, насколько предсказуемы психотерапевты, повторяющие с глубокомысленным видом заявления пациента. Элиза, писал он, была просто «пародией».

Но как только Элиза заработала, события приняли неожиданный оборот. Система произвела на своих пользователей гораздо более сильное впечатление, чем ожидал Вейценбаум. Некоторые практикующие психиатры, ознакомившиеся с ней, полагали, что она сможет быть «готова к клиническому применению» после небольшого усовершенствования. Когда Вейценбаум пригласил свою собственную секретаршу, прекрасно знавшую, как устроена Элиза, испытать систему, после короткого начального обмена репликами она повернулась к нему и попросила покинуть комнату: она хотела провести некоторое время наедине с машиной. Вейценбаум был потрясен. Несколько лет спустя он писал, что этот опыт «заразил» его «фундаментальными вопросами, [от которых] я, вероятно, никогда не избавлюсь… о месте человека во Вселенной»[181].

Вейценбаум не ожидал от Элизы многого, потому что знал, что, хотя внешне эта система может казаться разумной, на самом деле она не мыслит и не считает себя психотерапевтом. «Я думал, что один человек может помочь другому научиться справляться со своими эмоциональными проблемами только в том случае, если помощник сам участвует в этих переживаниях», – писал он[182]. Но, отвергнув свою систему на этих основаниях, Вейценбаум недооценил возможности того, что создал.

Когда несколько десятилетий спустя началась революция прагматиков и исследователи стали систематически создавать машины, работающие совсем не так, как люди, ошибка Вейценбаума стала повторяться гораздо чаще и приводить к более серьезным последствиям. Исследователи искусственного интеллекта, экономисты и многие другие специалисты снова и снова попадали в ловушку возможностей новых машин, которые больше не создавались ради копирования какой-то якобы незаменимой черты человеческого интеллекта.

Разочарование

Влиятельная группа критиков из числа исследователей ИИ полагает, что революция прагматиков скорее стала источником разочарования, чем поводом для торжества. Возьмем их реакцию на шахматный триумф Deep Blue над Гарри Каспаровым. Ученый и писатель Дуглас Хофштадтер назвал эту победу «переломным событием», но счел ее чем-то, «не имеющим отношения к тому, что компьютеры становятся разумными»[183]. Машина IBM вызывала у него «слабый интеллектуальный интерес», потому что «грубый способ работы шахматных программ не имеет ни малейшего сходства с подлинным человеческим мышлением»[184]. Философ Джон Сёрл расценил Deep Blue как «отказ от искусственного интеллекта»[185], а Каспаров с ним фактически согласился, обозвав машину «будильником за десять миллионов долларов»[186].

Или возьмем Watson, другую компьютерную систему IBM. Ее претензия на известность заключается в том, что в 2011 году она появилась на американской шоу-викторине Jeopardy! и победила двух чемпионов. Хофштадтер и в этом случае согласился, что у системы была «впечатляющая» производительность, но добавил, что она «абсолютно пустая»[187]. Сёрл в редакционной статье Wall Street Journal едко заметил: «Watson не поняла, что выиграла в Jeopardy!»[188] Машина не захотела позвонить родителям, чтобы рассказать, как хорошо выступила, или сходить в паб, отпраздновать победу с друзьями.

Как мы увидели в предыдущей главе, Хофштадтер, Каспаров, Сёрл и все те, кто делает подобные наблюдения, правы. Несмотря на бесконечные заявления компаний и обсуждения в средствах массовой информации «искусственного интеллекта» или «машинного интеллекта», то, что создается сейчас, не является реальным интеллектом. Такие пуристы, как Сёрл и Хофштадтер, хотели использовать исследования ИИ, чтобы решить загадку интеллекта человеческого, разгадать тайну сознания и понять разум, – и все же самые способные современные машины мало что могут сказать о том, как функционирует человек. Неудивительно, что они разочарованы.

Само по себе это ощущение небеспочвенно. Проблемы начинаются, когда разочарование переходит в пренебрежение. Некоторые критики, по-видимому, считают, что, раз новейшие машины мыслят не так, как разумные люди, они не представляют собой ничего особенного – и это приводит их к систематической недооценке возможностей машин.

Такой подход объясняет, почему критики часто оказывались в ловушке паттерна интеллектуального уклонения. Когда автоматизируется какая-то задача, которую, по их мнению, могут выполнять только люди, они отвечают, что эта задача не была точным отражением человеческого интеллекта, и указывают на совершенно другую задачу, которая еще не автоматизирована, утверждая, что именно в ней и заключается суть человеческого интеллекта. Религиозные лидеры иногда подвергаются критике за то, что определяют «Бога» как нечто, что наука в настоящее время не может объяснить, как «Бога белых пятен»: Бог был силой, создавшей ночь и день, пока астрономия не смогла объяснить их; Бог был создателем всех живых существ, пока не оказалось, что они – результат эволюции. Здесь мы имеем дело с подобным текучим стилем определения, «интеллектом белых пятен», где разум определяется как то, что машины в настоящее время не могут сделать. Осознание этой ловушки необязательно защищает вас от попадания в нее. Хофштадтер, например, был хорошо осведомлен об этом явлении и остроумно определил его как «теорему» области ИИ: «Искусственный интеллект – это то, что еще не было создано»[189]. И все же, описав это заблуждение, он сам поддался ему.

Еще в 1979 году, задавшись вопросом, появится ли когда-нибудь шахматная программа, которая «сможет победить кого угодно», Хофштадтер твердо ответил: «Нет. Могут появиться программы, способные обыграть в шахматы кого угодно, но они будут не только шахматными программами. Это будут программы общего интеллекта, и они будут такими же темпераментными, как и люди. „Хочешь сыграть в шахматы?“ – „Нет, мне надоели шахматы. Давайте поговорим о поэзии“. Возможно, именно такой диалог вы могли бы вести с программой, способной победить всех»[190]. Другими словами, Хофштадтер считал, что для успешной шахматной системы необходим человеческий интеллект. Почему? Потому что он был пуристом и считал, что «игра в шахматы внутренне опирается на ключевые аспекты человеческой природы», такие как «способность интуитивно отделять зерна от плевел, способность проводить тонкие аналогии, способность к ассоциативным воспоминаниям»[191].

Однако, как мы уже видели, Deep Blue доказал, что это заблуждение: для блестящей игры в шахматы не требуются ни волшебство, ни интуитивное умение отделять зерна от плевел. Но вместо того чтобы признать ошибку, Хофштадтер прибег к уловке «интеллекта белых пятен». Эти машины «просто обгоняют людей в определенной умственной деятельности, которая, как мы думали, требует интеллекта, – писал он после того, как Deep Blue выиграла свою первую игру против Каспарова. – Боже мой, раньше я думал, что в шахматах нужно думать. Это не значит, что Каспаров не является глубоким мыслителем, просто при игре в шахматы вы можете обойтись без глубоких размышлений, как вы можете летать, не хлопая крыльями»[192]. Изменив свою точку зрения, Хофштадтер стал отрицать, что способности, необходимые для игры в шахматы, в конце концов, являются «существенной составляющей» человеческого интеллекта[193].

Или возьмем самого Каспарова, главного героя этой истории о шахматного противостоянии человека и машины. В книге «Человек и компьютер», где он рассказывает о матчах с Deep Blue, он тоже определяет эту ловушку: «Едва придумав способ научить компьютер выполнению какой-то „интеллектуальной“ задачи – например, игре в шахматы на уровне чемпиона мира, мы тут же приходим к мысли, что это не является настоящим проявлением интеллекта»[194]. И ровно так он сам и поступил. За семь лет до поединка с Deep Blue Каспаров с апломбом заявил, что машина никогда не сможет победить такого человека, как он, поскольку она никогда не сможет быть таким человеком, как он: «Если компьютер может победить чемпиона мира, то он может читать лучшие книги в мире, писать лучшие пьесы и знать все об истории, литературе и людях. Но это невозможно»[195]. Тогда для Каспарова победа в шахматы была неотделима от всего остального, что делает нас такими, какие мы есть. И все же после матча он заявил, что «Deep Blue… был умен настолько, насколько умен ваш программируемый будильник»[196]. Как и Хофштадтер, он изменил мнение, решив, что победа в шахматы вовсе не является признаком человеческого интеллекта.

Эта привычка переставлять стойку ворот бесполезна, потому что она приводит критиков к недооценке возможностей будущих машин. Да и вообще возникает вопрос, насколько уместен столь пренебрежительный тон. Что такого удивительного в человеческом интеллекте? Почему мы ставим человеческое мышление, каким бы поразительным оно ни было, выше любого другого подхода, способного наделять машины замечательными возможностями? Конечно, сила и тайна человеческого разума должны вызывать у нас благоговейный трепет. Возможно, еще долго мы не будем полностью понимать, что происходит у нас в головах. Но разве конструкция машин, пусть и непохожих на людей, но способных их превзойти, не вызывает не менее волнующего чувства удивления? Каспаров может отмахнуться от Deep Blue, обозвав его дорогим будильником, но этот будильник загнал его в угол. Разве внутренняя работа этой машины не должна изумлять нас так же, как работа мозга, пусть она и далека от нашей удивительной анатомии и физиологии?

В конце концов, именно так чувствовал себя Дарвин, когда понял, что возможности человеческой машины возникли без участия чего-то похожего на человеческий интеллект[197]. Он не был злобным человеком, не стремился окончательно лишить мир флера волшебства или таинственности своей теорией естественного отбора, не предусматривающей места для Создателя. Как раз наоборот. Рассмотрим заключительные слова книги «Происхождение видов»: «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм»[198].

Это не занудное метафизическое сочинение. Представление Дарвина о жизни без Творца обладает «величием» и выражается почти религиозным чувством благоговения. Возможно, однажды мы почувствуем то же самое и по отношению к нашим нечеловеческим машинам.

Общий искусственный интеллект

Древнегреческий поэт Архилох однажды написал: «Лиса знает много секретов, а еж – один, но самый главный». Исайя Берлин, который нашел эту таинственную строку в сохранившихся обрывках из поэзии Архилоха, как известно, использовал ее как метафору для различения двух типов людей: тех, кто знает немного о многом (лисы), и тех, кто знает много о малом (ежи)[199]. В наших рассуждениях о людях и машинах мы можем переформулировать эту метафору. На данный момент машины – это ежи, каждый из которых очень силен в какой-то чрезвычайно специфической, узко определенной задаче – например, Deep Blue в шахматах, или AlphaGo в игре го, – но совершенно бесполезен для других задач. А люди – это гордые лисы, теперь машины могут легко побить их в некоторых видах деятельности, но люди все еще могут превзойти их во многих других.

Для многих исследователей ИИ интеллектуальный Святой Грааль заключается в создании машин, которые станут лисами, а не ежами. По их терминологии, они хотят создать «общий искусственный интеллект» (ОИИ) с широкими возможностями, а не «узкий искусственный интеллект» (УИИ), который может выполнять только очень конкретные задания[200]. Именно это интересует таких футурологов, как Рэй Курцвейл и Ник Бостром. Однако эти усилия пока не увенчались успехом, и для критиков недостижимость ОИИ стала еще одним поводом для скептического отношения к возможностям машин. Среди пуристов существует мнение, что только ОИИ является «реальным» ИИ и что без этих общих возможностей машины никогда не станут «настоящими соперниками» людей в выполняемой ими работе[201].

Говорят, что создание ОИИ станет одним из поворотных моментов в истории человечества – возможно, главным. Идея заключается в том, что если машины будут обладать «общими» возможностями и окажутся способны выполнять широкий спектр задач лучше, чем люди, то создание еще более способных машин станет для них лишь вопросом времени. В этот момент, как полагают, произойдет «интеллектуальный прорыв»: машины будут бесконечно совершенствоваться по сравнению с теми, что были раньше, а их возможности будут расти в постоянно ускоряющемся потоке рекурсивного самосовершенствования. Считается, что этот процесс приведет к появлению машин со «сверхразумом»; некоторые называют его «сингулярностью». Такие машины станут «последним изобретением, которое придется породить человеку», писал Ирвинг Джон Гуд, оксфордский математик, представивший возможность такого интеллектуального прорыва: все, что человек может изобрести, смогут улучшить машины[202].

Перспектива появления таких чрезвычайно способных машин с ОИИ беспокоит Стивена Хокинга («это может означать конец человечества»), Илона Маска («это опаснее, чем Северная Корея») и Билла Гейтса («не понимаю, почему некоторых людей это не беспокоит»), хотя их опасения не всегда одинаковы[203]. Один из страхов заключается в том, что людям, ограниченным в своих возможностях сравнительно черепашьим темпом эволюции, будет очень трудно не отставать от машин. Другая причина заключается в том, что эти машины, возможно, сами того не желая, могут начать преследовать цели, противоречащие целям людей и, в конце концов, нас уничтожат. Один мысленный эксперимент, например, представляет себе ОИИ, которому поручено производить скрепки настолько эффективно, насколько это возможно; история заканчивается тем, что он превращает «сначала всю землю, а затем все бо́льшую часть космоса в производственные мощности по производству скрепок» и, стремясь достичь поставленной цели, безжалостно вытесняет людей[204].

Эксперты расходятся во мнениях относительно того, сколько времени может пройти, прежде чем мы действительно окажемся в таких условиях. Одни считают, что до появления ОИИ осталось несколько десятилетий, другие говорят, что несколько веков; одно недавнее исследование пришло к маловероятному выводу, что это произойдет в 2047 году[205]. Сегодня мы действительно видим некоторые небольшие шаги в направлении «общих» возможностей, хотя это всего лишь очень ранние и примитивные примеры. Например, для своего портфеля инноваций DeepMind разработала машину, способную конкурировать с людьми в 49 различных видеоиграх компании Atari. Единственная информация, которую получает эта машина, – это пиксельная модель на экране компьютера и количество очков, которые она выиграла в игре; тем не менее, она смогла научиться играть в каждую отдельную игру, зачастую достигая такого уровня, на котором она была способна соперничать с лучшими игроками[206]. Это своего рода общая способность, столь привлекательная для энтузиастов ОИИ.

Подобные разговоры об «интеллектуальных прорывах» и «сверхразуме» могут быть захватывающими. Но в рассуждениях о будущем труда значение ОИИ сильно преувеличивается по сравнению с УИИ. Для исследователей искусственного интеллекта отсутствие ОИИ – важный недостаток; но в экономике оно является гораздо менее значимым ограничением для автоматизации, чем принято считать. Например, если конкретная работа заключается в выполнении десяти задач, есть два способа, с помощью которых прогресс в ИИ может заставить ее исчезнуть. Один из них заключается в создании ОИИ, способном самостоятельно выполнять все десять задач; другой предполагает изобретение десяти различных УИИ, каждый из которых способен выполнять только одну из связанных с ней задач. Наше увлечение ОИИ и созданием машин, которые обладают общими способностями, похожими на человеческие, рискует отвлечь нас от того, насколько мощными могут быть машины без ОИИ. Нет необходимости строить единую машину по образцу человека, которая сможет в одночасье вытеснить много работников. Постепенного накопления целого ряда машин, обладающих узкими, но впечатляющими способностями, будет достаточно для выполнения индивидуальных задач, которыми сейчас занимаются люди. Короче говоря, думая о будущем труде, мы должны остерегаться не одной всемогущей лисы, а целой армии трудолюбивых ежей.

Вернемся к экономистам

Революция прагматиков в ИИ имела серьезные последствия и для экономистов. В последние несколько лет она подорвала гипотезу ОЛМ.

Когда в 2003 году Дэвид Отор и его коллеги впервые представили гипотезу ОЛМ, они сопроводили ее списком «нестандартных» задач. Авторы были уверены, что эти задачи будет нелегко автоматизировать – однако сегодня с большинством из них это можно сделать. Одной из них было «вождение грузовика», но уже год спустя Себастьян Трун разработал первый беспилотный автомобиль. В списке фигурировало «составление юридических документов», однако автоматические системы документооборота в настоящее время широко распространены в большинстве крупных бюро. Считалось, что «медицинской диагностике» тоже ничто не угрожает, но сегодня машины могут обнаруживать проблемы со зрением, выявлять рак и многие другие болезни[207].

Десять лет спустя Отор и один его коллега отнесли «принятие заказов» к числу «нестандартных» задач. Но в том же году рестораны Chili’s и Applebee’s в США объявили об установке ста тысяч планшетов, благодаря которым клиенты могли делать заказы и оплачивать их без помощи официанта; их примеру последовали McDonald’s и другие сети. Даже некоторые весьма своеобразные задачи поддались натиску автоматизации. Всего несколько лет назад заявлялось, что будет трудно автоматизировать «распознавание птицы за доли секунды», но сейчас такая система уже существует – это программа Merlin, разработанная учеными-компьютерщиками в Корнеллской лаборатории орнитологии в США.

Конечно, вполне резонно усомниться в том, что эти задачи были полностью автоматизированы. В настоящее время все еще существуют болезни, которые диагностические системы бессильны интерпретировать, и птицы, которых Мерлин не может идентифицировать. Современные автомобильные системы «автопилот» все еще требуют человеческого внимания. Но важно отметить направление движения: многие «нестандартные» задачи теперь находятся в пределах досягаемости машин, что было немыслимо до самого последнего времени[208].

Что же пошло не так с предсказаниями? Проблема заключается в том, что гипотеза ОЛМ пренебрегла революцией прагматиков. Экономисты считали, что для выполнения поставленной задачи компьютер должен следовать правилам, которые четко сформулировал человек, – т. е. в основе машинных возможностей должно лежать нисходящее применение человеческого интеллекта. Возможно, так оно и было в первой волне развития искусственного интеллекта. Но, как мы видели выше, теперь это уже не так. Современные машины могут научиться выполнять задачи самостоятельно, выводя собственные правила снизу вверх. Уже не имеет значения, что людям трудно объяснить, как они управляют автомобилем или распознают стол; машины больше не нуждаются в их объяснениях. А это значит, что теперь им под силу взять на себя множество «нестандартных» задач, которые когда-то считались вне пределов их досягаемости.

Из этого вытекает очевидное следствие: экономисты должны переписать свои истории о технологиях и работе. Набор задач, все еще выполняемых людьми, сузился больше, чем они могли предсказать. И в последних работах ведущих экономистов такой пересмотр уже начался. Растет понимание того, что традиционные предположения о возможностях машин больше не выдерживают критики, что в делении на «рутинные» и «нестандартные» задачи есть какой-то изъян. Тем не менее экономисты нередко все еще предлагают сохранить это первоначальное деление, просто корректируя и обновляя его, вместо того чтобы полностью отказаться от гипотезы ОЛМ.

В настоящее время многие экономисты понимают свою ошибку: они не догадывались, что новые технологии превратят многие «нестандартные» задачи в «рутинные». Ведь «нестандартные» задачи определяются как те, что требуют «негласного» знания, которое людям трудно сформулировать. Экономисты утверждают, что в настоящее время новые технологии просто раскрывают некоторые из тех неявных знаний, на которые полагаются люди. Различие между «рутиной» и «нерутиной» все еще полезно, утверждают они; новые технологии просто сдвигают границу между ними, которую экономисты когда-то (ошибочно, по их признанию) считали фиксированной. Таким образом, они пытаются спасти гипотезу ОЛМ. Дэвид Отор, например, утверждает, что современные ученые пытаются автоматизировать «нестандартные» задачи, «выводя правила, которые мы применяем, но отчетливо не понимаем»; Дана Ремус и Фрэнк Леви говорят, что новая технология «объясняет негласный протокол»[209].

Чтобы увидеть на практике, как работает такой подход, рассмотрим систему, придуманную группой исследователей из Стэнфордского университета в 2017 году для выявления рака кожи. Если вы дадите ей фотографию родинки, она может определить, является ли та злокачественной, с такой же точностью, как 21 ведущий дерматолог. Как ей это удается? Располагая базой данных из 129 450 случаев, она ищет сходство между ними и изображением этого образования. Обновленная гипотеза ОЛМ предполагает, что эта машина для распознавания родинок работает, потому что она способна идентифицировать и извлекать из архива невыразимые правила, которые дерматологи не могут сформулировать, хотя сами им следуют. Машина делает их негласные правила явными, превращая «нестандартную» задачу в «рутинную».

Однако такое объяснение принципов работы стэнфордской машины неверно. Идея о том, что машины раскрывают до сих пор скрытые человеческие правила, проникая все глубже в молчаливое понимание людьми мира, все еще исходит из того, что именно человеческий интеллект лежит в основе возможностей машин. Но она неверно объясняет, как работают системы искусственного интеллекта второй волны. Конечно, некоторые машины действительно могут наткнуться на негласные человеческие правила и превратить «нестандартные» задачи в «рутинные». Но гораздо важнее то, что многие машины также сейчас вырабатывают совершенно новые правила, не связанные с теми, которым следуют люди. И это серьезное изменение. Машины больше не ездят верхом на хвосте человеческого интеллекта.

Возьмем еще раз стэнфордскую машину. Просматривая 129 450 клинических случаев, она не пытается раскрыть «негласные» правила, которым следует дерматолог, а использует огромные вычислительные мощности для выявления ключевых паттернов в базе данных, содержащей больше возможных случаев, чем врач может рассмотреть за свою жизнь. Вполне вероятно, что некоторые правила, которые она при этом открывает, похожи на те, которым следуют люди. Но это необязательно так: машина может обнаружить и совершенно иные правила.

Еще один хороший пример этого – машина AlphaGo, которая победила чемпиона мира Ли Седола в игре в го. Почти столь же примечательным, как и победа AlphaGo, стал ее тридцать седьмой ход во второй игре – и реакция на него зрителей. Комментаторы были потрясены, они никогда не видели ничего подобного. Сам Ли Седол казался обескураженным. Тысячи лет человеческой игры выковали эмпирическое правило, известное даже новичкам: в начале игры нельзя ставить камни на пятую линию от края. Но именно это AlphaGo и сделала на этом ходу[210], не обнаружив существующего, но доселе не сформулированного человеческого правила. На самом деле из имеющихся в ее распоряжении данных AlphaGo сама рассчитала, что вероятность того, что человек сделает такой ход, составляет всего один из десяти тысяч[211]. Как заметил один эксперт-наблюдатель, это было «совсем не человеческое движение»[212]. Это было что-то новое и удивительное. Один чемпион по игре в го назвал этот ход «красивым», а другой сказал, что ему от него стало «дурно»[213]. Система буквально переписала правила, которым следуют люди.

Возможно, возникнет соблазн пренебречь этим различием и сказать, что экономисты просто должны признать – «нестандартные» задачи теперь могут быть автоматизированы. Однако то, почему эти экономисты были неправы, тоже имеет значение. Сам факт того, что эти системы могут не следовать тем же правилам, что и люди, создает для них новые возможности, как это было в случае с AlphaGo, ошеломившей Ли Седола, – и это тоже проблематично. Например, одним из достоинств систем, разработанных во время первой волны ИИ, была их «прозрачность». Они следовали четким правилам, установленным людьми, и наблюдателю было легко понять, почему система принимает то или иное решение, будь то ход в игре или постановка медицинского диагноза. Во второй волне ИИ системы стали гораздо менее «прозрачными». Например, изначально было совершенно непонятно, почему AlphaGo решила сделать беспрецедентный тридцать седьмой ход, и разработчикам системы пришлось тщательно проанализировать сложные вычисления, прежде чем они смогли понять смысл принятого ею решения.

Эта новая непрозрачность подтолкнула исследователей помочь системам искусственного интеллекта «объяснить себя»[214]. На нее уже попытались отреагировать и на государственном уровне. В ЕС, например, статья пятнадцать нового Общего регламента по защите данных предоставила гражданам право получать «содержательную информацию о логике автоматизированного принятия решений»[215]. В настоящий момент европейские политики считают, что эта информация отсутствует.

Заблуждение искусственного интеллекта

В различных случаях, описанных выше, ученые-компьютерщики и экономисты совершали то, что мой отец и я стали называть «заблуждением ИИ»: ошибочное убеждение, что единственный способ разработать машины, выполняющие задачу на уровне человека, состоит в копировании способа, которым люди выполняют эту задачу[216]. Это заблуждение, широко распространенное и по сей день, определяет представления многих людей о технологиях и работе.

Врачи, например, обычно не соглашаются с утверждением, что машина когда-нибудь сможет диагностировать болезни так же хорошо, как и они. Машина, говорят они, никогда не сможет формулировать «суждение», которое требует инстинкта и интуиции, способности смотреть пациенту в глаза, осуществлять личный контакт, применять личный опыт. Ничто из этого никогда не получится записать в набор инструкций для машины. Королевский колледж врачей общей практики, профессиональная организация врачей в Великобритании, заявляет, что «ни одно приложение или алгоритм не смогут делать то, что делает врач-терапевт… исследования показали, что у терапевтов есть «внутреннее чутье», когда они просто понимают, что с пациентом что-то не так»[217]. Вполне возможно, что так оно и есть. Однако это не означает, что машины не могут выполнять задачи врачей: они могут сделать это, действуя совершенно иначе. Система анализа родинок, разработанная в Стэнфорде, не повторяет процесс «суждения» и не пытается воспроизвести их «внутреннее чутье»; скорее всего, она вообще ничего не «понимает» в дерматологии. Тем не менее она может определить, является ли родинка раковой опухолью.

Архитекторы между тем могут сказать, что машина никогда не сможет спроектировать инновационное или красивое здание, потому что не бывает «творческих» компьютеров. Но обратим внимание на Эльбскую филармонию в Гамбурге, в которой есть удивительно красивый концертный зал, состоящий из десяти тысяч взаимосвязанных акустических панелей. Такое пространство заставляет инстинктивно думать, что только человек – притом наделенный удивительно тонкой творческой чувствительностью – может создать нечто столь эстетически впечатляющее. Однако в действительности концертный зал был спроектирован при помощи алгоритмов и техники, известной как «параметрический дизайн». Архитекторы задали системе набор критериев (например, пространство должно было иметь определенные акустические свойства и любая панель, к которой мог прикоснуться зритель, должна иметь определенную текстуру), и она предложила архитекторам на выбор ряд возможных проектов. Аналогичное программное обеспечение было использовано для разработки легких велосипедных рам, более прочных стульев и многого другого[218]. Ведут ли эти системы себя «творчески»? Нет, они используют большую вычислительную мощность, чтобы слепо генерировать различные возможные проекты, и работают при этом совсем не так, как человек.

Или возьмем еще один пример. В 1997 году, всего через несколько месяцев после того, как компьютер Deep Blue обыграл Каспарова в шахматы, произошла вторая победа ИИ, о которой многие забыли. Зрители, собравшиеся в Университете Орегона, услышали фортепианную пьесу, которую сочли подлинным сочинением Баха, – но на самом деле ее написала компьютерная программа EMI, изобретенная композитором Дэвидом Коупом. Может быть, эта машина действовала «творчески», сочиняя композицию? Один профессор теории музыки университета заявил, что вся эта история «приводит в замешательство»[219]. Дуглас Хофштадтер, организатор музыкального эксперимента, назвал EMI «самым глубокомысленным проектом в области искусственного интеллекта, с которым я когда-либо сталкивался», и признался, что почувствовал себя «озадаченным и обеспокоенным»[220]. Если бы эту пьесу написал человек, мы без колебаний использовали бы эпитет «творческий». Но как бы ни была прекрасна композиция, все равно кажется неправильным использовать этот термин для описания того, что сделала компьютерная программа. EMI не пришлось, как однажды написал Хофштадтер о сочинительстве, «блуждать по всему миру в одиночестве, пробиваясь сквозь лабиринт жизни и чувствуя каждое ее мгновение», прежде чем она села и превратила эти чувства в ноты[221]. Машина выполнила свою задачу совсем иначе.

Это привлекательный ход мысли: раз машины не могут рассуждать как мы, то они никогда не смогут высказывать суждений; раз они не могут думать как мы, они никогда не будут творить; раз они не могут чувствовать как мы, они никогда не будут испытывать эмпатию. Возможно, так и есть. Но такой подход не учитывает, что машины, вероятно, смогут выполнять задачи, требующие сочувствия, суждения или творчества, когда их выполняет человек, – просто совершенно иным способом.

Ниспровержение интеллекта

Согласно греческой мифологии, древние боги жили на горе Олимп. Наделенные замечательными способностями, они сидели на вершине и смотрели на обычных людей внизу. Однако если смертные были исключительно доблестными или выдающимися, они тоже могли уподобиться богам: в процессе, который греки называли апофеозом, они поднимались на гору и занимали свое место на вершине. Это случилось, например, с греческим героем Гераклом. В конце своей жизни он был вознесен на Олимп, чтобы жить рядом с божествами: «ныне ж, бесстаростным ставши навеки, живет без страданий»[222].

Сегодня многие из нас, кажется, воображают, что люди сидят на вершине своей собственной горы. Мы не считаем себя богами, но считаем себя способнее любого другого живого существа. Многие люди полагают, что если машина, стоящая у подножия горы, присоединится к нам, то она тоже должна пройти через апофеоз – не для того чтобы уподобиться богу, а чтобы стать больше похожей на человека. Это пуристский взгляд на ИИ. Как только машина обретает «человеческий интеллект», она достигает пика своих возможностей и ее восхождение заканчивается.

Но, как показала революция прагматиков, с этим предположением связаны две проблемы. Во-первых, есть и другие способы подняться на Гору способностей, кроме как следовать по определенному пути, который избрали люди. Дорога пуристов – это лишь один из способов совершить восхождение; технический прогресс открыл целый ряд других многообещающих вариантов. Второе откровение заключается в том, что в этом горном массиве есть и другие вершины, наряду с той, где гордо восседают люди. Многие люди отвлекаются на вид, открывающийся с вершины: глядя на менее приспособленные машины внизу или глядя друг на друга и удивляясь своим собственным способностям. Но если бы мы посмотрели вверх, а не вниз или вдоль, то увидели бы другие горы, возвышающиеся над нами.

Вероятно, на данный момент люди – самые способные машины в мире, но существует огромное количество других возможных форм, которые машины могли бы принять. Представьте себе космический склад, который хранит все эти различные комбинации и вариации: он был бы невообразимо большим, возможно, бесконечно большим. Естественный отбор затронул крошечный уголок этого огромного пространства, попав на один (хотя и очень длинный) путь эволюции, и сосредоточился на усовершенствовании человека. Однако люди, вооруженные новыми технологиями, сейчас исследуют другие. Там, где эволюция использовала время, мы используем вычислительную мощность. И трудно предвидеть, не столкнемся ли мы в будущем с различными конструкциями, совершенно новыми способами создания машин, которые откроют пики возможностей далеко за пределами досягаемости даже самых компетентных людей, живущих сегодня[223].

Если машинам не нужно воспроизводить человеческий интеллект, чтобы стать разумными, то огромные пробелы в современном научном понимании интеллекта имеют гораздо меньшее значение, чем принято считать. Нам не нужно разгадывать тайны работы мозга и разума, чтобы построить машины, способные превзойти людей. А если машинам не нужно нас копировать, то нет никаких оснований думать, что наши способности представляют предел возможностей будущих машин. Ведь принято считать, что интеллектуальная доблесть человека настолько велика, что для машин она недосягаема[224]. На самом деле очень маловероятно, что так будет и впредь.

Часть вторая. Угроза

Глава 5. Присвоение задач

Как прогресс в области искусственного интеллекта повлияет на занятость людей? Хотя машины уже научились многому, их возможности еще достаточно ограничены. У вредной замещающей силы есть границы. Беда в том, что они нечетко очерчены и постоянно меняются.

В последнее время вышли десятки книг, статей, обзоров и докладов, предлагающих самые разные подходы к изучению новых пределов возможностей машин. Один из них – попытаться определить, какие именно человеческие способности трудно автоматизировать. Например, оказалось, что новые технологии не справляются с задачами, связанными с социальным интеллектом – с действиями, требующими личного взаимодействия или эмпатии. С 1980 по 2012 год доля таких рабочих мест выросла до 12 % от общей численности рабочей силы США[225]. Согласно исследованию Pew Research Center 2014 года, многие эксперты все еще верят, что, несмотря на все достижения революции прагматиков, существуют определенные «уникальные человеческие качества, такие как эмпатия, креативность, суждение или критическое мышление», которые «никогда не будут автоматизированы»[226].

Другой подход ставит вопрос иначе. Дело не в том, могут ли человеческие способности быть воспроизведены машиной, – есть ли в самих задачах аспекты, облегчающие или затрудняющие их машинную обработку? Например, если вы сталкиваетесь с задачей, в которой легко выявить цель и определить, была ли эта цель достигнута, и задача при этом предлагает много данных для анализа, то она, вероятно, может быть автоматизирована[227]. Хорошим примером может служить распознавание фотографий кошек[228]. Цель проста: нужно ответить на вопрос «Это кошка?». Легко сказать, удалось ли системе добиться успеха: «Да, это действительно кошка». И в интернете есть много фотографий кошек, возможно, даже слишком много (около шести с половиной миллиардов, по одной из оценок[229]). С другой стороны, задачи, чьи цели неоднозначны или для решения которых не хватает доступных данных, могут находиться вне досягаемости машин. Экономисты из Федеральной резервной системы Центрального банка США предположили, что «сложность задач» также может быть полезным показателем границ способностей машины[230]. Например, Эндрю Ын, бывший директор лаборатории искусственного интеллекта в Стэнфорде, ищет задачи, которые «выполнит среднестатистический человек… посвятив им менее секунды размышлений»[231].

Однако очевидная проблема с обозначением границ для машин этими способами заключается в том, что любые выводы, к которым вы придете, очень быстро устареют. Те, кто пытается определить эти пределы, похожи на пресловутых маляров железнодорожного моста через Ферт-оф-Форт в Шотландии, настолько длинного, что, едва они добирались до конца, им приходилось снова браться за работу, потому что краска на другом конце уже начинала отслаиваться. Потратив какое-то время на размышления о способностях сегодняшних машин и придя к некоему выводу, вы обнаружите, что результат уже устарел и пора начинать сначала.

Рассуждая о возможностях машин, лучше отказаться от попыток конкретизировать ограничения. Подавите соблазн все систематизировать, похороните инстинкт составлять списки трудновоспроизводимых человеческих способностей и конкретных трудноосуществимых задач – вместо этого попытайтесь выявить более общие тенденции. Вы увидите, что под рябью прогресса, которую мы наблюдаем сегодня, скрываются глубинные течения[232]. Хотя трудно точно сказать, на что будут способны машины будущего, они несомненно смогут больше нынешних. Со временем машины будут постепенно, но неуклонно продвигаться все дальше в область задач, выполняемых людьми. Можно не сомневаться, что, с точки зрения будущего, любая ныне существующая технология, будь то смартфон или ноутбук, покажется примитивной.

Эту общую тенденцию, что машины берут на себя всё больше поручений, ранее выполнявшихся людьми, мы можем обозначить как «присвоение задач»[233]. И лучший способ увидеть ее в действии – разложить на три основных вида способностей, которые люди используют в работе: мануальные, когнитивные и аффективные. Сегодня каждая из них находится под все возрастающим давлением.

Когда Дэниела Белла, одного из величайших социологов XX века, попросили высказаться относительно автоматизации, он пошутил, что мы должны помнить старую еврейскую поговорку: «Пример – не доказательство»[234]. Тем не менее я надеюсь, что в потоке приведенных примеров эту тенденцию распознает даже Белл.

Физические способности

Начнем со способностей человека, связанных с взаимодействием с физическим миром: выполнение ручного труда и реакция на то, что мы видим вокруг. Традиционно эта физическая и психомоторная способность использовалась с экономическими целями в сельском хозяйстве, но за последние несколько столетий отрасль все больше автоматизировалась. Сейчас существуют доильные аппараты и беспилотные тракторы, дроны для выпаса скота и автоматические хлопкоочистители[235]. Есть роботы, трясущие деревья и собирающие апельсины, срезающие виноградные кисти и всасывающие яблоки с деревьев вакуумными трубками[236]. Есть фитнес-трекеры, которые следят за здоровьем животных, системы камер, обнаруживающие испортившиеся продукты, и автоматические опрыскиватели, распыляющие удобрения на посевы и пестициды на сорняки[237]. В Японии, например, 90 % работ по опрыскиванию сельскохозяйственных культур выполняется дронами[238]. Одна британская ферма сеет, выращивает и убирает ячмень вообще без какого-либо участия человека[239]. Американский сельскохозяйственный гигант Cargill использует систему распознавания лиц для мониторинга поведения и состояния своих коров[240]. Китайский технологический конгломерат Alibaba разрабатывает аналогичную технологию слежения за свиньями и планирует использовать систему распознавания голоса для прослушивания визга поросят, придавленных матерями, – это, как они полагают, снизит смертность поросят на 3 % в год[241].

В связи с автоматизацией задач в физическом мире особую тревогу сейчас вызывают беспилотные автомобили и грузовики. Раньше считалось, что компьютер мог управлять транспортным средством только копируя людей-водителей, т. е. имитируя их мыслительные процессы за рулем. Революция прагматиков показала, что это убеждение оказалось ошибочным: автомобили без водителя, как мы теперь понимаем, не должны следовать фиксированным, пошаговым правилам дорожного движения, сформулированным и установленным людьми. Они могут научиться ориентироваться самостоятельно, снизу вверх, опираясь на сенсорные данные миллионов реальных и имитированных тест-драйвов[242]. Компания Ford пообещала выпустить беспилотный автомобиль к 2021 году – ее примеру последовали и другие производители[243]. Tesla утверждает, что ее автомобили уже обладают всем необходимым оборудованием, чтобы управлять собой на уровне безопасности, который «значительно превышает уровень безопасности водителя-человека»[244]. Учитывая, что в среднем в мире в результате ДТП каждую секунду кто-то получает травму, а каждые двадцать секунд кто-то погибает, перспектива появления беспилотных транспортных средств выглядит заманчиво[245].

Наибольшее воздействие беспилотные транспортные средства, вероятно, окажут на грузоперевозки, а не на личный транспорт, что отчасти объясняется ценностью грузов. В 2016 году по Европе проехала первая колонна полуавтономных грузовиков, взаимодействовавших друг с другом: передний грузовик держал скорость, а остальные автоматически следовали за ним (тогда за рулем каждого из них все еще сидел водитель)[246]. В будущем же поставки могут вообще осуществляться без дорог. Amazon подала заявку на патент на «гнезда дронов» – большие здания, похожие на ульи, предназначенные для размещения флотов автономных летающих роботов-доставщиков, и на «воздушные центры выполнения заказов» – дирижабли, курсирующие на высоте тринадцати километров с грузом продуктов, которые дроны готовы доставить потребителям[247].

Воздушная роботизированная доставка может показаться причудливой, а патенты Amazon могут показаться просто попыткой привлечь к себе некоторое внимание. Однако стоит помнить, что Amazon является одним из самых продвинутых пользователей робототехники, имея на своих складах парк из более чем 100 000 наземных роботов[248]. И некоторые роботы сегодня уже способны совершать замечательные физические подвиги, такие как открытие дверей и лазание по стенам, подъем по лестнице и приземление на обратном пути, перенос кабелей по суровой местности и завязывание веревок вместе в воздухе[249]. Между тем, мировое население промышленных роботов неуклонно растет: Международная федерация робототехники, торговая ассоциация, ожидает, что в 2020 году их будет более 3 миллионов, что вдвое больше, чем в 2014 году[250] (см. график 5.1[251]).

График 5.1. Количество промышленных роботов в мире (в тысячах штук)

Автомобильная промышленность представляет хороший пример того, как происходит присвоение задач машинами в индустриальном мире. Когда-то автомобили производились на заказ, а мастера делали каждую деталь с нуля вручную. В 1913 году Генри Форд автоматизировал процесс, заменив самодельные компоненты стандартизированными деталями фабричного производства. Это позволило ему ввести свою знаменитую конвейерную линию, по которой изготавливаемые машины перемещались от одного рабочего к другому. Сегодня в автомобильном производстве роботы выполняют уже 80 % работы[252]. Но речь не только об автомобилях. По подсчетам McKinsey & Co., в 2015 году 64 % рабочего времени во всех областях производства было потрачено на выполнение задач, которые можно было бы автоматизировать с помощью уже существующих технологий, не говоря о будущих[253] (вопрос, почему эти действия еще не автоматизированы, хотя технически это осуществимо, мы рассмотрим позже в этой главе).

Строительство – еще одна сфера экономики, которая традиционно опирается на физические способности человека. Но теперь машины присваивают себе и эти задачи. За восьмичасовую смену человек может уложить от трехсот до шестисот кирпичей, а кирпичный робот Sam100 – свыше трех тысяч[254]. Другой робот, оснащенный лазерной сенсорной системой, известной как лидар[255], может перемещаться по строительным площадкам, сканируя проделанную работу и проверяя, что все было установлено в нужном месте в нужное время (сейчас эту задачу выполняют люди при помощи планшетов и рулеток, а 98 % крупных строительных проектов осуществляются с превышением бюджета и отставанием от графика)[256]. Balfour Beatty, крупная британская компания, надеется, что к 2050 году ее строительные площадки «будут свободны от людей»[257]. Пожалуй, самую удивительную строительную машину разработала команда исследователей из Наньянского технологического университета в Сингапуре: она может собрать стул из IKEA за двадцать минут[258].

Теперь строители начали применять в работе 3D-печать и создавать целые дома, «распечатывая» их слой за слоем (хотя пока что эти объекты выглядят не очень эстетично). Технология не ограничивается строительством: она использовалась для печати съедобных блюд и копий мотоциклов, бикини и ермолок, деталей самолетов и протезов человеческих органов, оружия и скульптур XVI века[259]. General Electric использует трехмерную печать для создания топливных форсунок двигателей, которые на 25 % легче и в пять раз долговечнее предшественников. А в организации «Врачи без границ» печатают протезы для тысяч сирийских беженцев, потерявших конечности во время войны, в пять раз дешевле обычных[260].

Когнитивные способности

Помимо взаимодействия с физическим миром, машины все больше присваивают себе задачи, которые до сих пор требовали от человека способности мыслить и рассуждать.

Например, в юридической сфере: компания JP Morgan разработала систему, рассматривающую коммерческие кредитные соглашения, – за несколько секунд она делает то, что, по их оценкам, потребовало бы около 460 тысяч часов работы юристов[261]. Юридическая фирма Allen & Overy создала программу, которая готовит документы для прямых сделок с деривативами; на составление соответствующего документа адвокату потребуется три часа, а системе – три минуты[262]. Группа американских исследователей настроила систему, способную правильно предсказывать исход решений Верховного Суда США примерно в 70 % случаев; эксперты, исходящие из юридических доводов, как правило, угадывают только 60 %[263]. Группа британских исследователей разработала аналогичную программу для Европейского суда по правам человека – точность ее прогнозов достигает 79 %[264]. Если учесть, что шансы на победу – один из главных вопросов клиентов, участвующих в тяжбе, такие системы особенно интересны.

В медицине многие из самых впечатляющих достижений связаны с диагностикой[265]. DeepMind создала программу, которая может диагностировать более пятидесяти глазных заболеваний с коэффициентом погрешности всего в 5,5 %; только двое из восьми клинических экспертов смогли обойти такой результат[266]. Команда из Оксфорда разработала систему, способную превзойти кардиологов в диагностировании проблем с сердцем[267]. В Китае, где политика в области сбора данных не так строга, как, скажем, в Великобритании или США, объем информации, поступающей в такие системы, поражает воображение. Если Стэнфордская машина для анализа родинок имела в своем распоряжении 129 450 случаев заболевания, то диагностическая система, созданная китайским технологическим гигантом Tencent и второй Центральной больницей провинции Гуанчжоу, смогла привлечь более 300 млн медицинских записей из больниц по всей стране[268]. Такие системы могут обладать определенной погрешностью, но и люди совершают ошибки: сегодня говорят, что диагнозы оказываются неправильными в 10–20 % случаев[269]. Эталоном оценки полезности этих диагностических машин должно быть их превосходство над человеком, а не абсолютное совершенство.

Что касается образования, то за один год на онлайн-курсы Гарвардского университета записалось больше людей, чем поступило в него за все время существования[270]. В Оксфордском университете я прежде всего преподаю студентам экономико-математические дисциплины – и параллельно часто направляю их в Академию Хана, где есть онлайн-сборник практических задач (сто тысяч, решены два миллиарда раз) и обучающих видеороликов (5500 роликов, 450 млн просмотров). У Академии Хана около десяти миллионов уникальных посетителей в месяц – это больше, чем общее количество учащихся начальных и средних школ Англии[271]. Конечно, практические задачи и онлайн-видео, делающие высококачественный образовательный контент доступнее, представляют собой довольно простые технологии. Однако цифровые платформы, подобные этой, все чаще используются для поддержки сложных подходов, таких как «адаптивные» или «персонализированные» системы обучения. Они адаптируют содержание, подход и темп учебного процесса к потребностям каждого отдельного студента, стремясь воспроизвести индивидуальное обучение, которое предлагается в вузах вроде Оксфордского университета, но недоступно в большинстве других мест. Подобные системы разрабатывают более семидесяти компаний, и 97 % школьных округов США в той или иной форме инвестировали в них[272].

Этот список можно продолжать очень долго. В области финансов в настоящее время широко распространена компьютеризированная торговля, на которую приходится примерно половина всех сделок на фондовом рынке[273]. Японская страховая фирма Fukoku Mutual Life Insurance стала применять систему искусственного интеллекта для расчета страховых выплат – она заменяет 34 сотрудника[274]. В ботанике алгоритм, обработавший более чем 250 тысяч сканов высушенных растений, мог идентифицировать виды на новых изображениях с точностью почти в 80 %; один палеоботаник, просматривая результаты, счел, что система, «вероятно, намного превосходит ботаника-систематика»[275]. В журналистике агентство Associated Press начало использовать алгоритмы для составления спортивных репортажей и отчетов о прибылях и убытках, в результате чего последних теперь производится примерно в пятнадцать раз больше, чем когда эту задачу выполняли только люди. Примерно треть контента, публикуемого Bloomberg News, генерируется аналогичным образом[276]. В области кадровых ресурсов 72 % заявок соискателей «никогда не увидит ни один человек»[277].

Мы уже убедились, что машины могут сочинять музыку настолько сложную, что слушатели воображают, будто ее написал Бах. Но теперь появились системы, которым под силу режиссировать фильмы, монтировать трейлеры и даже составлять рудиментарные политические речи (как говорит Джейми Сасскинд, «мало того, что политики часто звучат как бездушные роботы; теперь у нас есть бездушные роботы, которые звучат как политики»[278]). В Дартмутском колледже, родине искусственного интеллекта, проводятся «литературные творческие тесты Тьюринга»: исследователи представляют системы, которые могут по-разному писать сонеты, лимерики, короткие стихи или детские рассказы; а сочинения, которые чаще всего принимают за написанные человеком, получают призы[279]. Эти системы могут показаться не совсем серьезными или умозрительными – в некоторых случаях так и есть. Однако исследователи, работающие в области «вычислительного творчества», очень серьезно относятся к проекту создания машин, выполняющих подобные задачи[280].

Иногда присвоение машинами задач, требующих от человека когнитивных способностей, может быть противоречивым. Рассмотрим вооруженные силы: существует оружие, способное выбирать и уничтожать цели, не полагаясь на человеческое суждение. Это побудило ООН провести ряд совещаний по вопросу о так называемых роботах-убийцах[281]. Или обратимся к сфере «синтетических СМИ», которая выводит понятие корректировки изображений с помощью Photoshop на совершенно новый уровень. В настоящее время есть и системы, генерирующие правдоподобные видеозаписи никогда не происходивших событий, включая откровенную порнографию, в которой участники никогда не снимались, или провокационные речи общественных деятелей, которые те никогда не произносили. Сегодня, когда в политическую жизнь все больше проникают фейковые новости, перспектива неправильного использования такого программного обеспечения вызывает все большее беспокойство[282].

В других случаях присвоение машинами задач, требующих когнитивных способностей, может показаться просто странным. Возьмем, к примеру, парк Храма Неба в Пекине. В последние годы в местных общественных туалетах резко участились кражи туалетной бумаги. Руководство парка не стало нанимать охранников, а установило автоматы с туалетной бумагой, оснащенные технологией распознавания лиц, – они выдавали одному и тому же человеку не более шестидесяти сантиметров бумаги раз в девять минут. Директор по маркетингу, отвечающий за обслуживание, заявил, что парк рассматривал различные технологические варианты, но «выбрал распознавание лиц, потому что это самый гигиеничный способ»[283]. Или, например, Католическая церковь. В 2011 году один епископ выдал первое imprimatur – официальное разрешение на размещение религиозных текстов – мобильному приложению. Оно должно помочь пользователям подготовиться к исповеди; среди его разнообразных функций есть трекеры грехов и выпадающее меню с различными вариантами покаяния. Приложение вызвало такой ажиотаж, что сам Ватикан счел необходимым заявить, что, хотя людям разрешено использовать это приложение для подготовки к исповеди, оно последнюю не заменяет[284].

Аффективные способности

Помимо физического мира и когнитивной сферы машины теперь присваивают себе и задачи, требующие наших аффективных способностей, т. е. способностей испытывать эмоции. Созданием таких систем занимается целая область компьютерных наук, известная как аффективные вычисления.

Например, существуют системы, которые могут определить по выражению лица, счастлив ли человек, смущен, удивлен или обрадован[285]. Вэй Сяоюн, профессор Сычуаньского университета в Китае, использует такую программу, чтобы понять, скучно ли студентам во время его занятий[286]. Есть системы, которые лучше человека различают искреннюю и формальную улыбку и лица, изображающие реальную и поддельную боль. А еще есть машины, которые могут не просто считывать выражение лица, но и определять по разговору между женщиной и ребенком, являются ли они родственниками, и понимать, собирается ли человек сделать что-то плохое, по тому, как он входит в комнату[287]. Другая машина с точностью около 90 % может сказать, лжет ли человек в суде, тогда как люди справляются с этой задачей примерно в 54 % случаев – такой результат немногим лучше простого угадывания[288]. Китайская страховая компания Ping An использует подобную систему при кредитовании, чтобы оценить честность претендентов: камера снимает людей, когда те отвечают на вопросы о своих доходах и планах о погашении ссуды, а компьютер оценивает видео и проверяет, говорят ли они правду[289].

Кроме того, существует смежная область «социальной робототехники». Численность всех роботов в мире – а не только промышленных, упомянутых ранее, – сейчас составляет около десяти млн штук, а общие расходы на робототехнику, как ожидается, увеличатся с 15 млрд долларов в 2010 году до 67 млрд в 2025-м[290]. Социальные роботы отличаются от своих собратьев способностью распознавать человеческие эмоции и реагировать на них. Самые удивительные из них используются в здравоохранении. Паро, терапевтический робот в виде детеныша тюленя, утешает людей с когнитивными расстройствами вроде деменции и болезни Альцгеймера; в некоторых бельгийских больницах пациентов встречает и провожает в нужное отделение андроид Пеппер[291]. Однако с машинами ладят не все. Пеппер, например, приобрел всемирную известность в 2015 году, когда пьяный Киити Исикава вошел в салон сотовой связи в Японии и напал на приветствовавшего его робота, потому что «ему не понравился его тон» (правонарушителя немедленно арестовали)[292].

Примеры машин, способных распознавать человеческие эмоции и реагировать на них, поражают воображение. Однако чрезмерное увлечение может ввести нас в заблуждение. Почему? Потому что Пеппер, Паро и подобные им системы пытаются различными способами имитировать аффективные способности человека. Однако урок революции прагматиков показывает, что в этом нет необходимости: машины могут, не копируя людей, превзойти их в выполнении какой-либо задачи.

Возьмем, например, образование. Сегодня личный контакт между учителем и учеником действительно играет ключевую роль в воспитании, но это не мешает такой виртуальной образовательной платформе, как Академия Хана, ежемесячно предоставлять в распоряжение миллионов студентов высококачественные учебные материалы[293]. Верно и то, что в настоящее время взаимодействие между врачами и пациентами лежит в основе нашей системы здравоохранения, но компьютерным системам не нужно смотреть пациентам в глаза, чтобы поставить точный медицинский диагноз. В розничной торговле объявления о вакансиях нацелены на поиск кандидатов, обладающих «социальными навыками» и способных с широкой улыбкой убеждать клиентов раскрыть кошелек. Но автоматизированные кассы, напрочь лишенные этих качеств, заменяют дружелюбных кассиров, а интернет-торговля вообще не предполагает какого-либо человеческого взаимодействия, зато угрожает магазинам на оживленных улицах. Специалисты в области робототехники часто говорят о «зловещей долине» – эта метафора призвана передать тот внезапный дискомфорт, который люди испытывают от взаимодействия с роботами, почти, но не совсем похожими на человека[294]. И все же, возможно, эту долину мы не пересечем. Проблемой она становится лишь тогда, когда нашим роботам придают человекоподобный облик, а для большинства задач, даже аффективных, этого не требуется.

Здесь кроется универсальный урок. Экономисты часто дают задачам названия в соответствии с конкретными способностями, которые люди используют для их выполнения. Они говорят, например, о «физических», «когнитивных» и «межличностных задачах», а не о «задачах, которые требуют физических, когнитивных или межличностных способностей от людей». Но такой способ мышления, скорее всего, приведет к недооценке того, насколько далеко машины сумеют продвинуться в этих областях. Как мы уже неоднократно видели, машины могут выполнять все больше задач, не пытаясь воспроизвести конкретные человеческие способности. Маркировка задач в соответствии с тем, как их выполняют люди, заставляет нас ошибочно думать, что и машины могут делать их только так.

Здоровый скептицизм

Приведенный выше перечень далеко не полон. Некоторые яркие примеры в нем, безусловно, отсутствуют, в то время как другие в будущем, несомненно, станут выглядеть банальными. Кроме того, заявления упомянутых компаний не должны восприниматься как истина в последней инстанции. Порой бывает трудно отличить серьезные корпоративные амбиции и достижения от простых трюков маркетологов, зарабатывающих на жизнь гиперболами. Как видно из графика 5.2[295], в середине 2018 года в ежеквартальных отчетах публичных компаний «искусственный интеллект» и «машинное обучение» упоминались примерно в четырнадцать раз чаще, чем всего тремя годами ранее. Отчасти этот рост действительно может быть обусловлен техническим прогрессом. Но его также, вероятно, подпитывает ажиотаж, создаваемый компаниями, выдающими старые технологии за новые предложения в сфере искусственного интеллекта.

В некоторых случаях за компаниями, продающими «псевдо-ИИ», чат-боты и услуги голосовой транскрипции, на самом деле скрываются люди, притворяющиеся машинами (очень похоже на «Турка-шахматиста» XVIII века[296]. Одно исследование 2019 года выявило, что 40 % европейских стартапов в области искусственного интеллекта фактически «не применяют никаких программ ИИ в своих продуктах»[297]. Бывает, что увлекаются даже главы корпораций. В 2017 году генеральный директор Tesla Илон Маск выразил надежду, что производство автомобилей в будущем будет настолько автоматизировано, что единственным ограничивающим фактором для роботов станет «трение воздуха»[298]. Когда всего через несколько месяцев выяснилось, что компания не достигла поставленных производственных целей, он робко написал в твиттере: «Да, чрезмерная автоматизация в Tesla была ошибкой»[299].

График 5.2. Количество упоминаний «ИИ» или «машинного обучения» в отчетах о прибылях и убытках компаний

Однако слишком долго задерживаться на каком-то конкретном упущении или преувеличении – значит упускать из виду более широкую картину: машины постепенно присваивают себе все новые задачи, чье выполнение ранее требовало богатого диапазона человеческих возможностей. Конечно, этот процесс развивался не совсем равномерно: в прошлом присвоение задач то застопоривалось, когда появлялись новые препятствия, то быстро шло вперед, когда преодолевались пределы автоматизации. Такие приливы и отливы наверняка будут происходить и в будущем. Возможно, впереди нас ждут новые «зимы» ИИ, когда сегодняшний лихорадочный энтузиазм по поводу новых технологий столкнется с фактическими ограничениями. Но, как это происходило и раньше, многие из них отпадут по мере выработки новых решений и обходных путей. Экономисты опасаются называть повторение каких-либо явлений «правилом» или «законом», но присвоение задач оказалось столь же закономерным, как и любой исторический феномен. Если не произойдет катастрофы – ядерной войны или масштабного экологического коллапса, – он, похоже, будет продолжаться.

Как писал Исаак Ньютон, «если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов». То же наблюдение применимо и к возможностям машин. Современные технологии опираются на предшествующие и черпают силу из мудрости, накопленной благодаря прошлым открытиям и прорывам. Если мы не забросим свои творческие инстинкты и не откажемся от стремлений к инновациям, если мы не скажем «дело сделано» и не устранимся из сферы ИИ, машины, которые мы создадим в будущем, будут гораздо способнее сегодняшних.

Надеюсь, что даже самые консервативные экономисты, размышляющие о будущем, не станут спорить с тем, что мы двигаемся именно в этом направлении: машины постепенно присваивают себе всё новые задачи и становятся всё способнее. Возьмем, к примеру, историка экономики Роберта Гордона, известного техноскептика. В последние несколько лет шло много оживленных дискуссий о его нашумевшем труде «Взлет и падение американского экономического роста», где он утверждает, что лучшие технологические времена остались позади (или, как выразился экономист Пол Кругман, «будущее уже не то, что было раньше»[300]). Гордон считает, что плоды, низко висящие на древе экономического роста, уже сорваны. Но он, хотя и с подозрением относится к сегодняшним технологическим заявлениям, не верит, что на дереве не осталось плодов. В послесловии 2017 года он пишет, что «до сих пор… ИИ заменяет людей на рабочих местах медленно и постепенно, эволюционным путем, а не внезапной революцией»[301]. Другими словами, его несогласие, по-видимому, касается не направления движения, а лишь его скорости. Даже если он прав в том, что ВВП на душу населения в США будет расти лишь на жалкие 0,8 % в год в ближайшие десятилетия (по сравнению с головокружительными 2,41 % в год с 1920 по 1970-й), это все равно означает, что через 87 лет американцы будут вдвое богаче, чем сейчас[302]. Спор идет только о том, какое именно поколение будет пользоваться этим богатством.

Тем не менее я подозреваю, что консерватизм Гордона в отношении скорости прогресса ошибочен, и, учитывая, насколько популярными стали его взгляды на будущее, стоит сказать почему. Главное утверждение Гордона состоит в том, что «особый век» быстрого экономического роста в США между 1870 и 1970 годами «не повторится», поскольку «многие великие изобретения могли быть сделаны только один раз»[303]. И, конечно же, будущие экономические выгоды не будут обусловлены изобретением нового вида электричества или канализационных сетей или какими-либо другими переосмыслениями великих инноваций прошлого. Один и тот же плод нельзя сорвать дважды. Но из этого не следует, что в будущем не появится других великих изобретений. Дерево, несомненно, принесет новые плоды. «Взлет и падение американского экономического роста» – авторитетное произведение, но в определенном смысле оно само себе противоречит. Гордон с большой осторожностью утверждает, что рост не был «равномерным процессом» в прошлом, но делает вывод, что в будущем он будет именно равномерным – равномерное снижение экономического роста со все меньшим количеством неожиданных инновационных всплесков и технологических прорывов, продвигавших экономику ранее. Учитывая масштабы инвестиций в технологические отрасли сегодня – многие из лучших умов работают в передовых институтах, – кажется совершенно невероятным, что в ближайшие годы не появится новых значимых разработок.

Разные темпы в разных местах

Несмотря на то что машины становятся все более способными, это не означает, что их внедрение будет идти одинаковыми темпами в разных странах мира. Для этого есть три основные причины.

Разные задачи

Первая причина – самая простая: различные экономики состоят из очень разных рабочих мест, и задачи, связанные с некоторыми из них, гораздо сложнее автоматизировать. Поэтому определенные технологии будут гораздо полезнее в одних странах, чем в других. Именно этот тезис лежит в основе анализа, отраженного на графике 5.3[304], где приводятся данные по странам ОЭСР.

График 5.3. «Риск автоматизации» и ВВП на душу населения

Здесь под «риском автоматизации» понимается доля рабочих мест в экономике, для которых вероятность автоматизации, по мнению ОЭСР, составляет более 70 %. Как мы видели во второй главе, утверждения типа «для работы X риск автоматизации равен Y %» могут быть очень обманчивы. Однако этот анализ все равно полезен, поскольку показывает, как сильно может варьироваться состав задач в разных странах. Если отталкиваться от оценки способностей машин, которую дает ОЭСР, риск автоматизации для рабочих мест в Словакии, например, примерно в шесть раз выше, чем в Норвегии. Почему? Потому что работа в этих странах связана с очень разными задачами[305]. График 5.3 показывает, что «риск автоматизации», как правило, выше в странах с более низким уровнем ВВП на душу населения. Те виды задач, которые, по мнению ОЭСР, проще всего автоматизировать, непропорционально часто встречаются в более бедных странах. К такому же выводу пришли и другие исследования, посвященные развивающимся странам[306].

И разница может быть не только на международном уровне. Даже внутри отдельных стран существует огромное количество географических различий в рисках автоматизации. Например, в Канаде разницу между регионами наибольшего и наименьшего риска ОЭСР оценивает лишь в 1 %, тогда как в Испании она составляет 12 %. Сравнение регионов может привести к тому, что международные диспропорции будут казаться еще разительнее. Например, в Западной Словакии 39 % рабочих мест, как утверждается, находятся под угрозой автоматизации, но в районе Осло и Акерсхуса в Норвегии риску подвержены только 4 % – разница более чем в девять раз[307].

Разные затраты

Вторая причина, по которой машины будут внедряться с разной скоростью в разных странах, – это их стоимость. Если вы пройдете по марокканскому базару, то, скорее всего, наткнетесь на ремесленников, сидящих на полу и обтачивающих куски дерева с помощью токарного станка, зажатого между ног. Это делается не только напоказ. Их труд настолько дешев, что для них все еще имеет экономический смысл заниматься традиционным ремеслом, а не обращаться к современным методам деревообработки, использовать пальцы ног вместо автоматизированных инструментов[308]. Вывод здесь заключается в том, что, когда мы рассуждаем об эффективности использования машины для автоматизации задачи, мы должны учитывать не только продуктивность, но и стоимость относительно человеческой альтернативы. Если в каком-то конкретном месте труд очень дешев, то, возможно, нет экономического смысла использовать дорогостоящую машину, даже если она окажется действительно очень производительной.

Такого рода доводы объясняют, почему, по мнению некоторых, низкооплачиваемые работники, такие как уборщики, парикмахеры и официанты, мало подвержены риску автоматизации. Они не только выполняют «нестандартные» задачи, но и, как правило, получают низкую зарплату, поэтому стимул к созданию машин, которые выполняли бы такие задачи, в этом случае слабее, чем где-либо еще. Именно поэтому Институт фискальных исследований, ведущий аналитический центр Великобритании, выразил обеспокоенность тем, что повышение минимальной заработной платы может увеличить риск автоматизации[309]. Если за труд низкооплачиваемых работников будут платить больше, то их замена машинами, которые прежде были слишком дороги, теперь может обрести финансовый смысл. Это тем более справедливо для низкооплачиваемых работников, выполняющих относительно «рутинные» задачи, например кассиров и секретарей на ресепшенах.

Относительные издержки могут помочь объяснить и странные случаи отказа от технологий. Возьмем для примера упадок британских механических автомоек, установленных в придорожных гаражах. С 2000 по 2015 год их количество сократилось более чем в два раза (с 9000 до 4200). Сегодня в подавляющем большинстве случаев автомобили в стране моют вручную. Почему автоматика в этой сфере включила задний ход? Ассоциация автомоек винит в этом, в частности, иммиграцию. В 2004-м в Европейский Союз вступили десять восточноевропейских стран, мигранты из них работали за такую низкую зарплату, что оказалось дешевле использовать их труд, а не более производительные – дорогие – механические автомойки. В этом случае люди фактически сумели вытеснить машины[310].

Возможно, интереснее всего относительные издержки проявились в международной сфере. Различия в издержках между странами могут отчасти объяснить, почему в прошлом новые технологии применялись в мире столь неравномерно. Например, одна из главных загадок экономической истории состоит в том, почему промышленная революция произошла в Великобритании, а не, скажем, во Франции или в Германии. Историк экономики Роберт Аллен считает, что это обусловлено относительными издержками: в то время в стране зарплаты рабочих были намного выше, чем в других странах, а цены на энергоносители – крайней низкими. Таким образом, в Великобритании внедрение новых машин, экономящих рабочую силу и использующих легкодоступное дешевое топливо, имело экономический смысл, а в других странах – нет[311].

Кроме того, относительные издержки могут объяснить, почему и в будущем новые технологии будут применяться в мире неравномерно. Возьмем, к примеру, Японию: неслучайно прогресс в области медицинской робототехники там был особенно быстрым. Доля пожилых людей в этой стране – одна из самых высоких в мире: более 25 % японцев старше 65 лет, трудоспособное население ежегодно сокращается на 1 %, а неприязнь местных жителей к найму мигрантов на работу в государственных учреждениях хорошо известна. В результате в стране не хватает медсестер и медицинских работников (ожидается, что к 2025 году их дефицит достигнет примерно 380 тысяч человек), что стимулирует работодателей автоматизировать их труд[312]. Вот почему такие роботы, как Паро, упомянутый выше терапевтический робот-тюлень, Робер, способный переносить неподвижных пациентов из ванны в постель, и Палро, андроид, который может преподавать танцы, разрабатываются и внедряются в Японии, тогда как в других странах на них смотрят с недоумением и неодобрением[313]. Подобные ситуации можно наблюдать повсюду: государства, где население стареет быстрее, как правило, вкладывают больше средств в автоматизацию. Одно исследование показало, что увеличение на 10 % доли работников старше 56 лет относительно работников в возрасте от 26 до 55 лет сопровождалось увеличением числа роботов на 0,9 на тысячу рабочих. В 2014 году в США было всего 9,14 промышленных роботов на тысячу рабочих, что намного ниже, чем, например, в Германии с ее 16,95 роботов на тысячу рабочих, но если бы в США была такая же демография, как в Германии, то разница была бы на 25 % меньше[314].

График 5.4. Стоимость миллиона вычислений в 1850–2006 годах (в долларах 2006 года)

Тем не менее, хотя страны, регионы и отдельные части экономики могут различаться по относительным издержкам, все они движутся в одном направлении. В различных условиях новые технологии не просто становятся мощнее, но и во многих случаях доступнее. Рассмотрим стоимость вычислений: как показано на графике 5.4[315], она резко упала во второй половине XX века, что является зеркальным отражением взрыва вычислительной мощности того времени (здесь ось Y тоже имеет логарифмическую шкалу, где один шаг вниз представляет десятикратное снижение стоимости, два – стократное снижение и т. д.).

Майкл Спенс, лауреат Нобелевской премии по экономике, подсчитал, что во второй половине XX века стоимость вычислительной мощности упала примерно в десять миллиардов раз[316]. Такие яркие и устойчивые тенденции наблюдаются во всех сферах экономики, как бы сильно ни различались относительные издержки.

Разные правила, разные культуры

Последняя причина, по которой машины будут распространяться с разной скоростью в разных местах, связана не с экономикой, а с нормативной и культурной средой, где внедряются новые технологии. Регулятивная сторона этого процесса постоянно меняется: например, за последние несколько лет почти все развитые страны в том или ином виде опубликовали свои «стратегии ИИ», где определили пути развития этой области. Китай обнародовал план достижения «лидерства» в сфере ИИ к 2030 году, где говорится, что исследования должны проводиться «везде и в любой момент»[317]. Президент Владимир Путин заявил: «Тот, кто станет лидером в этой сфере [ИИ], будет властелином мира»[318]. Подобные амбиции означают, что формальная регулятивная среда, где разрабатываются и применяются эти новые технологии, привлекает все больше внимания.

Однако реакция самих людей на эти новые технологии и культура, порождаемая нововведениями, не менее важны, чем намерения государства. Например, одно исследование 2018 года показало, что для большинства американцев «неприемлемо» использование алгоритмов для уведомлений об условно-досрочном освобождении, просмотра заявлений о приеме на работу, анализа видеозаписей собеседований или присвоения личных финансовых оценок на основе потребительских данных[319]. В том же году около четырех тысяч сотрудников Google подписали петицию против планов компании предоставить Пентагону свои системы ИИ, способные интерпретировать видеоизображения для беспилотных летательных аппаратов, а некоторые из работников подали в отставку в знак протеста. Когда в 2016-м в Великобритании выяснилось, что компания DeepMind заключила сделку с тремя больницами и получила доступ к 1,6 млн медицинских карт пациентов, это вызвало серьезное беспокойство общественности, а Управление уполномоченного по информации начало официальное расследование[320]. В каждом случае сопротивление могло быть вызвано разными причинами, но результат один и тот же: освоение новых технологий замедляется. И хотя случаи в США и Великобритании затрагивали весьма щекотливые вопросы, важно понимать, что даже самые безобидные технологии могут привлечь культурный консерватизм с аналогичным эффектом. Например, после изобретения стетоскопа в 1816 году прошло два десятилетия, прежде чем его начали регулярно использовать врачи, не желавшие, чтобы «между их исцеляющими руками и пациентом» встал инструмент[321].

История Китая

Чтобы увидеть все эти факторы в действии, рассмотрим Китай. Его поразительный рост в последние несколько десятилетий был в значительной степени обеспечен дешевизной труда рабочих, прежде занятых в сельском хозяйстве. В поисках лучшей зарплаты многие из них прельстились яркими огнями фабрик во все более процветающих городах. Какое-то время использование рабочих вместо машин имело экономический смысл, потому что их зарплаты были очень низкими. Однако грядут перемены. Во-первых, китайская экономика, по-видимому, состоит из задач, особенно подверженных автоматизации: исследователи утверждают, что 77 % рабочих мест там находятся «под угрозой»[322]. Во-вторых, растут относительные издержки: с 2005 по 2016 год заработная плата выросла втрое[323]. Это означает, что теперь замена людей машинами более оправдана с финансовой точки зрения. И в-третьих, этому способствует нормативная и культурная среда. Еще в 2014-м председатель КНР Си Цзиньпин призвал к «революции роботов», и любое сопротивление этому стремлению со стороны гражданского общества вряд ли будет встречено с таким же пониманием, как на Западе[324].

Все это объясняет, почему в 2016 году в Китае внедрили больше роботов, чем в любой другой стране, – почти треть от всех роботов, установленных в мире, и почти в два раза больше, чем в Южной Корее, занявшей второе место с большим отставанием[325]. К тому же Китай делает большие успехи в исследованиях ИИ. В 1980-м на первом заседании Ассоциации по развитию искусственного интеллекта, ключевой конференции в этой области, не было ни одного доклада китайских исследователей – большинство из них представили американцы. В 1988-м китайцы выступили один раз, тогда как США по-прежнему доминировали. Однако на конференции 2018 года Китай представил на 25 % больше докладов, чем США, причем среди принятых на рассмотрение заявок китайских было всего на три меньше, чем американских[326]. Сегодня, если мы посмотрим на верхний 1 % самых цитируемых работ по математике и информатике, два университета, выпускающие больше всего таких работ, находятся в Китае, опережая Стэнфорд и Массачусетский технологический институт[327].

Однако, опять же, скорость внедрения в разных местах не так важна, как общая тенденция. Почти везде машины становятся способнее, они все глубже проникают в области задач, когда-то выполнявшихся исключительно людьми. Перефразируя старую поговорку: в этом мире нет ничего неизбежного, кроме смерти, налогов – и неумолимого процесса присвоения задач машинами.

Глава 6. Фрикционная технологическая безработица

Популяризировав термин «технологическая безработица» около девяноста лет назад, Джон Мейнард Кейнс предсказал: мы «много услышим о ней в ближайшие годы»[328]. И, хотя он ясно осознавал эту угрозу и предвидел, что она вызовет беспокойство, он не объяснил, в какой форме она проявится. Кейнс считал, что технологическая безработица возникает «потому, что скорость, с какой мы открываем трудосберегающие технологии, превосходит нашу способность находить новое применение высвобожденному труду», но предложил очень мало конкретных примеров и просто указал на происходящие «революционные технические изменения», чтобы убедить читателей. И они, видимо, согласились: Кейнс писал после «ревущих двадцатых» – эпохи быстрого технологического прогресса во всем: от самолетов до антибиотиков и звукового кино. Но оказалось, что природа и масштабы этих нововведений не объясняют, что ждет нас впереди. Определение технологической безработицы, предложенное Кейнсом, мало что дает и оставляет открытым самый важный вопрос: почему в будущем мы не найдем человеческому труду новое применение?

Как мы уже говорили, будущее труда зависит от двух сил: вредной замещающей и полезной дополняющей. Во многих сказках герой и злодей борются друг с другом за господство, но в нашей истории технология играет обе роли одновременно, вытесняя рабочих и одновременно повышая спрос на их усилия в других отраслях экономики. Это взаимодействие помогает объяснить, почему прошлые опасения по поводу автоматизации были неуместны: наши предки предсказывали неверного победителя в этой борьбе, недооценивая, насколько мощной окажется дополняющая сила, или просто полностью игнорируя этот фактор. Это также помогает объяснить, почему экономисты традиционно пренебрежительно относились к идее технологической безработицы: по-видимому, существовали твердые ограничения для замещающей силы, оставляя множество задач, которые не могли быть выполнены машинами, и растущий спрос на людей, чтобы делать их вместо них.

Но отрицание экономистами технологической безработицы ошибочно. Революция прагматиков показала, что эти якобы жесткие пределы возможностей машин не такие уж жесткие. Замещающая сила набирает обороты, и новые технологии вовсе не следуют границам, установленным некоторыми аналитиками, давая нам понять, какие задачи они могут на себя брать, а какие нет. Конечно, далеко не всегда это становится проблемой. Экономическая история показывает, что до тех пор, пока дополняющая сила не потеряет своего веса, не имеет значения, могут ли машины заменить людей в более широком диапазоне задач – спрос на человеческий труд все равно будет сохраняться в других видах деятельности. Сейчас, как и во времена промышленной революции, мы все еще живем в Эпоху труда.

Таким образом, те из нас, кто согласен с Кейнсом, должны объяснить, почему технологическая безработица все еще возможна, и при этом не пренебрегать – как раньше – полезной дополняющей силой.

Недосягаемая работа

У древних греков был миф о Тантале, совершившем отвратительное преступление: он разрубил на куски своего собственного сына и подал его в пищу богам. Учитывая, что его гости были всеведущи, это оказалось очень плохим решением. Когда его замысел раскрыли, ему назначили наказание – стоять вечно в воде по самый подбородок в окружении деревьев, ломящихся от плодов, но вода отступала от его губ всякий раз, когда он пытался сделать глоток, а ветви отклонялись, когда он протягивал руку, чтобы сорвать плоды[329]. История Тантала, подарившая английскому языку слово tantalize (дразнить, соблазнять), отражает один вид технологической безработицы, мы можем рассматривать ее как «фрикционную»[330]. В этой ситуации все еще есть работа, которую должны делать люди, но не все работники смогут «протянуть руку и взять ее»[331].

Фрикционная технологическая безработица необязательно означает, что у людей будет меньше рабочих мест. В течение следующего десятилетия или около того почти во всех странах замещающая сила, вытесняющая рабочих, вероятно, будет подавлена дополняющей силой, повышающей спрос на их труд в других сферах. Несмотря на все технологические достижения, которые мы наблюдаем в последние десятилетия, обширные области человеческой деятельности все еще нельзя автоматизировать и присвоение задач машинами остается ограниченным. Историческая тенденция – заключающаяся в том, что на труд людей всегда сохраняется значительный спрос, – вероятно, будет сохраняться еще какое-то время. Но постепенно это будет служить утешением все меньшему числу людей. Да, многие задачи, вероятно, останутся за пределами возможностей машин, и технический прогресс приведет к повышению спроса на людей, способных их выполнять. Однако, как и в мифе о Тантале, эта востребованная работа, вероятно, будет недоступна многим людям.

«Фрикции», или трения, на рынке труда мешают работникам свободно менять сферу деятельности (если представить экономику как большую машину, то это можно сравнить с ситуацией, когда песок, попавший в колеса, нарушил плавный ход движения). Сегодня уже есть места, где это происходит. Возьмем, к примеру, мужчин трудоспособного возраста в США. Со Второй мировой войны их участие на рынке труда резко сократилось: каждый шестой теперь оказался без работы, что более чем в два раза превышает показатель 1940 года[332]. Что же с ними случилось? Самый убедительный ответ заключается в том, что эти люди столкнулись с фрикционной технологической безработицей. В прошлом многие из них нашли бы хорошо оплачиваемую работу в промышленности. Однако технический прогресс означает, что этот сектор больше не обеспечивает людей достаточным количеством рабочих мест: в 1950-м в промышленности работал примерно каждый третий американец, тогда как сегодня в ней занято менее 10 %[333]. По мере того как экономика США менялась и росла – с 1950 года она увеличилась примерно в четыре раза, – в других секторах возникло множество новых рабочих мест, но, что особенно важно, для многих из вытесненных людей они по целому ряду причин оказались недоступны[334].

В ближайшее десятилетие это, вероятно, произойдет и с другими категориями работников. Подобно вытесненным промышленным рабочим, они тоже окажутся в ловушке в определенных нишах рынка труда и не смогут занять имеющиеся места в других отраслях. Для этого есть три различные причины, три различных типа трений: несоответствие навыков, места проживания и личные несоответствия.

Несоответствие навыков

Как мы уже видели, во многих развитых странах в последние годы наблюдается все бо́льшая поляризация рынка труда. Сейчас стало больше как высокооплачиваемой, высококвалифицированной работы, так и низкооплачиваемой и низкоквалифицированной, но сократилось количество хорошо оплачиваемых рабочих мест посередине, которые традиционно позволяли многим людям причислять себя к среднему классу. Если пример США сколько-нибудь показателен, то факты намекают, что это размывание, скорее всего, будет продолжаться[335]. И отсюда вытекает первая причина возможной фрикционной технологической безработицы: достичь вершины становится все труднее.

В прошлом можно было оседлать последовательные волны технического прогресса на рынке труда. Несколько сотен лет назад бывшие крестьяне, вытесненные машинами из традиционного труда в сельском хозяйстве, относительно легко переходили к работе в промышленности. Переход от крестьянских хозяйств к фабрикам означал, что труд изменился, но новые навыки, необходимые для него, были легко достижимы, поскольку речь по-прежнему шла о ручном труде. По мере того как промышленная революция набирала обороты, машины становились всё сложнее, производственные процессы – изощреннее, а фабрики – крупнее. Возрос спрос на образованных «синих воротничков» – инженеров, машинистов, электриков – и «белых воротничков», управляющих организациями и предоставляющих профессиональные услуги. Работникам, желавшим двигаться вверх по карьерной лестнице, этот переход от ручного труда к умственному давался труднее. Как отмечает Райан Авент, старший редактор журнала Economist, в начале XIX века к этому мало кто был готов: «Большинство людей не умели ни читать, ни писать»[336]. Тем не менее многие люди все еще могли научиться необходимым навыкам. Многим помогло подняться массовое образование, повсеместно внедрявшееся в конце XIX – начале XX века.

В течение XX века уровень квалификации продолжал расти во всем мире, поскольку люди пытались вскарабкаться на более высокооплачиваемые должности. Экономисты метафорически рассуждали о гонке между рабочими и технологиями, подразумевая, что люди просто должны научиться правильным навыкам, чтобы не отставать[337]. Но сегодня эта гонка – не такая простая задача для тех, кто хочет в ней поучаствовать.

Во-первых, многие в этой гонке уже бегут на пределе своих возможностей. Во всем мире доля людей, получающих хорошее образование, перестала расти. Как отмечает Авент, очень трудно добиться того, чтобы более 90 % людей заканчивали среднюю школу или более 50 % получали университетский диплом[338]. Исследования ОЭСР выявили аналогичное прекращение повышения квалификации работников. «Большинство стран мира работают над повышением уровня образования и квалификации своего населения, – говорится в докладе организации. – Однако из имеющихся данных о квалификации взрослых в странах ОЭСР за последние два десятилетия нельзя сделать вывод, что благодаря улучшению образования в прошлом доля работников с более высоким уровнем квалификации увеличилась»[339].

В то же время вести эту гонку с технологиями будет все труднее, ведь они набирают темп. Умения писать и считать уже недостаточно, чтобы не отставать, как это было в начале XX века, когда рабочие начали перебираться из фабрик в офисы. Требуется все более высокая квалификация. Примечательно, что если работники с высшим образованием зарабатывали больше тех, у кого было только среднее образование, то зарплаты получивших послевузовскую квалификацию росли гораздо быстрее, как показано на графике 2.3[340].

Ускоряющийся темп гонки отчасти объясняет, почему вся Кремниевая долина решительно осудила меры по контролю над иммиграцией, введенные Дональдом Трампом. В рамках своей политики «Америка превыше всего» Трамп пообещал ограничить число рабочих виз H-1B для специалистов, которые позволяют примерно 85 тысячам иностранцев ежегодно въезжать в Соединенные Штаты, часто для работы в IT-компаниях. Эти визы помогают компаниям Кремниевой долины удовлетворять спрос на высококвалифицированные кадры, привлекая иностранцев. Идея заключается в том, что американцы не всегда справляются с этой работой и компании обращаются за визами только тогда, когда не могут найти квалифицированных специалистов в США[341]. Такое утверждение вызывает некоторые подозрения; критики говорят, что компании фактически используют эти визы для найма иностранных рабочих, которым можно меньше платить[342]. Тем не менее, по некоторым оценкам, в мире есть только 22 тысячи исследователей с кандидатской степенью, способных работать на передовой ИИ, и лишь половина из них живут в США – большая доля, но все же число возможных работников сравнительно невелико, если учесть важность сектора[343].

Личное несоответствие

Неизбежная альтернатива для тех, кто не может получить высокооплачиваемую, высококвалифицированную работу, – переход на менее квалифицированную или низкооплачиваемую. Такова, по-видимому, судьба менее образованных рабочих в США: по словам Дэвида Отора, на рынке труда они движутся «вверх все меньше и меньше»[344].

График 6.1. Интенсивность когнитивных задач рабочих мест, занятых выпускниками вузов

Поразительно, что за последние полтора десятилетия многие хорошо образованные люди, стремившиеся достичь вершин рынка труда, не добились успеха и были вынуждены перейти на работу, для которой они слишком квалифицированы. Например, в 1950–1960-е годы считалось, что работа в ресторанах быстрого питания в основном предназначена для «летней подработки подростков», но сегодня в США только треть работников фастфуда – подростки, 40 % – старше 25 лет и почти у трети есть высшее образование[345]. Треть американцев, получивших образование по специальностям, имеющим отношение к науке, технике, инженерии и математике, в настоящее время находится на позициях, не требующих такой квалификации[346]. Когда экономисты изучили задачи, присущие всем рабочим местам, которые занимают выпускники американских колледжей, они обнаружили провал «интенсивности когнитивных задач» с 2000 года – «большой откат спроса на навыки»[347]. Как показано на графике 6.1, выпускники все чаще оказываются на рабочих местах, требующих меньше когнитивных навыков и меньшей квалификации, чем раньше.

Однако не все смирились с откатом в сторону хуже оплачиваемых или менее квалифицированных ролей, предпочтя стать безработными. И это вторая причина, по которой нам следует ожидать фрикционной технологической безработицы в будущем. Возможно, люди не только не обладают навыками для выполнения доступных задач, но и не хотят выполнять предлагаемую менее квалифицированную работу.

Нечто подобное уже происходит в Южной Корее, известной интенсивностью своей научной среды, где около 70 % молодежи имеют ученые степени. Зато и среди безработных половина – выпускники вузов[348]. Отчасти это происходит потому, что высококвалифицированные люди неохотно берутся за доступную работу – низкооплачиваемую, небезопасную или низкостатусную, другими словами, не ту, к которой они готовились[349].

График 6.2. Большинство новых рабочих мест в США в 2014–2024 годах

Факт, что работники готовы избегать такой занятости, особенно важен, поскольку нет никаких оснований полагать, что в будущем технический прогресс обязательно создаст для них более привлекательную работу. Широко распространена фантазия, что технический прогресс сделает труд интереснее, поскольку машины возьмут на себя невыполнимые, скучные, однообразные функции, оставив людям только важные задачи. Нам часто повторяют, что машины освободят нас, чтобы мы «делали то, что действительно делает нас людьми» (эта мысль закостенела в самом языке, который мы используем, когда говорим об автоматизации: слово робот происходит от чешского robota – тяжелый труд). Но это заблуждение. Мы уже видим, что многие задачи, доставшиеся людям, являются «нестандартными» и сосредоточены в плохо оплачиваемых рабочих местах на дне рынка труда – они мало напоминают те виды деятельности, которые, как многие предполагали, не будут затронуты автоматизацией. Нет никаких причин думать, что в будущем все будет иначе.

Среди взрослых мужчин в США складывается похожая ситуация: некоторые работники, по-видимому, покинули рынок труда по собственной воле, а не по необходимости – хотя и руководствуясь иными причинами. Вытесненные со своих рабочих мест новыми технологиями, они предпочитают вообще не работать, чтобы только не стать «розовыми воротничками» – неудачный термин, показывающий, что среди рабочих мест, в настоящее время не доступных машинам, на женщин приходится непропорционально высокая доля. Это преподавание (97,7 % воспитателей дошкольных учреждений и детских садов составляют женщины), уход за детьми (92,2 %), парикмахерские услуги (92,6 %), домашнее хозяйство (88 %), социальная работа (82,5 %) и ресторанное обслуживание (69,9 %)[350]. В то время как рабочие места в промышленности, где доминируют мужчины, сокращаются, места, где преобладают женщины, увеличиваются: согласно прогнозам Бюро статистики труда США, приведенным на графике 6.2[351], именно эти сферы привлекут наибольшее количество работников в ближайшие годы[352].

Почему люди неохотно берутся за доступную им работу? Отчасти потому, что зарплата большинства этих «розовых воротничков» значительно ниже среднего уровня по стране[353]. Но еще важнее то, что многие из работающих мужчин привязаны к идентичности, связанной с определенной ролью – ее социальным статусом, характером работы, типом людей, склонных ее выполнять, – и они готовы оставаться безработными, чтобы защитить ее[354].

Несоответствие места проживания

Третья причина фрикционной технологической безработицы заключается в том, что существующая работа может находиться не там чисто географически. У людей могут быть навыки, чтобы устроиться на нее, и желание ее выполнять – но они не могут переехать по самым разным причинам. У некоторых работников просто нет денег на это. Другие не хотят лишаться круга общения или покидать любимые места. Последствия в любом случае будут одинаковыми: технологические изменения могут вызвать спрос на работу людей, но не в том месте, где они находятся.

На заре интернета был момент, когда казалось, что такого рода заботы уже не актуальны: всякий, у кого есть компьютер с выходом в Сеть, способен работать из любого места. По «информационной магистрали» может проехать каждый желающий без особых затрат и неудобств, не выходя из своей комнаты. Но это мнение оказалось неверным. Как выразился Энрико Моретти, возможно, ведущий ученый, изучающий эти явления: несмотря «на всю шумиху вокруг «смерти расстояния» и «плоского мира», ваше место жительства имеет больше значения, чем когда-либо»[355].

Во многих отношениях это интуитивно понятно. Истории о технологическом прогрессе часто связаны с историями о взлете и падении того или иного региона: можно вспомнить, например, Ржавый пояс[356] или Кремниевую долину. В период с 2000 по 2010 год самое значительное сокращение населения в США (за исключением Нового Орлеана, пострадавшего от урагана «Катрина») наблюдалось в Детройте, Кливленде, Цинциннати, Питтсбурге, Толедо и Сент-Луисе. Эти города Ржавого пояса потеряли до 25 % населения, поскольку обрабатывающая промышленность, от которой они традиционно зависели, пришла в упадок[357]. Тем временем Кремниевой долине технический прогресс обеспечил головокружительный взлет. Сегодня это инновационный центр мира, производящий больше патентов высокотехнологичных рабочих мест и привлекающий больше венчурного финансирования, чем какой-либо другой регион США[358].

И дело не в том, что Кремниевая долина и подобные ей создают только высококвалифицированные рабочие места, обычно ассоциируемые с IT-гигантами. Если вы специалист по компьютерам, то самую высокооплачиваемую работу вы действительно найдете здесь: в таких городах, как Бостон, Нью-Йорк или Вашингтон, округ Колумбия, вы будете зарабатывать на 40 % меньше. Но даже если вы не обладаете высокой квалификацией в этой сфере, в прошлом проживание рядом с такими местами, как Кремниевая долина, как правило, имело смысл. Например, заработки парикмахеров, официантов и многих других работников Сан-Франциско и Сан-Хосе – одни из самых высоких в стране[359]. На самом деле густонаселенные городские районы всех типов традиционно означали более высокую заработную плату для всех проживающих там работников, квалифицированных или неквалифицированных (неясно, однако, будет ли так и впредь: по самым последним данным, хотя эта тенденция по-прежнему справедлива для хорошо образованных работников, для менее образованных преимущества пребывания в большом городе «в основном исчезли»)[360].

При просмотре статистики США может возникнуть соблазн подумать, что угроза несоответствия места проживания завышена. На первый взгляд, американцы кажутся удивительно мобильными: примерно половина семей переезжает каждые пять лет, а доля людей, живущих в другом штате, где они не родились, выросла до одной трети[361]. Но нужно учитывать два важных обстоятельства. Во-первых, это происходит не везде. Европейцы, например, переезжают куда реже: в Италии 88,3 % мужчин в возрасте от 16 до 29 лет живут там же, где родились[362]. А во-вторых, те, кто все-таки переезжает, как правило, лучше образованы. В США к тридцати годам из своих родных штатов переезжает почти половина выпускников вузов и лишь 17 % тех, кто не доучился в средней школе[363]. Люди, может, и бегут из таких мест, как Детройт, но, как говорит Моретти, «поток отчисленных из средней школы – на самом деле лишь ручеек». В дополнение ко всем другим неравенствам в экономике существует еще и «неравенство мобильности».

Не только безработица

Одно из бесполезных последствий термина «технологическая безработица» состоит в том, что он побуждает нас думать, будто единственным (или по крайней мере главным) способом воздействия новых технологий на мир труда является изменение уровня безработицы, т. е. доли работников на рынке труда, которые ищут работу и не могут ее найти. Однако само по себе это число не дает полной картины происходящего. Начнем с того, что некоторые люди, столкнувшись с несоответствием навыков, личности и места жительства, могут просто отказаться от поиска работы и вообще уйти с рынка труда. Поскольку они больше не ищут работу, статистика перестанет считать их безработными, тогда и официальный показатель фактически упадет.

Поэтому важно учитывать так называемый коэффициент участия, или процент занятых людей относительно всего трудоспособного населения (а не только тех, кто активно присутствует на рынке труда). Например, сегодня в Соединенных Штатах безработица составляет впечатляюще низкие 3,7 %, однако уровень участия упал до самых низких показателей с 1977 года. Все больше американцев трудоспособного возраста, по-видимому, бесповоротно покидают мир труда – и это тревожный сигнал[364]. В будущем мы должны будем следить не только за уровнем безработицы, но и за уровнем участия.

Однако более фундаментальная проблема с уровнем безработицы заключается в том, что он связан только с количеством доступных рабочих мест, а не с их природой. Экономическая история четко показывает, что новые технологии могут снизить не только объем выполняемой работы, но и ее привлекательность. Промышленная революция дала нам об этом некоторое представление: тогда не было огромных скоплений вытесненных работников, но вновь появившиеся рабочие места в большинстве своем были не особенно приятны. Это будет справедливо и в будущем.

В каком-то смысле это очевидно. Некоторые работники, вместо того чтобы уйти с рынка труда из-за отсутствия нужных навыков, неприятия имеющихся рабочих мест или жизни в неподходящем месте, будут браться за любую оставшуюся должность. И когда работники застрянут в определенной нише, но все еще будут хотеть получить работу, результатом станет не технологическая безработица, при которой люди вообще не могут ничего найти, а своего рода технологическая перенаселенность, когда люди попадают в остаточный пул любой доступной работы. Это не столько вызовет рост безработицы, сколько приведет к трем вредных последствиям для характера труда.

Первое: чем больше будет таких людей, тем сильнее будет понижательное давление на заработную плату. Любопытно, что если технологическая безработица является спорной идеей в экономике, то такое понижательное давление признается многими[365]. Иногда может показаться странным, что экономисты проводят столь жесткое различие между отсутствием работы и ее низкой оплатой. Эти два явления рассматриваются как не связанные – первое считается невозможным, второе – вполне правдоподобным. На практике же отношения между ними не столь однозначны. Кажется обоснованным предположение, что чем больше людей будут бороться за остающуюся работу, тем ниже будет падать заработная плата. Кроме того, можно предположить, что она упадет настолько низко во всех тех нишах рынка труда, где окажутся трудящиеся, что им уже не будет смысла браться за такую работу вообще. Если это произойдет, то два явления сольются воедино. Это не так уж маловероятно: в 2016 году в США 7,6 млн американцев, или около 5 % рабочей силы страны, работавших не менее двадцати семи недель в году, все еще оставались за чертой бедности[366]. То же самое может произойти и в других отраслях экономики.

Второе последствие: качество некоторых рабочих мест будет ухудшаться. Поскольку на них претендует все больше работников, работодателям не придется привлекать их хорошими условиями труда. Карл Маркс говорил о рабочих как о пролетариате, переняв древнеримский термин для обозначения представителей низшего социального класса; однако сегодня вместо него набирает силу термин прекариат[367], отражающий тот факт, что все больше работников не просто получают низкую зарплату, но и живут в условиях стресса и нестабильности[368]. Некоторые оптимистично рассуждают, что новые технологии обеспечивают людям бо́льшую гибкость в работе, давая возможность открыть бизнес, начать работать на себя и развивать более разнообразную карьеру, чем у их родителей или бабушек и дедушек. Может быть, это и правда. Но многим эта «гибкость» напоминает нестабильность. Например, треть людей, трудящихся по временным контрактам в Великобритании, предпочла бы постоянную работу; почти половина людей, работающих по договорам на почасовую оплату, хотят постоянной работы и гарантий занятости[369].

Третье последствие связано со статусом работы. Это предвидел нобелевский лауреат по экономике Джеймс Мид, когда в 1964 году писал о будущем труда. Он полагал, что многие рабочие места будут так или иначе связаны с оказанием определенных видов услуг более преуспевающим слоям населения. По его мнению, в будущем общество будет состоять из «обнищавшего пролетариата и дворецких, лакеев, кухарок – и прочих дармоедов» – и в известном смысле он был прав[370]. Некоторые аспекты нашей экономической жизни уже кажутся двухуровневыми, как полагал Мид: многие из рабочих мест из графика 6.2, число которых быстро растет, – от розничных продаж до обслуживания в ресторанах – связаны с предоставлением низкооплачиваемых услуг богатым. Но эти «дармоеды» вовсе не обязательно должны «обнищать», как думал Мид. В богатых районах таких городов, как Лондон и Нью-Йорк, можно найти экономические экосистемы, полные странных, но достаточно хорошо оплачиваемых ролей, почти полностью зависящих от покровительства самых преуспевающих в обществе: резчиков по ложкам и консультантов по детским играм, элитных личных тренеров и звездных инструкторов по йоге, шоколатье и сыроделов. Как точно высказался экономист Тайлер Коуэн, «повышение качества жизни высокооплачиваемых работников практически во всех сферах станет главным источником роста занятости в будущем»[371]. Возникает не только экономическое разделение, где одни зарабатывают гораздо больше других, но и статусное – между обеспеченными и теми, кто им служит.

Чтобы увидеть, как фрикционная технологическая безработица может проявиться в будущем, рассмотрим миллионы людей, зарабатывающих на жизнь в качестве водителей в Соединенных Штатах. В мире беспилотных автомобилей многие из этих рабочих мест – от 2,2 до 3,1 млн если верить администрации президента Обамы – исчезнут[372]. В то же время новые могут появиться и в других сферах. Возможно, произойдет резкий скачок спроса на компьютерных специалистов, способных проектировать, калибровать и обслуживать беспилотные флоты. Или, возможно, в более процветающей экономике увеличится спрос на неквалифицированные услуги, такие как уборка, парикмахерское дело и садоводство. Но безработным водителям, возможно, будет непросто воспользоваться любой из этих новых возможностей. Дальнобойщикам не так-то легко переучиться на программистов. Им может не понравиться характер новых ролей. И даже если бы они захотели получить одно из этих рабочих мест, они могут жить не там, где надо. Таким образом, вытесненные работники могут столкнуться с несоответствием навыков, личности и места жительства.

Идея фрикционной технологической безработицы может не походить на наши кошмарные фантазии, связанные с будущим труда. Некоторые могут задаться вопросом, считается ли это «реальной» технологической безработицей, ведь если бы рабочие научились правильным навыкам, изменили свое мнение о себе или просто переехали туда, где есть работа, трения бы исчезли. Но не стоит отвергать эту проблему на подобных основаниях. Хотя теоретически это может быть только временным вопросом, на практике такие трения очень трудно разрешить. И с точки зрения работников, нет никакого значимого различия между недоступной им работой и ее полным отсутствием. Для них рассказы об островах занятости в других отраслях экономики с таким же успехом могут быть вымыслом.

Глава 7. Структурная технологическая безработица

Несколько лет назад Крис Хьюз, один из основателей Facebook, оказался на ужине с несколькими влиятельными экономистами и высокопоставленными политиками. На этот вечер пригласили и Джейсона Фурмана, председателя Совета экономических консультантов при президенте Обаме, – он выступил перед собравшимися с докладом «Цифровая конкурентоспособность». Хьюз, которого интересовало будущее работы, прервал его выступление вопросом: «Как именно вы планируете будущее, где будет больше искусственного интеллекта и, возможно, меньше рабочих мест?» Фурман, «едва скрывая раздражение», по словам Хьюза, ответил: «Триста лет истории показывают, что такого не произойдет»[373].

По моему опыту, к идее «фрикционной» технологической безработицы, исследованной в предыдущей главе, экономисты обычно относятся спокойно. Они легко могут представить себе будущее, в котором есть много работы, но не все люди могут ее выполнять. Однако Хьюз спрашивал Фурмана о другой проблеме. Он хотел знать, что делается для подготовки к будущему, где не будет достаточно работы для людей – и точка. Сценарий, в котором вообще не будет хватать рабочих мест, мы можем охарактеризовать как «структурную» технологическую безработицу. Такую возможность большинство экономистов, таких как Фурман, рассматривают гораздо менее охотно[374].

Неужели они правы? Разве тот факт, что после трех столетий радикальных технологических изменений у людей все еще остается достаточно работы, говорит нам о том, что так будет всегда? Я так не думаю. Да, история показывает, что в прошлом было достаточно спроса, чтобы обеспечивать почти полную занятость. Но это не гарантирует, что так будет и в последующие десятилетия. До сих пор замещающая сила, вытесняющая рабочих, была слабее дополняющей, поднимающей спрос на их работу в других сферах. Но вполне вероятно, что это равновесие между силами в будущем будет склоняться в другую сторону, причем постоянно.

Конец дополняющей силы

Нет никаких сомнений в том, что по мере дальнейшего присвоения задач машинами вредная замещающая сила будет становиться все сильнее. Работники будут вытесняться из круга видов деятельности – более широкого, чем когда-либо прежде. Но почему мы не можем просто положиться на дополняющую силу, чтобы преодолеть этот эффект, как было до сих пор? Почему он не может служить бастионом против замещающей силы? Дело в том, что присвоение задач машинами имеет еще один пагубный эффект: со временем оно, скорее всего, не только увеличит замещающую силу, но и истощит дополняющую.

В прошлом, как мы уже видели, дополняющая сила повышала спрос на вытесненных работников тремя способами: через эффекты производительности, роста пирога и изменения пирога. Благодаря им людям всегда хватало работы. Но в будущем машины продолжат безжалостно двигаться вперед и каждый из этих эффектов, вероятно, сойдет на нет.

Эффект продуктивности

До сих пор главным способом действия дополняющей силы был эффект продуктивности. Машины забирали у людей определенные функции, но в то же время работники становились продуктивнее в других, неавтоматизированных видах деятельности. Когда эти улучшения в производительности труда становились заметны потребителям (цены снижались, а качество – повышалось), спрос на труд возрастал.

В будущем новые технологии, несомненно, продолжат повышать производительность некоторых людей. Но спрос на работников будет повышаться, только если они приспособлены для выполнения определенных задач лучше, чем машины. Если же этого не произойдет, повышение продуктивности рабочих потеряет значение: машины просто займут их место[375].

Подумайте о каких-нибудь традиционных ремеслах вроде изготовления свечей или прядения хлопка. Когда-то ими занимались люди. Однако сегодня эту работу почти полностью выполняют машины. Возможно, кто-то все еще интересуется тем, насколько хорошо люди могут выполнять свои задачи: сколько свечей может сделать современный мастер или сколько хлопчатобумажных нитей может произвести ткач, пользуясь современными инструментами? Однако с экономической точки зрения эти человеческие способности уже не имеют никакого значения – гораздо эффективнее просто автоматизировать подобные действия.

По мере того как машины будут дальше присваивать задачи, человеческие способности будут лишаться ценности для все большего числа занятий. Возьмем системы спутниковой навигации. Сегодня они облегчают таксистам передвижение по незнакомым дорогам, улучшая качество работы водителей. Поэтому сегодня они дополняют людей. Но это будет верно только до тех пор, пока люди будут лучше машин проезжать путь из точки А в точку Б. В ближайшие годы это изменится: в конечном итоге программное обеспечение, вероятно, сможет управлять автомобилями эффективнее и безопаснее, чем люди. Тогда станет уже не важно, насколько хорошо люди умеют водить машину: это умение перестанет быть коммерческим и останется лишь забавной причудой, как ручное изготовление свечей или хлопчатобумажных нитей[376].

Шахматы – еще одна иллюстрация того, как эффект продуктивности исчезнет в ближайшие годы. В течение некоторого времени Гарри Каспаров прославлял феномен, который он называет «кентаврскими шахматами», когда человек-игрок и шахматная машина работают вместе как команда. Каспаров считал, что такая комбинация побьет любой шахматный компьютер, играющий в одиночку[377]. Это и есть эффект продуктивности в действии: новые технологии делают людей лучше в том, что они делают. Проблема, однако, в том, что Кентавр Каспарова теперь обезглавлен. В 2017 году Google взял AlphaGo Zero, игровой автомат go, который тренирует себя, настроил его так, чтобы он мог играть и в другие настольные игры, а также дал ему правила шахмат. Они назвали новую систему AlphaZero. Вместо того чтобы усваивать уроки прошлых игр лучших шахматистов-людей, эта машина вообще не имела человеческого вклада. Тем не менее, после всего лишь одного дня самоподготовки, он смог достичь беспрецедентной производительности, обыграв лучший из существующих шахматных компьютеров в матче ста игр – не проиграв ни одной партии[378]. После такого разгрома трудно понять, какую роль могут играть человеческие игроки рядом с такой машиной, как эта. Как выразился Тайлер Коуэн, «человек теперь абсолютно ничего не добавляет к человеко-машинным шахматным командам»[379].

Здесь кроется глубокий урок. Опыт Каспарова заставил его заявить, что партнерство «человек плюс машина» – формула победы не только в шахматах, но и во всей экономике[380]. Такой точки зрения придерживаются и многие другие. Но победа AlphaZero показывает, что это не так. «Человек плюс машина» сильнее только до тех пор, пока машина в этом партнерстве не может выполнять задачи человека. Но по мере расширения способностей машин диапазон вкладов, вносимых людьми, уменьшается и партнерства, подобные этим, в конечном счете просто исчезнут. В формуле «человек плюс машина» первый элемент станет лишним.

Эффект растущего пирога

Второй способ, которым дополняющая сила помогала людям, – это эффект растущего пирога. Если представить экономику страны как пирог, то технический прогресс во всем мире сделал практически все пироги намного больше. Таким образом, рабочие, вытесненные из одной сферы экономики, могли найти работу в другой, поскольку рост доходов приводил к увеличению спроса на их труд в других отраслях.

В будущем экономические пироги, несомненно, продолжат расти, доходы будут выше, чем когда-либо, а спрос на товары будет увеличиваться. Однако мы не можем полагаться на то, что этот процесс обязательно повысит спрос на труд людей, как это было в прошлом. Почему? Потому что, как и в случае с эффектом продуктивности, эффект растущего пирога поможет только тогда, когда люди, а не машины, окажутся лучше приспособлены для выполнения любых конкретных производственных задач.

График 7.1. Британское сельское хозяйство в 1861–2016 годах (уровень 1861 года = 100)

На данный момент это вполне разумное ожидание. Мы живем в Век труда, и если нам придется справляться с новыми задачами, то люди, скорее всего, будут лучше подготовлены к их выполнению. Но то, что машины постепенно присваивают новые задачи, ставит их в выигрышное положение. Следовательно, растущий спрос на товары может означать увеличение спроса не на работу людей, а на сами машины.

Мы уже можем наблюдать этот феномен в действии. Возьмем, к примеру, сельское хозяйство в Великобритании. Эта часть британского экономического пирога резко выросла за последние полтора столетия, но работы для людей не прибавилось. Сегодня британское сельское хозяйство производит в пять с лишним раз больше продукции, чем в 1861 году, но доля общей рабочей силы Великобритании, занятой в этом секторе, упала с 26,9 % до 1,2 %, а количество фактических работников сократилось почти в десять раз – с 3,2 млн до 380 тысяч человек. На сельскохозяйственную продукцию люди тратят больше денег, чем когда-либо прежде, но по мере распространения новых технологий спрос на работников, участвующих в ее производстве, сокращается (см. график 7.1[381]).

График 7.2. Британская промышленность в 1948–2016 годах (уровень 1948 года = 100)

Или можно взять британскую промышленность в период после 1948 года (график 7.2[382]). Эта часть британского экономического пирога тоже выросла во второй половине XX века. Сначала число рабочих мест росло, но в конце 1970-х годов занятость начала падать. Сегодня этот сектор производит примерно на 150 % больше продукции, чем в 1948 году, но количество рабочих сократилось на 60 %. Кроме того, на промышленность тратится больше средств, чем когда-либо, но по мере распространения новых технологий спрос на людей, занятых в этой сфере, падает.

Пример Великобритании – далеко не исключение. По той же схеме развивалась и промышленность в США: она значительно выросла за последние десятилетия, но не создала больше рабочих мест для людей. Сегодня в ней производится примерно на 70 % больше продукции, чем в 1986 году, но для ее создания требуется на 30 % меньше людей. Только в первом десятилетии XXI века в промышленности США исчезло 5,7 млн рабочих мест[383].

На данный момент такие ситуации происходят только в отдельных отраслях экономики и пока не носят универсального характера, однако отражают суть проблемы, связанной с эффектом растущего пирога: рост доходов может привести к росту спроса на товары, но это необязательно означает рост спроса на труд людей. В сельском хозяйстве и промышленности, в Великобритании и США, эти тенденции уже разделились. Есть опасение, что дальнейшее присвоение задач машинами приведет к таким же последствиям в других сферах экономики.

Эффект меняющегося пирога: потребители

Последний способ, которым дополняющая сила помогала людям в прошлом, – эффект меняющегося пирога: технический прогресс не только увеличил экономические пироги, но и добавил в них совершенно новые ингредиенты. Как же это случилось? Прежде всего, у потребителей не только выросли доходы, но и изменился способ их расходования. Люди, вытесненные со старых рабочих мест, в итоге смогли устроиться на работу, связанную с производством новых востребованных товаров и услуг, включая ранее не существовавшие.

Когда экономисты размышляют о будущем, эффект меняющегося пирога внушает им особый оптимизм. Например, историк экономики Джоэл Мокир пишет, что «будущее, несомненно, принесет новые товары, которые в настоящее время едва ли можно себе представить, но они станут предметами первой необходимости в 2050 или 2080 году»[384]. Экономист Дэвид Дорн утверждает, что технический прогресс будет «генерировать новые товары и услуги, повышающие национальный доход и увеличивающие общий спрос на рабочую силу в экономике»[385]. А Дэвид Отор убедительно показывает, что «фермеры на рубеже XX века вряд ли могли предвидеть, что сто лет спустя здравоохранение, финансы, информационные технологии, электротовары, гостиничное дело, досуг и развлечения будут давать работу гораздо большему числу людей, чем сельское хозяйство»[386].

Вероятно, когда-нибудь люди действительно будут испытывать другие желания и даже требовать того, что для нас сегодня невообразимо (как говорил Стив Джобс, «потребители не знают, чего хотят, пока мы им этого не покажем»)[387]. Однако это не всегда приводит к повышению спроса на труд людей – он вырастет только в том случае, если люди будут выполнять задачи, связанные с производством новых товаров лучше машин. В условиях продолжающегося присвоения задач машинами становится все вероятнее, что изменение спроса на товары увеличит спрос на работу машин, а не людей.

Глядя на новые отрасли экономики, мы можем заподозрить, что нечто подобное уже происходит. В 1964 году самой дорогой компанией в Соединенных Штатах была AT&T, где работали 758 611 человек. В 2018 году такой компанией была Apple с 132 тысячами сотрудников; в 2019 году ее обогнала Microsoft с 131 тысячей сотрудников (ни та, ни другая не существовали в 1960-е годы)[388]. Или можно взглянуть на такую новую индустрию, как социальные сети – эти очень богатые компании нанимают сравнительно мало людей. У YouTube было всего 65 сотрудников, когда в 2006 году ее купила Google за 1,65 млрд долларов; Instagram располагала лишь 13 сотрудниками, когда в 2012-м ее приобрел Facebook за миллиард долларов; штат WhatsApp составлял 55 человек, когда в 2014-м Facebook купил эту компанию за 19 млрд долларов[389]. Исследования показывают, что в 2010 году на новые отрасли промышленности, созданные в XXI веке, приходилось всего лишь 0,5 % всех занятых в США[390].

Такие примеры могут показаться кратковременными эмпирическими всплесками. Amazon, еще одна из самых дорогостоящих современных компаний, обеспечивает работой примерно в 4,5 раза больше сотрудников, чем Apple или Microsoft (хотя все же меньше, чем AT&T в свое время). Тем не менее эти компании демонстрируют, что спрос на товары в экономике может резко измениться и в ответ на эти потребности появляются совершенно новые отрасли, тогда как спрос на человеческий труд не растет. Обескураживает мысль, что это явление будет распространяться, если машины и дальше станут присваивать задачи.

Эффект меняющегося пирога: производители

В прошлом эффект меняющегося пирога работал с обеих сторон: пока потребители покупали различные новые товары, производители в свою очередь меняли методы, при помощи которых они делали их доступными. Технический прогресс, преобразовывая старые формы производства, лишал людей привычных задач, но появлялись новые задачи и новые места, доступные для вытесненных работников.

График 7.3. Лошади, мулы и тракторы на фермах (в тысячах) в США, 1910–1960 годы

По мнению авторитетных экономистов Дарона Аджемоглу и Паскуаля Рестрепо, эта версия эффекта меняющегося пирога убедительно опровергает пессимизм Василия Леонтьева относительно будущего работы[391]. Как вы помните, он утверждал, что «то, что случилось с лошадьми, случится и с людьми»: тракторы и автомобили лишили работы лошадей, а людей работы лишают новые технологии[392] (см. график 7.3[393]).

Аджемоглу и Рестрепо утверждают, что между людьми и лошадьми есть важное различие, объясняющее, почему Леонтьев неправ. По их словам, технический прогресс трансформировал способ производства товаров и создавал спрос на «новые и более сложные задачи». Люди, в отличие от лошадей, хорошо приспособлены к такой деятельности. Поэтому исследователи считают, что Леонтьев ошибался, связывая людей и лошадей вместе. По мере изменения экономики вытесненные люди могут менять работу и выполнять сложные новые задачи. Но безработным лошадям, которые только и могли что тащить повозки и перевозить тяжелые грузы, деваться было некуда[394].

Пока предположение о том, что люди лучше приспособлены для выполнения новых экономических задач, вполне может оказаться верным. Но нет уверенности, что так будет всегда. Технический прогресс действительно может изменить способ производства и создать новые задачи – но почему мы считаем, что люди всегда будут лучше приспособлены для них? Если присвоение задач машинами продолжается, не будет ли разумнее распределять новые сложные задачи между ними?

Аджемоглу и Рестрепо дают на это интересный ответ[395]. Они утверждают, что, когда людей вытесняют машины, человеческий труд дешевеет: все больше людей ищут работу, что снижает их зарплату. Это, в свою очередь, создает стимул для компаний изобретать новые задачи для людей, чтобы воспользоваться сокращением затрат на рабочую силу. И именно поэтому люди действительно будут лучше всего приспособлены для выполнения новых задач, которые могут создаваться именно с этим расчетом[396]. Оригинальная мысль. Но если она справедлива, то возникает новый вопрос: почему это не помогло лошадям? Когда их вытеснили, они тоже стали дешевле. Так почему же не было всплеска в создании новых задач, подходящих лошадям лучше, чем машинам? Почему все эти дешевые лошади до сих пор сидят без работы?

Ответ прост: новых задач для лошадей не появилось, потому что их возможности были исчерпаны. Независимо от того, насколько дешевыми становились лошади и насколько сильным был стимул для предпринимателей воспользоваться выгодными предложениями, оставалось очень мало того, что машина не могла бы сделать эффективнее. Лошади стали экономически бесполезны. Это указывает на проблему с любым доводом о том, что технический прогресс будет бесконечно создавать новые задачи для людей. В настоящее время человеческие возможности сильно превосходят возможности машин, и хочется думать, что люди никогда не останутся без дела. Но по мере того как будут расширяться способности машин, через некоторое время во многих областях экономики люди покажутся такими же слабыми по сравнению с машинами, как лошади сегодня. Вместо этого все новые задачи будут выполнять машины. И эффект меняющегося пирога будет помогать не нам, а им.

Предположение о превосходстве

Все приведенные выше аргументы объединяет общая нить. В большинстве случаев, размышляя о будущем работы, мы воображаем, что люди – особенные. Мы понимаем, что по мере роста и изменения наших экономик спрос на производственные задачи будет тоже расти и меняться. Но слишком часто мы считаем само собой разумеющимся, что люди останутся лучшими кандидатами для выполнения многих из этих задач.

Я называю это «предположением о превосходстве». И когда люди основывают свой оптимизм в отношении будущего на исторических примерах мощной дополняющей силы, можно увидеть, что это предположение отлично работает. Мы считаем, что, когда люди станут продуктивнее выполнять какую-либо задачу, они лучше подойдут для ее выполнения, чем машины; что, когда экономический пирог станет больше, именно люди смогут лучше выполнять возникающие задачи; что, когда экономический пирог изменится, только люди будут выполнять новые функции.

До сих пор предположение о превосходстве оставалось беспроигрышным вариантом. Если спрос на какую-то задачу возрастал, то люди чаще всего были приспособлены к ней лучше, чем машины, что обеспечивало рост спроса на работников. Но в условиях дальнейшего присвоения задач машинами это предположение выглядит все сомнительнее и в конце концов оно окажется просто неверным.

В работе философа XIX века Джона Стюарта Милля есть такая строчка: «Спрос на товары – это не спрос на труд»[397]. Писав это, Милль не думал о будущем труда (но мог бы – он оказался прав): спрос на товары и услуги не всегда приравнивается к спросу на человеческий труд. Фактически он представляет собой лишь спрос на те задачи, которые должны выполняться для производства товаров. Если предположение о превосходстве верно, то эти задачи действительно будут выполнять люди. В противном случае – нет.

Это означает, что эффекты продуктивности, растущего и меняющегося пирога могут увеличить спрос на работников для выполнения конкретной задачи, но, как только люди будут вытеснены способными машинами, полезный эффект исчезнет.

Что же нам остается делать

Конечно, можно возразить, что есть виды деятельности, которые машины не будут выполнять никогда, какими бы способными они ни были. Неужели каждый не сможет просто найти себе такую работу? Разве в мире, где людям достанется лишь малая часть задач, не будет достаточно спроса, чтобы обеспечить всеобщую занятость?

Вполне вероятно, что у нас останутся какие-то задачи: одни невозможно автоматизировать, другие автоматизировать можно, но невыгодно, третьи можно и выгодно автоматизировать, но их оставляют людям вследствие регулятивных или культурных барьеров, которые общество строит вокруг. Есть задачи, недосягаемые для машин, потому что мы ценим сам факт того, что они выполняются людьми. Это объясняет, почему в 2018 году миллионы людей смотрели онлайн, как Магнус Карлсен, чемпион мира по шахматам, защищает свой титул против Фабиано Каруаны; машины могли легко победить любого из них, однако зрители ценили не только конкретное движение шахматных фигур, но и то, что их двигали люди[398]. Это объясняет, почему посетители изысканного ресторана могут почувствовать себя обделенными вниманием, если обнаружат, что их кофе приготовила капсульная кофемашина, а не высококвалифицированный бариста, хотя в слепых тестах предпочтение часто отдается первой. Люди ценят не только вкус, но и тот факт, что кофе для них сварил человек[399]. На протяжении всей жизни мы видим определенные задачи – изготовление мебели, пошив костюма, приготовление пищи, уход за пожилыми и недееспособными людьми, – где ценится не просто достигнутый результат, а сам процесс и в частности то, что их выполняют люди.

И все же, хотя некоторые из таких остаточных задач могут всегда выполнять люди, было бы ошибкой думать, что спроса на них будет достаточно, чтобы обеспечить работой всех. Чтобы визуально представить эту проблему, вообразите большую яму, заполненную шарами. Каждый шар – определенный тип задач в экономике, и каждую задачу представляет синий шар, если для ее выполнения лучше подходит человек, и красный, если задача больше подходит для машин. Несколько сотен лет назад почти все шары были бы синими. Однако со временем все больше шаров становились красными. Так действует присвоение задач машинами.

Теперь представьте, что каждый шар различается не только по цвету, но и по размеру. Некоторые из них гигантские, а другие крошечные – их диаметр отражает спрос на данную конкретную задачу в экономике. В принципе, если эти шары достаточно велики, то даже в мире, где всего несколько шаров в яме остаются синими – то есть где люди лучше всего могут выполнять только несколько остаточных задач, – будет достаточно спроса на человеческий труд, чтобы обеспечить занятость всем. Например, если одной из таких задач является изготовление мебели вручную и существует огромный спрос на заказные стулья и шкафы, вполне возможно, что каждый сможет устроиться работать плотником. Такой мир был бы очень странным и чрезвычайно однообразным, но в нем все же было бы достаточно работы для всех людей.

Однако экономика, в которой есть место только для ремесленников, выглядит абсурдно – и это показательно. Даже в долгосрочной перспективе, когда машины станут намного способнее, было бы неудивительно, если бы некоторые задачи все равно выполнялись людьми по всем причинам, изложенным выше. Другими словами, в яме всегда будет несколько синих шаров. Но я бы удивился, узнав, что эти шары достаточно велики, чтобы давать работу всем, кто ее ищет. Шанс есть, но кажется крайне маловероятным – по мере дальнейшего присвоения задач машинами у людей останется все меньше вариантов, и такой сценарий становится еще менее вероятным. По мере того как в яме растет число красных шаров, все меньше верится в то, что остающиеся синие шары будут не просто приличного размера, а настолько крупными, чтобы обеспечить занятость всем.

Подумайте еще раз о британских фермерах. В каком-то смысле они уже находятся в таком положении. Несмотря на технический прогресс, произошедший в сельском хозяйстве за последние сто с лишним лет, они и сегодня выполняют некоторые задачи, но спроса на них хватает лишь на то, чтобы сохранить примерно десятую часть фермеров по сравнению с 1861 годом. Или вспомните британских фабричных рабочих. Хотя во второй половине XX века были автоматизированы многие производственные процессы, некоторые задачи все еще выполняют люди, но нынешнего спроса на них хватает лишь на то, чтобы сохранить около 40 % занятых от уровня 1948 года.

Точно так же мы вполне обоснованно можем предположить, что многие другие рабочие места, существующие сегодня – и еще не существующие, – в будущем окажутся связанными с некоторыми задачами, лучше выполняемыми людьми, а не машинами. Но поскольку число этих задач сокращается, нет никаких оснований полагать, что спрос на них будет достаточным.

Заблуждение «заблуждения о неизменном объеме работ»

Вышеприведенные аргументы создают проблему так называемого заблуждения о неизменном объеме работ – в нем часто обвиняют людей, как будто забывших о полезной стороне технического прогресса, а именно о дополняющей силе[400]. Эта идея не нова, впервые ее сформулировал британский экономист Дэвид Шлосс еще в 1892 году[401]. Он пришел в недоумение, повстречав рабочего, который начал использовать станок для изготовления шайб – маленьких металлических пластин, используемых при закручивании болтов, – и, казалось, чувствовал вину из-за того, что стал продуктивнее. Когда его спросили, почему он так себя чувствует, рабочий ответил: «Я знаю, что поступаю неправильно. Я лишаю работы другого человека».

Шлосс счел это типичным подходом рабочих того времени. Этого убеждения, писал он, «твердо придерживается большая часть нашего рабочего класса, считающая, что для человека… повышение собственного уровня противоречит… преданности делу труда». Он называл это «теорией куска труда»[402], в соответствии с которой «существует определенный фиксированный объем работы, который должен быть выполнен, и для рабочих будет лучше, если каждый человек будет стараться делать не слишком много работы, чтобы объем труда мог быть распределен тонким слоем между всеми»[403].

Шлосс назвал эту идею «заблуждением, заслуживающим внимания». Его ошибка, указывал он, заключалась в том, что «объем работы» не является неизменным. По мере того как рабочий становился производительнее, а цена изготовленных им шайб падала, спрос на них возрастал. Объем работы, который предстояло разделить, становился все больше, и на самом деле его коллегам нужно было работать еще больше.

Сегодня это заблуждение упоминается в рассуждениях о любой работе. В самых общих чертах его применяют как доказательство того, что в экономике нет фиксированного объема труда, который можно было бы разделить между людьми и машинами. Вместо этого технический прогресс повышает спрос на работу, выполняемую всеми участниками экономики. Другими словами, это разновидность постулата экономистов о двух фундаментальных силах технического прогресса: машины могут заменить рабочих, оставляя людям меньше первоначального «куска работы», но они дополняют рабочих, увеличивая размер «куска работы» в экономике в целом.

Однако, как показывает эта глава, у данного аргумента есть серьезная проблема: со временем он сам может превратиться в заблуждение (мы могли бы назвать его «заблуждением „заблуждения о неизменном объеме работ“», или сокращенно ЗЗНОР). Возможно, технический прогресс действительно увеличивает общий спрос на труд. Но неверно полагать, что люди обязательно будут лучше подготовлены для выполнения задач, связанных с удовлетворением этого спроса. Заблуждение о «куске труда» исходит из ошибочного предположения, что этот кусок неизменен. Но ЗЗНОР основывается на ошибочном предположении, что этот рост объема работы должен включать в себя задачи, которые люди могут выполнять лучше, чем машины.

Мир, где меньше работы

Теперь мы можем порассуждать о том, чем закончится Век труда. Машины постепенно становятся все способнее и берут на себя задачи, которые раньше выполняли люди. Вредная замещающая сила вытесняет рабочих уже знакомым нам образом. В течение некоторого времени полезная дополняющая сила увеличивает спрос на вытесненных работников в других сферах. Но машины присваивают все больше задач, и эта полезная сила ослабевает. Люди обнаруживают, что машины дополняют их в задачах, чье количество постоянно сокращается. И нет никаких оснований полагать, что спрос на эти конкретные задачи будет достаточно велик, чтобы обеспечить занятость всем. Мир труда не схлопнется, а увянет вместе со спросом на человеческий труд, ведь замещающая сила постепенно одолевает силу дополняющую, и баланс между ними складывается уже не в пользу человека.

Однако не стоит думать, что спрос на труд людей иссякнет постепенно. Любая сила может быть подвержена внезапным скачкам: резкое вытеснение рабочих здесь, всплеск спроса на рабочих там. Кроме того, спрос на человеческий труд не будет иссякать одинаковыми темпами во всех отраслях экономики. Некоторые отрасли могут быть подвержены воздействию одной силы больше, чем другой; некоторые регионы окажутся изолированы больше, чем другие. И еще важно помнить, что любое падение спроса на человеческий труд может сначала изменить не объем выполняемой работы, а ее характер – оплату, качество, престижность. В итоге это повлияет на количество рабочих мест. Как выразился Леонтьев, снижение зарплаты работников могло бы «отсрочить их вытеснение машинами по той же причине, что сокращение порций овса лошадям могло отсрочить их замену тракторами. Это будет лишь временное замедление процесса»[404].

Поскольку машины становятся все способнее, многие люди в итоге лишатся работы. На самом деле некоторые экономисты уже проследили этот процесс по имеющимся данным. Проанализировав использование промышленных роботов в США с 1990 по 2007 год, Дарон Аджемоглу и Паскуаль Рестрепо обнаружили, как в современных условиях замещающая сила опережает дополняющую силу и снижает спрос на работников во всей экономике. Как вы помните, в рассуждениях о новых технологиях в качестве примеров часто приводятся истории вроде той, что произошла с банкоматами: машины вытесняют некоторых людей, но при этом повышают спрос на их труд в других сферах – и общая занятость остается прежней или даже растет. Однако с промышленными роботами все было иначе. В среднем прибавление одного робота на тысячу рабочих приводило к сокращению примерно 5,6 рабочих мест и к снижению зарплат примерно на 0,5 % по всей экономике. И все это происходило в 2007 году, более десяти лет назад, еще до внедрения большинства технологических достижений, описанных на предыдущих страницах[405].

Критики могли бы указать, что этот сценарий применим не ко всем технологиям, а только к одной конкретной категории – промышленным роботам. Но при этом упускается более существенный момент: традиционно многие экономисты полагали, что такое невозможно ни в одной технологии. Согласно иллюзии, возникшей в Век труда, любой технический прогресс в конечном счете приносит работникам пользу. Но здесь, даже принимая во внимание, что промышленные роботы помогали некоторым людям через дополняющую силу, в целом положение рабочих ухудшилось.

Сроки

Как скоро мы окажемся в мире с меньшим количеством работы? Очень трудно сказать точно. Я не уклоняюсь от ответа – я действительно его не знаю. Темп будет зависеть от совокупности действий невообразимо большого числа людей и институтов, каждый из которых играет свою собственную роль в экономике, – изобретателей, создающих технологии, и компаний, их использующих, работников, выбирающих способ взаимодействия с ними, и государств, решающих, как на них реагировать; и это лишь некоторые примеры. Мы можем быть до определенной степени уверены лишь в том, что завтрашние машины будут способнее сегодняшних и возьмут на себя все больше задач, ранее выполнявшихся людьми. Утверждения типа «Х процентов людей будут безработными через Y лет» могут обнадеживать своей прямолинейностью, но когда речь идет о будущем труда, такие предсказания, пусть даже исходящие из сложных логических цепочек, скорее всего, лишь введут нас в заблуждение.

Тем не менее относительно сроков можно сделать некоторые общие замечания. Видный исследователь Рой Амара, работавший в Кремниевой долине, однажды сказал: «Мы склонны переоценивать эффект технологий в краткосрочной перспективе и недооценивать в долгосрочной»[406]. Это очень полезная наводка для рассуждений о будущем. Нынешние опасения по поводу неминуемого обвала спроса на труд людей преувеличены. В краткосрочной перспективе наша задача – избежать фрикционной технологической безработицы: скорее всего, еще какое-то время у людей будет оставаться достаточно работы, и главный риск заключается в том, что некоторые люди не смогут ее выполнять. Но если следовать предостережению Амары, в долгосрочной перспективе мы должны серьезно отнестись к угрозе структурной технологической безработицы, когда достаточного спроса на человеческий труд просто не будет.

Но насколько ощутима эта угроза? Зачем о ней беспокоиться, если, как выразился Кейнс, «в долгосрочной перспективе мы все умрем»? Говоря о технологиях и долгосрочной перспективе, я имею в виду десятилетия, а не столетия. В этом отношении я более оптимистичен, чем Кейнс: я надеюсь, что мы с читателями еще застанем эту долгосрочную перспективу – или, если не мы, то по крайней мере наши дети. И именно ради них мы должны очень серьезно отнестись к проблеме мира, где будет меньше работы. Фрикционная технологическая безработица уже стала действительностью, и в некоторых нишах экономики можно уловить признаки того, как возникает структурная технологическая безработица. Учитывая тенденции развития технологий, трудно представить, что с течением времени эти проблемы не усугубятся. Например, очень отрезвляет мысль, что если в течение восьми последующих десятилетий технический прогресс будет развиваться такими же темпами, как и в течение последних восьмидесяти лет, то наши системы и машины – которые уже достигли удивительных результатов – к 2100 году будут в триллион раз мощнее, чем сегодня. Конечно, ни одна тенденция не вечна, и вычислительная мощность – это еще не все. Но, даже если прогресс будет далек от этих показателей, технологическая безработица, на мой взгляд, станет ключевой проблемой XXI века.

Более того, нам не нужно ждать вытеснения огромных масс людей, прежде чем технологическая безработица станет проблемой. Большая часть нынешних разговоров о будущем труда предполагает, что нам следует беспокоиться лишь тогда, когда большинство людей останутся без работы. Но даже в мире, где в таком положении оказывается лишь меньшинство – возможно, 15–20 % людей, – мы уже должны беспокоиться о нестабильности, вызванной бездействием. Не стоит забывать, что в Германии рост уровня безработицы до 24 % к 1932 году помог Гитлеру прийти к власти[407]. Конечно, это не единственная причина его успеха – в других странах, где ситуация на рынке труда складывалась подобным образом, фашисты к власти не приходили. Но немецкий опыт должен заставить нас всех держать нос по ветру.

Всё о нас

Сегодня некоторые, возможно, смеются над Леонтьевым, предупреждавшим, что людей ждет та же участь, что и лошадей, – безработица. Но я думаю, что в ближайшие десятилетия это он будет смеяться над нами, сидя в небесной академии экономистов. Как и Кейнс, предсказавший технологическую безработицу, Леонтьев, вероятно, неправильно рассчитал сроки, но с большой дальновидностью распознал конечный результат. Подобно тому, как сегодня мы говорим о «лошадиных силах», обращаясь к тому времени, когда тяговая сила упряжной лошади была наглядной мерой, следующие поколения могут использовать термин «рабочая сила» в качестве схожего пережитка того времени, когда люди считали себя настолько экономически важными, что короновали себя как единицу измерения.

Я уже говорил о нашем «предположении о превосходстве», когда речь заходит о сравнении возможностей людей и машин. Но в конечном счете лучшей отправной точкой для размышлений о технологии и работе будет предположение о неполноценности: при выполнении большинства видов деятельности выбор по умолчанию падает на машины, а не на людей. Экономисты собрали внушительный арсенал доводов в пользу того, что спроса на человеческий труд всегда будет достаточно. Но, как мы уже видели, все эти аргументы исходят из постулата, что люди лучше способны выполнять любые задачи, возникающие по мере роста и изменения экономики. Как только это закончится и машины займут наше место, все доводы обернутся против нас, объясняя, почему всегда будет существовать здоровый спрос на работу машин, а не людей.

Угроза технологической безработицы, описанная в этой главе, может показаться необычайной в буквальном смысле этого слова: это явление далеко не обычно и с сегодняшней жизнью оно совершенно не связано. Но, как мы скоро увидим, это не совсем верно. Эту угрозу лучше рассматривать как более радикальную версию того, что уже затрагивает нас прямо сейчас, а именно – проблемы растущего неравенства.

Глава 8. Технологии и неравенство

Экономическое неравенство – явление столь же древнее, как сама цивилизация. Блага в обществе всегда распределись неравномерно, и людям всегда было трудно прийти к согласию относительно того, что с этим делать.

Заманчиво представлять, что когда-то неравенства не было. Философ XVIII века Жан-Жак Руссо, например, полагал, что если вернуться достаточно далеко назад, то можно обнаружить людей, которые вели «простую уединенную жизнь», свободную от любых «цепей зависимости» друг от друга. В работе «О причинах неравенства» он рисует себя в этом «естественном состоянии», не стесненном ничьими требованиями. Если другой человек пытается навязать ему какую-то работу, Руссо говорит: «Мне достаточно сделать двадцать шагов в лесу, чтобы мои узы оказались разорванными, а он навсегда лишился возможности снова встретиться со мною»[408]. С этой точки зрения, когда-то люди могли уклониться от вызова неравенства, просто отвернувшись и уединившись.

Но данная философская мысль вводит в заблуждение. На самом деле из того, что мы знаем о некоторых ранних предках – охотниках и собирателях, бродивших по африканской саванне сотни тысяч лет назад, – такое отступление было невозможным[409]. Они действительно не жили в больших, стабильных обществах, подобных нашему. Их экономические пироги были меньше, если вообще есть смысл говорить о существовании «экономик» в те времена. А материальное неравенство было менее выраженным: основные различия возникли только после окончания ледникового периода, около двенадцати тысяч лет назад, когда климат стал стабильнее, распространились земледелие и скотоводство и некоторые люди получили возможность накапливать ресурсы, которых не было у других[410]. Но даже так охотники и собиратели не стремились к уединенной жизни, описанной Руссо. Вместо этого они жили вместе в племенах, иногда насчитывавших несколько сотен человек, и делились в буквальном смысле плодами своего труда (и мясом) с соплеменниками, некоторые из них, разумеется, собирали пищу успешнее, чем другие[411]. Леса, позволившего бы людям отступить в совершенное одиночество и самодостаточность, нет и никогда не было. Все человеческие общества, малые и большие, простые и сложные, бедные и богатые, должны были решать, как лучше разделить неравномерно распределенное благосостояние.

За последние несколько столетий коллективный достаток человечества резко возрос, поскольку технический прогресс сделал нас намного богаче, чем когда-либо прежде. Для распределения этих богатств почти все общества сделали выбор в пользу рыночного механизма, различными способами вознаграждающего людей за работу, которую они делают, и за вещи, которыми они владеют. Но растущее неравенство, которое само по себе часто вызывается технологией, поставило работу механизма под вопрос. Сегодня рынки уже дают огромное вознаграждение одним людям и оставляют очень малое многим другим. А теперь технологическая безработица грозит превратиться в более радикальную версию ситуации, происходящей на конкретном рынке, на который мы больше всего полагаемся, – на рынке труда. Когда он начнет разрушаться, все больше людей будут сталкиваться с перспективой вообще не получить свою долю благосостояния.

Два вида капитала

Люди, разочарованные нынешней экономической системой, иногда говорят: «Проблема капитализма в том, что капитал есть не у всех». Другими словами, они жалуются на то, что надежный доход сегодня получают только те, кто владеет собственностью в виде активов и акций, недвижимости и патентов. Оставляя пока в стороне вопрос о том, справедливо ли данное обвинение, отметим, что это утверждение содержит характерную ошибку, поскольку исходит из тезиса, что единственный тип капитала в мире предполагает владение каким-то видом собственности, который экономисты могли бы назвать традиционным капиталом.

По словам экономиста Тома Пикетти, традиционный капитал – это «все, чем обладают жители и правительство данной страны в данный момент времени и что можно обменять на рынке». Это широкое определение, включающее в себя имущество материальное и нематериальное, финансовое и нефинансовое: землю, здания, оборудование, товары, интеллектуальную собственность, банковские счета, акции и облигации, программное обеспечение, данные и так далее[412]. Изложенная выше жалоба справедливо указывает на то, что не все люди владеют таким традиционным капиталом, но на этом основании неверно заключать, что они вообще не владеют капиталом. Каждый человек в мире действительно владеет другим типом капитала – самим собой.

Экономисты называют его человеческим капиталом – этот термин охватывает всю совокупность навыков и талантов, накапливаемых людьми в течение жизни и используемых в работе. Впервые это словосочетание использовал еще в 1920-е годы экономист Артур Пигу; несколько десятилетий спустя Гэри Беккер получил Нобелевскую премию за введение этого понятия[413]. Название вытекает из родственного сходства с традиционным капиталом: люди могут инвестировать в него (через образование), некоторые его виды ценнее других (например, специализированные навыки) и при использовании он обеспечивает доход владельцу (в виде заработной платы). Однако в отличие от традиционного капитала, человеческий капитал хранится внутри нас и не может быть продан на рынке – если, конечно, вместе с ним не придет его владелец.

Некоторым идея человеческого капитала может показаться чрезмерно механистической – экономической абстракцией, далекой от реальной жизни. В нобелевской лекции Беккер рассказывал, что столкнулся с такой реакцией, когда начал свою работу: «Само понятие человеческого капитала считалось унизительным, потому что оно рассматривало людей как машины. Подход, рассматривающий школьное образование как инвестицию, а не как культурный опыт, считался бесчувственным и крайне узким»[414]. Но идея человеческого капитала, демистифицирующая людей, не наделяя их магическими способностями, делающими их непохожими на что-либо еще в экономике, помогает нам составить ясное представление о грядущем вызове.

Проблема технологической безработицы

С этой точки зрения, технологическая безработица возникает, только когда человеческий капитал некоторых людей лишается всякой ценности на рынке труда, то есть когда никто не хочет платить им за то, чтобы они использовали свои навыки и таланты. Это не значит, что у них не будет никакого человеческого капитала. Они почти наверняка его получат, потратив большую часть жизни на образование или обучение, возможно, со значительными усилиями и затратами. Проблема в том, что в мире с меньшим количеством работы этот человеческий капитал может обесцениться. В случае фрикционной технологической безработицы он может оказаться неподходящим для имеющейся работы; в случае структурной технологической безработицы – спроса на человеческий капитал может вообще не хватать.

Более того, как мы уже видели, существует два типа капитала: люди зарабатывают деньги как в качестве прибыли на накопленный ими человеческий капитал, так и на любой традиционный капитал, которым они владеют. В мире с меньшим количеством работы поток доходов, который многие люди получают от своей работы, может иссякнуть до тонкой струйки, но поток доходов, идущий к тем, кто владеет новейшими системами и машинами – новыми формами традиционного капитала, которые вытеснили этих работников в первую очередь, – вероятно, будет весьма значительным.

Так вот, если бы каждый из нас обладал портфелем традиционных капиталов в этом направлении, мы, вероятно, гораздо меньше беспокоились бы о перспективах мира с меньшим количеством работы. В конце концов, это история британской аристократии за последние несколько столетий. Как тепло выразился Джордж Оруэлл, это «совершенно бесполезный класс, живущий на деньги, которые были вложены неизвестно куда… просто паразиты, менее полезные для общества, чем его блохи для собаки»[415]. С экономической точки зрения, они представляют собой относительно бесполезную группу людей, но из-за своих солидных владений традиционным капиталом они все еще получают немалый доход.

Однако маловероятно, что те, кто окажется без работы в будущем, смогут последовать их примеру. Для большинства из них перспектива – это не процветающая жизнь аристократа, владеющего собственностью, а существование практически без дохода. Таким образом, мир с меньшим количеством работы будет глубоко разделен: одни люди будут владеть огромными объемами ценного традиционного капитала, а другие окажутся практически без капитала любого вида.

Такой мир – не плод научной фантастики. На самом деле, это очень похоже на более экстремальный вариант нашей сегодняшней жизни: доходы уже текут к разным людям совершенно разными темпами – в карманы одних они льются широким потоком, в карманы других – едва просачиваются. И это сходство не случайно. Явления неравенства и технологической безработицы тесно связаны. Большинство обществ решили нарезать свои экономические пироги, используя рынок для вознаграждения людей за любой имеющийся у них капитал, будь то человеческий или традиционный. Неравенство – это то, что происходит, когда капитал одних людей оказывается гораздо менее ценным, чем капитал других; технологическая безработица – это то, что происходит, когда у некоторых вообще нет капитала, имеющего ценность на рынке, – ни человеческого, ни, вероятно, традиционного.

Таким образом, изучение существующего неравенства полезно, поскольку оно показывает нам, как мир с недостаточным количеством рабочих мест может возникнуть из того, что мы уже видим вокруг себя. В некотором смысле сегодняшнее неравенство – это родовые схватки завтрашней технологической безработицы.

Неравенство доходов

Как мы можем увидеть современные тенденции в неравенстве? Один из способов – посмотреть на неравенство общих доходов и, в частности, на так называемый коэффициент Джини, отражающий их распределение. Если в некоем обществе каждый имеет одинаковый доход, то его коэффициент Джини равен нулю, а если только один человек зарабатывает все, то он равен единице[416]. За последние несколько десятилетий этот показатель значительно вырос в большинстве развитых стран[417] (в менее развитых ситуация не столь однозначна: обычно коэффициент Джини в них изначально был очень высоким, но оставался относительно стабильным). Другими словами, самые крупные экономические пироги, принадлежащие наиболее процветающим нациям, распределяются менее равномерно, чем в прошлом (см. график 8.1[418]).

Однако существуют некоторые разногласия о полезности коэффициента Джини. Сведение всего к одной цифре привлекает своей простотой, но при этом неизбежно теряются важные детали[419]. Другой подход может заключаться в рассмотрении полного распределения доходов в конкретной экономике. Выстраивая все группы доходов, от самых низких до самых высоких, и отмечая, как доходы каждой группы менялись с течением времени, можно получить представление о том, как все меняется во всем распределении. Если взять пример США, результаты будут поразительными.

На графике 8.2[420] показано, что с 1946 по 1980 год (34 года) рост доходов в Соединенных Штатах был достаточно устойчивым для всех. Однако в течение 34 лет после 1980-го доходы росли крайне слабо у людей, зарабатывавших меньше всего, и очень сильно для 1 % тех, кто зарабатывал больше всего. Для последователей Джона Ролза, чрезвычайно влиятельного политического философа XX века, эта картина особенно неприятна. В своем известном труде «Теория справедливости» Ролз утверждал, что неравенство должно «приносить наибольшую пользу наименее обеспеченным» членам общества[421]. До 1980 года экономика в значительной степени следовала этому принципу: доходы беднейших слоев населения увеличивались так же, как и доходы других, или даже немного больше. Однако, как показывает график 8.2, сегодня ситуация обратная: растут доходы самых богатых.

График 8.1. Коэффициент Джини для разных стран с середины 1980-х до 2017 года (или позже)

Если мы сосредоточимся на этой прослойке общества, то обнаружим третий подход к проблеме, известный как «неравенство в доходах самых богатых». Этот вид неравенства захватил воображение обозревателей и протестующих в последнее десятилетие, когда «один процент» стал хорошо известным ярлыком, а лозунг «Мы – 99 %» превратился в боевой клич движения Occupy Wall Street («Захвати Уолл-стрит»). Недовольство его сторонников обоснованно: доля общего дохода, приходящаяся на 1 % тех, кто зарабатывает больше всех, значительно возросла, особенно в развитых странах. В США и Великобритании эта доля почти удвоилась за последние несколько десятилетий[422]. График 8.3[423] показывает, что примерно такая же история разворачивается и в других государствах.

График 8.2. Средний ежегодный рост доходов в США

Доля доходов, приходящаяся на 1 % самых богатых, увеличилась даже в таких странах, как Финляндия, Норвегия и Швеция, которые часто хвалят за равномерное распределение доходов. А если мы сузим фокус нашего внимания еще больше и сосредоточимся только на верхних 0,1 % и 0,01 %, то картина часто покажется еще радикальнее. Например, в США с 1981 по 2017 год доля доходов 0,1 % самых богатых выросла более чем в три с половиной раза по сравнению с изначальным уровнем, который и так был непропорционально высок, а доля 0,01 % увеличилась более чем в пять раз[424].

График 8.3. Доли доходов 1 % самых богатых граждан с 1981 по 2016 год (или позже)

Конечно, эти три показателя неравенства доходов иногда расходятся, и можно указать на конкретные случаи, когда некоторые данные отклоняются от восходящей тенденции. Коэффициент Джини в Великобритании, например, не повышался за последние 25 лет[425]. Но редко можно найти страну, где ни одно из трех измерений не показывает растущего неравенства; как видно на графике 8.3, в Великобритании доля доходов «одного процента» резко возросла. И если принять во внимание данные из различных стран, общая картина прояснится: в самых благополучных частях мира мы наблюдаем движение к обществу с бо́льшим неравенством доходов.

Но почему растет разница доходов? Короткий ответ заключается в том, что ценный капитал распределяется все менее равномерно. В результате доходы, поступающие к тем, кто владеет этим капиталом, тоже все сильнее разнятся. Если точнее: неравенство доходов растет из-за неравной отдачи как от человеческого, так и от традиционного капитала. Рассмотрим каждый из них по порядку.

Неравенство трудовых доходов

Многие люди мало чем владеют, кроме своего человеческого капитала, то есть различных навыков, приобретенных в течение жизни; поэтому зарплата для них – главный источник дохода. Действительно, во многих странах заработная плата составляет около трех четвертей от общего объема доходов в экономике[426]. Поэтому неудивительно, что большая часть общего увеличения неравенства доходов по сравнению с предыдущим периодом приходится именно на рост неравенства трудовых доходов. Другими словами, неравенство растет, потому что труд работников оплачивается все менее равномерно[427].

Рост неравенства трудовых доходов можно увидеть, сравнив различные децили. Энтони Аткинсон, крупный исследователь неравенства, обнаружил, что за последние несколько десятилетий почти во всем мире заработная плата наиболее высокооплачиваемых 10 % работников выросла по сравнению с заработной платой самых низкооплачиваемых 10 % – за «очень редкими исключениями»[428]. Другой способ увидеть это – посмотреть на верхушку распределения трудовых доходов, как мы это делали с общими. Эммануэль Саез, другой специалист по неравенству, отмечает, что значительная часть резкого увеличения доходов «одного процента» за последние несколько десятилетий объясняется «взрывным ростом зарплат и окладов», особенно в англоязычных странах, таких как Канада, Австралия, Великобритания и США[429]. Пример США и здесь поражает: как следует из графика 8.4[430], с 1970 года доля доходов от заработной платы удвоилась для самого высокооплачиваемого 1 % американцев, более чем удвоилась для 0,1 % и более чем утроилась для 0,01 %[431].

График 8.4. Рост зарплат самых высокооплачиваемых работников (уровень 1970 года = 100)

Примечательно, что во многом это растущее неравенство в доходах обусловлено именно техническим прогрессом. Как мы видели во второй главе, начиная со второй половины XX века новые технологии приводят к увеличению разрыва между зарплатой хорошо образованных работников и всех остальных за счет роста так называемой премии за квалификацию. Это важная часть объяснения того, почему во многих странах положение первых 10 % наемных работников так улучшилось.

Однако на самой верхушке влияние технического прогресса на неравенство трудовых доходов менее очевидно. Некоторые экономисты действительно считают, что новые технологии непосредственно ответственны за рост заработной платы самых богатых 1 % и 0,1 % работников. Например, считается, что руководители компаний используют новые системы для управления крупными и ценными компаниями, в результате чего их зарплата повышается. Банкиры, которые наряду с генеральными директорами стоят на вершине зарплатной лестницы, возможно, тоже заметили, что технический прогресс повышает их заработную плату, поскольку финансовые инновации, такие как сложное программное обеспечение для ценообразования и алгоритмические торговые платформы, повысили спрос на их работу[432].

Однако наиболее убедительные объяснения роста неравенства на самом верху связаны не столько с производительностью труда, сколько с властью: эти «суперменеджеры», как их называет Тома Пикетти, зарабатывают больше в основном потому, что обладают теперь таким огромным институциональным влиянием, что способны обеспечивать себе все более щедрые оклады. С этой точки зрения технический прогресс действительно играет определенную роль в увеличении экономического пирога, но растущая мощь этих суперменеджеров позволяет им забирать гораздо больший его кусок. Сорок лет назад руководители крупнейших американских фирм зарабатывали примерно в 28 раз больше, чем средний рабочий; к 2000 году это соотношение достигло поразительной разницы в 376 раз[433]. То есть главный исполнительный директор зарабатывал за день больше, чем средний работник за целый год.

Такое неравенство в оплате труда может шокировать, но есть и оптимистическое прочтение этой тенденции: оно показывает, что неравномерность трудовых доходов не является неизбежной. Если могущественные люди могут влиять на свою зарплату таким образом, то мы не должны рассматривать экономические дисбалансы как нечто неподвластное человеческому контролю. В этом случае власть используется для увеличения неравенства, но с ее помощью можно сделать и обратное. Мы вернемся к этой мысли в конце главы.

Неравенство труда и капитала

Таким образом та часть экономического пирога, которая достается работникам в виде заработной платы, разрезается все менее равномерно: одни получают гораздо бо́льшую отдачу от своего человеческого капитала, чем другие. Но как эта часть пирога соотносится с остальной – доходом, получаемым собственниками традиционного капитала?

На протяжении большей части XX века считалось, что эти две части всегда остаются примерно в одной и той же пропорции: на трудовые доходы приходится около двух третей пирога, а доходы от традиционного капитала – оставшаяся треть. Кейнс назвал это «одним из самых удивительных, но наиболее достоверных фактов во всем спектре экономической статистики» и «небольшим чудом»[434]. Николас Калдор, один из важнейших исследователей раннего экономического роста, включил этот феномен в число своих шести «стилизованных фактов». Он считал, что, подобно тому как математики строят аргументацию на основе неоспоримых аксиом, экономисты должны строить свои истории вокруг этих шести неизменных фактов – так они и поступали. Производственная функция Кобба-Дугласа – самое популярное уравнение в экономике, описывающее, как исходные параметры объединяются для производства продукции, – основывается на представлении о фиксированном соотношении между капиталом и трудом[435] (см. график 8.5[436]).

График 8.5. Падение доли трудовых доходов в развитых странах

До недавнего времени «чудо» Кейнса оставалось верным. Но в последние несколько десятилетий во всем мире часть пирога, достающаяся работникам (то, что экономисты называют «долей рабочей силы»), начала сокращаться, а часть владельцев традиционного капитала («доля капитала») стала расти[437]. В развитых странах эта тенденция наблюдается с 1980-х годов, а в развивающихся – с 1990-х[438].

Почему так упала доля рабочей силы? По мере того как производительность труда во всем мире росла, а экономические пироги становились все больше, все меньшая часть этого роста доходов доставалась работникам в виде зарплат. За два десятилетия, прошедшие с 1995 года, в 24 странах производительность труда выросла в среднем на 30 %, а оплата труда – лишь на 16 %[439]. Дополнительный доход все чаще попадал в руки не работников, а владельцев традиционного капитала. Это «расцепление» производительности и оплаты труда, как его иногда называют, особенно отчетливо прослеживается в США, как показано на графике 8.6[440]. До начала 1970-х годов производительность и оплата труда в США были почти идеальными близнецами, росшими с одинаковой скоростью. Но с течением времени первая продолжала увеличиваться, а вторая стала стагнировать, что привело к их расхождению.

График 8.6. Производительность и зарплаты в США в 1948–2016 годах

Во многом это снижение доли оплаты труда опять-таки вызвано техническим прогрессом. По данным ОЭСР, в период с 1990 по 2007 год разрыв на 80 % был обусловлен развитием технологий, что побуждало фирмы интенсивнее использовать традиционный капитал, а не рабочую силу[441]. МВФ считает, что в развитых странах этот показатель в течение достаточно длительного периода времени составляет скромные 50 %, что согласуется с выводами других экономистов[442]. Но если вы посмотрите на то, чем еще МВФ объясняет «расцепление», то технический прогресс и там играет свою роль. Например, на 25 % оно было обусловлено глобализацией, которая обеспечила свободу перемещения товаров, услуг и капитала по всему миру[443]. Но что сделало возможной глобализацию? В значительной степени – технический прогресс, приведший к сокращению транспортных и коммуникационных издержек.

Падение доли рабочей силы еще объясняется увеличением числа фирм-«суперзвезд» – высокодоходных компаний, более производительных, чем их конкуренты, захватывающих крупную долю соответствующих рынков. У этих фирм-«суперзвезд», как правило, ниже затраты труда на единицу продукции, чем у вытесняемых конкурентов, поэтому, когда они добиваются доминирования, доля рабочей силы в доходах в общей экономике падает. Концентрация продаж возросла, например, в большинстве отраслей частного сектора США, и в тех отраслях, где этот рост является самым большим, доля рабочей силы упала заметнее всего[444]. Однако, опять же, когда говорят о причинах доминирования этих фирм, часто считают, что оно обеспечивается технологиями – в форме глобализации, среди прочих факторов[445]. Это свидетельствует о том, что в отраслях, где технический прогресс идет быстрее, компании концентрируются быстрее всего[446]. В 2018 году из десяти самых ценных компаний мира семь относились к технологическому сектору[447].

Неравенство доходов от капитала

По мере уменьшения части пирога, достающейся работникам, увеличивается часть, оказывающаяся в руках владельцев традиционного капитала. С точки зрения неравенства, это проблематичная тенденция, поскольку доходы от традиционного капитала распределяются в обществе не так равномерно, как доходы от заработной платы. Этот факт «не знает исключений», отмечает Тома Пикетти, во всех странах и во все времена, по которым имеются данные[448].

Причина такой поразительной разницы доходов от традиционного капитала заключается в том, что сама собственность на него распределена очень неравномерно, причем ситуация только ухудшается. В 2017 году благотворительный фонд Oxfam заявил, что восемь самых богатых людей в мире владеют таким же состоянием, как и вся беднейшая половина населения планеты[449]. Можно спорить о деталях его расчетов, но другие данные тоже рисуют подобную картину[450]. Например, коэффициенты Джини, касающиеся имущества, как правило, в два раза выше, чем те, что рассчитаны для доходов[451]. А Пикетти отмечает, что в большинстве стран 10 % самых обеспеченных людей, как правило, владеют половиной или большей (часто гораздо большей) долей всего богатства, в то время как беднейшая половина населения страны «не владеет практически ничем»[452].

США в очередной раз служат наглядным примером. Самые бедные 50 % американцев владеют лишь 2 % богатства страны[453]. Но самый богатый 1 %, владевший чуть менее чем четвертью богатства страны в конце 1970-х годов, теперь обладает более чем 40 %[454]. А самый обеспеченный 0,1 % американцев, к которому относятся лишь около 160 тысяч человек, владеет примерно 22 % всего богатства в стране, причем ему досталось более половины всего богатства, накопленного в США с 1986 по 2012 год[455]. Результат показан на графике 8.7[456]: Америка сейчас находится в ситуации, когда верхний 0,1 % населения обладает тем же богатством, что и самые бедные 90 % населения вместе взятые. Это возврат к старомодному устройству общества 1930-х годов, когда класс, владеющий капиталом, купается в золоте, а у остальных по сравнению с ними почти ничего нет[457].

График 8.7. Доли богатства верхнего 0,1 % и нижних 90 %

Прогноз

Как показано выше, в истории роста неравенства во всем мире кроются три отчетливые тенденции. Во-первых, человеческий капитал распределяется все менее равномерно и различные навыки людей вознаграждаются очень по-разному; та часть экономического пирога, которая достается работникам в качестве зарплаты, распределяется все менее сбалансированно. Во-вторых, человеческий капитал теряет ценность по сравнению с капиталом традиционным; часть пирога, достающаяся работникам в качестве зарплаты, сокращается по сравнению с тем, что получают владельцы традиционного капитала. И в-третьих, сам традиционный капитал распределяется чрезвычайно неравномерно, причем в последние десятилетия это становится все заметнее.

Эти тенденции не всегда и не везде проходят одинаково. Например, в Великобритании неясно, действительно ли снизилась доля рабочей силы в доходах. В течение XX века в Центральной Европе и Японии, в отличие от США, доля доходов, приходящихся на верхний 1 %, фактически имела тенденцию к снижению. Есть и другие достойные внимания исключения. Тем не менее общая картина остается прежней: благосостояние большинства стран мира увеличивается, но распределяется неравномерно. И главный виновник тому – технический прогресс.

Конечно, технологии не являются причиной всех видов неравенства. Но зачастую именно они выступают главным двигателем этих тенденций – как напрямую за счет повышения заработной платы высококвалифицированных сотрудников или поощрения фирм использовать более традиционный капитал в ущерб труду, так и косвенно – путем содействия глобализации и другим экономическим сдвигам. (Стоит помнить, что технический прогресс – основной фактор, обеспечивающий увеличение экономического пирога. Другими словами, в словосочетании «неравенство доходов» он в значительной степени объясняет и «неравенство», и «доходы».)

Изучение того, как работает неравенство сегодня, полезно, поскольку оно помогает бороться с остающимся скептицизмом относительно надвигающейся угрозы технологической безработицы. Прямо сейчас большинство обществ распределяют благосостояние путем рыночного вознаграждения людей за их капитал – как человеческий, так и традиционный. Растущее сегодня неравенство показывает, что этот подход уже дает трещину: немногие люди владеют чрезвычайно ценным капиталом, тогда как капитал многих других практически ничего не стоит. Как отмечалось ранее, технологическая безработица – это лишь более радикальная версия той же самой истории – той, где рыночный механизм полностью разрушается и многие люди остаются вообще без какого-либо ценного капитала. Президент Джон Ф. Кеннеди саркастично отметил, что «прилив поднимает все лодки», подразумевая, что экономический рост приносит пользу всем членам общества. Однако он не указал на то, что при достаточно сильном приливе те, у кого нет лодки, то есть те, у кого вообще нет капитала, ценящегося на рынке, просто утонут.

Но исследование того, как работает неравенство сегодня, полезно еще и по другой, довольно оптимистичной причине: оно показывает, что мы можем что-то сделать с технологической безработицей в будущем. Как отмечалось выше, три тенденции, лежащие в основе растущего неравенства, не проявляются одинаково во всех странах, даже несмотря на то, что везде происходят одни и те же технологические изменения. От этого факта не стоит отмахиваться – он показывает, что ответные действия стран на технологические изменения действительно работают. Как говорят ведущие исследователи неравенства, «неравенство доходов в последние десятилетия увеличивалось почти во всех регионах мира, но с разной скоростью. Тот факт, что неравенство так различается между странами, даже если они находятся на одном уровне развития, подчеркивает важную роль национальной политики и институтов в формировании неравенства»[458].

Неравенство в доходах не является неизбежным. Неизбежно лишь то, что, когда некоторые люди приходят в этот мир, лотерея жизни может наделить их какими-то уникальными талантами и способностями или богатыми родителями, а может и нет. Такой дисбаланс везения будет всегда. Но нет никакой причины, чтобы те, кому повезло при рождении, были единственными людьми, способными собрать ценный капитал, и нет никакой причины, чтобы дети удачливых родителей непропорционально преуспевали в собственной жизни. И в свою очередь нет никаких причин, по которым дисбалансы во владении капиталом должны приводить к такому огромному неравенству в получаемых доходах.

Между неизбежными начальными дисбалансами и окончательным неравенством доходов стоит целая система институтов, которую мы как общество решили построить: наши школы и университеты, системы налогообложения и социального обеспечения, профсоюзы и законы о минимальной заработной плате – и это лишь некоторые из них. Они меняют не только характер распределения капитала, но и конечную прибыль на этот капитал. Они определяют, как это экономическое благосостояние распределяется по всему обществу.

Таким образом, неравенство не является неизбежным. И то же самое верно в отношении экономических дисбалансов, которые вызвала бы технологическая безработица. Мы можем формировать и сдерживать эти экономические перекосы – если захотим.

Проблема распределения

Когда Кейнс впервые писал о технологической безработице, экономическая атмосфера была отвратительной. Шел 1930 год, началась Великая депрессия, и на весь промышленно развитый мир надвигался длительный период экономического мрака. Тем не менее, несмотря на всю безрадостность момента, он предложил своим читателям не паниковать, а попытаться «освободиться» от «недальновидных воззрений» и вместе с ним «полететь в будущее». Со временем, думал он, мы решим «экономическую проблему», прекратим традиционную «борьбу за выживание», и нам уже не придется беспокоиться о технологической безработице – тогда экономический пирог будет достаточно велик, чтобы все могли жить дальше. Он считал, что если технологический прогресс будет развиваться устойчивыми темпами, то пирог достигнет нужного размера в течение ста лет – то есть к 2030 году[459].

В каком-то смысле предсказание Кейнса сбылось, причем почти за десять лет до назначенного срока. Сегодня мировой ВВП на душу населения почти достаточно велик – как мы уже видели, он составляет почти одиннадцать тысяч долларов в год, – чтобы вывести каждого человека из борьбы за существование. Предвкушая такое благосостояние, Кейнс в своей работе быстро перешел к вопросу о том, как мы могли бы приятно проводить время в этом грядущем «экономическом блаженстве»[460]. Он думал, что традиционную экономическую проблему бедности заменит другая проблема, на самом деле вообще не касающаяся экономики: как людям использовать свободное время, обеспеченное им техническим прогрессом, чтобы «жить мудро, приятно и хорошо»[461]. Перспектива технологической безработицы его нисколько не беспокоила.

Но в другом отношении Кейнс допустил серьезный просчет. Спокойно размышляя о будущем, он считал само собой разумеющимся один важный пункт, а именно – что благосостояние мира автоматически станет достоянием каждого. Как мы уже видели в этой главе, это далеко не так. Как сказал нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц, «ключевой вопрос, которому Кейнс не раз уделял недостаточно внимания, – это вопрос распределения»[462]. В мировой экономике в целом все может выглядеть радужно, но «экономическая проблема» была решена лишь для немногих привилегированных везунчиков[463]. Для большинства кусок растущего экономического пирога все еще остается тонким, как вафля. Многим достается лишь несколько крох[464].

Проблема распределения не нова. Неравенство всегда было с нами, и люди всегда расходились во мнениях, как на него реагировать. Но опасность заключается в том, что технический прогресс еще сильнее заострит проблему распределения, и в будущем ее будет все сложнее решить. Сегодня многие лишены традиционного капитала, но все же получают доход от своей работы и отдачу от капитала человеческого. Технологическая безработица грозит иссушить этот последний поток доходов, оставив людей вообще ни с чем.

Вопрос о том, как нам на это реагировать, рассматривается в последней части книги.

Часть третья. Ответные меры

Глава 9. Образование и его пределы

Сталкиваясь с угрозой технологической безработицы, те, кто размышляет о будущем труда – комментаторы и экономисты, политики и должностные лица, – чаще всего утверждают, что нам нужно «больше образования». С этой точки зрения стоящая перед нами проблема в конечном счете представляет собой вызов навыкам – стоит дать людям правильное образование и подготовку, и она будет решена. Если большинство людей получают доход как прибыль со своего человеческого капитала, то нельзя допустить, чтобы этот источник иссяк. Джейсон Фурман, председатель Совета экономических консультантов при президенте Обаме, выразил эту общепринятую мудрость в одном твите: «У работы есть будущее, и, каким бы оно ни было, образование нам поможет»[465].

На данный момент это действительно лучший ответ надвигающейся угрозе, и главная задача, стоящая перед нами, – выяснить, что на самом деле означает «больше образования». Именно это я и пытаюсь сделать в первой части данной главы. Однако по мере расширения способностей машин образование будет помогать все меньше. Идея, что образование может бесконечно решать проблемы занятости, порождаемые техническим прогрессом, широко распространена и практически не оспаривается; однако, как мы увидим во второй части главы, это большое заблуждение.

Век человеческого капитала

Веру в то, что образование помогает работникам адаптироваться к техническому прогрессу, мы унаследовали из прошлого. Как мы уже убедились, в XX веке технический прогресс чаще всего поощрял повышение квалификации, что делало труд образованных работников ценнее. Тогда успеха добивалась люди, приобретавшие и оттачивавшие нужные навыки. Сегодня для молодежи образование – это по-прежнему одна из лучших инвестиций. Если вы поступите в вуз в Соединенных Штатах, пребывание в нем вам обойдется в среднем в 102 тысячи долларов (за обучение и четыре года зарплаты, не полученной во время учебы), но, окончив вуз, вы можете заработать более миллиона долларов в течение жизни – это в два с лишним раза больше суммы, которую вы заработали бы с дипломом средней школы[466]. Иными словами, средняя годовая доходность высшего образования в США составляет более 15 %, тогда как акции (с доходностью около 7 %) и облигации, золото и недвижимость (с доходностью менее 3 %) остаются далеко позади[467].

Образование не только помогает отдельным людям, но и отвечает за развитие экономики в целом. В XX веке это было настолько очевидно, что экономисты назвали его «Веком человеческого капитала». В течение XVIII и XIX веков процветание страны зависело от готовности инвестировать в традиционный капитал, в фабрики и станки, но в XX веке благосостояние стало гораздо больше зависеть от стремления инвестировать в человеческий капитал, навыки и способности работников. Почему приоритеты сместились? Потому что новые технологии требовали все больше специальных навыков, а страны, имеющие более образованную рабочую силу, были лучше подготовлены к тому, чтобы использовать эти технологии надлежащим образом. «Простой грамотности и умения считать» было «уже недостаточно» для экономического успеха, пишут Клаудия Голдин и Лоуренс Кац, два ведущих исследователя этих изменений[468]. Требовалось больше образования.

Однако смысл самого словосочетания изменился в течение XX столетия. Поначалу оно означало больше людей. Главной целью стало массовое образование: каждый человек, независимо от его происхождения или способностей, должен был иметь доступ к надлежащему школьному образованию. Этот процесс был очень медленным. В 1930-е годы, как сообщают Голдин и Кац, США были «практически единственной страной», предоставлявшей бесплатное среднее школьное образование[469]. Но со временем эту инициативу подхватили и другие страны, и сегодня это стало обычным явлением. К концу XX века значение выражения «больше образования» изменилось и теперь стало означать не простое обучение большего числа людей и доступность школьного образования для всех, а более продвинутое образование с акцентом на высшие учебные заведения. Этот сдвиг приоритетов можно проследить по заявлениям политиков на рубеже веков. В 1996 году президент США Билл Клинтон ввел радикальные налоговые изменения, которые, как он надеялся, сделают «тринадцатый и четырнадцатый годы образования такими же общепринятыми для американцев, как первые двенадцать лет[470] сегодня»[471]. Несколько лет спустя британский премьер-министр Тони Блэр заявил, что для него главная задача состоит в том, «чтобы постоянно росла доля людей, получающих огромные преимущества университетского образования»[472]. А в 2010 году президент США Барак Обама заявил, что «в ближайшие десятилетия диплома средней школы будет недостаточно. Людям нужен диплом вуза. Им нужно профессиональное образование. Им нужно высшее образование»[473].

На данный момент этот подход, вероятно, справедлив, и «больше образования» – пока наш лучший ответ на угрозу технологической безработицы. Но как будет меняться значение этой фразы, когда машины становятся все способнее? Ответ кроется в трех изменениях нашего нынешнего подхода: чему мы учим, как мы учим и когда мы учим.

Чему мы учим

За последние несколько лет было выдвинуто множество политических предложений в ответ на угрозу автоматизации. Во всех них заложен один основополагающий принцип: мы должны обучать людей навыкам, которые позволят им лучше разбираться в том, в чем машины плохи, а не в том, в чем они хороши. Другими словами, люди должны научиться выполнять задачи, в которых машины будут дополнять их, а не заменять.

Главный смысл этого совета заключается в том, что мы должны перестать учить людей выполнять «рутинную» работу. Как мы уже видели, «рутинные» задачи – те, которые людям легко объяснить, как они выполняются, – находятся там, где машины уже преуспевают, и где замещающая сила уже вытесняет людей. Вместо того чтобы направлять людей на такую работу, мы должны подготовить их к выполнению таких ролей, как работа медсестры и уход за больными: работа, которая включает в себя деятельность, опирающуюся на способности, которые на данный момент остаются недоступными даже самым способным машинам. С другой стороны, мы могли бы научить людей самим строить машины, проектировать их и устанавливать их для надлежащего использования – еще одно занятие, которое в настоящее время машины действительно не могут делать. На данный момент сосредоточение внимания на этих видах деятельности даст рабочим наилучшие шансы успешно конкурировать с машинами.

У некоторых слово «конкурировать» может вызвать неприязнь. Они предпочтут ему один из многих терминов, подразумевающих, что машины помогают людям: «увеличивать», «усиливать», «укреплять», «сотрудничать», «взаимодействовать». Такие слова могут служить утешением, но они дают неверное представление о происходящих изменениях. Сегодня новые технологии действительно могут дополнять людей при выполнении определенных задач и тем самым повышать на них спрос; но, как мы уже видели, такая ситуация сохранится лишь до тех пор, пока люди будут выполнять эти задачи лучше машин. Как только это изменится, полезная дополняющая сила исчезнет. Дополняющая сила – это лишь временная помощь; конкуренция, нескончаемая борьба за сохранение превосходства над машинами в любой конкретной задаче – постоянное явление.

Возможно, простота этого совета вызовет улыбку: не готовьте людей к задачам, которые машины могут выполнять лучше. Но на практике этот основной принцип зачастую игнорируется. Сегодня мы продолжаем тратить массу времени на то, чтобы научить людей выполнять именно те «рутинные» действия, в которых машины превосходят нас уже сейчас, не говоря уже о будущем.

Подумайте, например, о том, как мы преподаем математику. Многие задачи, решаемые учениками средней школы, а то и университетов, теперь можно решить с помощью таких приложений, как PhotoMath и Socratic: сфотографируйте напечатанную или написанную от руки задачу с помощью смартфона – и эти приложения ее мгновенно просканируют и выдадут вам ответ. То, что мы все еще преподаем математику таким «рутинным» способом, тогда как уже существующие системы могут легко справиться с большим его объемом, – тревожный знак. Эта проблема не нова: еще несколько десятилетий назад базовые калькуляторы сместили акцент обучения математике с прямолинейных расчетов на математические рассуждения и решение задач. (Существуют «экзамены с калькулятором», где британские студенты должны использовать калькулятор и вопросы подбираются соответствующим образом.) Подобный сдвиг теперь необходим и под влиянием этих новых технологий. Тот же принцип действует во всех предметах: независимо от того, чему мы учим, мы должны исследовать материал таким образом, чтобы использовать человеческие способности, находящиеся вне досягаемости машин.

С другой стороны, сегодня мы часто не можем подготовить людей к выполнению задач, для которых плохо приспособлены машины. Возьмем, к примеру, информатику. В США почти половина вакансий из 25 % самых высокооплачиваемых профессий уже требует навыков программирования[474], а в будущем они почти наверняка станут еще важнее. При этом в Англии, например, программирование все еще остается скучным дополнением к национальной учебной программе, полностью отрезанным от тех захватывающих процессов, которые разворачиваются на передовой исследований в этой области. Недавний опрос показал, что английские учителя информатики часто не имеют «никакого опыта» в этом предмете и «не чувствуют себя уверенно» в преподавании материала[475]. Отчасти это объясняется тем, что сегодняшние преподаватели компьютерных наук раньше нередко преподавали старомодный (теперь уже отмененный) курс по ИКТ, или информационно-коммуникационным технологиям, в рамках которого студентов учили использовать Microsoft Word, Excel и тому подобное. Политики, похоже, считали, что поскольку оба предмета имеют какое-то отношение к компьютерам, то нет никакой срочной необходимости нанимать новых учителей. Учитывая качество обучения, неудивительно, что, достигнув шестнадцати лет, только один из десяти английских школьников сдает выпускной экзамен по информатике[476]. Если посмотреть шире, мы обнаружим, что в 33 странах ОЭСР у каждого четвертого взрослого «мало опыта работы с компьютерами или нет его вообще», а большинство «находится на самом низком уровне квалификации» в применении технологий для решения задач[477].

Простой на первый взгляд принцип, гласящий, что людей нужно готовить к выполнению тех задач, в которых машины будут их дополнять, а не заменять, полезен еще и по другой причине: он заставляет нас тщательнее анализировать, где именно на рынке труда могут находиться эти дополненные задачи. Сегодня принято считать, что они связаны с самыми сложными и хорошо оплачиваемыми рабочими местами. Таким образом, многие политические решения принимаются с целью стимулировать людей «повышать квалификацию», пробиваться на рынке труда и пытаться закрепить за собой место в верхних эшелонах. В этом заключалась суть заявлений Клинтона, Блэра и Обамы о высшем образовании. Но сегодня эта стратегия XX века уже кажется устаревшей. Как мы видели, по уровню образования, необходимому человеку для выполнения той или иной задачи (другими словами, требуется для нее высококвалифицированный работник или нет), сложно судить, можно ли эту задачу автоматизировать. На самом деле многие задачи, которые еще не могут быть автоматизированы, связаны не с самыми высокооплачиваемыми профессиями, к примеру, это задачи социальных работников, фельдшеров и школьных учителей. Подготовка людей к такой карьере потребует совершенно иного подхода, нежели традиционный, заключающийся в попытках подталкивать студентов к получению все более продвинутого формального образования.

Однако в отдаленном будущем простого правила избегать «рутинных» задач будет недостаточно. Мы знаем, что машины не будут постоянно ограничиваться «рутинными» задачами: они уже выполняют задачи, требующие от людей таких способностей, как творчество, формулирование суждения и эмпатия. В некотором смысле машины тоже начинают строить сами себя. (Вспомните, например, игровую систему AlphaZero, которая самостоятельно стала непревзойденным шахматистом.) В связи с этим возникают сомнения даже относительно того, смогут ли люди и в будущем заниматься разработкой машин.

Однако попытки дать какой-либо дельный совет для этого отдаленного времени сталкиваются с непроницаемым покровом неопределенности – какие именно задачи останутся вне досягаемости машин? Наверняка мы знаем лишь то, что в будущем машины смогут делать больше, чем делают сегодня. К сожалению, это не очень помогает определить, чему именно люди должны учиться. Но эта неопределенность неизбежна. Так что пока мы остаемся с нашим простым правилом: не готовьте людей к задачам, которые, как мы знаем, машины уже могут делать лучше, или к тем видам деятельности, которые предсказуемо будут выполняться машинами лучше уже в ближайшем будущем.

Как мы учим

Наряду с изменением преподаваемого материала, мы должны изменить и то, как мы его преподаем. Многие отмечают, что если бы мы могли переместиться на несколько столетий назад и войти в класс, то обстановка показалась бы нам удивительно знакомой: небольшая группа собравшихся в одном месте учеников, для которых учитель, следуя относительно жесткому учебному плану, проводит ряд уроков вживую, каждый примерно одинаковой длины и в одинаковом темпе[478]. Если учителя талантливы, а у учеников есть деньги и хорошая мотивация, то этот традиционный подход может хорошо работать. Но на практике эти ресурсы зачастую недоступны и этот традиционный подход дает сбой.

Современные технологии предлагают альтернативы. Возьмем одну особенность традиционного подхода – программа в классе неизбежно «одна на всех». Учителя не могут адаптировать свой материал к потребностям каждого ученика, поэтому фактически предоставляемое образование никому не подходит в полной мере. Это довольно печально, ведь мы уже знаем, что индивидуальное обучение очень эффективно: средний ученик, получающий индивидуальное обучение, как правило, превосходит 98 % обычных учеников из традиционного класса. В исследованиях в области образования это известно как «проблема двух сигм» – средний студент с индивидуальной программой теперь почти на два стандартных отклонения (в математической системе счисления – 2σ) опережает обычных студентов по успеваемости, но «проблема» состоит в том, что такая интенсивная система обучения, хотя и может обеспечивать впечатляющие результаты, непомерно дорога. «Адаптивные» или «персонализированные» системы обучения обещают решить эту проблему путем приспособления материала к каждому конкретному студенту, но с гораздо меньшими затратами, чем в случае обучения человеком[479].

Или рассмотрим еще одну особенность традиционного подхода: в классе или аудитории помещается только ограниченное число человек, иначе начнется столпотворение. Когда же обучение осуществляется в режиме онлайн, никаких ограничений на количество студентов нет и никаких «перегрузочных эффектов», как сказали бы экономисты, не возникает. Например, курс компьютерных наук известного стэнфордского ученого Себастьяна Трана привлек более 314 тысяч студентов[480]. Онлайн-образование еще и обеспечивает серьезную экономию масштаба: стоимость проведения занятия онлайн почти одинакова вне зависимости от того, смотрят его сто человек или сто тысяч. Приятный финансовый бонус здесь состоит в том, что для каждого студента стоимость курса оказывается тем ниже, чем больше людей на него записываются[481].

Появившись около десяти лет назад, эти «массовые открытые онлайн-курсы», или MOOK, вызвали большой энтузиазм. С тех пор стало ясно, что, хотя записаться на них может огромное количество людей, оканчивают их лишь очень немногие; зачастую доучивается меньше 10 %[482]. Однако не стоит отвергать этот подход с порога. Показатели завершения обучения могут быть низкими, зато количество зачисленных очень велико – и даже небольшая доля от них часто все еще остается большим числом: например, только магистерская онлайн-программа Технологического института Джорджии в области компьютерных наук увеличивает число американцев с этой степенью примерно на 7 % каждый год, несмотря на высокие показатели отсева (около 1200 абитуриентов ежегодно поступают в университет, около 60 % из них оканчивают обучение)[483]. Кроме того, хотя студенты, записывающиеся на МООК, могут утратить свой изначальный энтузиазм, само их существование показывает, что есть огромный спрос на образование, который традиционные учебные заведения в настоящее время не удовлетворяют. Этот спрос могут обеспечивать удивительно талантливые люди. Когда Себастьян Тран вел свой курс информатики для двухсот студентов Стэнфорда, а затем онлайн для 160 тысяч слушателей со всего мира, лучший студент Стэнфорда занял жалкое 413-е место. «Боже мой, – воскликнул Тран, увидев это, – на каждого выдающегося студента Стэнфорда приходится 412 удивительно выдающихся, даже лучших студентов в мире»[484].

Когда мы учим

Наконец, третье изменение, которым мы можем ответить на расширение способностей машин, – это то, как часто мы учимся. Сегодня многие люди считают, что образованием надо заниматься в начале жизни: вы уделяете время созданию человеческого капитала, а затем, становясь старше, продуктивно его используете. С этой точки зрения образование – ваша подготовка к «реальной жизни», то, что вы делаете, прежде чем начнется настоящая жизнь.

Я и сам сталкивался с таким отношением. После работы на Даунинг-стрит я вернулся в университетскую среду, поступив в аспирантуру. Когда за обеденным столом меня спрашивали, чем я занимаюсь, я отвечал: «Пишу диссертацию по экономике». Мой собеседник неизменно бледнел, сожалея, что разговор зашел в тупик, и говорил с кривой улыбкой: «А, вечный студент». Этот ответ отражает бесполезный общепринятый взгляд: после определенного возраста дальнейшее образование считается признаком не продуктивности, а лени и легкомыслия.

В ближайшие годы это отношение должно измениться. Людям придется привыкнуть к тому, что они покидают сферу образования и возвращаются в нее на протяжении всей своей жизни. Отчасти нам придется постоянно перевоспитываться, потому что технический прогресс заставит нас брать на себя новые роли, к которым нужно готовиться. Но мы должны будем это делать еще и потому, что сейчас почти невозможно точно предсказать, в чем эти роли будут заключаться. В этом смысле обучение на протяжении всей жизни – способ застраховаться от непостижимых требований, которые в будущем нам будет предъявлять мир труда.

Кое-где эти идеи уже укоренились, особенно в некоторых скандинавских странах – Дании, Финляндии и Норвегии. А Сингапур предлагает всем своим гражданам старше 25 лет единовременный кредит в размере около 370 долларов на переподготовку, причем баланс периодически пополняется. Относительно скромная сумма, учитывая масштаб проблемы, но это явно лучше, чем ничего[485].

Негативная реакция на образование

Если адаптировать что, как и когда мы преподаем, то образование станет лучшим оплотом против технологической безработицы. Однако в последние несколько лет растет скептицизм относительно ценности образования – в частности относительно актуальности того, что сейчас преподается в вузах. Только 16 % американцев считают, что диплом бакалавра «очень хорошо» готовит студентов к высокооплачиваемой работе[486]. Возможно, отчасти это обусловлено тем, что многие из сегодняшних наиболее успешных предпринимателей были отчислены из вузов. Их список поражает: Сергей Брин и Ларри Пейдж[487] покинули Стэнфордский университет; то же сделал и Илон Маск; Билл Гейтс и Марк Цукерберг ушли из Гарвардского университета; Стив Джобс – из Рид-колледжа; Майкл Делл[488] – из Техасского университета; Трэвис Каланик[489] покинул Калифорнийский университет; Эван Уильямс и Джек Дорси[490] – Университет Небраски и Нью-Йоркский университет соответственно; Ларри Эллисон[491] – Университет Иллинойса и Чикагский университет; Араш Фердоуси (соучредитель DropBox) – Массачусетский технологический институт; Дэниел Эк (соучредитель Spotify) – Королевский технологический институт[492].

Список далеко не полный. И хотя эти предприниматели по разным причинам отказались от продолжения обучения, все они впоследствии последовали по одной и той же траектории: из сферы образования – в стратосферу рынка труда. Есть соблазн отмахнуться от них как от исключительных случаев. Разумеется, не все те, кто бросил учебу, основывают крупные и успешные технологические компании; да и смысл образования не обязательно состоит в том, чтобы подвигнуть каждого на создание крупной технологической компании. Но среди тех, кто это делает, уход из вуза – не редкость, поэтому на данном примере нам стоит ненадолго остановиться.

Список не только впечатляет, но и дает серьезные аргументы в пользу того, что вера в образование может быть ошибочной. В наиболее провокационной форме этот довод излагает предприниматель Питер Тиль. По его словам, высшее образование – это «пузырь» и его ценность «завышена», потому что люди не «осознанно вкладывают деньги», а идут в вуз «просто потому, что так поступают все». Тиль не отрицает, что лучше образованные люди в среднем зарабатывают больше, но подозревает, что мы никогда не узнаем, как сложилась бы жизнь студентов, не получи они образования. Он считает, что многие из них зарабатывали бы столько же и что университеты «не увеличивают ценность, а просто хорошо выявляют таланты». Тиль уже выделяет гранты в размере ста тысяч долларов молодым студентам, решившим «приостановить или прекратить учебу в вузе», чтобы основать свою компанию[493]. Его фонд, распределяющий гранты, отмечает, что получатели основали шестьдесят компаний, общая стоимость которых превышает 1,1 млрд долларов. (Однако не упоминается, что мы никогда не узнаем, что бы эти предприниматели делали без грантов.)

Вопрос о том, занимаются ли университеты «отбором талантливых людей, которые добились бы успеха в любом случае… тщательно не анализируется», – сетует Тиль[494]. Но на самом деле этому вопросу многие экономисты посвятили большую часть жизни. Проблема настолько популярна, что у нее есть название – «смещение вследствие способности» – частный случай того, что известно в эконометрике как «смещение вследствие пропущенных переменных» (в данном случае пропущенная переменная – врожденная способность человека: если люди с высокими способностями с большей вероятностью, чем другие, пойдут в университет, то мы многое упускаем из виду, если приписываем их финансовый успех только образованию). Экономисты разработали набор инструментов для устранения этого упущения, смысл которых – вопреки утверждениям Тиля – заключается в том, что даже после учета смещения способностей университеты по-прежнему оказывают положительное влияние. Талантливые люди в любом случае могут зарабатывать лучше других, но образование помогает им зарабатывать больше.

Но как вузы помогают людям зарабатывать больше? Некоторые влиятельные экономисты, в том числе несколько нобелевских лауреатов, считают, что образование не способствует выработке у студентов новых навыков или повышению их производительности. По их мнению, образование по большей части – расточительное явление, известное как «подача сигналов». Оно может увеличить заработную плату людей не потому, что делает их «способнее», а потому, что его трудно получить, и только те, кто уже обладает способностями на момент поступления в вуз, могут его закончить. Подобно тому как павлин раскрывает свой пышный хвост, чтобы демонстрировать потенциальному партнеру свою мужественность, студент сообщает о своих способностях потенциальному работодателю при помощи невероятного диплома. Некоторые предполагают, что до 80 % финансовой выгоды от образования на самом деле обеспечивается этой возможностью выделиться из числа прочих[495]. С этой точки зрения образование действительно имеет мало общего с получением новых навыков.

Таким образом, хотя сетования Тиля преувеличены, в целом его скептицизм обоснован. Мы должны быть готовы критиковать нашу систему образования. Мы склонны относиться к нашим школам, университетам, колледжам и центрам профессиональной подготовки как к священным коровам: сомнение в их экономической полезности вызывает резкую реакцию – от недоуменно поднятых бровей до громкого возмущения. Ларри Саммерс однажды безапелляционно заявил, что гранты Тиля в размере ста тысяч долларов молодым студентам, решившим не учиться в вузе, – это «самая неправильная разновидность филантропии за последнее десятилетие»[496]. И все же ни одно учреждение, каким бы авторитетным оно ни было, не должно избежать критического переосмысления, когда речь заходит о будущем в целом и о наших учебных заведениях в частности.

Пределы образования

Когда мы размышляем о том, сможет ли «большее образование» обеспечить отсрочку технологической безработицы, в дополнение к уже существующим сомнениям относительно ценности и полезности высшего образования возникают еще две проблемы. Конечно, помочь людям найти хорошо оплачиваемую работу – далеко не единственная цель образования; к таким неэкономическим проблемам мы обратимся в следующих главах. Здесь же я хочу сосредоточиться на том, какой ответ образование дает на экономическую угрозу автоматизации и каковы его ограничения в этом отношении.

Недостижимые навыки

Когда в ответ на угрозу автоматизации некоторые говорят, что нам нужно «больше образования», они не вполне отдают себе отчет в том, насколько это сложный процесс. К новым навыкам относятся как к манне небесной, будто она в изобилии падает с неба и ее могут без особых усилий собирать те, кто в ней нуждается. Но с образованием дело обстоит совсем иначе. Учиться трудно[497]. Легко рассуждать: по идее, если люди будут вытеснены машинами и возникнет новая работа, требующая иных навыков, то они смогут быстро освоить их – и проблема решится сама собой. На практике все происходит совсем не так. Трудность переподготовки – одна из причин фрикционной технологической безработицы: даже когда работа есть, эти вакансии могут быть недоступны людям, не обладающим необходимыми навыками. И это первое ограничение образования: для многих людей определенные навыки просто недостижимы.

Одна из причин этого – естественные различия. Люди рождаются с разным набором талантов и способностей. Некоторые быстро двигаются, у других – золотые руки; у третьих – острый ум, у четвертых сильно развита эмпатия. Эти различия означают, что одним людям легче научиться делать что-то новое, чем другим. И, по мере того как расширяются способности машин и сужается круг задач, выполняемых людьми, нет никаких оснований думать, что каждый обязательно сможет научиться делать оставшуюся работу.

Навыки могут быть недостижимы еще и потому, что обучение новым вещам требует времени и усилий. Мы тратим значительную часть жизни, пытаясь усовершенствовать все свои таланты и способности, и, подобно пресловутому нефтяному танкеру, нам трудно замедлить ход и изменить курс. Например, когда я сажусь в лондонское такси, я испытываю благоговейный трепет перед водителями: каждый из них потратил годы, чтобы создать бесценный корпус знаний, запомнив все 25 тысяч улиц Лондона. Беспокоясь о их будущем в эпоху самоуправляемых автомобилей, я задаюсь вопросом, как бы они справились с работой врачей или юристов, если бы обратили свою замечательную память на запоминание симптомов и болезней, законов и судебных дел, а не на пункты назначения и маршруты. Однако пожилые водители, скорее всего, уже не смогут совершить такой крутой поворот. И даже если бы смогли, для них это не имело бы финансового смысла. Одно дело – тратить средства на обучение в начале жизни, когда впереди тебя ждут десятилетия потенциального заработка, который позволит его окупить. Но у пожилых работников может просто не хватить времени на рынке труда, чтобы покрыть затраты на обучение, если они должны сами нести бремя оплаты.

Было бы приятно думать, что все люди бесконечно податливы и способны учиться всему, что от них потребуется. И вы можете возразить, что трудности – еще не причина отказываться от образования. В конце концов, разве президент Кеннеди не говорил, что мы делаем важные вещи «не потому, что это легко, а потому, что это трудно»?[498] Замечание Кеннеди, возможно, верно по своей сути. Но свой идеализм мы должны умерить реализмом. Если «трудное» оказывается невозможным, то вдохновляющие призывы к перевоспитанию и переобучению не помогут.

В рамках Международной программы оценки компетенций взрослого населения (Program for the International Assessment of Adult Competencies, PIAAC) ОЭСР недавно провела исследование относительно того, как взрослые из разных стран мира умеют читать, считать и решать задачи. Результаты оказались просто поразительными. «Ни одна система образования не обеспечивает подавляющему большинству взрослых более высокий уровень подготовки к лучшей работе в трех областях навыков PIAAC, чем тот, на который способны компьютеры, – говорится в докладе. – Хотя некоторые системы образования работают лучше других, эти различия не настолько велики, чтобы помочь большинству населения обогнать компьютеры в отношении навыков PIAAC»[499]. В этой связи даже лучшие существующие системы образования не могут обучить большинство работников навыкам чтения, счета и решения задач на таком уровне, чтобы они могли конкурировать с современными машинами – не говоря уже о будущих. В настоящее время, по оценкам исследования, только 13 % работников ежедневно используют эти навыки на более высоком уровне, чем компьютеры[500].

Такие наблюдения могут показаться бессердечными. Кажется, что подчеркивание различий в способностях людей сеет раздор, а мысль, что образование поможет не всем, звучит унизительно. Обе идеи, по-видимому, несут в себе неприятный подтекст, что некоторые люди «лучше» или «хуже», чем другие. В своей книге «Homo Deus» историк Юваль Харари утверждает, что технологические тенденции приведут к появлению класса «экономически бесполезных людей». Когда Харари высказал эту мысль в беседе с влиятельным психологом Дэном Ариэли, у того она вызвала такое раздражение, что он воскликнул: «Не называйте их бесполезными!»[501]

Однако точка зрения Харари вполне совместима с инстинктивным сочувствием Ариэли. Харари справедливо утверждал, что некоторые люди перестанут быть экономически ценными: они не смогут использовать свой человеческий капитал в производительных целях и перевоспитать себя так, чтобы приобрести другие полезные навыки. Он не утверждал, что в конечном итоге они потеряют всякую ценность как люди. То, что мы так часто смешиваем экономическую и человеческую ценность, показывает, насколько важной с нашей точки зрения (или с точки зрения других) может быть выполняемая нами работа. К этому смешению мы вернемся в конце книги – в разговоре о поиске смысла в мире с меньшим количеством работы.

Недостаточный спрос

Помимо сложности переподготовки всех и каждого, «большее образование» как ответ на технологическую безработицу сопряжено с еще одной трудностью: оно помогает лишь в том случае, если людям не хватает навыков для выполнения имеющейся работы. Однако, как мы уже видели, эта угроза многогранна. Фрикционная технологическая безработица обусловлена не только наличием у рабочих неправильных навыков – она может быть продуктом несоответствия идентичности и места (образование вообще не поможет, если вытесненные люди предпочтут не браться за доступную работу, потому что та не соответствуют их представлению о себе или если они не смогут переехать туда, где появляются новые вакансии). Но еще важнее то, что образованию будет трудно справиться с проблемой структурной технологической безработицы. Если на ту работу, к которой готовятся люди, нет достаточного спроса, то высококлассное образование мало чем поможет.

Это не значит, что образование вообще не поможет решить проблемы структурной технологической безработицы. Как и новые технологии, образование может увеличить спрос на труд людей, повысив их производительность. Если врач или юрист, например, становятся продуктивнее благодаря дополнительной подготовке, они могут снизить цены на свои услуги или повысить их качество и привлечь тем самым новых клиентов. Поэтому можно надеяться, что если структурная технологическая безработица вызвана отсутствием спроса на труд людей, то образование может помочь поддержать этот спрос, улучшив навыки людей в остающейся для них работе.

Однако нагрузка на образование будет постепенно расти: по мере того как технический прогресс приводит к сокращению спроса на рабочих, образование должно будет увеличивать спрос, чтобы восполнить этот дефицит. Конечно, вряд ли это будет продолжаться бесконечно. Как отмечалось выше, уровень квалификации работников уже достиг плато. Существуют определенные ограничения того, насколько эффективно образование может повышать производительность человека.

Но, судя по всему, не существует никакого сопоставимого предела производительности, которого смогут достичь машины в будущем. Как мы уже видели, если машины не пытаются имитировать людей, нет никаких оснований думать, что наши возможности должны представлять собой вершину их возможностей. Сегодня люди, интересующиеся будущим труда, тратят много времени на размышления о возможностях машин и о том, где могут проходить границы инженерного знания; однако мы редко смотрим на самих себя таким же критическим взглядом и задаемся вопросом о наших собственных границах и границах образования. На мой взгляд, эти наши границы могут быть гораздо ближе, чем мы думаем.

Конец пути

Когда я начал заниматься исследованиями будущего, то сосредоточился на «работе». Я хотел понять, что означает технический прогресс для тех, кто работает сейчас: от бухгалтеров до каменщиков, от учителей до выгульщиков собак, от юристов до садовников. Что с ними будет? Сам того не желая, я пришел к ответу, изложенному в этой книге. Трудно избежать вывода, что мы движемся к миру, где у людей будет меньше работы. Угроза технологической безработицы вполне реальна. Еще бо́льшую тревогу вызывает тот факт, что традиционный ответ «больше образования», скорее всего, с течением времени будет терять свою актуальность. Когда я пришел к этой мысли, моя задача показалась ясной: придумать другой ответ, на который можно было бы положиться даже в мире с меньшим количеством работы.

Но представив, в чем он может заключаться, я понял, что слишком ограничивал себя, сосредотачиваясь только на будущем труда. Передо мной встал фундаментальный вопрос, изложенный в предыдущей главе: как нам распределять экономическое благосостояние нашего общества?

Как мы уже видели, сегодня на этот вопрос отвечают в основном так – распределение «через работу». Почти у каждого есть свой набор талантов и навыков, свой человеческий капитал, с которым он ищет работу. В свою очередь, эти рабочие места обеспечивают работникам кусок экономического пирога в виде заработной платы. Вот почему сегодня мы придаем такое значение работе и почему идея получения достаточного образования, чтобы продолжать работать, так привлекательна. Но именно поэтому перспектива мира с меньшим количеством работы так обескураживает: в нем традиционный механизм нарезания экономического пирога выйдет из употребления, а образование будет приносить куда меньшие плоды, чем в былые времена.

Таким образом, правильная реакция на технологическую безработицу заключается в поиске новых ответов на вопрос о том, как нам распределять благосостояние, – эти ответы вообще никак не связаны с рабочими местами и рынком труда. Чтобы решить проблему распределения в будущем, нам нужен новый институт, который занял бы место рынка труда. Я называю его Большим государством.

Глава 10. Большое государство

В прошлом веке шел великий экономический спор о том, в каком объеме государство должно управлять экономикой, и что следует отдавать на откуп неуправляемой суете отдельных людей, свободных заниматься бизнесом. Это был глубокий интеллектуальный конфликт – яростное столкновение идей о теоретических достоинствах двух совершенно разных способов организации экономической жизни: централизованного планирования и свободного рынка. Фридрих Хайек, возможно, самый известный защитник рынка, считал, что планирование – это «дорога к рабству», путь не только к экономической катастрофе, но и к тоталитаризму и политической тирании. Некоторые экономисты рассуждали совершенно иначе: например, ученик Хайека Абба Лернер отступил от идей учителя и написал книгу «Экономика контроля», его биограф описал ее как «пользовательское руководство» для централизованного планирования[502].

Эти разногласия разделили мир. Соединенные Штаты и их союзники считали, что правильный путь – это свободный рынок; СССР и его союзники придерживались противоположной точки зрения. Временами казалось, что централизованное планирование одерживает верх. В 1960 году правительство США провело опрос в десяти странах и выяснило, что в девяти из них большинство считали, что через десять лет русские опередят все остальные государства в науке и военной сфере. В течение XX столетия статистика, просачивавшаяся из СССР, рисовала картину поразительных экономических показателей. Затем произошло великое американское унижение 1961 года, когда советский космонавт Юрий Гагарин стал первым человеком, отправившимся в открытый космос; воспарив над миром, он словно насмехался над расстилавшимся внизу Западом. Но постепенно эта картина покрылась трещинами – и они становились все глубже. Теперь мы знаем, что советской статистикой бессовестно манипулировали, чтобы получить лестные цифры. В конце 1980-х годов советский экономист Григорий Ханин пересчитал данные по экономическому росту страны и опубликовал свои выводы, вызвавшие большой резонанс в СССР. В то время как Советы утверждали, что в 1985 году объем производства был в 84 с лишним раза выше, чем в 1928 году, Ханин обнаружил, что он вырос всего в 7 раз[503]. А через несколько лет СССР развалился.

Вспоминая эту историю, мысль о том, что решать проблему распределения в будущем должно Большое государство, может показаться странной. Она как будто не просто возвращает нас к старому соревнованию между рыночной и плановой экономикой, но и поддерживает сторонников последней, проигравших в этой гонке. Разве XX век не показал, что они ошибались? Безусловно. Он убедительно продемонстрировал, что в деле максимального увеличения экономического пирога команды умных людей, сидящих в правительственных учреждениях и пытающихся координировать экономическую деятельность всех граждан в соответствии с генеральным планом, не могут сравниться с производительным хаосом свободных рынков. Однако, призывая к созданию Большого государства, я имею в виду нечто иное: нужно не использовать государство для увеличения пирога, чего безуспешно пытались добиться сторонники планирования, а сделать так, чтобы каждому достался свой кусок. Иными словами, роль Большого государства заключается не в производстве, а в распределении.

Если в мире с недостаточной занятостью свободный рынок – и в особенности рынок труда – будет предоставлен самому себе, он больше не сможет выполнять эту распределительную роль[504]. Как мы уже видели, путь в мир с меньшим количеством рабочих мест будет отмечен постоянным ростом неравенства. Исходя из опыта прошлого, подобный серьезный экономический дисбаланс оптимизма не внушает. В прошлом огромное неравенство сокращалось лишь в нескольких случаях и только в результате апокалиптических катастроф. В Европе, например, последние два значительных падения неравенства были вызваны пандемией чумы в XIV веке и кровавой бойней в ходе двух мировых войн в XX веке. Вряд ли такие прецеденты могут нас успокоить[505].

Вот почему Большое государство должно быть большим. Если мы хотим найти способ сократить неравенство менее катастрофическим путем, то прежних государственных манипуляций явно будет недостаточно. Единственный способ справиться с надвигающимся неравенством – атаковать их прямо и агрессивно.

А как же государство всеобщего благоденствия?

Но у нас ведь уже есть Большое государство – «государство всеобщего благоденствия»[506]? Действительно, наряду с рынком труда сегодня в большинстве развитых стран мира существует множество институтов, призванных поддерживать тех, кто не имеет надежных или достаточных доходов. Формы, сложность и щедрость этих механизмов, конечно, различаются в зависимости от страны, но они действуют в едином ключе, опираясь на многовековой аргумент, гласящий, что общество обязано помогать тем, кому меньше повезло в этой жизни. Иногда говорят, что толчок этим размышлениям дал молодой испанец Хуан Луис Вивес, написавший в 1526 году книгу «О помощи бедным». В то время эта идея казалась настолько спорной, что Вивес даже не захотел указать название в письме своему другу, опасаясь, что «оно попадет не в те руки»[507]. Долгое время нуждающиеся полагались на благотворительность богачей и свободное время волонтеров. Однако постепенно нищими и бродягами стали заниматься местные власти, поддерживать их или предоставлять им возможность работать.

В начале XX века эти социальные институты стали продуманнее и щедрее. Страны начали предоставлять пособия по безработице и производственным травмам, страхование по болезни и пенсии по старости – лишь бы не допустить, чтобы те, кто по какой-либо причине не имел работы, совсем лишился дохода[508]. В Великобритании, в частности, серьезные изменения начались с правительственного отчета 1942 года под названием «Социальное страхование и другие виды социального обслуживания», написанного экономистом Уильямом Бевериджем. Несмотря на свое сухое название, этот документ, ставший известным как отчет Бевериджа, был хорошо принят и оказал огромное влияние. Опросы общественного мнения показали, что в то время большинство представителей всех социальных классов поддерживали призыв Бевериджа к тому, чтобы государство оказывало бо́льшую поддержку населению. Копии отчета были распространены среди войск и заброшены в тыл врага, а в последнем бункере Гитлера были найдены его экземпляры со множеством пометок[509].

Со времен отчета Бевериджа было выдвинуто множество других предложений, чья суть состояла в том, что каждый член общества должен иметь достаточный доход. Одни остались чисто теоретическими, другие воплотились на практике. По большей части эти планы дополняли рынок труда, пытаясь повысить доходы людей либо за счет увеличения заработной платы на низкооплачиваемых рабочих местах, либо за счет привлечения большего числа людей на работу[510]. Например, «налоговые вычеты для работников» или «налоговые вычеты с трудового дохода» предоставляют налоговые компенсации людям, которые работают, но получают меньше определенной суммы (следовательно, эти вычеты «зарабатываются» через работу); в последние несколько лет подобные схемы ввело большинство стран ОЭСР. Прямое субсидирование заработной платы – еще один способ решения проблемы недостаточных доходов: в этой ситуации государство не возится с налоговыми льготами, а напрямую субсидирует низкооплачиваемых работников, чтобы повысить их заработки. Все эти меры так или иначе пытаются «сделать труд оплачиваемым» или, как в случае с пособиями по безработице, обычно требующими от получателей искать новую работу, «сделать поиск работы оплачиваемым».

Учитывая, что такие институты и меры по повышению доходов уже действуют во всем мире, почему бы нам просто не сосредоточиться на их совершенствовании и расширении, возможно, с помощью дополнительного финансирования и некоторых хитростей? Зачем вообще нужно Большое государство? Ответ заключается в том, что почти все эти схемы были разработаны для мира, где занятость является нормой, а безработица – временным исключением. В мире с меньшим количеством работы ни то, ни другое не было бы правдой.

Возьмем, к примеру, отчет Бевериджа. Центральное место в плане Бевериджа по улучшению британского общества занимал сам рынок труда. Те, у кого была работа, вносили взносы в общий котел, который поддерживал тех, кто не мог работать (возможно, больных или пожилых людей), а также тех, кто был в состоянии работать, но временно оказался без работы. Безработные могли бы получать выплаты из этого котла, но только при условии, что они будут готовы обучаться новой работе, получая эту поддержку. Сегодня такие системы часто называют сетями социальной защиты, но они должны действовать скорее как трамплины, бросая людей обратно на работу после спотыкания. И все же, если возникнет технологическая безработица, этот подход развалится. С меньшим количеством рабочих мест было бы гораздо труднее оправиться после промаха. И батут начинал напрягаться и скрипеть под тяжестью всех, кто собирался на нем в ожидании поддержки[511].

Отчет Бевериджа, где говорилось об искоренении пяти «великих зол» общества – нужды, болезней, невежества, нищеты и праздности, – не был похож на заурядный политический документ. Написанный в напористой и полемической манере, он призывал своих читателей браться за дело: «Революционный момент в мировой истории – это время для революций, а не для латания дыр»[512]. Сегодня мы, возможно, приближаемся к такому же моменту. Проблема, с которой мы сталкиваемся, вероятно, еще масштабнее, чем трудности времен Бевериджа – они хоть и были серьезными, но все же ограничивались некоторыми слоями общества, особенно бедняками. Как мы уже видели, дискриминация, вызванная технологической безработицей, вряд ли будет выглядеть так же. Она будет распространяться на многие другие ниши рынка труда. Мы должны не исправлять унаследованные от прошлого институты, а, следуя примеру Бевериджа, освободиться от старых идей и действовать смело.

Большое государство должно будет выполнять две главные функции: обложить высокими налогами тех, кому в будущем удастся сохранить ценный капитал и доходы, и придумать, как лучше всего распределить собранные деньги среди тех, у кого капитала и доходов не будет.

Налогообложение

Сегодня тема налогов, как правило, не вызывает у людей особого энтузиазма. Говорить о них примерно так же приятно, как платить их. Но в мире, где работы станет меньше, налогообложение будет важнейшим механизмом для решения проблемы распределения. Большому государству придется облагать налогом остающиеся доходы и распределять их между остальными членами общества.

Итак, первый вопрос заключается в том, с кого или с чего взимать налоги. И самый простой ответ – нужно следить за доходами. Предыдущее обсуждение тенденций экономического неравенства дает четкое представление о том, где можно найти деньги в будущем: все чаще часть пирога, достающаяся рабочим, сокращается по сравнению с той, что достается владельцам традиционного капитала. Более того, как мы уже видели, обе эти части сами по себе делятся неравномерно, особенно традиционный капитал.

Поскольку мы приближаемся к миру с меньшим количеством рабочих мест, эти тенденции могут развиваться разными темпами в разных местах. Большое государство должно очень точно определить, где именно концентрируются доходы. Учитывая текущие тенденции, искать нужно будет в трех источниках.

Налоги с работников

Во-первых, Большому государству придется брать налоги с тех работников, чей человеческий капитал растет в цене вместе с техническим прогрессом. Как мы уже выяснили, «Большого взрыва», когда все вдруг окажутся без работы, не произойдет. Последствия технологической безработицы, вероятно, будут прерывистыми и неравномерными. Кроме того, важно отметить, что некоторые люди сумеют избежать пагубных последствий присвоения задач машинами и будут успешно заниматься своим делом долгие годы, даже когда другие будут вытесняться. Новые технологии и впредь будут дополнять труд этих работников, а не заменять его. Представьте, например, разработчика программного обеспечения в будущем: он станет продуктивнее, потому что в его распоряжении окажутся все более мощные системы, и вместе с тем, будет более востребован, поскольку спрос на его труд, вероятно, станет безграничным. Есть и другие работники, которые, вероятно, добьются повышения зарплаты, например «суперменеджеры», о которых мы говорили выше. Оба эти типа преуспевающих работников должны будут облагаться более высокими налогами, чем сейчас. Экономическая теория предполагает, что даже сегодня наилучшая налоговая ставка для наиболее процветающих стран может достигать 70 % – довольно далеко от нынешнего уровня[513].

Налоги с капитала

Во-вторых, Большому государству придется облагать налогами обладателей традиционного капитала. Это может показаться очевидным, учитывая все, что было сказано выше о том, как новые технологии увеличивают долю традиционных владельцев капитала в экономическом пироге. Но политикам все равно придется вести тяжелую борьбу, и не только по политическим причинам. У этой проблемы есть и теоретический аспект: согласно наиболее популярным сегодня экономическим моделям, наилучшая ставка налога на этот капитал равна нулю. Различные модели по-разному объясняют правильность нулевой ставки. Одна из них гласит, что налоги на капитал создают искажения, быстро растущие с течением времени, поэтому их следует избегать; другая, по сути, заявляет, что если можно всегда эффективно взимать налоги с труда, то не стоит беспокоиться о налогообложении капитала[514]. Хотя экономисты признают, что эти модели ограничены, экономическая наука создает впечатление, что, когда речь заходит о налогообложении традиционного капитала, разговор нужно начинать с нуля. Как деликатно выразились Тома Пикетти и Эммануэль Саез, «результат нулевого налога на капитал остается важным аргументом в преподавании экономики и в политических дискуссиях»[515]. Это предубеждение необходимо исправить.

Другая сложность более практического характера заключается в том, что идея взимания налогов с традиционного капитала носит куда более двусмысленный характер, чем налогообложение труда. В последнее время стали обсуждаться так называемые налоги с роботов. Отчасти в этом повинен Билл Гейтс, вызвавший ажиотаж своими рассуждениями на эту тему. «Прямо сейчас доход в размере, скажем, пятидесяти тысяч долларов, получаемый человеком, работающим на фабрике, облагается налогом, – сказал он в недавнем интервью. – Если бы на его место пришел робот, можно было бы подумать о том, чтобы взимать с него такой же налог»[516].

Ввести налоги на роботов предлагали задолго до Гейтса. Например, в начале 1980-х годов, во время предыдущего приступа тревоги по поводу автоматизации, репортер Washington Post оказался в зале профсоюза работников автомобильной промышленности в «пораженном болезнью сердце страны, производящей автомобили… пепельно-серым воскресным днем». Глава профсоюза встал и заявил, что «высокие технологии и роботы могут уничтожить всех и каждого в этом зале». Пока различные эксперты «объясняли, как роботы могут превратить синих воротничков в анахронизм, рабочие выглядели озадаченными. А потом они разозлились»[517]. В ответ профсоюз машинистов составил «Технологический билль о правах рабочих», который, помимо всего прочего, предусматривал введение налога на роботов. Безработица, писали они, «уменьшит местные, государственные и федеральные доходы», и этот «замещающий налог» будет необходим, чтобы их восполнить[518].

Конечно, с идеей налога на роботов сопряжено много проблем. Одна из них заключается в том, что размышлять в категориях «роботов» значит допускать сильное упрощение, поскольку предполагается, что мы можем просто пересчитать их по головам, как людей. Даже в простом фабричном сценарии Гейтса трудно понять, как проводить перепись роботов и что именно облагать налогом. Другая сложность состоит в том, что, как мы уже видели, машины не просто заменяют рабочих, но и дополняют их. И в такой ситуации разобраться еще труднее – как мы можем быть уверены, что налоги будут взиматься с вредных роботов, а не с полезных? И, возможно, самое главное: мы должны помнить, что технический прогресс (частью которого являются роботы) стимулирует экономический рост, именно он увеличивает экономический пирог. Вот почему Ларри Саммерс называет налог на роботов «протекционизмом против прогресса»[519]. Возможно, налог на роботов уменьшит их число и увеличит количество рабочих, но есть шанс, что он уменьшит и сам пирог.

Каждое из этих критических замечаний обоснованно. Однако в совокупности они представляют собой очень узкую интерпретацию «налога на роботов». Правильнее будет рассматривать эту идею в более широком и благотворительном смысле и просто признать тот факт, что нам нужно будет взимать налоги с дохода, получаемого владельцами традиционного капитала, растущего в цене. Придирки к деталям и масштабам не могут заслонить ключевой момент: чтобы решить проблему распределения в мире с меньшим количеством работы, Большое государство должно будет следить за любыми доходами, какими бы ни были их источники[520]. В Век труда большинство людей получают свой доход в виде заработной платы, поэтому человеческий капитал представляет собой самый важный источник дохода. Но в мире с меньшим количеством рабочих мест традиционный капитал приобретет гораздо большее значение.

Начать работу по налогообложению традиционного капитала нужно будет с выяснения, где этот капитал находится и кому он фактически принадлежит. На данный момент местонахождение капитала часто остается неясным. С 1970-х объем богатства домохозяйств, хранящегося в офшорах, часто в налоговых гаванях, стал быстро расти и сегодня составляет около 10 % мирового ВВП, хотя, как показывает график 10.1[521], ситуация не везде одинакова[522].

Выявлять владельцев традиционного капитала – тоже задача не из простых. За исключением Швейцарии, ни один крупный финансовый центр не публикует подробных статистических данных о размере иностранного капитала, находящегося в распоряжении его банков. Многие из тех, кто владеет этим капиталом, не хотят, чтобы об этом знали другие[523].

График 10.1. Доля богатства, хранящегося в офшорах, к ВВП (2007 год)

Значение налога на наследство тоже будет расти. Этот налог, часто именуемый «налогом на смерть», относится к числу наименее популярных. Родители твердо убеждены в том, что они должны иметь возможность завещать детям все, что пожелают; дети, в свою очередь, твердо убеждены в том, что имеют право беспрепятственно получать наследство от своих родителей[524]. В результате в настоящее время большинство стран фактически пытаются сократить такие налоги: в странах ОЭСР доля государственных доходов, получаемых за счет налогов на наследство, сократилась на три пятых по сравнению с 1960-ми годами – с более чем 1 % до менее чем 0,5 %. Некоторые страны вообще их отменили[525]. И происходит это несмотря на то, что унаследованное богатство остается главным фактором неравенства и главным объяснением того, почему некоторые люди очень богаты. За последние пятнадцать лет число миллиардеров в Северной Америке, унаследовавших свое богатство, увеличилось на 50 %, а в Европе – в два раза[526].

В Век труда мы смирились с тем, что с унаследованного человеческого капитала нужно взимать налоги: когда мы облагаем налогом заработную плату рабочих, мы косвенно облагаем налогом таланты, с которыми им посчастливилось родиться, и те, что они приобрели позже. Поскольку мы приближаемся к миру с меньшим количеством работы, нам придется привыкнуть к мысли о взимании налогов с унаследованного традиционного капитала.

Налоги с крупного бизнеса

В-третьих, Большому государству придется облагать налогом крупные компании – и это связано с тем, о чем шла речь выше. Исследуя тенденции неравенства, мы увидели, что все больше отраслей промышленности контролируются все меньшим количеством корпораций. Это важно, потому что такие суперзвездные фирмы, судя по всему, частично ответственны за падение доли трудовых доходов. Но доминирование крупных корпораций ведет не только к уменьшению числа рабочих, но и к росту прибылей[527]. И нам придется обеспечить взимание налогов с этих прибылей.

На практике это оказывается непростой задачей. За последние несколько лет многие крупные компании – особенно технологические – добились больших успехов в минимизации своих налоговых платежей. Судя по всему, рост экономической мощи часто ведет к росту безответственности. В 2014 году, например, Apple умудрилась почти вообще не платить налогов в Европе. Благодаря разнообразным хитростям налогового планирования компания сумела выплатить налоги по фактической ставке 0,005 % – жалкие пятьдесят долларов с каждого миллиона прибыли. Для сравнения: в Ирландии (где у Apple находится штаб-квартира и где она обязана платить налоги) налоговая ставка для граждан с самыми низкими доходами была в четыре тысячи раз выше[528]. В США фактическая налоговая ставка, выплачиваемая американскими компаниями, постоянно снижалась в течение последних нескольких десятилетий, хотя номинальная, установленная законом, оставалась стабильной с 1990-х годов (см. график 10.2)[529].

График 10.2. Номинальная и фактическая ставка налогообложения для прибылей американских корпораций

Габриэль Цукман, ведущий исследователь этих тенденций, подсчитал, что эффективная налоговая ставка для компаний упала на 10 % в период с 1998 по 2013 год, причем около двух третей этого снижения обусловлено уклонением от уплаты налогов. Важную роль в этом играют налоговые гавани: с 1984 года доля прибыли американских корпораций, зарегистрированных в Нидерландах, Люксембурге, Ирландии, на Бермудских островах, в Сингапуре и Швейцарии, увеличилась более чем в восемь раз[530].

Крупные корпорации, уклоняющиеся от уплаты налогов, как правило, не нарушают букву закона, регулирующего корпоративное налогообложение, но их действия зачастую противоречат его духу (иногда они делают и то, и другое: Европейская комиссия определила, что налоговые льготы Apple в Ирландии нарушают международные нормы, и предъявила Apple счет на сумму 13,1 млрд евро)[531]. Другими словами, уклонение от уплаты корпоративных налогов вызывает возмущение общественности не потому, что оно незаконно, а потому, что оно аморально[532]. Когда высокорентабельные компании полагаются на юридические лазейки и технические детали, чтобы избежать разумного налогообложения, считается, что они предают доверие, возложенное на них людьми.

Это не означает, что люди должны с радостью платить налоги. Не все обязаны разделять энтузиазм великого американского юриста Оливера Уэнделла Холмса, который однажды сказал: «Мне нравится платить налоги. На них я покупаю цивилизацию»[533]. Однако это означает, что необходимо привести букву закона о корпоративном налоге в соответствие с его духом. Другими словами, законодательство нужно ужесточить, чтобы обязать крупные компании платить справедливую долю.

Следующая задача будет заключаться в обеспечении соблюдения нового законодательства. По сравнению с сегодняшним днем, это потребует большей политической воли и выдержки; например, число потенциальных налоговых махинаций, на основании которых налоговая служба США возбуждает уголовные дела, относительно численности населения сократилось на 75 % за последние 25 лет[534]. Кроме того, нужно повысить компетентность соответствующих органов – или по крайней мере добиться того, чтобы эти органы были не менее компетентны, чем регулируемые ими компании. Большинство крупных компаний, скорее всего, поставят перед своими налоговыми экспертами задачу разработать новые хитроумные ходы и выявить новые лазейки, чтобы избежать соблюдения навязываемых им правил. Проблема состоит еще и в том, что, даже если регулирующие органы окажутся расторопнее налоговых консультантов и одна страна сможет эффективнее взимать налоги, компании могут просто перебраться в другую страну, где налоги ниже. Многие фирмы не будут пытаться уклониться от строгого налогового законодательства, а просто переедут (это касается, конечно, не только крупных компаний, но и всех собственников ценного капитала). Поэтому потребуется усилить координацию действий на международном уровне, чтобы предотвратить подобный уход от налогов.

Компетентные ведомства, политическая воля и координация между налоговыми органами – эти идеи не новы, но пока что к особому успеху не приводили. Что еще мы можем сделать? Одна из малоизученных альтернатив – повлиять на поведение бухгалтеров, то есть людей, помогающих компаниям вести налоговую отчетность. Сегодня бухгалтеры часто видят свою роль в том, чтобы помочь клиентам платить меньше налогов любыми законными средствами. Такова современная культура профессии. Но, возможно, есть шанс на нее повлиять. Предположим, что будет введен обязательный кодекс поведения, требующий от бухгалтеров следовать духу налогового законодательства, а не только букве. Подобные кодексы, уже использующиеся с относительным успехом среди юристов, врачей и представителей других профессий, предусматривают санкции для тех, кто эти нормы игнорирует.

Бухгалтеры могут возразить, что дух закона нельзя установить раз и навсегда. Это верно, но и буква закона тоже может быть пугающе двусмысленной. В конце концов, бухгалтеры зарабатывают на жизнь, помогая людям ориентироваться и использовать эти неопределенности в налоговой системе. Новый кодекс поведения направит их усилия на то, чтобы помогать преодолеть двусмысленность в духе закона, что будет способствовать искоренению индустрии уклонения от уплаты налогов, процветающей сегодня.

Государство, распределяющее доходы

После того как Большое государство соберет необходимый доход, возникнет вопрос, как разделить его таким образом, чтобы у каждого было достаточно средств. В XX веке, как мы уже видели, ответ на него, как правило, давал рынок труда. Полученные средства тратились на повышение заработной платы наиболее низкооплачиваемых работников и поддержку безработных, которых одновременно поощряли вернуться на рынок труда. Однако в мире, где будет меньше работы, эти подходы потеряют эффективность.

Вот почему у тех, кто беспокоится о будущем работы, вызывает такой энтузиазм идея безусловного базового дохода, или ББД, никак не связанного с рынком труда: это регулярное пособие, предоставляемое правительством всем, вне зависимости от того, трудоустроены они или нет. Идею ББД поддерживают не только те, кого беспокоит автоматизация: это одно из тех редких предложений, которые объединяют людей против их воли и отодвигают все политические разногласия на второй план. Консерваторы любят ББД за простоту, ведь он обещает покончить с существующими сегодня сложными и неэффективными системами социального обеспечения. Либералам же он импонирует своей щедростью, ведь она позволит полностью искоренить бедность. Однако для нас особый интерес представляет то, как он повлияет на мир труда.

Возможно, ББД стал вызывать энтузиазм относительно недавно, но сама идея вовсе не нова. Впервые ее высказал Томас Пейн, один из отцов-основателей Америки, в своей брошюре, опубликованной в 1796 году. На первых страницах Пейн рассказывает о раздражении, которое он испытал, услышав проповедь епископа о том, что «Бог создал богатых и бедных». Это совершенно неправильно, подумал он. Бог не создал неравенство, а дал каждому «землю, которую он унаследует», и эту землю нужно было распределить. Однако, оглядываясь вокруг себя, Пейн видел, что на практике этим наследством пользуется лишь небольшой класс землевладельцев. Чтобы решить эту проблему, он предложил ежегодно выдавать каждому человеку определенную сумму денег, чтобы компенсировать потери, – своего рода ББД[535]. С тех пор эта идея высказывалась в различных формах: как «территориальный дивиденд» и «всеобщее благо», «доход гражданина» и «зарплата гражданина», «государственный бонус» и «демогрант» (наиболее распространенный сегодня термин «базовый доход» появился в XX веке). Эту концепцию поддерживали многие выдающиеся личности – от Бертрана Рассела до Мартина Лютера Кинга-младшего.

За широкой поддержкой ББД кроется тот факт, что ключевые детали его работы до сих пор не определены и вызывают разногласия. Например, как будут осуществляться выплаты? Сторонники ББД часто утверждают, что выплаты наличными – «фундаментальная» часть их предложения, но на практике существуют и другие разумные способы повысить благосостояние[536]. Например, можно сделать бесплатными важные общественные услуги: государство может не раздавать наличные деньги, а совершать определенные покупки от имени людей. Уже сейчас в США около сорока миллионов человек используют Программу льготной покупки продуктов, или «продовольственные талоны», по которым каждый бесплатно получает основные продукты питания на сумму около 1500 долларов в год[537]. В Англии здравоохранение, начальное и среднее образование бесплатны для всех желающих – каждая из этих услуг стоит тысячи фунтов в год[538]. Сложите такие инициативы и вы получите своего рода ББД, который государство уже тратит на вас.

А если выплаты действительно будут производиться наличными, насколько щедрыми они должны быть? ББД содержит слово «базовый». Но что оно значит? Некоторые экономисты считают, что оно подразумевает минимальные выплаты. Джон Кеннет Гэлбрейт, например, говорил, что было бы правильно ввести «минимальный доход, необходимый для приличной и комфортной жизни»[539]. Фридрих Хайек тоже писал об «определенном минимальном доходе для всех»[540]. Сегодняшние видные сторонники ББД часто с этим соглашаются. Энни Лоури, автор книги «Дайте людям денег», приводит доводы в пользу дохода «достаточного для того, чтобы просто жить, и не больше»; Крис Хьюз, автор книги «Равные шансы», настаивает на пятистах долларах в месяц[541]. Но есть и те, кто думает иначе. Филипп Ван Парейс, ведущий современный исследователь ББД, хочет использовать его для построения «поистине свободного» общества, где люди не связаны своими заработками. Это гораздо более возвышенная цель, чем та, которую ставили Гэлбрейт и Хайек, – и гораздо более дорогостоящая. Или возьмем, к примеру, Томаса Пейна, который первым сформулировал эту идею. Для него речь шла не об уменьшении бедности, как у Гэлбрейта, не об обеспечении безопасности, как у Хайека, и не о достижении свободы, как у Ван Парейса, а о компенсации за потерянные сельскохозяйственные угодья. Пейн хотел, чтобы ББД был достаточно велик, чтобы каждый мог «купить корову и орудия для обработки нескольких акров земли»: в то время их стоимость соответствовала примерно половине годового заработка работника фермы[542] – довольно значительная сумма.

Таким образом, то, насколько «базовым» на самом деле будет ББД, в значительной степени зависит от того, для чего предназначены эти выплаты. Гэлбрейт и Хайек делали акцент на «минимуме», потому что в их представлении ББД преследовал ограниченные цели. Для Гэлбрейта ББД был тем уровнем жизни, ниже которого никому нельзя позволить опуститься. Хайек предлагал обеспечить людям базовый уровень экономической безопасности – «еду, жилье и одежду», – чтобы все были здоровы и могли работать. Но если мы думаем о базовом доходе в контексте мира с недостаточным количеством рабочих мест, то эта цель, вероятно, будет гораздо ближе к амбициозным целям Ван Парейса и Пейна. В таком мире выплаты обеспечивали бы многим людям не только базовый доход, который они могли бы дополнять своей работой, как это представляли себе Хайек или Гэлбрейт, но вообще весь их доход.

Наконец, идея базового дохода порождает еще один вопрос: на каких условиях он будет предоставляться? Большинство сторонников ББД ответили бы, что таких условий нет по определению. Но, на мой взгляд, такой подход неуместен в мире с меньшим количеством работы. Чтобы справиться с технологической безработицей, нам понадобится то, что я называю обусловленным базовым доходом – сокращенно ОБД.

Обусловленный базовый доход

Люди, утверждающие, что ББД должен быть «универсальным», как правило, имеют в виду две вещи: выплаты должен получать каждый желающий и предоставляться они должны без предъявления каких-либо требований к получателю. Предлагаемый мной ОБД отличается в обоих отношениях. Он доступен только некоторым людям и выплачивается на определенных условиях.

Условия получения

Когда сторонники ББД говорят, что базовый доход должен выплачиваться всем, большинство из них на самом деле имеют в виду не всех. Буквальное толкование универсальности означало бы, что любой может заскочить в страну с ББД, получить свою выплату и сразу вернуться домой с набитым кошельком. Чтобы избежать этого сценария, большинство сторонников ББД считают, что он должен быть доступен только гражданам выплачивающей его страны (именно поэтому его иногда называют «доходом гражданина»). Это уточнение часто трактуется так, как будто дело на этом заканчивается. Но на самом деле это только начало. Остается без ответа фундаментальный вопрос: кто может называть себя гражданином? Кто является членом общества, а кто нет? У ББД отсутствуют условия получения[543].

В последние несколько десятилетий индейские племена показали, насколько спорными могут быть попытки сформулировать условия допуска в общину. В рамках своих резерваций коренные американцы обладают определенной степенью «племенного суверенитета». Это означает, что им позволено заниматься бизнесом[544]. Экономическая жизнь в резервациях всегда была очень трудной: у коренных американцев – самый высокий уровень бедности среди всех расовых групп (26,2 % по сравнению с 14 % в среднем в США), а уровень самоубийств среди молодежи в полтора раза превышает средний показатель по стране[545]. В ответ на это некоторые резервации воспользовались своей автономией для развития игорного бизнеса и строительства казино – так они стали заманивать в резервации чужаков и стимулировать местную экономику. Сегодня почти у половины племен есть казино, некоторые очень маленькие, но другие настолько крупные, что могут соперничать с грандиозными заведениями Лас-Вегаса. Это тоже большой бизнес – с доходом более тридцати миллиардов в год[546].

Некоторые преуспевающие племена, располагающие большими доходами, разработали «планы распределения прибыли» между своими членами, что очень похоже на ББД: все члены племени, часто не прилагая никаких производственных усилий, получают часть дохода. Суммы могут быть огромными, вплоть до нескольких сотен тысяч долларов на человека в год. Проблема вот в чем: такие выплаты создают огромный экономический стимул для получателей выгнать из группы других, чтобы обеспечить себе больший кусок дохода. Именно это и происходит с коренными американцами: коррумпированные вожди изгоняют из племен давних членов общины.

В мире, где будет меньше работы, вопрос, кого считать членом сообщества, встанет ребром. Опыт коренных американцев показывает, что решение вопросов гражданства, по всей вероятности, вызовет конфликты. В некоторых сообществах инстинкт требовал обособления – такую реакцию мы наблюдаем и в других местах. Рассмотрим финансовый кризис 2007 года и его последствия. По мере ухудшения экономических условий во многих странах ужесточалась риторика по отношению к иммигрантам: они якобы «забирают наши рабочие места», «эксплуатируют наши государственные службы». Возник коллективный импульс сузить границы сообщества, ограничить членство, лимитировать смысл, вкладываемый в понятие «наш». По схожей схеме растет поддержка так называемого социального шовинизма, который предполагает, что социальное государство должно быть щедрее, но его услуги должны быть доступны меньшему числу людей. В Европе, например, опрос показал, что «одновременно растет число сторонников перераспределения в пользу „приезжих“ и непримиримых противников миграции и автоматического предоставления льгот вновь прибывшим»[547].

В Век труда этому инстинкту исключения чужих противостояла сильная экономическая реакция: своим трудом иммигранты увеличивают «пирог» страны. В результате допуск большего числа людей необязательно уменьшает долю граждан страны – напротив, часто доход на душу населения увеличивается. Но в мире, где работы станет меньше, этот довод потеряет свой вес. У вновь прибывших будет меньше возможностей внести свой вклад посредством труда и больше вероятности, что их доход будет зависеть от труда других людей. В таком мире присоединение новых людей к обществу, скорее всего, приведет к сокращению пирога для тех, кто уже является его членом. И в этом случае на враждебность к чужакам будет гораздо труднее ответить экономическими рассуждениями из прошлого.

Короче говоря, мир, где будет меньше работы, не позволит нам избежать вопроса о том, кто является членом сообщества, а кто нет. ОБД – в отличие от ББД – не даст нам уклониться от этой проблемы, а заставит решать ее напрямую.

Требования к членству

Второе, что сторонники ББД имеют в виду, когда говорят об «универсальности» выплат, – нет никаких требований к тем, кто их получает. Например, не имеет значения, работает ли человек и сколько он зарабатывает. Нет никаких «проверок средств» или «проверок работы», никаких привязок. Другими словами, если люди соответствуют условиям допуска, никаких требований к членству им не предъявляется.

Иногда это вызывает недоумение. По-видимому, подразумевается, что ББД будут получать не только те, у кого очень маленький доход и кто может действительно нуждаться в помощи, но и те, у кого доходы огромные и потребности в помощи нет. Это очень плохо продуманная трата денег. Защитники ББД обычно отвечают, что, напротив, очень важно, чтобы выплаты получали все. Во-первых, говорят они, расходы на это не столь велики: если платежи финансируются за счет налогов, то богатые могут получать выплаты, но им придется платить гораздо более высокие налоги, компенсирующие получаемый доход. Во-вторых, этот подход имеет практический смысл: универсальные платежи легче регулировать и они создают меньше путаницы для получателей, исключая любую неопределенность относительно того, кто может на них рассчитывать. И в-третьих – и это самое главное, – сторонники ББД утверждают, что универсальные платежи устраняют любую стигматизацию, связанную с заявкой на поддержку. Если эти выплаты получают все, то никого нельзя будет назвать «попрошайкой» и ни один человек не будет стыдиться подавать заявление на их получение. Как выразился Ван Парейс, «нет ничего унизительного, если льготы предоставляются всем гражданам без исключения»[548].

Идея безусловных выплат полностью противоречит сегодняшней практике. Большинство пособий от государства, как правило, обусловлены жесткими требованиями: зачастую получатели должны работать (хотя за не очень высокую зарплату) или активно искать работу. Отчасти это объясняется опасениями экономистов, что без таких строгих требований государственные выплаты станут дестимулирующим фактором, побуждая работающих трудиться меньше, а безработных сидеть сложа руки. Представьте себе, как кто-то стоит перед забором у биржи занятости и раздумывает, устраиваться ему на работу или нет. Гарантированный доход, выплачиваемый ему вне зависимости от принятого решения, вполне может оставить его по эту сторону забора. Как это бывает, доказательства того, действительно ли отсутствие условий создает сдерживающие факторы, не очень убедительны[549]. Тем не менее некоторые экономисты подозревают, что отсутствие каких-либо обязательств повлияет на желание получателей ББД работать.

В Век труда эти сдерживающие факторы могут служить подтверждением идеи, что базовый доход должен выплачиваться на определенных условиях: вы хотите удостовериться, что те, кто его получает, все еще хотят работать. Однако поощрение людей к работе имеет смысл только в том случае, если работа есть для всех.

Но есть и другая причина, по которой базовый доход в мире с меньшим количеством работы должен предоставляться на определенных условиях: речь идет о поддержке не рынка труда, а общества в целом.

Мир с меньшим количеством работы будет разделен. Многие члены общества не смогут самостоятельно вносить большой экономический вклад, поэтому их доход будет зависеть от труда других людей. Сохранение единства такого расколотого общества станет серьезной проблемой. Как сделать так, чтобы те, кто получает выплаты, но не работает, считались достойными их? Как избежать чувства стыда с одной стороны и обиды с другой? В конце концов, это не беспрецедентные реакции. Они уже проявляются в сегодняшнем соцобеспечении – особенно зловеще то, что их порождают намного более скромные выплаты, чем те, что потребуются в будущем.

ББД этого не учитывает. Он решает проблему распределения, обеспечивая возможность равномерно распределять материальное благосостояние, но игнорирует проблему вклада и не гарантирует каждому члену общества уверенность в том, что его сограждане так или иначе воздают обществу. Как выразился политический теоретик Джон Элстер, ББД идет вразрез с широко распространенным понятием справедливости: несправедливо, когда трудоспособные люди живут за счет труда других. Большинство работников, на мой взгляд, резонно сочли бы это предложение рецептом для эксплуатации трудолюбивых ленивыми[550].

В отличие от ББД, сегодняшний рынок труда решает обе эти проблемы. На вопрос распределения он отвечает путем оплаты труда людей. А проблема вклада решается за счет того, что люди вносят свой вклад в коллективный котел через выполняемую работу и выплачиваемые налоги. Социальная солидарность в настоящий момент отчасти основана на том, что каждый по мере сил пытается тянуть свою экономическую ношу. Те, кто этого не делает, подвергаются жесткой критике – вспомните о склонности называть тех, кто полагается на других, «тунеядцами» и «безбилетниками».

В мире с меньшим количеством рабочих мест уже нельзя будет полагаться на рынок труда, чтобы решить проблемы распределения и вкладов. Так как же вернуть обществу сплоченность? Во многом – за счет формулирования условий получения базового дохода. Если некоторые люди не в состоянии внести свой вклад посредством труда, они будут вынуждены делать для общества что-то другое; если они не могут внести экономический вклад, их попросят содействовать неэкономическими способами. Мы можем поразмышлять о том, как это будет выглядеть; возможно, речь пойдет об определенных видах интеллектуального и культурного труда, заботе о ближних, обучении детей тому, как достичь успеха. Вопрос о том, как должен выглядеть этот вклад, будет решать каждое конкретное общество – к этой теме мы еще вернемся в заключительной главе.

Вопрос о разнообразии

На вопрос об общественной солидарности можно ответить, придав более эксклюзивный характер политике допуска к ОБД. Есть немало исследований, которые хоть и вызывают споры, но предполагают компромисс между разнообразием общества и щедростью поддержки, оказываемой ему государством. Экономисты, например, обнаружили, что американские города, где наблюдается бо́льшая этническая фрагментация, как правило, тратят меньше средств на такие общественные блага, как образование и дороги, канализация и вывоз мусора[551].

Есть мнение, согласно которому именно расовое разнообразие объясняет, почему в Америке нет такого щедрого соцобеспечения, которое вы найдете во многих европейских странах. Среди бедных граждан США многие относятся к расовым меньшинствам, и, возможно, из-за плохих межрасовых отношений остальные американцы не желают поддерживать щедрое соцобеспечение, которое оказывало бы непропорциональную помощь этим меньшинствам[552]. Серьезную полемику вызвало исследование политолога Роберта Путнама, показавшее, что жители различных сообществ вообще не склонны доверять кому-либо. «Сталкиваясь с разнообразием, мы прячемся, – заявил он. – Дело не только в том, что мы не доверяем людям, непохожим на нас. В различных сообществах мы не доверяем даже тем людям, которые действительно на нас похожи»[553].

Очевидно, что таким выводам не стоит радоваться. Если они верны, то путь к улучшению социального обеспечения в США лежит через укрепление межрасовых отношений, а не через стремление к большей однородности населения. Путнам пришел в ярость, когда его исследование «переврали» другие ученые, искавшие аргументы в пользу меньшего разнообразия[554]. По его словам, главный посыл заключался в инклюзивности: мы должны расширить определение «нас», чтобы бороться с разногласиями и недоверием.

Тем не менее эти результаты должны вызвать и другие вопросы. Разнообразие бывает не только расовым. Большинство из нас действительно чувствует обязательства перед своими семьями, а не перед чужаком на другом конце земного шара; и где-то между этими двумя крайностями находятся наши сообщества – соотечественники, люди с общими интересами и схожей работой. Каково же моральное значение этих сообществ? Ценить или защищать их – значит быть шовинистом? Политический философ Майкл Сэндел задается вопросом, не таит в себе ли «обоснованных обид» разочарование тех, кто сегодня скандирует лозунг: «Американская работа – американским рабочим»[555]. А как насчет аналогичного лозунга в мире с базовым доходом – «американские доходы для американских граждан»? И даже если вы думаете, что такие сообщества не имеют никакого морального значения, как насчет их практического смысла? Что, если остановить распад сообщества, переживающего глубокий экономический раскол, можно только путем ужесточения критериев членства для укрепления социальной солидарности?

В грядущем столетии вопросы о распределительной справедливости, о том, как мы распределяем ресурсы в обществе, станут еще актуальнее. Но эти вопросы о справедливости содействия, о том, как добиться того, чтобы каждый чувствовал, что его сограждане воздают обществу, тоже станут актуальнее. ББД занимается первым набором вопросов, но не вторым. УБД прямо ставит вопрос о том, кто имеет право на выплату и на каких условиях, и потому рассматривает и то, и другое[556].

Государство, распределяющее капитал

Таким образом, главная роль Большого государства будет заключаться в сборе налогов и распределении доходов, возможно, с новым набором неэкономических условий, связанных с выстраиванием социальной солидарности. Но есть и методы, при помощи которых оно могло бы способствовать решению проблемы мира, где будет меньше работы. Один из них заключается в распределении самого ценного капитала, в первую очередь источника этого дохода. Если ББД или УБД обеспечивают базовый доход, то здесь речь идет о предоставлении людям не регулярного притока наличных денег, а их базового целевого капитала, на который они могли бы опираться[557].

Распределение капитала может представлять интерес по двум причинам. Во-первых, Большому государству пришлось бы меньше заниматься распределением доходов. Если бы больше людей владели ценным капиталом, то распределение доходов среди членов общества было бы равномернее. Во-вторых, такое распределение помогло бы снизить экономические различия в обществе. Если распределение капитала не изменится, а государство будет заниматься только доходами, то глубокие экономические дисбалансы не исчезнут и, возможно, приведут к неэкономической конкуренции: борьбе за власть, противостоянию классов, различию в статусе[558]. Государство могло бы попытаться предотвратить это путем распределения ценного капитала и искоренения перекосов.

В определенном смысле правительства уже делают это: с начала XX века государство пытается максимально широко распределять человеческий капитал – в этом и заключается смысл массового образования. Открытый доступ в хорошие школы и университеты для всех преследует цель не допустить, чтобы ценные навыки не оставались привилегией хорошо образованного меньшинства. Теперь, когда Век труда подходит к концу, Большое государство должно попытаться распределить и традиционный капитал.

Традиционный капитал может распределяться и без вмешательства государства – но это крайне маловероятно. В качестве примера рассмотрим историю компании Juno. Как и Uber, она предоставляет услуги перевозок, но с важным отличием: если Uber владели ее основатели, Juno изначально принадлежала также некоторым водителям, работавшим на нее. Когда водители присоединялись к компании Juno, они получали возможность приобрести ее акции, которые могли бы превратиться в источник дохода, если бы компания достигла финансового успеха. Однако это обещание так и не было выполнено. Через год после своего основания Juno была куплена Gett, другой таксомоторной компанией, чьи владельцы быстро аннулировали программу раздачи акций водителям. Новые владельцы не могли устоять перед соблазном взять под свой контроль ценный капитал и оставить доходы себе[559]. Тот факт, что первоначальные планы Juno были широко известны, а другие примеры таких соглашений очень редки, свидетельствует, что сам по себе свободный рынок вряд ли сможет самостоятельно распределять традиционный капитал.

Теоретически покупка акций на фондовом рынке дает людям возможность приобрести долю собственности во многих компаниях. Проблема, однако, заключается в том, что, как и правовая система, фондовый рынок «открыт для всех – как отель «Ритц»»[560]. На практике у большинства людей нет ни финансовых средств, ни необходимых знаний, чтобы совершать выгодные капиталовложения. Например, в США почти каждый из 10 % самых богатых людей владеет акциями, но среди 50 % самых бедных людей они есть только у трети, что отражает неравенство, о котором говорилось ранее в этой книге[561]. Поэтому государство, распределяющее капитал, могло бы приобрести долю от имени тех, у кого его нет, и объединить их инвестиции в Фонд благосостояния граждан.

Такой прецедент уже есть – это суверенные фонды благосостояния, большие пулы государственных средств, вкладываемых в различные сферы. Крупнейший в мире фонд стоимостью более 1 трлн долларов принадлежит Норвегии. Когда эта страна начала разрабатывать свои нефтяные запасы, правительство не стало сразу тратить всю прибыль, а «от имени норвежского народа» создало фонд[562]. При населении около 5,2 млн человек каждый гражданин имеет свою долю в размере около 190 тысяч долларов. Каждый год часть средств Фонда вкладывается в развитие норвежской экономики.

Постоянный фонд размером в шестьдесят миллиардов долларов есть и у Аляски. Начиная с 1976 года около четверти ежегодных отчислений от добычи нефти и газа в этом штате направляются в фонд. И каждый год определенный процент от имеющихся в фонде средств перечисляется всем аляскинцам, в данном случае через прямые выплаты – около 1400 долларов – каждому жителю штата[563].

Однако на данный момент подобные фонды являются исключением. Как показывает график 10.3[564], во многих странах объем государственного традиционного капитала по отношению к размеру национальной экономики сокращается, тогда как объем частного – растет.

Еще в 1960-е годы Джеймс Мид, лауреат Нобелевской премии по экономике, предвосхитил роль Большого государства в распределении капитала. Беспокоясь о грядущей автоматизации, он предложил, чтобы государство владело капиталом от имени всех граждан. Он называл это «социалистическим государством», но такой ярлык не совсем верен: он игнорирует разницу между государством, частично владеющим этими компаниями, – то, что имею в виду я, – и государством, полностью контролирующим деятельность этих компаний, – то, чем обычно занимаются традиционные социалисты. В качестве названия лучше всего подходит «государство, распределяющее капитал».

График 10.3. Частный и государственный капитал

Государство, поддерживающее труд

До сих пор я считал само собой разумеющимся, что экономика движется к меньшему количеству работы. Поэтому я решил, что роль Большого государства – следовать в том же направлении, вмешиваться и перераспределять экономическое благосостояние, создаваемое новыми технологиями, если рынок труда – традиционный распределительный механизм – с этой задачей уже не справляется. Однако есть альтернатива: можно сопротивляться движению в этом направлении. В таком случае Большое государство действовало бы противоположным образом, т. е. не следовало бы пассивно за техническим прогрессом, а активно защищало бы мир труда от происходящих изменений.

В ответ на эту мысль я могу покачать головой и одновременно кивнуть. Экономист во мне видит мало причин защищать рынок труда в попытке удержать всех на традиционной оплачиваемой работе. В конце концов, с неумолимой экономической точки зрения, у работы есть только две цели: сделать экономический пирог больше или обеспечить каждому свой кусок. Но работа – не единственный способ достижения этих целей. Новые технологии, вытесняющие людей с работы, будут продолжать увеличивать пирог, и такие методы, как УБД, позволяют нарезать его даже в мире с гораздо меньшим количеством работы. Так почему же мы вообще должны сопротивляться движению в этом направлении? Один из очевидных ответов состоит в том, что работа преследует не только экономические цели – об этом речь пойдет в последней главе. Но чисто экономические аргументы в защиту мира труда звучат не очень убедительно.

И все же я ловлю себя на том, что киваю в знак согласия, просто чтобы уйти от ответа. Мир с меньшим количеством работы не возникнет в одночасье. Спрос на человеческий труд будет снижаться прерывисто, начиная с небольших ниш на рынке труда и набирая темп с течением времени. При этом изменения постепенно начнут проявляться не только в количестве, но и в качестве рабочих мест, в оплате. В свою очередь, по мере сокращения спроса на людей их экономическое значение уменьшится, вследствие чего они потеряют влияние и им будет все труднее сопротивляться стремлению жадных до прибыли работодателей платить им как можно меньше. Уже сегодня у работников не очень прочное положение: в развитых странах профсоюзы сильно ослабли в последние десятилетия[565].

Это означает, что Большое государство может не только попытаться изменить направление движения или пассивно следовать за ним, но и выбрать альтернативный вариант, начав поддерживать труд. Оно способно помочь работникам во время переходного периода и проследить за качеством и достойной оплатой остающихся профессий. Цель состоит не в том, чтобы изменить пункт назначения, а в том, чтобы сделать путь максимально гладким для работников. Пока есть работа, которую нужно выполнять, государство будет содействовать тому, чтобы она была «хорошей», тем более что работникам, действующим в одиночку, будет все труднее этого добиваться. Джон Кеннет Гэлбрейт обозначил различные силы, сдерживающие концентрацию экономической мощи, термином «уравновешивающая сила»[566]. В XXI веке, когда уравновешивающая сила работников сходит на нет, государство должно выступить от их имени.

Мы должны реалистично оценивать возможности государства в отношении поддержки труда. Широко распространена точка зрения, что нам нужно просить фирмы разрабатывать новые технологии, дополняющие, а не заменяющие человека, тем самым помогать работникам, а не вредить им. Генеральный директор Microsoft Сатья Наделла назвал это «грандиозным вызовом»[567]. Но если такие разработки не отвечают финансовым интересам компаний, то это все равно что просить их о благотворительности – идеалистическая, нереалистичная основа для крупномасштабной институциональной реформы. По сообщению New York Times, на Всемирном экономическом форуме 2019 года в Давосе крупные бизнесмены публично обсуждали, как сдержать «негативные последствия внедрения искусственного интеллекта и автоматизации для рабочих», но в частном порядке разговоры шли о «другой истории – стремлении автоматизировать собственные мощности, чтобы оставаться впереди конкурентов»[568].

Мы должны определять характер функционирования институтов исходя из того, как ведут себя люди. Их нужно принимать такими, какие они есть в экономической жизни, т. е. эгоистичными и пристрастными, а не какими мы хотели бы их видеть – доброжелательными и беспристрастными. По этой причине поддержка труда со стороны государства должна направляться прежде всего на изменение реальных стимулов работодателей – их следует заставить теснее увязывать свои интересы с интересами общества, частью которого они являются.

Работодателей и общество может сплачивать налоговая система. В США, например, она в настоящее время невольно поощряет автоматизацию, предоставляя тем, кто заменяет людей машинами, «некоторые серьезные налоговые преимущества»: так, они не обязаны платить налоги с зарплат работников[569]. Проблема заключается в том, что эта система, созданная в Век труда, была предназначена для увеличения доходов в значительной степени за счет налогообложения работодателей и наемных работников. Она не была предназначена для мира с меньшим количеством работы. Устранение таких преимуществ позволит избавиться от этого стимула к автоматизации.

Можно внести изменения и в законодательство. Например, ведутся постоянные споры о правовом статусе водителей Uber. Являются ли они самозанятыми, как утверждает Uber, зарабатывающими на жизнь, предоставляя водительские услуги, или же они сотрудники Uber и могут претендовать на отпуск, пенсию, минимальную заработную плату и все другие права, связанные с этим статусом? В данном случае государство, поддерживающее труд, должно помочь этим работникам и изменить закон таким образом, чтобы обеспечить им защиту, аналогичную той, что предоставляется представителям других профессий. Опираясь на установленные нормы минимальной заработной платы, можно законодательно определить новый уровень, ниже которого не может опускаться уровень оплаты труда.

Здесь есть простор для новаторства. Традиционно политики устанавливают минимальную заработную плату, учитывая уровень жизни и стремясь сделать так, чтобы даже у самых низкооплачиваемых работников было достаточно средств для существования. Но есть и другие критерии, которые можно было бы использовать в дополнение к этому. Например, отличительной чертой многих трудноавтоматизируемых ролей, таких как работа по уходу и преподавание, является огромный разрыв между их экономической и социальной ценностью: эта работа, как правило, плохо оплачивается, но признается чрезвычайно важной. Один опрос, проведенный в Великобритании, показал, что 68 % людей считают, что медсестрам недоплачивают; в США 66 % полагают, что у учителей государственных школ слишком низкие зарплаты[570]. Когда государство, поддерживающее труд, вмешивается, чтобы повлиять на заработную плату, оно может воспользоваться возможностью сократить этот разрыв.

Аналогичным образом политики традиционно заботятся о регулировании продолжительности рабочего дня. В Европе по закону работодатель не может заставить вас работать больше 48 часов в неделю. Другие страны стремятся к сорока часам. Крупнейший профсоюз Германии в 2018 году даже обеспечил своим членам 28-часовую рабочую неделю (а заодно и повышение заработной платы на 4,3 %)[571]. Однако со временем, возможно, есть смысл установить ограничения на количество не только часов, но и дней в неделю. Например, в 2018-м Британский конгресс тред-юнионов, представляющий 48 профсоюзов и 5,5 млн их членов, призвал ввести четырехдневную рабочую неделю в ответ на автоматизацию[572]. С такими предложениями нужно будет считаться.

Еще одна мера поддержки со стороны государства довольно очевидна: речь идет о поощрении новых форм организации труда. В XXI веке профсоюзы должны не только помогать рабочим реагировать на технологические изменения, но и использовать сами технологии для преобразования труда. В настоящее время то, как профсоюзы привлекают новых членов, собирают средства, формулируют требования и осуществляют свою власть, часто удивительно похоже на устаревшие методы, использовавшиеся на протяжении многих веков. Лишь немногие профсоюзы предоставляют своим членам доступ к специализированным платформам электронного посредничества или системам разрешения споров, несмотря на успех последних в других сферах. Социальные сети и цифровые инструменты остаются периферийными для старомодных профессий; «связующее действие», когда люди используют технологии для координации и сотрудничества, в значительной мере распространяется за пределами традиционных профсоюзов[573]. Отчасти это объясняет, почему среди их членов так мало молодежи: она просто не считает, что сегодняшние профсоюзы способны дать адекватный ответ на современные вызовы. В Великобритании менее 8 % работников в возрасте от 16 до 24 лет состоят в профсоюзах (среди тех, кто является членами, 40 % составляют люди в возрасте от пятидесяти и старше)[574]. Фрэнсис О’Грейди, лидер Конгресса тред-юнионов, признает проблему: «Профсоюзы тоже должны измениться – измениться или умереть»[575].

Подобно тому как технологическая безработица не наступит в одночасье, нет никакой необходимости в том, чтобы Большое государство утвердилось в ближайшие недели. Но со временем потребность в нем будет только расти. Некоторое сочетание этих трех ролей (распределение доходов, распределение капитала, поддержка труда) в конечном счете потребуется, чтобы удержать от распада наши общества. Эта глава не может точно описать характер таких ролей. Нет никакого окончательного перечня мер для всех стран. Существует множество различных способов, при помощи которых Большое государство могло бы справиться с технологической безработицей. Как именно достичь наилучшего баланса между ними, должны определять граждане каждой конкретной страны, руководствуясь своими уникальными нравственными установками и политическими предпочтениями.

Глава 11. Большие технологические компании

По мере наступления мира, где будет меньше работы, в экономической жизни все больше будут доминировать крупные технологические компании. Растущее экономическое могущество обеспечит им политическую власть. Они будут определять не только то, как мы взаимодействуем на рынке, что покупаем и продаем, но и то, как мы вообще сосуществуем в обществе и как ведем себя в роли политических животных. Анализ становления крупных технологических компаний и природы их растущей политической власти так же важен, как и понимание упадка работы, ведь в мире с меньшим количеством работы мы должны будем уделять все больше внимания их сдерживанию. Проблема заключается в том, что в настоящее время мы вообще не готовы эффективно на них реагировать.

Почему именно технологические компании?

Сегодня, когда мы думаем об этих фирмах, на ум приходит «большая пятерка»: Amazon, Apple, Google, Facebook и Microsoft. Их показатели поражают воображение. В США на Google приходится 62,6 % поисковых запросов и 88 % рынка контекстной рекламы[576]. Почти треть людей в мире пользуется Facebook, а через различные его платформы (такие как Instagram и WhatsApp) проходит 77 % мобильного трафика в социальных сетях. Amazon сосредоточил в своих руках 43 % всей онлайн-торговли и 74 % рынка электронных книг[577]. Apple и Google совместно контролируют 99 % операционных систем мобильных телефонов. На долю Apple и Microsoft приходится 95 % всех компьютерных операционных систем[578]. В 2018 году эти пять компаний вошли в десятку самых дорогостоящих в мире[579].

Однако, несмотря на выдающиеся данные, этот список компаний не должен нас особенно беспокоить. Да, они, вероятно, останутся заметными в течение некоторого времени. Но новые технологии, которые изменят нашу жизнь, будут создаваться и людьми, никак не связанными с «большой пятеркой». Действительно, вы можете быть уверены, что в каком-то условном гараже кто-то разрабатывает новую систему или машину, чтобы изменить тот или иной аспект современной жизни. В 2011 году венчурный инвестор Марк Андриссен писал, что «программное обеспечение пожирает мир»[580]. В последующие годы его аппетит действительно оказался непомерным. Существует очень мало отраслей промышленности – если такие вообще есть, – которые не могут хотя бы частично переварить новые технологии. Все уголки нашей жизни становятся оцифрованными, а на вершине мира физических вещей мы строим параллельный – из единиц и нулей. Вряд ли в будущем экономика сможет избежать почти полного подчинения различным технологическим компаниям.

Конечно, некоторыми из них могут быть уже известные нам компании. Когда IBM разработала Deep Blue, а Google приобрела DeepMind, они сделали это не потому, что хотели выигрывать в настольные игры. Они тратили свои средства, руководствуясь гораздо большими амбициями – порой на удивление грандиозными. Подобные компании вдохновляет история WeChat – начавшись как простое приложение для обмена сообщениями в Китае, как веселый способ отправлять заметки друг другу, сегодня она помогает миллиарду пользователей управлять большей частью их жизни. Как отмечает один из партнеров Андриссена, через WeChat можно «вызвать такси, заказать доставку еды, купить билеты в кино, играть в игры, зарегистрироваться на рейс, перевести деньги друзьям, посмотреть данные с фитнес-браслета, записаться на прием к врачу, получить банковскую выписку, оплатить счет за воду, найти геотаргетированные купоны или книгу в местной библиотеке, распознать музыку, познакомиться с людьми… следить за новостями из жизни знаменитостей, читать журнальные статьи и даже жертвовать деньги на благотворительность»[581].

Но, опять же, мы должны помнить, что технологические компании, которые в будущем вырвутся на первые места, сейчас, возможно, не числятся среди самых известных. Доминирование сегодня не означает доминирования в последующие годы. Еще в 1995 году, например, было невозможно представить, что когда-либо закончится технологическое господство Microsoft, а в наши дни о ней говорят как об «аутсайдере» в сфере[582]. Текущие поразительные достижения вовсе не гарантируют, что за ними последуют дальнейшие успехи. В качестве поучительного примера рассмотрим компьютерную систему Watson от IBM, ставшую победительницей в игре Jeopardy!. В течение последних нескольких лет о ее богатом потенциале говорили много и с энтузиазмом. Но несмотря на все усилия, недавнее громкое партнерство между командой Watson и MD Anderson, крупной американской онкологической больницей, закончилось явным провалом: система для лечения рака стоимостью шестьдесят миллионов долларов была признана «неготовой для исследовательского или клинического использования»[583].

Действительно, компании, которые разрабатывают медицинские технологии, меняющие нашу жизнь, возможно, еще не существуют. Это касается и остальной экономики. В конце концов, многие из самых известных сегодня компаний – Airbnb, Snapchat, Spotify, Kickstarter, Pinterest, Square, Android, Uber, WhatsApp – не существовали еще лет десять-двенадцать назад[584]. Многие технологии, чьи названия в будущем станут нарицательными, вероятно, еще не изобретены.

Почему они большие?

Как и сегодняшние гиганты, будущие технологические компании, вероятно, тоже будут очень большими. Отчасти это объясняется тем простым фактом, что разработка многих новых технологий требует огромных затрат. Разработка лучших машин потребует трех дорогостоящих ресурсов: огромных объемов данных, передового программного обеспечения и чрезвычайно мощного оборудования. Только самые крупные компании смогут позволить себе все это одновременно.

Первое, что им нужно, – огромные объемы данных. Мы уже видели такие примеры в действии: AlphaGo, первая версия разработанной Google системы для игры в го, отчасти обучилась благодаря архиву из тридцати миллионов прошлых ходов лучших игроков-людей; стэнфордская система для обнаружения рака кожи использовала почти 130 тысяч изображений поражений – больше, чем врач может увидеть за свою жизнь[585]. Однако иногда необходимые данные не всегда доступны и их приходится собирать или генерировать дорогостоящими способами. Рассмотрим, например, что требуется для разработки и оценки системы управления автомобилем. Uber построил для этого на месте старого сталелитейного завода в Пенсильвании макет целого города с пластиковыми пешеходами, которые время от времени появляются на дороге, и собирает данные о том, как автомобили объезжают их. Tesla, в свою очередь, собирает данные со своих неавтономных автомобилей, когда ими управляют владельцы: сообщается, что каждый час поступают данные примерно о миллионе пройденных миль. Иного подхода придерживается Google, разработавшая целые виртуальные миры для сбора данных с проезжающих по ним автомобилей[586].

Далее встает вопрос о программном обеспечении. За всеми этими новыми технологиями скрывается код, заставляющий их работать. Различные интернет-сервисы Google, например, требуют двух миллиардов строк кода: если бы их напечатали на бумаге и сложили в стопку, высота башни составила бы примерно три с половиной километра[587]. Чтобы написать хороший код, нужны талантливые – и высокооплачиваемые – инженеры-программисты. Средняя зарплата разработчика в Сан-Франциско, например, составляет около 120 тысяч долларов в год, а с лучшими инженерами обращаются как с суперзвездами и оплачивают их труд соответственно[588]. Говоря об истории экономики, мы выделяем имена таких людей, как Джеймс Харгривз, изобретатель прядильной машины «Дженни». В будущем, когда люди будут рассказывать историю нашего времени, в ней будут упоминаться Демис Хассабис из DeepMind и другие инженеры-программисты, сегодня еще не известные.

Что касается вычислительной мощности, то для эффективной работы многих новых систем требуется чрезвычайно мощная аппаратура. Мы не задумываемся, насколько энергозатратными могут быть даже самые простые цифровые действия, которые мы выполняем. Один поиск в Google, например, требует такой же вычислительной мощности, как вся космическая программа «Аполлон», отправившая на Луну Нила Армстронга и одиннадцать других астронавтов, – не только вычислительной мощности, использованной во время самих полетов, но и всего того, что было использовано при планировании и выполнении семнадцати запусков в течение одиннадцати лет[589]. Современные передовые технологии потребляют гораздо больше энергии.

Конечно, когда речь идет об этих трех требованиях, можно найти компромиссы. Например, качественное программное обеспечение может помочь компенсировать недостаток данных или вычислительной мощности. AlphaGo Zero не понадобились ни данные, ни вычислительная мощность его старшего брата, AlphaGo, чтобы обыграть его в серии игр в го со счетом 100–0[590]. Как он это добился? За счет усовершенствованного программного обеспечения и применения достижений в области разработки алгоритмов, известных как обучение с подкреплением[591]. Однако самыми мощными машинами будущего, вероятно, будут те, что смогут использовать лучшие из всех трех ресурсов: данные, программное обеспечение и аппаратуру. И хотя у небольших организаций может быть один из них – возможно, талантливый инженер, способный написать хорошее программное обеспечение, или уникальный набор ценных данных, – они вряд ли будут располагать всеми тремя одновременно. Такое по силам только крупным технологическим компаниям.

Помимо проблемы дорогостоящих ресурсов, доминирующие технологические компании, вероятно, будут «большими» еще и потому, что многие новые технологии выигрывают от очень сильных «сетевых эффектов». Это означает, что чем больше людей используют данную систему, тем ценнее она для них становится. Классическое объяснение этого восходит ко временам, когда в домах людей устанавливались телефоны: добавление нового человека в телефонную сеть не только полезно для нее, но и ценно для всех пользователей сети, потому что теперь они могут звонить и ему. Отсюда следует, что по мере роста сети каждый дополнительный человек становится для нее ценнее, чем предыдущий. Математически эту идею иногда называют законом Меткалфа: ценность сети с n пользователями равна n2.

Сегодня, конечно, мы вышли за рамки стационарных телефонных линий, и, когда речь заходит о сетях, мы прежде всего думаем о соцсетях. Facebook и Twitter, например, были бы не так интересны своим пользователям (и гораздо менее прибыльны для владельцев), если бы в интернете не было других людей, читающих то, чем они делятся. Это относится и ко многим другим системам. Ценность таких платформ, как Airbnb и Uber, становится тем выше, чем больше людей их используют: больше арендуемых квартир и путешественников, ищущих место для проживания, больше автомобилей и пассажиров, желающих прокатиться. Более того, они построены на рейтинговых системах, чтобы пользователи могли избежать неудачного обслуживания, – и, опять же, чем больше обратной связи, тем надежнее становятся такие системы. Подумайте, какие подозрения у вас может вызвать одна пятизвездочная оценка с бурной похвалой на произвольном веб-сайте такси по сравнению с тысячами оценок водителей на такой платформе, как Uber.

Сети с большим количеством пользователей заодно позволяют компаниям собирать данные, улучшающие их продукцию. Навигационные системы вроде Waze и Google Maps получают информацию о движении на дороге по скорости, с которой движутся телефоны их пользователей. Amazon и Spotify адаптируют свои рекомендации относительно покупок и музыки на основе данных, полученных от таких же людей, как вы. И тогда возникает стадный эффект: если определенная сеть становится популярной, имеет смысл присоединиться к ней, а не к начинающему сопернику. У меня есть друг по имени Фаиз, который когда-то думал о создании новой социальной сети, но хотелось мне бы посмотреть на человека, выбравшего Faizbook, где есть всего несколько человек, вместо Facebook с его 2 млрд пользователей. Сетевые эффекты не делают социальные платформы полностью неуязвимыми – вспомните о Friendster, MySpace и BlackBerry Messenger, некогда популярных сетях, которые теперь покоятся на кладбище технологий, – но они, безусловно, мешают маленьким стартапам набирать обороты.

Все это объясняет, почему крупные технологические компании приобретают так много других технологических компаний и стартапов. С 2007 по 2017 год «большая пятерка» купила 436 компаний на сумму около 131 млрд долларов[592]. Она пытается прибрать к рукам ценные ресурсы – особенно полезные данные, талантливых разработчиков и популярность в сети, – когда видит их в других компаниях.

Экономические аргументы против крупных технологических компаний

По всем приведенным выше причинам в будущем в экономике, скорее всего, будут доминировать крупные технологические компании. Традиционно государство не было от этого в восторге и потому разработало меры по регулированию конкуренции, исходя из общего принципа, что монополии – это плохо, а конкуренция – хорошо[593]. Сегодня ведущие технологические компании уже конфликтуют с ведомствами, претворяющими эту политику в жизнь, – потому что все они стремятся к монопольной власти, если еще ее не добились.

Такие амбиции характерны не только для мира технологий. В литературе по менеджменту и стратегии вы найдете множество советов, как достичь экономического превосходства, упакованных в обезоруживающе мягкий язык делового письма. Возьмем Майкла Портера, выдающегося гуру бизнес-стратегии последних нескольких десятилетий, чьи книги «Конкурентная стратегия и конкурентоспособность» и «Конкурентная стратегия», изданные в 1980-е годы, стояли на полках всех прозорливых руководителей корпораций. Эти книги были не чем иным, как руководством по достижению экономического господства: сначала нужно найти рынки, созревшие для монополизации (или создать новые), а затем установить доминирование и вытеснить с них остальных. Сегодня этот совет высказывается в еще более откровенной форме. «Конкуренция – удел неудачников, – писал предприниматель Питер Тиль в Wall Street Journal. – Если вы хотите создать и присвоить себе актив, который долго будет оставаться ценным, ищите возможность построить монополию»[594].

Чем же тогда плохо отсутствие конкуренции? Антимонопольные органы утверждают, что наличие монополии на рынке означает снижение нашего благосостояния в настоящем и будущем. Сегодня оно падает, потому что компании, не имеющие конкурентов, могут завышать свою прибыль за счет высоких цен или предоставления клиентам менее качественных продуктов и услуг. В будущем оно будет падать, потому что в отсутствие конкуренции эти компании будут менее склонны инвестировать в инновации и внедрять их в ближайшие годы. На такого рода аргументах основывалось несколько успешных судебных исков в отношении антиконкурентного поведения Microsoft, Facebook, Apple и Google, и высказывается предположение, что у Amazon тоже назревают юридические проблемы[595].

Однако на практике этот экономический довод в пользу конкуренции трудно применить. Во-первых, не совсем ясно, что подразумевается под словом «благосостояние». Означает ли это только то, что потребители счастливы или удовлетворены? Если да, то как это измерить? Нас учат смотреть на цены и представлять, насколько ниже они могли бы быть при большей конкуренции, но многие крупные технологические компании уже распространяют свои продукты бесплатно. Во-вторых, часто неясно, о каком рынке на самом деле идет речь. Возьмем, к примеру, Google: если мы думаем, что она работает в сфере поисковых систем, то тот факт, что он контролирует 62,6 % поискового трафика и 88 % контекстной рекламы, может нас озадачить. Но действительно ли это основной рынок Google? Учитывая, что Google получает бо́льшую часть своего дохода от рекламы, возможно, правильнее было бы думать, что компания занимается рекламным бизнесом. Тогда конкурентная ситуация выглядит не столь тревожно. Рынок поисковой рекламы в США составляет около семнадцати миллиардов долларов в год, в то время как общий рынок рекламы в США составляет 150 млрд долларов в год. Даже если бы Google в итоге завладела всем рынком поисковой рекламы в стране, на нее все равно приходилось бы менее 12 % американского рекламного бизнеса. «С этой точки зрения, – пишет Питер Тиль, – Google кажется маленьким игроком в конкурентном мире»[596].

Короче говоря, найти ответы даже на самые элементарные вопросы конкурентной политики непросто. И, возможно, самая большая сложность заключается в том, что монополии могут быть очень хорошей вещью. Это может звучать как экономическое святотатство, но экономист начала XX века Йозеф Шумпетер прославился именно этим случаем.

Для Шумпетера вся экономика была связана с инновациями. Он назвал это «выдающимся фактом в экономической истории капиталистического общества». Его аргумент в пользу монополий состоит в том, что, если бы не перспектива получения высоких прибылей в будущем, ни один предприниматель не стал бы заниматься инновациями в первую очередь. Разработка успешного нового продукта сопряжена с серьезными издержками как в плане усилий, так и в плане затрат, и возможность закрепления монопольной власти является главным мотиватором для любых попыток. Он действует как «приманка, которая заманивает капитал на неиспытанные тропы»[597]. Более того, монопольная прибыль – это не просто следствие инноваций, а средство финансирования дальнейших инноваций. Существенные исследования и разработки очень часто опираются на глубокие карманы, созданные прошлыми коммерческими успехами компании. Подумайте о Google и его истории дорогостоящих неудачных предприятий: Google Glass и Google Plus, Google Wave и Google Video. Только один из этих провалов сломал бы меньшую компанию. Но Google был способен противостоять им, оставаться на плаву, продолжать внедрять инновации и получать прибыль от предприятий, которые в конечном итоге увенчались успехом.

Шумпетера не беспокоили опасения, что монополии могут закрепиться и снизить благосостояние. Экономисты, которые беспокоятся «только о высоких ценах и ограничениях производства», упускают общую картину, сказал он: экономическое доминирование любой компании не является постоянным состоянием дел. Со временем сегодняшние монополии будут сметены «вечным штормом созидательного разрушения»[598]. Новые неизбежно займут их место, но только временно, ибо и они в конце концов будут разрушены теми же самыми бурями. Таковы интеллектуальные истоки идеи «подрывных инноваций», столь популярной сегодня среди теоретиков менеджмента и консультантов по стратегии.

И Шумпетер был прав: компании, казавшиеся постоянными элементами экономической жизни, исчезали одна за другой. Возьмем Fortune 500 – ежегодно публикуемый список пятисот крупнейших корпораций США, на которые приходится около двух третей американской экономики. В списке за 2017 год осталось лишь 12 % компаний из списка за 1955 год. Остальные 88 % обанкротились, были поглощены другими фирмами или потеряли в стоимости и выбыли из списка[599]. Сегодня названия почивших корпораций – Armstrong Rubber, Hines Lumber, Riegel Textile и т. д. – никому не известны, их не отличить от вымышленных компаний со страниц романов. В свое время они, несомненно, казались незыблемыми гигантами. (Именно поэтому нам стоит не зацикливаться на нынешней «большой пятерке» технологических корпораций, а сосредоточиться на общей проблеме, заключающейся в том, что в любой момент времени, скорее всего, будет доминировать небольшое число технологических компаний.)

Органы, регулирующие конкуренцию, должны взвешивать эти аргументы за и против монополий и оценивать достоинства и опасности в каждом конкретном случае. В будущем характер этой задачи, вероятно, резко изменится. Например, если несколько десятилетий назад некоторые компании хотели вступить в сговор и одновременно повысить свои цены, это означало, что они будут тайно встречаться для координации планов. В наши дни алгоритмы могут отслеживать и менять цены автоматически, что облегчает сговор и позволяет избежать старомодных антиконкурентных методов торговли[600]. Это может даже произойти непреднамеренно: недавнее исследование показало, что алгоритмы, используемые онлайн-фирмами для определения цен на свою продукцию, могут научиться неявно сотрудничать друг с другом, поддерживая искусственно высокие цены без какой-либо прямой связи и без каких-либо инструкций по сговору[601]. Вопрос о том, должно ли такое алгоритмическое поведение регулироваться политикой в области конкуренции, остается открытым.

График 11.1. Ежегодный доход и чистая прибыль Amazon в 1998–2018 годах (в миллиардах долларов)

Стоит обратить внимание на то, что в прошлом органы, регулировавшие конкуренцию, могли рассматривать длительный период сверхприбыли как признак того, что крупная компания злоупотребляет своим экономическим влиянием. Сегодня же некоторые компании, стремящиеся к экономической мощи, намеренно выдерживают длительные периоды ошеломляющей убыточности, надеясь на быстрый рост и на экспансию, нейтрализующую конкуренцию, и пытаясь вытеснить своих конкурентов за счет масштаба и доминирования. Как показано на графике 11.1[602], на протяжении большей части своей истории Amazon была практически убыточной[603]. Uber последовала ее примеру и не получала прибыли каждый год с момента своего основания[604]. Властей это не должно сбивать с толку: в наше время традиционные экономические показатели вроде уровня прибыли уже не могут быть надежным показателем антиконкурентного поведения[605].

Поскольку в XXI веке укрепляется доминирование крупных технологических компаний, они неизбежно будут все чаще сталкиваться с регулирующими органами. Некоторые из этих фирм, несомненно, будут нарушать конкурентное и антимонопольное законодательство, добьются экономического доминирования и будут разделены. Тем не менее в ближайшие десятилетия самые убедительные аргументы против больших технологических компаний будут носить неэкономический характер. Скорее, по мере продолжения технического прогресса нас будет все больше беспокоить не столько экономическая мощь этих компаний, какой бы она ни была, сколько их политическая власть.

Политические аргументы против крупных технологических компаний

Сегодня обозреватели любят сравнивать большие технологические компании с американским гигантом Standard Oil. Когда в 1870 году эту компанию основал Джон Рокфеллер, ей принадлежал крупнейший нефтеперерабатывающий завод в мире[606]. К 1882 году она контролировала 90 % всей нефтедобычи в стране[607]. Ее господство продолжалось до 1911-го, когда Верховный суд США вынес свой вердикт на основании антимонопольного законодательства. По итогам, пожалуй, самого известного разбирательства в этой области суд пришел к выводу, что Standard Oil заняла монопольное положение на рынке, и разделил ее на 34 небольших компании.

Легко увидеть привлекательность этой аналогии. По своим масштабам доминирование Standard Oil в сфере нефтепереработки в США на рубеже XX века аналогично господству пяти крупных технологических компаний в соответствующих отраслях. Есть определенное сходство и с деятельностью Standard Oil: такие компании, как Facebook и Google, контролируют поток ценных персональных данных, считающихся «нефтью цифровой эпохи»[608].

Однако это сравнение еще более показательно тем, чего оно не может уловить. Подумайте о природе юридических возражений против доминирования Standard Oil: по большей части они носили экономический характер. Согласно обвинению, сформулированному Верховным судом, компания Рокфеллера «необоснованно или неоправданно ограничивала торговлю». Она получила слишком большую экономическую власть и использовала ее для искажения нефтяного рынка[609]. Напротив, когда мы рассматриваем иски, выдвигаемые против крупных технологических компаний, то, в отличие от случая Standard Oil, зачастую они имеют мало отношения к экономике.

Рассмотрим некоторые проблемы, связанные с Google. Например, если вы забиваете в поиск афроамериканское имя, то поисковик, скорее всего, выдаст вам рекламу о проверках на наличие судимости[610]. Несколько лет назад, если вы пытались использовать алгоритм распознавания изображений Google для маркировки фотографий, он мог обозначить чернокожих людей как «горилл»; компания справилась с этой проблемой, удалив этот тег из своего алгоритма[611]. Способность Google поднимать или опускать определенные веб-сайты в поисковике тоже вызывает опасения: говорят, что эту функцию использовали для удаления файлообменных сайтов из результатов поиска[612]. В последние годы YouTube, принадлежащий Google, подвергался критике за то, что рекомендовал к просмотру крайне правые видеоролики и каналы антипрививочников, терпимо относился к разжиганию ненависти и поощрял педофилию[613].

Или возьмем Facebook. Компания провела внутренний эксперимент, показавший, что демонстрация положительных или отрицательных историй может влиять на эмоции пользователей; 689 тысяч пользователей, участвовавших в нем, не знали, что они были подопытными кроликами[614]. Только по «лайкам» человека можно в 88 % случаев правильно угадать его сексуальность; говорят, что этот метод помогает рекламодателям понять, что и кому они показывают[615]. Министерство жилищного строительства и городского развития США подало на Facebook в суд за то, что компания позволила рекламодателям намеренно таргетировать рекламу на основании расовой, половой и религиозной принадлежности; эти группы по-прежнему получают различную рекламу[616]. Во время президентских выборов в США в 2016 году Россия покупала рекламу на Facebook и создавала группы, сеявшие рознь среди избирателей; Facebook идентифицировал несколько тысяч таких групп, но уже после того, как ущерб был нанесен[617]. В ходе исследования более трех тысяч нападений на беженцев в Германии выяснилось, что в регионах, где чаще пользовались Facebook, нападений было намного больше, а разжигающие ненависть высказывания ультраправой партии «Альтернатива для Германии» (AfD) трансформировались в реальные насильственные преступления[618].

А еще есть Amazon. В 2009 году после тяжбы с одним электронным издательством она проникла в каждое устройство Kindle и удалила все электронные книги, купленные пользователями у этой компании; по иронии судьбы среди них был и «1984» Джорджа Оруэлла[619]. В 2017 году Amazon выставила на продажу набор чехлов для iPhone с такими изображениями, как заполненные героином шприцы, старик с костылем, одетый в гигантский подгузник, и крупный план ногтей на ногах, зараженных грибком; алгоритм выбирал стоковые изображения из Интернета и создавал эскизы продуктов без какого-либо контроля со стороны человека[620]. В 2015 году устройство Amazon Echo, записывающее любые команды или вопросы, заданные ему, было единственным «свидетелем» предполагаемого убийства в Арканзасе, и обвинение пыталось получить запись произошедшего (в конце концов дело было прекращено)[621].

Или возьмите Apple. Компания полностью контролирует приложения, которые могут появиться на iPhone: она отказалась разместить приложение, критикующее ее методы производства, но поддержала приложение, критично относящееся к науке об изменении климата; запретила электронного помощника, отслеживающего удары американских беспилотников, но разрешила приложение, позволяющее мужчинам в Саудовской Аравии следить за женщинами и ограничивать их движения[622]. В 2016 году Apple отказалась помочь правительству США разблокировать iPhone одного из террористов, участвовавших в массовом расстреле в Сан-Бернардино, утверждая, что, принуждая ее писать новое программное обеспечение для взлома шифра, власти нарушают свободу слова[623].

И, наконец, Microsoft. В 2016 году компания запустила твиттер-бота Тау, способного учиться у других пользователей твиттера и имитировать речь девочки-подростка. Его очень быстро удалили после того, как он начал публиковать расистские высказывания, восхвалять Гитлера, отрицать холокост и писать откровенные сексуальные комментарии своим подписчикам. Microsoft заявила, что «внесет некоторые коррективы»[624], и год спустя выпустила новый чат-бот под названием Зо, запрограммированный избегать разговоров о политике и религии. Однако вскоре и Зо стал проявлять те же тенденции: «Каран [sic!] очень жесток», – написал он в ответ на вопрос журналиста о здравоохранении. Microsoft поддерживала активность Зо в течение двух с половиной лет[625].

Некоторые из этих историй могут показаться отвратительными, другие вызовут меньше беспокойства, а, возможно, даже позабавят читателей. Но все их объединяет то, что они имеют очень мало общего с экономической мощью и с измерениями благосостояния потребителей, которые не дают экономистам покоя. Они внушают опасения, что новые технологии могут исказить социальные структуры, поддерживающие наше общее существование. Короче говоря, это опасения по поводу политической власти – что крупные технологические компании, а не общество, в котором они работают, контролируют то, как мы сосуществуем.

В случае со Standard Oil проблема политической власти на самом деле не стояла. Беспокойство вызывала ее экономическая мощь и вероятность, что нефть станет слишком дорогой из-за недостаточной конкуренции на рынке. Да, некоторые критики обвиняли Standard Oil в том, что она оказывает пагубное влияние на американскую политику. Но, как показывает юрист и политический теоретик Джейми Сасскинд (мой брат) в своей книге «Политика будущего», в политической власти, которой сегодня располагают крупные технологические компании, есть нечто принципиально иное.

Слово «политика» иногда используется в узком смысле, обозначая только деятельность политиков и процесс принятия решений государством. Именно это имели в виду критики политической власти Standard Oil. Но при правильном понимании политика представляет собой нечто гораздо большее. Речь идет о том, как мы живем вместе в обществе, о всех различных силах, – а не только о людях и институтах традиционного политического процесса, – формирующих нашу коллективную жизнь. Вот почему, называя что-то политическим, мы подразумеваем, что речь идет о чем-то очень важном. Например, это прекрасно понимали участницы движения 1970-х годов за права женщин[626], которое боролось за то, чтобы мир увидел, что наша личная жизнь – секс и отношения, уход за детьми и работа по дому, мода и развлечения – действительно имеет значение, что «личное – это политика». С тем же посылом Джейми Сасскинд пишет, что в наши дни «цифровые технологии – это политика».

В будущем большие технологические компании приобретут еще больше политической власти в этом широком смысле. Как описано в «Политике будущего», эти компании будут устанавливать пределы свободы – здесь можно вспомнить о машине без водителя, которая не может двигаться выше определенной скорости. Они будут формировать будущее демократии – подумайте об электорате, воспитанном на политических фактах, курируемых в соответствии с их личными вкусами и обслуживаемых алгоритмами. И они будут определять вопросы социальной справедливости – подумайте о человеке, чей запрос о финансовом кредите или медицинском лечении отклоняется на основании личных данных, которые он никогда не соглашался передавать[627].

В XX веке больше всего опасений вызывала экономическая мощь крупных компаний. Но в XXI веке нам придется беспокоиться и об их политической силе. Новые технологии могут появляться на рынке в виде продуктов, которые люди с удовольствием покупают и используют в личных целях. Но их последствия будут просачиваться наружу и формировать нашу общую жизнь как политических существ. В прошлом на вопросы свободы, демократии и социальной справедливости давали ответ граждане и политические представители – все мы жили вместе в гражданском обществе. В будущем, если мы будем бездействовать, эти решения будут все чаще приниматься инженерами крупных технологических компаний, выполняющих свою работу без какого-либо контроля. Короче говоря, угроза заключается в «приватизации» нашей политической жизни[628].

Ведомство по надзору за политической властью

Политика в области конкуренции может включать в себя неоднозначные, громоздкие концепции. Тем не менее она задает некую исходную точку для действий. Мы интуитивно понимаем, как выглядит слишком большая концентрация экономической власти, и располагаем разумными, хорошо отлаженными инструментами для борьбы с ней. Если нам не удается прийти к согласию, то мы по крайней мере знаем, из-за чего ссоримся. Однако в отношении политической власти в настоящее время ничего подобного у нас нет. Инстинктивное чувство беспокойства, которое испытывает большинство из нас, размышляя над некоторыми из приведенных выше примеров, доказывает: мы понимаем, что началось нечто пугающее, но не знаем точно, как определять злоупотребление политической властью и как на него систематически реагировать.

В какой мере наша политическая жизнь должна формироваться этими новыми технологиями и на каких условиях? Проблема заключается в том, что на данный момент мы почти полностью оставляем этот вопрос на усмотрение крупных технологических компаний. Мы накладываем жесткие ограничения на экономическую мощь этих компаний, но они могут практически свободно определять свое неэкономическое поведение, переходя в политическую сферу. Мы позволяем им устанавливать свои собственные границы и охранять их. Руководители этих компаний все чаще входят в состав комиссий, советов директоров и органов, которым поручено исследовать широкие последствия применения новых технологий, и вполне понятно, что такое положение дел их устраивает. Генеральный директор Google Сундар Пичаи, например, признает, что опасения по поводу ИИ «совершенно закономерны», но считает, что такие компании, как его, должны «саморегулироваться»[629]. И такой подход широко распространен.

Но действительно ли мы верим, что крупные технологические компании будут сами себя сдерживать и не пользоваться политической властью, сопутствующей их экономическому успеху? И даже если бы они хотели ограничить свою политическую власть, способны ли они на самом деле это сделать? Эти компании могут обладать глубокими техническими знаниями, необходимыми для создания этих новых систем, но это совсем не та способность, что требуется для морального осмысления создаваемых ими политических проблем. В конце концов, программистов нанимают не за ясность и тонкость их этических суждений.

Некоторые левые политики говорят, что мы должны не оставлять такие решения крупным технологическим компаниям, а национализировать их, передав государству контроль над Google, Facebook и другими[630]. Но авторы этого предложения упускают из виду очень важную деталь (помимо многих других проблем, порождаемых этой идеей): нет никаких оснований полагать, что государство будет застраховано от злоупотребления политической властью, созданной этими новыми технологиями. Рассмотрим, например, внедрение в Китае «системы социального кредитования»: к 2020 году правительство хочет оценить и ранжировать всех китайских граждан в соответствии с информацией о них, хранящейся в национальной базе данных. В одном пилотном проекте присуждение баллов определяется такими тривиальными действиями, как получение штрафа за нарушение правил дорожного движения (минус пять баллов), и такими двусмысленными, как «совершение героического поступка» (плюс тридцать баллов). Фотографии «цивилизованных семей» с высокими социальными кредитными баллами размещаются на досках объявлений в общественных местах[631]. По словам чиновников, цель состоит в том, чтобы система «позволяла заслуживающим доверия людям бродить повсюду под небесами и, в то же время, не давала и шагу ступить дискредитированным».

Можно взять и приземленный пример – проблему безопасности данных. Сегодня заголовки газет пестрят историями о том, что крупные технологические компании неправильно обращаются с нашими личными данными. Но не так давно в Великобритании широко обсуждались утечки персональных данных, допущенные чиновниками. Был момент, когда за неправильное обращение с конфиденциальными данными каждый рабочий день увольняли или наказывали в среднем по одному британскому чиновнику[632].

Таким образом, необходима не национализация, а новый регулирующий институт, который будет создан по образцу антимонопольных органов, регулирующих экономическую мощь этих крупных компаний, но заниматься будет ограничением их политической власти. Его можно назвать Ведомством по надзору за политической властью.

Первая задача этого нового агентства будет заключаться в разработке инструментов, которые позволят регулирующим органам систематически выявлять случаи злоупотребления политической властью. В экономической области этим занимаются органы по защите конкуренции; нам нужно нечто аналогичное в этой новой политической сфере. Но насколько вопиющим должно быть ограничение нашей свободы, насколько серьезной должна быть угроза нашей демократии, насколько очевидным должен быть пример социальной несправедливости, чтобы вмешательство стало допустимым? Это серьезные вопросы. На их фоне неясность, с которой сталкиваются антимонопольные органы при ответе на вопрос «будет ли это лучше для потребителей?», может показаться несущественной. Однако сложность не может служить оправданием бездействию; эти новые вопросы требуют ответа. Вместе с тем новое учреждение не должно реагировать чрезмерно жестко. Цель Ведомства по надзору за политической властью не будет заключаться в полном лишении больших компаний политической власти. Подобно тому как органы по вопросам конкуренции принимают во внимание как достоинства, так и опасности экономической мощи, этот новый орган должен выполнять аналогичное уравновешивающее действие. В конце концов, новые технологии улучшают нашу жизнь самыми разными способами.

Разве люди не рады пользоваться предложениями и услугами больших IT-компаний? И разве это не означает, что они согласились со всеми политическими последствиями этих технологий? Нет. Как ясно показывает книга «Политика будущего», ключевой вопрос заключается в том, законна ли политическая власть этих компаний, – и тот факт, что люди охотно используют их продукты и услуги, недостаточен для достижения согласия. Удовлетворенность потребителей может оправдывать экономическую мощь компаний, их прибыль и выплаты руководителям, но политическая власть не должна покупаться или продаваться. Если людям нравится публиковать посты на Facebook, это не дает компании права игнорировать тот факт, что ее платформа используется в зловещих политических целях. Если людям нравится использовать поисковую систему Google, это не означает, что Google может закрывать глаза, когда ее реклама дискриминирует пользователей. Экономический успех – это не индульгенция на то, чтобы грубо управлять нашей политической жизнью.

Ведомство по надзору за политической властью должно располагать широким спектром возможностей для осуществления своей деятельности. Его следует наделить инструментами для расследования и правом инспектировать конкретные компании и тщательно изучать их технологии, чтобы определить, не злоупотребляют ли они политической властью. У него также должны быть инструменты обеспечения прозрачности, которые заставят компании раскрывать сведения о своих операциях и предложениях: недопустимо, чтобы люди соглашались на новые технологии, если они не знают, например, какие данные о них собирают и как они используются или даже какие поставщики разрабатывают эти системы. Мощные инструменты позволят новому ведомству предписывать или ограничивать определенные типы поведения; а самые мощные позволят ему добиваться разделения крупных компаний, если их политическая власть будет сочтена слишком большой. Ни в одной из этих прерогатив нет ничего особенно революционного: органы по вопросам конкуренции сегодня используют очень похожие инструменты для регулирования экономической мощи. Теперь задача состоит в том, чтобы дать регуляторам возможность применять их версию и в этой новой политической сфере.

Важно отметить, что это новое ведомство должно отличаться от наших традиционных органов по вопросам конкуренции. Эта проблема носит политический, а не экономический характер, и экономисты, которых, как правило, полно в уже существующих учреждениях, не очень подходят для ее решения. Какими бы тонкими и эффективными ни были концептуальные инструменты, используемые экономистами для анализа цен и прибыли, они ничего не говорят нам о таких понятиях, как свобода, демократия и социальная справедливость, и о том, находятся ли те под угрозой.

Может показаться, что раз я сам экономист, то стреляю себе в ногу, говоря это. Но порой довольно неприятно слушать, как при обсуждении политических проблем некоторые экономисты утверждают, что на самом деле это проблемы экономические, или настаивают на том, что они сведущи и в политических вопросах. Все мы должны признать, что для решения этих новых задач потребуются совершенно иные люди, чем те, что были лучше всего подготовлены для решения проблемы экономической мощи в прошлом. Нам нужен новый институт, где будут работать политические мыслители и занимающиеся вопросами морали философы, которые будут следить за отдельными людьми как за гражданами в обществе, а не как за потребителями на рынке. Вот чем должно будет заниматься это новое ведомство[633].

Глава 12. Смысл и цель

Есть старый анекдот о пожилой еврейской матери, оказавшейся на берегу моря со своим взрослым сыном. Он идет купаться, но выясняется, что пловец из него никудышный. Дрейфуя все дальше от берега, он начинает паниковать и барахтаться в воде. А мать, наблюдая с берега за разворачивающейся бедой, оборачивается и кричит всем вокруг: «Помогите, мой сын, доктор, тонет!»

До сих пор в этой книге не было места для гордости матери за профессию сына. Я рассматривал работу с чисто экономической точки зрения, предполагающей, что она имеет значение только потому, что обеспечивает доход. Эта перспектива полезна, ведь она хорошо объясняет угрозу технологической безработицы: уничтожив работу, автоматизация лишит людей средств к существованию. Но для некоторых, например для встревоженной мамы на берегу моря, это будет поверхностным объяснением значимости труда. Для них проблема выходит за рамки экономики, работа – не просто источник дохода, а еще и смысл, цель и направление в жизни.

С этой точки зрения у угрозы технологической безработицы есть еще одна сторона. Она лишит людей не только дохода, но и значимости – не только опустошит рынок труда, но и оставит многих людей без чувства цели[634]. В мире, где будет меньше работы, мы столкнемся с проблемой, которая имеет мало общего с экономикой: как найти смысл в жизни, когда главный его источник исчезает.

Осмысленная работа

Справедливости ради надо сказать, что столь узкого понимания работы придерживались далеко не все экономисты. Конечно, сегодня в учебниках по экономике труд трактуется как необходимая, но неприятная деятельность, которой люди занимаются исключительно ради дохода; труд порождает «неудобство», или несчастье, компенсируемое только тем замечательным фактом, что взамен человек получает заработную плату. У этого подхода долгая интеллектуальная история, восходящая к Адаму Смиту, однажды охарактеризовавшему труд как «мытарство и хлопоты»[635]. Но были и те, кто думал иначе. Например, Альфред Маршалл, еще один выдающийся специалист по экономической истории, провозгласил, что «если человеку не приходится выполнять тяжелую работу и преодолевать трудности, то он быстро вырождается» и что «для физического и морального здоровья необходимы некоторые изматывающие усилия». По его мнению, работа – это не просто источник дохода, а способ достижения «полноты жизни»[636].

Помимо экономистов о работе и смысле жизни много писали и другие великие ученые. Зигмунду Фрейду часто приписывают высказывание, что человеческое благополучие зависит только от «любви и работы»[637]. Однако на самом деле он писал нечто более расплывчатое: «Совместная жизнь людей имела, таким образом, два основания: принуждение к труду, возникшее из внешней нужды, и сила любви»[638]. Фрейд считал, что работа «необходима» человеку не столько для получения дохода, сколько для гармоничной жизни в обществе: она дает возможность выпускать глубокие, первичные импульсы, которые каждый несет в себе. Лучше яростно стучать кулаком по клавиатуре в крохотной конторе, чем смотреть друг другу в лицо, полагал Фрейд[639].

Известны высказывания о работе классического социолога Макса Вебера. Почему люди придают работе так много значения? Вебер считал, что все из-за религии, в частности из-за протестантской Реформации XVI века. До нее христиане в Западной Европе были в основном католиками. Если они чувствовали себя виноватыми за какие-то действия (или мысли), то всегда могли решить проблему с помощью исповеди: придите к священнику, расскажите о своих грехах, и Церковь отпустит их и спасет вас от адских мук. Однако у протестантов такой опции не было. Они не исповедовались, что, как полагал Вебер, вело к «огромному напряжению», поскольку люди никогда не знали, будут ли они обречены вечно гореть в аду[640]. Единственным облегчением для них была «неустанная, непрерывная и систематическая работа», с помощью которой они могли попытаться доказать, что их души достойны спасения[641]. Вебер говорил о работе как о «призвании», как о задаче, «заданной Богом», – все эти термины используются и сегодня[642]. По его мнению, приверженность некоторых людей к работе – это в буквальном смысле слова форма религиозной преданности.

Возможно, самое интригующее эмпирическое исследование работы и ее смысла провела в 1930-х годах социальный психолог Мария Яхода в Мариентале[643], небольшой деревне под Веной, основанной в 1830 году для рабочих, трудившихся на близлежащей льняной фабрике. В последующие десятилетия фабрика росла, а с ней росла и деревня. Но в 1929 году разразилась Великая депрессия, и год спустя производство закрылось. К 1932 году из 478 семей в деревне три четверти не имели работы и полностью полагались на пособие.

Яхода и ее коллеги хотели понять последствия столь широко распространенной нехватки работы. Исследователи применили нетрадиционные методы: дабы собрать данные о жителях так, чтобы те не поняли, что за ними наблюдают, они внедрились в повседневный деревенский быт (предоставляли услуги по чистке и ремонту одежды, вели классы поддержки родителей, открыли бесплатную медицинскую клинику и курсы живописи и гимнастики). Обнаружилась поразительная вещь: безработные люди теряли смысл жизни, у них росла апатия и недоброжелательность по отношению к другим. Жители деревни стали брать меньше книг в библиотеках: в 1929 году на каждого из них приходилось в среднем 3,23 книги, а в 1931-м – только 1,6. Они вышли из политических партий и перестали посещать культурные мероприятия: всего за несколько лет число членов спортивного клуба сократилось на 52 %, а хора – на 62 %. Пособие по безработице требовало, чтобы заявители не выполняли никакой неформальной работы; в те годы в Мариентале втрое выросло количество анонимных обвинений в адрес других лиц в нарушении этого правила, но при этом общее число жалоб, признанных обоснованными, практически не изменилось. Исследователи, наблюдавшие за происходящим, даже заметили физическую перемену: безработные шли по улице медленнее и чаще останавливались.

Для Фрейда работа была источником социального порядка; Вебер считал, что она дает людям высшее предназначение; по мнению Яходы, она создает ощущение порядка и задает направление. Наряду с этими научными размышлениями мы можем привести более привычные, повседневные примеры людей, ищущих цель в своей работе. Зайдите в книжный магазин, и вы найдете там бесчисленное множество изданий о том, как достичь успеха в работе. Откликнитесь на вакансию, и нетерпеливый работодатель, возможно, пообещает вам не только приличный доход, но и значимую карьеру. Поболтайте с гордым кормильцем семьи, и он с горящими глазами будет говорить о том, как содержит своих родных. Поговорите с молодыми родителями о том, что значит оставить работу ради новых домашних обязанностей, пусть даже на время, и они расскажут вам о чувстве утраты, обусловленном далеко не только потерей заработной платы. Посмотрите на преуспевающих людей, которые могли бы позволить себе никогда больше не работать, и вы увидите, что многие каждый день встают с постели и идут в офис, часто после короткого и неудачного эксперимента с выходом на пенсию. На вечеринке даже едва знакомый человек может спросить вас: «А чем вы зарабатываете на жизнь?» – зачастую имея в виду, что ваша работа говорит что-то важное о вас самих.

Это последнее наблюдение очень значимо. Работа не только обладает смыслом для самого работника, но и имеет важное социальное измерение, поскольку позволяет показать другим, что он живет целенаправленно, и дает ему шанс добиться статуса и уважения. Сегодня это явление усилили социальные сети. Неудивительно, что некоторые используют сеть LinkedIn, задуманную как инструмент для поиска новой работы, чтобы показать, насколько они успешны и как усердно работают, – по сути, они превращают ее в инструмент для самовозвеличивания.

Трудоустроенным людям связь между работой и смыслом жизни кажется чем-то восхитительным: в обмен на свои усилия они получают и доход, и цель. Но для безработных эта связь может стать источником дальнейшего дискомфорта и страданий. Если работа предлагает путь к осмысленной жизни, то безработные могут чувствовать, что их существование бессмысленно; если работа обеспечивает статус и уважение, то у них могут возникать уныние и ощущение собственной никчемности. Это отчасти объясняет, почему безработные часто чувствуют себя подавленными и пристыженными и почему уровень самоубийств среди них примерно в два с половиной раза выше, чем среди трудящихся[644].

Господствующая политическая философия нашего времени, в основе которой лежит идея меритократии, мало чем может помочь[645]. Согласно этому представлению, работа достается тем, кто так или иначе ее заслуживает талантами или усилиями. Но если работа равнозначна заслугам, то безработные могут посчитать, что у них заслуг нет. Майкл Сэндел однажды пошутил, что в феодальные времена те, кто был наверху, по крайней мере знали, что своим экономическим благосостоянием обязаны везению родиться в правильной семье, тогда как сегодня самые удачливые воображают, что они действительно заслуживают своего положения, а родиться с правильными талантами и способностями (и заодно с поддержкой состоятельных родителей) – вовсе не удача[646]. Из этого вытекает неприятное следствие, что менее удачливые теперь часто думают, что они заслуживают невезения.

Иногда кажется, что работу наделяет смыслом не позитивная идея о том, что ее наличию нужно радоваться, а противоположная, негативная – что ее отсутствие позорно. Те, кто называет безработных «тунеядцами на пособии» или «королевами соцобеспечения»[647], конечно, клеймят их, но заодно и усиливают уважение, которым пользуются трудящиеся. И хотя может показаться, что неприязнь к безработным – явление новое, созданное в XX веке бульварными газетами, на самом деле она очень стара. Ее можно заметить, например, в законах о бедных – своде правил, который начал складываться в Великобритании еще в Средние века и привел к введению первых государственных налогов, предназначенных для помощи малоимущим (до этого поддержка была в основном добровольной и неформальной и обеспечивалась друзьями, семьей и церковью). В издании законов 1552 года заявлялось, что «если мужчина или женщина, способные к труду, откажутся работать и будут жить праздно в течение трех дней, то им должно выжечь раскаленным железом на груди букву V[648], и осудить их на два года рабского труда у любого человека, который донесет на такого бездельника»[649].

Эта неприязнь взаимна. Трудящиеся ругают безработных, безработные обижаются на трудящихся. Это, в частности, объясняет любопытную реакцию на недавний энтузиазм Кремниевой долины по поводу ББД. Марк Цукерберг и Илон Маск поддерживали эту идею; Пьер Омидьяр, основатель eBay, и Сэм Альтман, основатель Y Combinator, финансировали эксперимент по его введению в Кении и США[650]. Но их начинания вызвали агрессию. Если бы работа была просто средством получения дохода, такой ответ мог бы показаться странным: эти предприниматели, по сути, предлагали, чтобы такие люди, как они, выполняли всю тяжелую работу и просто раздавали всем остальным деньги. Для многих людей, однако, работа означает больше, чем просто заработок, поэтому в их глазах предложение ББД от тех, кто работает на фантастически хорошо оплачиваемой работе, больше походило на подкуп или, возможно, даже на попытку монополизировать источник смысла жизни и отказать в нем другим.

Бессмысленная работа

Во многих частях современного мира труда работа и смысл жизни действительно тесно связаны. Однако такая связь не универсальна – более того, там, где она действительно существует, она кажется относительно недавним явлением.

Наши доисторические предки, наверное, сочли бы очень странным представление о взаимосвязи работы и смысла жизни. До 1960-х годов считалось, что жизнь охотников и собирателей была очень трудоемкой, но недавние антропологические исследования показали, что они, вероятно, выполняли «на удивление небольшие» объемы работы. Когда историк экономики Грегори Кларк проанализировал ряд исследований о современных обществах охотников и собирателей, он обнаружил, что их члены посвящают труду меньше времени, чем среднестатистический работающий британский мужчина (определение, которое Кларк дает труду, включает в себя не только оплачиваемую работу, но и учебу, работу по дому, уход за детьми, личную гигиену, покупки и поездки на работу)[651]. Данные показывают, что у охотников и собирателей, обеспечивающих себе необходимое пропитание, как правило, ежегодно оказывалось на тысячу часов свободного времени больше, чем у работающих мужчин в процветающем современном британском обществе[652] (см. график 12.1)[653].

Это совсем не то, чего можно было бы ожидать, если бы охотники и собиратели пытались найти в труде цель и самореализацию. Очевидно, смысл жизни они просто искали – и продолжают искать – в другом месте. Как отмечает антрополог Джеймс Сьюзман, «свидетельства о жизни охотничьих и собирательских обществ говорят сами за себя… мы [люди] более чем способны вести полноценную жизнь, которая не определяется нашим трудом»[654].

В древнем мире отношение к труду тоже было иным: он часто считался скорее унизительным, чем значимым[655]. В древнеегипетском городе Фивы закон гласил, что официальные должности не могут занимать люди, работавшие торговцами в последние десять лет[656]. Обращение с товарами на рынке считалось неимоверно грязным делом. В Спарте, греческом городе-государстве, где граждане воспитывались для войны, закон запрещал им заниматься производительным трудом. Торговля была оставлена негражданам, а ручной труд – илотам, многочисленным государственным рабам[657].

График 12.1. Количество рабочих часов в день для мужчин среди охотников и собирателей и в Великобритании сегодня

Платон в своем проекте идеального государства ограничил некоторых работников рамками их собственного «ремесленного класса», отказав им в праве управлять государством. «Самое благоустроенное государство не сделает ремесленника гражданином», – утверждал он. Аристотель писал, что «граждане не должны вести жизнь, какую ведут ремесленники или торговцы (такая жизнь неблагородна и идет вразрез с добродетелью)»[658]. Он считал, что смысл можно обрести только посредством досуга и что единственная цель труда состоит в том, чтобы оплачивать досуг: «мы лишаемся досуга, чтобы иметь досуг, и войну ведем, чтобы жить в мире»[659]. На самом деле греческое слово «работа», асхолия, буквально означает «отсутствие досуга», схоли; для греков досуг стоял на первом месте вопреки тому, что многие думают сегодня[660].

В древних мифах и религиозных писаниях работа часто представляется как наказание, а не источник осмысленной жизни. Например, в одном из мифов Прометей попытался обмануть богов, принеся им в жертву кости вместо мяса. За это разгневанный Зевс наказал все человечество работой[661]. Поэт Гесиод объясняет это так[662]:

Скрыли великие боги от смертных источники пищи:

Иначе каждый легко бы в течение дня наработал

Столько, что целый бы год, не трудяся, имел пропитанье

[…]

Но далеко Громовержец источники пищи запрятал,

В гневе на то, что его обманул Прометей хитроумный.

Или возьмем Ветхий Завет. Сначала, когда Адам и Ева бродили нагишом по изобильному Эдемскому саду, все было хорошо. Однако, после того как Адам съел запретное яблоко, Бог приговорил их обоих к тяжелому труду: Еву в переносном смысле – через болезненные роды («умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей»), а Адама буквально, заставив его трудиться, чтобы добывать себе пропитание («в поте лица твоего будешь есть хлеб»)[663].

Эти истории напоминают нам, что, как бы ни превозносили Фрейд и Вебер связь между работой и предназначением, на самом деле она может быть не столь очевидной. Проще говоря, у многих людей работа всегда была довольно убогой, что бы о ней ни говорила теория. Трудно утверждать, что, например, во времена Промышленной революции труд на фабриках и заводах приносил людям чувство глубокого удовлетворения. Напротив, это была жизнь, полная уныния и отчаяния. Именно это приводило в ярость молодого Карла Маркса, много писавшего об «отчуждении» и о том, что определенная работа мешает человеку стать самим собой[664]. Именно поэтому Адам Смит, которого так часто считают глашатаем свободного рынка, опасался, что скучный и однообразный труд сделает людей «настолько глупыми и невежественными, насколько это вообще возможно для человека»[665]. И именно поэтому Шарль Фурье, влиятельный французский философ начала XIX века, описывал мир труда того времени как «настоящее кладбище»[666].

Чтобы оспорить связь между трудом и смыслом жизни, даже не нужно возвращаться ко временам Промышленной революции, когда рабочие были лишены правовой защиты и подвергались эксплуатации и угнетению[667]. Посмотрите на трудовую жизнь современных людей, будь то раскладывание продуктов по полкам или приготовление бутербродов, подметание дорог или сбор мусора, составление юридических договоров или проверка финансовых счетов. Хотя эти виды деятельности и не похожи на работу на фабрике сто лет назад, ни один из них явно не дарит работникам смысл жизни или чувство удовлетворения. В США почти 70 % людей «не вовлечены» в свою работу или «активно отстранены» от нее и лишь половина из них говорит, что «работа наделяет их чувством индивидуальности»[668]. В Великобритании почти 40 % людей считают, что их работа не вносит значимого вклада в развитие мира[669]. По словам социолога Дэвида Гребера, многие сегодня оказываются в ловушке «бредовой работы»[670].

Наконец, даже если находятся те, кому повезло настолько, что они могут считать свою работу значимой, это вовсе не означает, что они стали бы трудиться, не будь в этом необходимости. Возьмем французов. Они придают своей работе большее значение, чем многие другие народы. Но в то же время они хотят ей уделять – и уделяют – меньше времени, чем жители большинства других стран[671]. Иногда я задаюсь вопросом, не проецируют ли ученые и комментаторы, со страхом пишущие о мире с меньшим количеством рабочих мест, свое личное удовольствие, получаемое от работы, на опыт всех остальных.

Опиум для народа

Получается, существуют два противоположных взгляда на отношение между работой и самоидентификацией. Одни воображают, что между ними существует важная связь, и рассматривают работу как способ распределения не только дохода в обществе, но и смысла жизни. Читая пессимистичные отчеты о «бредовой работе» и низких зарплатах, они, вероятно, инстинктивно чувствуют, что все должно быть не так и что при должных изменениях даже неприятная работа может приносить удовлетворение. Другие же сомневаются, что работа и смысл жизни как-то связаны, и, вероятно, видят в любом проявлении недовольства работой подтверждение своих убеждений.

Впрочем, в определенном смысле не так уж важно, какая точка зрения вам ближе. Когда мы приблизимся к миру с меньшим количеством работы, обе стороны будут вынуждены обратиться к одному и тому же вопросу: если люди не будут больше работать, что же они будут делать?

Популярный ответ на этот вопрос – нужно обратиться за советом к богатым высшим классам. На протяжении всей истории многие их представители могли позволить себе не беспокоиться о работе для получения дохода. Кейнс называл их «нашим передовым отрядом» и представлял, как в мире с меньшим количеством работы они «отыскивают для всех нас землю обетованную и разбивают там свой лагерь»[672]. Василий Леонтьев писал, что «те, кто спрашивает, чем могли бы заняться среднестатистические трудящиеся, будь у них столько же свободного времени, забывают, что в викторианской Англии «высшие классы» своей праздностью, по-видимому, ничуть не тяготились. Одни охотились, другие занимались политикой, третьи создавали величайшую поэзию, литературу и науку, какие только знал мир»[673].

Философ Бертран Рассел, сам принадлежавший к высшим слоям британского общества, писал о состоятельных представителях своего класса в знаменитом эссе «Похвала праздности». Он утверждал, «что изрядное количество вреда в современном мире приносит вера в добродетельность работы и что дорога к счастью и процветанию лежит через организованное сокращение работы». Ему казалось, что праздный класс «создал почти все, что мы называем цивилизацией… Без праздного класса человечество никогда бы не вышло из варварского состояния»[674]. Он считал, что никто не должен работать больше четырех часов в день, чтобы у людей была свобода посвятить себя искусству, науке, литературе и экономике.

Проблема в том, что обращение к образу жизни состоятельных людей ничего особенного нам не даст. Во-первых, есть тенденция романтизировать то, как мудро они проводили (или проводят) свои дни. Торстейн Веблен, разработавший теорию демонстративного потребления, иронизировал над тем, как преуспевающие люди в викторианской Британии тратят деньги («чтобы пользоваться уважением, нужно быть расточительным») и как они проводят свободное время – то, что он называл «демонстративным досугом»[675]. Им было недостаточно просто показывать, как они растрачивают свои доходы на кричащие излишества; они должны были еще и показывать, как они растрачивают свое время. Это объясняло привязанность «досужих классов» ко всему – от изучения древних языков до тщательно продуманных демонстраций безупречных манер и приличий. Конечно, суждения Веблена носили провокационный характер. Но у них были и серьезные основания: высшие классы действительно часто проводили свое время весьма необычным образом.

Истина заключается в том, что нам очень трудно представить себе, как проводить свободное время с пользой. Знаменитая строка Маркса объясняет почему: «Религия – опиум для народа». Часто она интерпретируется как критика духовенства и высших классов: они якобы придумывают религиозное учение, которое усыпляет трудящихся, отвлекает их от экономического неравенства и не дает им начать революцию. Но Маркс имел в виду совсем не это. Он считал, что религия была создана обычными людьми, а не навязана сверху. Это был придуманный ими самими способ придать смысл своей жизни[676].

Однако религия больше не может выполнять эту роль. Возможно, в некоторых общинах религиозность растет, а в религиозный канон добавились новые тексты (например, «писание» Саентологии). Но по сравнению с эпохой Маркса, когда строилось много церквей, а люди охотно становились священниками, современный мир выглядит совсем иначе[677]. Религия уже не доминирует в повседневной жизни.

Что же заняло ее место? Работа. Для большинства из нас работа – это новый опиум. Подобно наркотику, она дает некоторым людям приятную дозу целеустремленности, но вместе с тем опьяняет и дезориентирует, отвлекая от поиска смысла где-то еще. Поэтому нам трудно представить себе, как можно жить иначе. Работа настолько укоренилась в нашей психике, мы стали настолько зависимы от нее, что часто инстинктивно сопротивляемся попыткам представить мир, где ее будет меньше, и неспособны сформулировать что-либо стоящее, когда мы пытаемся это сделать.

Большинство из нас знает, что значит жить, имея работу и располагая доходами; этого нельзя сказать о безработице при наличии доходов. По словам Ханны Арендт: «Вот оно, работающее общество, готовое освободиться от оков труда, но этому обществу едва уже только понаслышке известны те высшие и осмысленные деятельности, ради которых стоило бы освобождаться»[678]. Проблема, как выразился Кейнс, заключается в том, что «на мой взгляд, нет такой страны и такого народа, которые без страха ожидали бы наступления эпохи досуга и изобилия. Ибо нас слишком долго учили бороться, а не наслаждаться»[679].

Политика досуга

Что же нам делать? Как будут проводить время люди и можно ли наделить их чувством цели, утерянным вместе с работой? Одним из самых поразительных открытий Марии Яходы в деревне Мариенталь стало то, что для оставшихся без работы людей досуг превратился, по ее словам, в «трагический подарок». Она надеялась, что «даже в нищенских условиях безработицы люди все равно выиграют, получив неограниченное количество свободного времени». На деле же она обнаружила, что «отрезанные от работы… [они] постепенно дрейфуют из упорядоченного существования в хаотичное и пустое», и, когда их просят объяснить, как они проводят свои дни, они «не могут вспомнить ничего достойного упоминания»[680]. Как избежать подобного уныния и отчаяния в мире технологической безработицы?

Отчасти ответ заключается в том, что нам как обществу нужно будет осознаннее размышлять о досуге, о том, как подготовиться к нему и как использовать его мудро и с пользой. Сегодня мы знакомы с политикой на рынке труда, широким набором мер, структурирующих мир труда наилучшим с точки зрения общества путем. Однако, на мой взгляд, когда мы приблизимся к миру с меньшим количеством работы, мы захотим дополнить их чем-то другим – политикой досуга, наполняющей и структурирующей свободное время людей.

Возвращение к образованию

Серьезная политика досуга должна начинаться с образования. Сегодня большинство школ и университетов отдают приоритет подготовке людей к миру труда (а там, где она не является целью, – служит критерием оценки). Я учитывал это, говоря о необходимости изменить то, что, как и когда мы учим. Но по мере наступления мира с меньшим количеством работы этот конкретный приоритет больше не будет иметь смысла. Специалисты по образованию любят цитировать древнего спартанского царя Агесилая, он считал, что цель образования – обучить детей навыкам, которые они будут использовать, когда вырастут[681]. Цитируя этот, казалось бы, банальный совет царя, они, как правило, подразумевают, что сегодняшние системы образования на это неспособны. Но в контексте мира с меньшим количеством работы та же самая цитата наводит на другую мысль: навыки, необходимые для процветания, будут сильно отличаться от тех, что востребованы сегодня.

В настоящий момент мы склонны отождествлять работу и процветание. Мы считаем, что добиться успеха в работе – значит преуспеть в жизни, поэтому необходимые навыки остаются теми же. Но если работы станет меньше, то готовить людей нужно будет к другому. Это потребует серьезного пересмотра того, чему мы учим, однако у перемен такого масштаба есть прецеденты. Если бы мы вернулись во времена Агесилая, нас поразила бы спартанская учебная программа, известная как агоге. По сути, она представляла собой двадцатилетний курс физкультуры для подготовки к войне. Сегодня, к ужасу учителей физкультуры, организованные физические упражнения в школах ограничиваются несколькими часами в неделю. Нам больше не нужно обучать молодых людей быть воинами. В будущем их, возможно, придется обучать не труду, а наслаждению от досуга.

Примеры можно почерпнуть не только из древнегреческой, но и современной истории. В Великобритании закон «Об образовании» 1944 года ввел всеобщее бесплатное среднее образование[682]. В своей речи в стенах Парламента главный архитектор законопроекта, депутат Рэб Батлер высказал надежду, что реформа «разовьет наши самые надежные активы и самые богатые ресурсы – характер и опыт великого народа». Его формулировка предполагала двойную цель: выдавать не просто квалифицированных работников, но и людей выдающегося характера[683]. От этой последней цели в последующие десятилетия система образования в значительной степени отказалась, но в последние годы снова к ней вернулась. Политики, ученые и эксперты все чаще говорят о важности обучения в школе «характеру» и «жизненным навыкам». Один аналитический центр, руководствуясь установками классических философов, утверждает, что мы должны культивировать набор «добродетелей» в студентах: «Нравственные добродетели, такие как честность и доброта, гражданские добродетели, такие как общественная работа, интеллектуальные добродетели, такие как любознательность и творчество, и бытовые добродетели, такие как трудолюбие и настойчивость»[684]. Можно спорить о том, необходимы ли именно эти навыки для процветания в мире, где будет меньше работы. Но рассматривать роль образования вне рамок базовой компетенции на рабочем месте – хорошая идея.

Формирование досуга

Помимо подготовки детей к миру с меньшим количеством работы, общество может также захотеть разработать политику досуга, которая определяет, как безработные взрослые на самом деле проводят свое свободное время. Это может показаться слишком далеким шагом: все это очень хорошо для государства, чтобы попытаться повлиять на рынок труда, вы можете подумать, но разве люди не должны быть оставлены в покое, чтобы выбрать, как они проводят свой досуг? Но я в этом не уверен. Имейте в виду, что сегодня во всех странах государство уже делает это – не провоцируя недовольства.

Возьмем Великобританию, где люди, как правило, проводят пять-шесть часов в день на досуге (в среднем это 6,1 часа в день для мужчин и 5,5 – для женщин). Британцы могут вообразить, что они проводят это время так, как считают нужным. На самом деле государство прячется за кулисами, незаметно влияя на то, что они делают. По данным Управления национальной статистики, наиболее популярным видом досуга является потребление «средств массовой информации». По сути, это означает просмотр телевизора с небольшим количеством чтения и музыки[685]. И это правда, что люди получают возможность выбирать телевизионные каналы и фильмы, которые они смотрят. Но, чтобы иметь телевизор в Великобритании в первую очередь, вы должны платить ежегодный налог на финансирование Общественного вещателя, Би-би-си. Их каналы – это первое, что вы увидите, когда будете листать варианты. Государство также должно формировать то, что показывают эти каналы: Би-би-си обязана «информировать, просвещать и развлекать», чтобы не потерять свою способность взимать этот налог[686].

А как британцы проводят свободное время, когда не смотрят телевизор? Есть несколько часов в неделю, когда вы занимаетесь спортом или находитесь на свежем воздухе, и еще около часа в неделю занимаетесь культурными мероприятиями, такими как посещение музеев или посещение театра. И снова государство находится здесь, тихо влияя на происходящее за кулисами. На самом деле, в Великобритании целый государственный департамент – Департамент по цифровым технологиям, культуре, СМИ и спорту – пытается определить, как это время тратится. Они проводят целый ряд мероприятий, таких как обеспечение того, чтобы все дети имели возможность научиться плавать и ездить на велосипеде; предоставление доступа во многие из лучших музеев страны совершенно бесплатно; и запрет на продажу и вывоз за границу лучших произведений искусства в стране[687]. На самом деле, взгляните на любую область нашей праздной жизни, и вы, вероятно, найдете если не формальный Государственный департамент, то по крайней мере сеть публично поддерживаемых «трестов», «фондов» и «органов», которые мягко уговаривают нас принять определенные виды деятельности и отказаться от других.

Есть и разновидность того, что можно назвать «непреднамеренной политикой досуга». Один из примеров – пенсионные системы. Во всем мире они основаны на принципе, что досуг – это то, чем вы должны заниматься на склоне лет. Но, как пишет Сара О’Коннер в Financial Times, «если государственная поддержка позволит каждому иметь в своей жизни период досуга, то почему он должен приходиться на ее конец»[688]? В современном мире, где растет средняя продолжительность жизни, рабочим было бы выгодно брать отпуск для профессиональной переподготовки, и люди сталкиваются с существенными и нерегулярными требованиями к своему нерабочему времени (например, для воспитания детей или ухода за пожилыми родственниками), поразительно, что государство решило обеспечить финансовую поддержку досуга только тогда, как большая часть жизни уже прожита.

Или возьмем сферу волонтерства. Сегодня в Британии им регулярно занимаются около пятнадцати миллионов человек – вдвое меньше, чем занято на оплачиваемых рабочих местах[689] (Энди Холдейн, главный экономист Банка Англии, считает, что экономическая ценность волонтерства в Великобритании составляет пятьдесят миллиардов фунтов стерлингов в год, столько же, сколько стоит энергетическая промышленность)[690]. Но эта сфера функционирует не в вакууме: государство поддерживает ее посредством целого ряда госпрограмм и процедур, которые могут рассматриваться как своего рода политика досуга, поощряющая людей посвящать свободное время различным бесплатным видам деятельности.

Как показывают эти примеры, уже сегодня существует множество «стратегий досуга», однако в настоящее время они представляют собой довольно бессистемный набор незначительных, часто случайных мер вмешательства в свободное время людей. В мире, где будет меньше работы, такой подход неуместен. Общество должно тщательно, всесторонне и последовательно продумать политику в области досуга.

Это радикально изменит направление движения. Досуг сегодня все чаще рассматривается как излишество, а не как приоритет. Стремясь показать свою рачительность, государство часто расценивает досуг как легкую финансовую добычу – и именно он первым попадает под руку, когда приходит пора экономии. В США президент Трамп попытался ликвидировать Национальный фонд искусств, Институт музейного и библиотечного обслуживания и Корпорацию Общественного вещания[691]. В Великобритании в период с 2010 по 2016 год число публичных библиотек сократилось примерно на 12 %[692]. (Это сокращение взволновало общество: когда писатель Филип Пулман говорил на небольшом собрании в Оксфорде о борьбе с закрытием библиотек, онлайн-стенограмма его выступления стала, по словам одного восторженного комментатора, «вирусной сенсацией».)[693]

Важно, однако, не пытаться установить с расстояния сегодняшнего дня то, какие развлечения общество могло бы поощрять в будущем. Вопрос о том, как проводить свободное время осмысленно и целенаправленно, должны обсуждать грядущие поколения. Попытки спрогнозировать, как люди будут проводить свой досуг, часто оказывались неудачными. Например, в 1939 году газета New York Times утверждала, что телевидение никогда не станет популярным. «Проблема телевидения заключается в том, что люди должны сидеть и не отрывать глаз от экрана; у среднестатистической американской семьи нет на это времени, – уверенно заявила редакция. – Хотя бы по этой причине телевидение никогда не станет серьезным конкурентом радиовещанию»[694]. Нет нужды говорить, что это предсказание оказалось совершенно неверным.

Возвращение к работе

Посвятив изучению досуга определенное время, некоторые люди могут прийти к выводу, что кроме работы ничто не дает им такого чувства удовлетворения или целенаправленности. Даже если они получают доход из других источников, они могут решить, что «работа» – это единственный способ наполнить жизнь смыслом.

Именно этому чувству посвящено одно из моих любимых стихотворений – «Улисс» Альфреда Теннисона. В нем рассказывается о греческом герое Одиссее, возвращающемся домой через десять лет после победы в Троянской войне. Среди прочих препятствий по пути ему встречаются питающиеся лотосами люди, которые хотят его усыпить, призрак умершей матери, отвлекающий его, племя одноглазых великанов, заточающих его в тюрьму, и другие великаны, которые хотят его съесть. Короче говоря, возвращение было трудным. И Теннисон в своем стихотворении представляет, как чувствовал себя Одиссей, вернувшись из этого приключения и снова став «царем досужим». Поэт считает, что ему было невыносимо скучно. Одиссей хотел не «в закале ржаветь», а «сверкать в свершенье». И вот Одиссей передает трон сыну и снова готовится к отплытию, надеясь, что «благородным // Деянием себя отметить можно // Перед концом, – свершением, пристойным // Тем людям, что вступали в бой с богами»[695]. Точно так же, оказавшись в мире технологической безработицы, люди, подобные Одиссею, в будущем, возможно, захотят предпринять собственное «благородное деяние».

До сих пор я говорил о «мире с меньшим количеством работы», но на самом деле я имел в виду мир с меньшим количеством оплачиваемой работы. Просто не было никакой необходимости привлекать внимание к этой детали. Однако теперь, когда мы рассуждаем о будущем, важно рассмотреть его повнимательнее. Почему? Потому что, хотя мы и приближаемся к миру с меньшим количеством оплачиваемых рабочих мест, нет никаких причин, по которым в этом мире не должно быть работы вообще. В будущем люди, испытывающие непреодолимое желание продолжать работать, несмотря на отсутствие для этого экономических причин, могут охотиться за ролями, которые мы сегодня назвали бы «работой», – с той лишь разницей, что эта работа не будет обеспечивать такую зарплату, на которую они смогут жить.

В чем могут заключаться такие роли? В принципе, в чем угодно, коль скоро устраняется необходимость зарабатывать на жизнь. Они могут быть связаны с задачами, с которыми машины справляются лучше, но люди тем не менее хотят выполнять. Это может показаться неэффективным занятием, но если работа выполняется не ради экономических целей и главное в ней – цель, а не производительность, то экономические опасения по поводу «эффективности» будут ошибочны.

Существование людей, подобных Одиссею, создает еще одну роль для государства: помогать найти такую работу тем, кто ее ищет. Как вариант, государство может активно создавать рабочие места для людей. Это не так радикально, как кажется: на самом деле правительства уже делают это в огромных масштабах. Семь из десяти крупнейших работодателей в мире – государственные учреждения: Министерство обороны США, Национальная служба здравоохранения Великобритании, Государственная электросетевая корпорация Китая, Индийские железные дороги и т. д. Уже сегодня идея «гарантии занятости» набирает популярность. В США несколько кандидатов-демократов на президентских выборах 2020 года поддерживают идею о том, чтобы предложить работу всем, и 52 % американцев солидарны с этим подходом. Для контекста: служба общественного мнения, проводившая опрос, охарактеризовала его как «один из самых популярных вопросов, которые мы когда-либо задавали»[696].

Дискуссия о людях, желающих работать в мире с меньшим количеством оплачиваемой работы, действительно задает нам концептуальную загадку. Если люди больше не полагаются непосредственно на работу для получения дохода, то правильно ли по-прежнему называть ее «работой»? Или это досуг? В Век труда нам не приходилось беспокоиться об этом различии. Досуг часто определяется просто как то, что люди делают вне работы, а работа – как то, что они делают вне досуга. Однако в мире, где будет меньше оплачиваемой работы, эти определения и границы сотрутся. Считается ли «работой» только то, что выполняется за плату? Если да, то это означает, что работа по дому, например, таковой не является. Считается ли «работой» только напряженная, тяжелая или, возможно, немного неприятная деятельность? Тогда мы должны были бы признать, что люди на оплачиваемой, но приятной работе занимаются досугом (а спортивные болельщики, напряженно наблюдающие по телевизору за тем, как их команда терпит поражение, работают).

Философы потратили много времени, пытаясь определить это различие[697], но я не уверен, что оно так уж важно с практической точки зрения. Когда речь заходит о будущем с меньшим количеством оплачиваемых рабочих мест, гораздо разумнее думать просто о свободном времени. Кто-то может захотеть потратить часть этого времени на то, что сегодня очень похоже на «досуг»; другие предпочтут структурированные и направленные роли в духе «работы» прошлого. Однако, мне кажется, люди предпочтут делать что-то иное, не похожее на сегодняшнюю работу. В наши дни работа является источником смысла для некоторых людей не потому, что сама работа особенна, а потому, что работа – это место, где мы проводим бо́льшую часть жизни. Мы можем найти смысл только в том, чем занимаемся, и, когда мы освободимся и получим возможность жить иначе, то обретем его в другом месте.

Роль обусловленного базового дохода

Итак, мы возвращаемся к первоначальному вопросу этой главы. Что будут делать люди со свободным временем, когда у них не будет работы? Отчасти ответ заключается в том, что они смогут посвящать больше времени досугу. В этом случае, как мы уже видели, государство может вмешаться и помочь им использовать это время разумно. Другие, вероятно, захотят вернуться к какой-то деятельности, больше похожей на работу, хотя и не ради зарплаты. И государство, возможно, тоже решит поддержать эти амбиции.

Но оба эти варианта вряд ли дадут полноценный ответ. В мире с меньшим количеством работы немногие общества смогут допустить, чтобы безработные праздно проводили все свое время, играли или занимались неоплачиваемой работой по собственному усмотрению – как мы отмечали выше, такое общество, скорее всего, развалится. Сегодня социальная солидарность исходит из чувства, что каждый вносит свой вклад в коллективный котел через оплачиваемую работу и налоги. Поддержание этой солидарности в будущем потребует от безработных тратить по крайней мере часть времени на то, чтобы вносить свой вклад другими, неэкономическими способами.

Именно на это и рассчитан предлагаемый мной «обусловленный базовый доход», или ОБД, – это базовый доход, требующий от своих получателей делать что-то взамен. Если он будет принят, в будущем повседневная жизнь неработающих, скорее всего, будет разделена не между досугом и оплачиваемой работой, а между добровольной и обязательной деятельностью.

Мы можем порассуждать об этой обязательной деятельности. Некоторые общества, состоящие из таких людей, как Кейнс и Рассел, удовлетворятся тем, что безработные будут тратить свое время на художественные и культурные занятия: чтение, писательство, сочинение красивой музыки, глубокие размышления. Другие, вдохновляясь примером древних греков, могли бы попросить людей серьезнее относиться к гражданским обязанностям, заниматься политикой, поддерживать местное самоуправление, размышлять над своими обязательствами перед другими[698]. Помимо таких развлекательных и политических видов деятельности, я полагаю, образование, работа по дому и уход за другими людьми будут признаны крайне важными занятиями. На мой взгляд, независимо от того, насколько способными станут машины, мы захотим, чтобы люди играли определенную роль в подготовке других людей к осмысленной жизни и в поддержке их в трудные времена и при плохом здоровье.

Этот список неполон и носит умозрительный характер. В конце концов, именно будущие общества решат, что считать вкладом, а что нет. Разные общества придут к разным выводам. Но все они, занятые одним и тем же упражнением, будут вынуждены формулировать, что для них ценно, а что нет.

Сегодня это чувство ценности в подавляющем большинстве случаев формируется рыночным механизмом: ценность вещи – это цена, которую кто-то готов заплатить за нее, а ценность работника – это заработная плата. При всех его недостатках в неумолимой упрощающей силе этого механизма есть что-то завораживающее. В белой горячке рынок сталкивает бесконечные желания людей и суровую реальность и сводит их к одному-единственному показателю – цене.

Удивительная, но все же неидеальная система. Некоторые вещи мы все признаем значимыми, но у них нет ценника; есть общепризнанно важные профессии, где люди зарабатывают мало или вообще ничего. Например, социальная работа, как правило, не оплачивается[699]. В США около сорока миллионов семейных сиделок ежегодно предоставляют взрослым неоплачиваемый уход на сумму в пятьсот миллиардов долларов, причем две трети сиделок – пожилые женщины[700]. В Великобритании около шести с половиной миллионов сиделок, опять же в основном женщин, предоставляют неоплачиваемый уход на сумму до ста миллиардов фунтов стерлингов. Бо́льшая часть работы по дому тоже бесплатна[701]. В Великобритании совокупная стоимость приготовления пищи, ухода за детьми, стирки и наведения порядка в доме оценивается примерно в восемьсот миллиардов фунтов – это более чем в четыре раза превышает ценность продукции, выпускаемой промышленностью[702]. И снова, как правило, занимаются этим женщины. Одни лишь цифры не могут отразить все измерения того, что, с нашей точки зрения, может иметь значение.

В мире с меньшим количеством работы мы сможем исправить это несоответствие. Президент Обама намекнул на такую возможность, когда размышлял о будущем работы, покидая свою должность. Нам нужно, сказал он, начать «пересматривать то, что мы ценим и за что мы коллективно готовы платить, – будь то работа учителя, медсестры, воспитателя, мамы или папы, остающихся дома с детьми, художников, все те вещи, которые невероятно ценны для нас прямо сейчас, но не занимают высокого места на тотемном столбе зарплат»[703]. Приняв ОБД, мы будем вынуждены делать именно это – видеть ценность и важность деятельности, которую невидимая рука рынка труда обозначила как бесполезную, и поддерживать ее. У нас появится возможность распределять ценность через общественное признание, а не через рыночную зарплату. Выполнение требований ОБД может обеспечить чувство самоудовлетворения, не слишком отличающееся от того, что приносит зарплатный чек: приятное ощущение, что ты зарабатываешь себе на жизнь, пусть и другим способом.

Смыслообразующее государство

Эта заключительная глава – самая умозрительная в книге. Но она содержит два важных урока. Во-первых, если свободное время действительно составит бо́льшую часть нашей жизни, то государство, вероятно, будет больше им заниматься. Подобно тому как в Век труда оно вмешивается и формирует нашу трудовую жизнь, в мире с меньшим количеством работы ему понадобится набор инструментов, чтобы влиять на наше свободное время. Это может быть политика досуга, направленная на то, чтобы помочь людям осмысленно проводить свое время; возможности для людей, все еще желающих «работать», пусть даже не за зарплату; и деятельность, осуществляемая в обмен на поддержку, предоставляемую обществом. Вот некоторые возможные направления. Я уверен, что их будет еще больше.

Второй урок заключается в том, что у труда есть не только чисто экономический смысл. Эта взаимосвязь присутствует не всегда: для кого-то работа – источник дохода и не более того, а другим она действительно задает цель в жизни. У них есть экономическая идентичность, которая прочно укоренена в их работе.

Это ясно показывает пример британских шахтеров. В старом шахтерском городе Дарем раз в год перекрывают улицы. Город заполняется толпами шахтеров и их сторонников, духовые оркестры играют марши и праздничные песни, люди несут над головами огромные знамена, украшенные лицами великих шахтеров прошлого, и транспаранты с лозунгами вроде «Единство», «Общество» и «Гордость». Идентичность этой группы людей четко закреплена в конкретной работе. Парады шахтеров Дарема, как известно, проходят с 1871 года. Но нельзя сказать, как долго это будет продолжаться. В конце 2015-го была закрыта Kellingley Colliery – последняя глубокая угольная шахта в Британии, – а вышедшие на пенсию горные машины были погребены в старых карьерах[704]. Мне эта церемония напомнила похоронный обряд.

В мире, где будет меньше работы, уменьшатся возможности выражать свою идентичность через экономические категории, как это делают британские шахтеры, и людям придется искать неэкономическую идентичность. Сегодня наблюдается всплеск политики идентичности: политические вкусы людей все больше формируются их расой, вероисповеданием или местом, где они живут. Иногда я задаюсь вопросом, не проявляется ли в этом реакция на ненадежность современной экономической жизни, не является ли это поиском неэкономического источника смысла, который кажется более прочным и надежным, чем экономические альтернативы. Но неэкономические идентичности вызывают некоторое беспокойство. Во-первых, их очень трудно распознавать. В Великобритании хорошим примером служит широко распространенная среди противников Брекзита неспособность представить себе, что он может произойти: в ней проявилась коллективная слепота перед лицом того факта, что цель в жизни может выражаться не только экономическими категориями, что аргументы о «торговле» и «росте» могут отвечать на вопросы, которые многих вообще не волнуют[705]. Более того, возникающие неэкономические идентичности могут быть весьма сомнительными. Мрачный пример тому – недавний подъем популизма во всем мире, отчасти ставший реакцией на экономическую нестабильность.

Из этих двух уроков вытекает последняя роль Большого государства – создание смысла. По мере того как мир с меньшим количеством работы становится ближе, традиционные цели для многих людей отпадут и появится разрыв. Возникают новые источники смысла жизни, и не все они будут бескорыстными. Возможно, мы захотим, чтобы в эту ситуацию вмешалось смыслообразующее государство и при помощи инструментов вроде политики досуга и ОБД заполнило вакуум, образовавшийся из-за уменьшения количества работы.

Из всех ролей, намеченных мной для Большого государства, эта – самая непривычная. Мы воспринимаем наших политиков как управленцев и технократов, занимающихся решением загадочных политических проблем. Мы не склонны думать о них как о нравственных лидерах. Мы не ждем, что они будут объяснять нам, как добиться процветания в жизни. Но в мире, где будет меньше работы, нам понадобится и их помощь. «Какова конечная цель, к которой движется промышленный прогресс общества? – вопрошал Джон Стюарт Милль. – В каком состоянии будет пребывать человечество, когда прогресс прекратится?»[706] Возможно, мы захотим, чтобы ответы на эти вопросы нам помогло найти государство.

До сих пор современная политическая жизнь уклонялась от подобных философских вопросов. В XX веке большинство обществ сходилось на одной цели – сделать экономический пирог настолько большим, насколько это возможно. Как писал Исайя Берлин: «Там, где существует согласие относительно целей, остаются вопросы средств, а это не политические, а технические вопросы, то есть такие, которые можно разрешить с помощью экспертов или машин, как у инженеров или медиков»[707]. Зациклившись на этой экономической цели, мы просим у экономистов – инженеров современной жизни – рецепта, как бесконечно увеличивать этот пирог. Однако в мире, где будет меньше работы, нам придется еще раз вернуться к фундаментальным целям. Проблема не только в том, как жить, но и в том, как жить хорошо. Мы будем вынуждены задуматься о том, что на самом деле означает жить осмысленной жизнью.

Эпилог

В 1941 году Стефан Цвейг сидел за своим рабочим столом в Бразилии и писал. Десятью годами ранее он был, вероятно, самым популярным писателем в Европе, а продажи его книг заставили бы некоторых современных авторов бестселлеров позеленеть от зависти. Однако теперь он находился в изгнании – один из многих австрийских евреев, вынужденных покинуть свой дом. За этим столом в Бразилии Цвейг писал автобиографию «Вчерашний мир», где объяснял, что, когда он рос, все – здания, правительство, образ жизни – казалось непоколебимым. Он назвал это «Золотым веком надежности». В детстве он думал, что этот мир будет существовать вечно. Увы, как мы теперь знаем, этому не суждено было случиться[708].

За последние десять лет, размышляя о нашем будущем, я часто думал о Цвейге, работавшем в одиночестве над своей книгой. Мне кажется, что многие из нас тоже выросли в эпоху надежности, которую я назвал Веком труда. После безумия и бойни первой половины XX века во многих частях мира воцарился предсказуемый и спокойный ритм, и важной частью этого процесса была погоня за оплачиваемой работой. Наши родители и учителя всегда давали нам одни и те же советы и объясняли, что если мы будем держать очи долу и усердно учиться в школе или делать что-то еще, то нас ждет стабильное будущее с оплачиваемой работой. Мы могли рассчитывать на то, что со временем нам будут платить все больше, а в старости мы сможем перестать работать и наслаждаться плодами своего труда. Вся жизнь состояла из работы – подготовки к ней, выполнения ее, ухода на пенсию – и это казалось нормальным.

В этой книге я доказывал, что наш век надежности, как и век Цвейга, обречен. В ближайшие сто лет благодаря техническому прогрессу наше благосостояние достигнет невиданных высот. Однако этот прогресс приведет нас к миру, где будет меньше работы для людей. Экономическая проблема, преследовавшая наших предков, проблема создания экономического пирога, достаточно большого для того, чтобы все могли жить достойно, исчезнет, и на ее месте возникнут три новые. Во-первых, это проблема неравенства – как разделить это экономическое процветание со всеми членами общества. Во-вторых, проблема политической власти – кто будет контролировать технологии, обеспечивающие это благосостояние, и на каких условиях. И в-третьих, проблема смысла – как использовать это благосостояние не только для того, чтобы жить с меньшим количеством работы, но и чтобы жить хорошо.

Решить их будет трудно. Возникнут фундаментальные разногласия по поводу того, как это делать. И все же я надеюсь на будущее. Когда мы думаем о том, что ждет нас впереди, важно оглядываться назад и напоминать себе о нашей истории длиной в триста тысяч лет и о тех трудностях, которые мы уже преодолели. Всего несколько поколений назад почти все люди жили за чертой бедности. Борьба за существование была проблемой, занимавшей бо́льшую часть человечества. Нашему поколению посчастливилось оказаться в мире, где люди не обречены на такую судьбу, где в принципе существует достаточно экономического благосостояния, чтобы все могли выжить. Надвигающиеся проблемы – неравенства, власти и смысла – это лишь последствия беспрецедентного процветания, та цена за материальное изобилие, каким некоторым из нас (хотя пока еще не всем) посчастливилось наслаждаться. И, на мой взгляд, эту цену стоило заплатить.

В XXI веке мы должны построить новую эру безопасности, которая больше не будет зиждиться на оплачиваемом труде. И мы должны приступить к решению этой задачи уже сегодня. Хотя мы не можем точно знать, сколько времени потребуется, чтобы прийти к миру с меньшим количеством рабочих мест для людей, есть явные признаки того, что мы уже находимся на этом пути. Проблемы неравенства, власти и смысла не прячутся где-то в отдаленном будущем. Мы уже с ними сталкиваемся, они испытывают на прочность наш быт и общественный строй. Именно нам предстоит их решать.

Благодарности

Я написал большую часть этой книги в Баллиол-колледже Оксфордского университета. Я хотел бы поблагодарить всех моих друзей и коллег – в частности Дэвида Вайнса, Джеймса Фордера и Ники Тротта, – которые сделали его таким счастливым и продуктивным интеллектуальным местом для работы. Баллиол – особое место, и для меня было большой честью так долго пребывать в этом сообществе.

Я также хотел бы поблагодарить моих блестящих литературных агентов Джорджину Кейпел, Рейчел Конвей и Ирэн Бальдони за их поддержку и еще раз поддержку. Мне льстила при написании этой книги возможность сотрудничать с двумя такими грозными редакторами, как Лора Стикни и Грегори Товбис – они всегда были чутки и готовы прийти на помощь. Спасибо и остальным членам команды – Холли Хантер, Изабель Блейк, Уиллу О’Маллейну, Оливии Андерсен и Анне Эрве из Allen Lane, а также Мэгги Ричардс, Джессике Винер, Кэролин О’Киф и Кристоферу О’Коннеллу из Metropolitan. И отдельная благодарность Саре Берштель за доверие и внимание, которое она уделяла моей работе.

Особую благодарность я должен выразить Дэниелу Чандлеру, Артуру Хьюз-Халлету и Тому Вудворду за то, что они так тщательно и вдумчиво читали и комментировали рукопись на разных этапах ее создания. Спасибо Алексу Кэнфор-Дюма, Джошу Глэнси и Оуэну Уильямсу за то, что долгие годы они часто обсуждали со мной идеи этой книги; Джейн Бердселл и Мюриэл Йоргенсен, которые отредактировали книгу и спасли меня от многочисленных конфузов; и Ребекке Кларк за факт-чек. И большое спасибо всем моим другим ученикам: наши беседы являются постоянным источником вдохновения.

От всей души благодарю тестя и тещу, Томаса и Жюля Хьюз-Холлеттов, чей кабинет в Саффолке стал для меня прибежищем, где я часто работал над книгой, оставляя горы пустых чайных чашек.

Самая большая благодарность должна быть адресована моей семье. Моя мама Мишель – моя главнейшая опора в жизни; ее постоянное руководство и поддержка очень помогли мне в написании этой книги. Моя сестра Эли всегда была рядом, делясь со мной своей мудростью, советами и неподражаемым юмором. И я благодарю брата Джейми, самого умного и способного человека, которого я знаю. Он несколько раз перечитывал эти страницы, и его мнению я доверяю больше, чем чьему-либо другому.

И конечно, мой отец Ричард. В своей последней книге Джейми писал, что у него не было слов, чтобы описать, чем он обязан нашему отцу и как он ему благодарен. Я чувствую примерно то же самое. Я так горжусь, что написал свою первую книгу вместе с ним. И хотя его имени нет на обложке этой книги, его влияние присутствует в каждой главе, что будет заметно любому читателю. Ни у одного сына не может быть лучшего отца, чем у меня, и мне так повезло, что я всегда мог на него опереться. Спасибо тебе, папа.

Наконец, Грейс и Роза, две любви моей жизни. Большое вам спасибо за то, что вы были со мной в пути (Роза – во второй половине путешествия). Эта книга и все, что я делаю, посвящены вам обеим.

Дэниел Сасскинд

Лондон

Октябрь 2019 года

Библиография

Ниже приводится список книг, научных статей и лекций, упомянутых в тексте и приведенных в сносках, а также несколько значимых статей, к которым я не раз обращался в ходе работы над книгой. Информацию о сайтах и таблицах данных, опубликованных в интернете, читатель найдет в сносках. Здесь и в сносках информация о дате обращения к сайтам приводится только тогда, когда ссылки связаны с данными и фактами, которые могут меняться с течением времени.

• Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

• Веблен Т. Теория праздного класса: экономическое исследование институций. М.: Прогресс, 1984.

• Гесиод. Труды и дни. Теогония // Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика. М.: Ладомир, 1999.

• Гэлбрейт Д. К. Общество изобилия. М.: Олимп-Бизнес, 2018.

• Дарвин Ч. Происхождение видов. М.: Эксмо-Пресс, 2016.

• Докинз Р. Слепой часовщик. Как эволюция доказывает отсутствие замысла во Вселенной. М.: Corpus, 2015.

• Маркс К. Полное собрание сочинений. М.: Издательство политической литературы, 1955–1981.

• Милль Дж. С. Основания политической экономии с некоторыми из их применений к общественной философии / 1-е полн. изд. в 2 т. СПб., 1865.

• Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М.: Ад Маргинем, 2015.

• Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 тт. М.: Культурная инициатива; Феникс, 1992.

• Фромм Э. Бегство от свободы. М.: Академический проект, 2008.

• Харари Ю. Н. Homo Deus. Краткая история будущего. М.: Синдбад, 2018.

• Харари Ю. Н. Sapiens. Краткая история человечества. М.: Синдбад, 2016.

• Хокинг С. На плечах гигантов. Хронология революционных идей о природе Вселенной. М.: АСТ, 2018.

• Шумпетер Й. А. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995.

• Abbott R., Bogenschneider B. Should Robots Pay Taxes? Tax Policy in the Age of Automation // Harvard Law & Policy Review. 2018. № 12.

• Acemoglu D. Technical Change, Inequality, and the Labor Market // Journal of Economic Literature. 2002. № 1 (40). С. 7–72.

• Acemoglu D., Autor D. Skills, Tasks and Technologies: Implications for Employment and Earnings / eds. D. Card, O. Ashenfelter // Handbook of Labor Economics. Т. 4. ч. B. North-Holland: Elsevier, 2011. С. 1043–1171.

• Acemoglu D., Restrepo P. Artificial Intelligence, Automation and Work / ed. A. Agrawal, J. Gans, and A. Goldfarb. Chicago: Chicago University Press, 2018.

• Acemoglu D., Restrepo P. Demographics and Automation // NBER Working Paper. 2018. № 24421.

• Acemoglu D., Restrepo P. Robots and Jobs: Evidence from US Labor Markets // NBER Working Paper. 2017. № 23285.

• Acemoglu D., Restrepo P. The Race Between Machine and Man: Implications of Technology for Growth, Factor Shares, and Employment // American Economic Review. 2018. № 6 (108). С. 1488–1542.

• Acemoglu D., Restrepo P. The Wrong Kind of AI? Artificial Intelligence and the Future of Labor Demand // MIT Working Paper. 2019.

• Acemoglu D., Robinson J. Why Nations Fail. London: Profile Books, 2012.

• Adams J. T. The Epic of America. New York: Little, Brown, 1931.

• Albers A. On Weaving. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017.

• Alesina A., Baqir R., Easterly W. Public Goods and Ethnic Divisions // Quarterly Journal of Economics. 1999. № 4 (114). С. 1243–1284.

• Alesina A., Tella R. D., MacCulloch R. Inequality and Happiness: Are Europeans and Americans Different? // Journal of Public Economics. № 9–10 (88). С. 2009–2042.

• Alesina A., Glaeser E., Sacerdote B. Why Doesn’t the United States Have a European-Style Welfare State? // Brookings Papers on Economic Activity. 2001. № 2.

• Aletras N., Tsarapatsanis D., Preoţiuc-Pietro D. P., Lampos V. Predicting Judicial Decisions of the European Court of Human Rights: A Natural Language Processing Perspective // PeerJ Computer Science. 2016. № 2 (93).

• Allen R. The Industrial Revolution in Miniature: The Spinning Jenny in Britain, France, and India // Oxford University Working Paper. 2017. № 375.

• Alstadsæter A., Johannesen N., Zucman G. Tax Evasion and Inequality // American Economic Review. 2019. № 6 (109). С. 2073–2103.

• Alstadsæter A., Johannesen N., Zucman G. Who Owns the Wealth in Tax Havens? Macro Evidence and Implications for Global Inequality // Journal of Public Economics. 2018. № 162. С. 89–100.

• Alvaredo F., Chancel L., Piketty T., et al. World Inequality Report. Creative Commons, 2018.

• Antràs P., Voth H.-J. Factor Prices and Productivity Growth During the British Industrial Revolution // Explorations in Economic History. 2003. № 40 (2003). С. 52–77.

• Arendt H. The Human Condition. London: University of Chicago Press, 1998.

• Arthur J., Kristjánsson K, Walker D. et al. Character Education in UK Schools Research Report / The Jubilee Centre for Character and Virtues at the University of Birmingham. 2015.

• Atkinson A. B. The Changing Distribution of Earnings in OECD Countries. Oxford: Oxford University Press, 2009.

• Atkinson A. B. Inequality: What Can Be Done? London: Harvard University Press, 2015.

• Atkinson A. B. The Restoration of Welfare Economics // American Economic Review. 2011. № 101 (3). С. 157–161.

• Autor D. The Limits of the Digital Revolution: Why Our Washing Machines Won’t Go to the Moon // Social Europe. 2015. URL: https://www.socialeurope.eu/.

• Autor D. Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth // Reevaluating Labor Market Dynamics: A Symposium Sponsored by the Federal Reserve Bank of Kansa City. Jackson Hole, Wyoming. 2014. 21–23 августа.

• Autor D. The Polarization of Job Opportunities in the U.S. Labor Market: Implications for Employment and Earnings / Center for American Progress. 2010. Апрель.

• Autor D. Skills, Education, and the Rise of Earnings Inequality Among the “Other 99 Percent” // Science. 2014. № 344. С. 843–851.

• Autor D. Why Are There Still So Many Jobs? The History and Future of Workplace Automation // Journal of Economics Perspectives. 2015. № 3 (29). С. 3–30.

• Autor D. Work of the Past, Work of the Future // Richard T. Ely Lecture delivered at the Annual Meeting of the American Economic Association. 2019.

• Autor D., Dorn D. The Growth of Low-Skill Service Jobs and the Polarization of the US Labor Market // American Economic Review. 2013. № 5 (103). С. 1553–1597.

• Autor D., Dorn D. Technology Anxiety Past and Present // International Labour Office. Bureau for Employers’ Activities, 2013.

• Autor D., Dorn D., Lawrence K., et al. The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms // NBER Working Paper. 2017. № 23396.

• Autor D., Lawrence K., Krueger A. Computing Inequality: Have Computers Changed the Labour Market? // Quarterly Journal of Economics. 1998. № 1 (133). С. 1169–1213.

• Autor D., Levy F., Murnane R. The Skill Content of Recent Technological Change: An Empirical Exploration // Quarterly Journal of Economics. 2003. № 4 (118). С. 129–333.

• Autor D., Salomons A. Does Productivity Growth Threaten Employment? “Robocalypse Now?” // Presentation at the European Central Bank Annual Conference. 2017.

• Avent R. The Wealth of Humans: Work and Its Absence in the 21st Century. London: Allen Lane, 2016.

• Balme M. Attitudes to Work and Leisure in Ancient Greece // Greece & Rome. 1984. № 2 (31). С. 140–152.

• Barkai S. Declining Labor and Capital Shares // Working Paper, University of Chicago. 2016.

• Beaudry P., David G., Benjamin S. The Great Reversal in the Demand for Skill and Cognitive Tasks // Journal of Labor Economics. 2016. № 1 (34). С. 199–247.

• Becker G. The Economic Way of Looking at Life / Nobel Prize lecture. 1992. 9 декабря.

• Belfield C., Crawford C., Sibieta L. Long-run Comparisons for Spending per Pupil Across Different Stages of Education // Institute for Fiscal Studies. 2017. 27 февраля.

• Bell A., Chetty R., Jaravel X. et al. Who Becomes an Inventor in America? The Importance of Exposure to Innovation // NBER Working Paper. 2017. № 24062.

• Bell D. The Bogey of Automation // New York Review of Books. 1965. 26 августа.

• Berger T., Carl F. Industrial Renewal in the 21st Century: Evidence from US Cities // Regional Studies. 2015.

• Berlin I. The Hedgehog and the Fox. New York: Simon & Schuster, 1953.

• Berlin I. Two Concepts of Liberty. Oxford: Clarendon Press, 1958.

• Berman E., Bound J., Machin S. Implications of Skill-Biased Technological Change: International Evidence // Quarterly Journal of Economics. 1998. № 4 (113). С. 1245–1279.

• Bessen J. Toil and Technology // IMF Financial and Development. 2015. № 1 (51).

• Beveridge W. Social Insurance and Allied Services. London: Her Majesty’s Stationery Office, 1942.

• Birdwell J., Ralph S., Louis R. Character Nation. London: Demos, 2015.

• Bloom B. The 2 Sigma Problem: The Search for Methods of Group Instruction as Effective as One-to-One Tutoring // Educational Researcher. 1984. № 6 (13). С. 4–16.

• Boden M. Philosophy of Artificial Intelligence. Oxford: Oxford University Press, 1990.

• Bostrom N. Ethical Issues in Advanced Artificial Intelligence / eds. G. Lasker, W. Wallach, I. Smit // Cognitive, Emotive, and Ethical Aspects of Decision Making in Humans and in Artificial Intelligence. International Institute of Advanced Studies in Systems Research and Cybernetics, 2003. С. 12–17.

• Bostrom N., Yudkowsky E. The Ethics of Artificial Intelligence / eds. W. Ramsey, K. Frankish // Cambridge Handbook of Artificial Intelligence. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

• Bricker J., Dettling L. J., Henriques A. et al. Changes in U.S. Family Finances from 2013 to 2016: Evidence from the Survey of Consumer Finances // Federal Reserve Bulletin. 2017. № 3 (103).

• Broadberry St., Campbell B., Klein A. et al. British Economic Growth, 1270–1870. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

• Broudy E. The Book of Looms. Hanover, NH: University Press of New England, 1979.

• Brown N., Sandholm T. Superhuman AI for Multiplayer Poker // Science. 2019. 11 июля.

• Brynjolfsson E. AI and the Economy / Lecture at the Future of Life Institute. 2017. 1 июля.

• Brynjolfsson E., McAfee A. The Second Machine Age. London: W. W. Norton, 2014.

• Brynjolfsson E., Mitchell T. What Can Machine Learning Do? Workforce Implications // Science. 2017. № 358 (6370).

• Caines C., Hoffman F., Kambourov K. Complex-Task Biased Technological Change and the Labor Market // International Finance Division Discussion Papers. 2017. № 1192.

• Campbell M., Hoane A. J., Hsu F. Deep Blue // Artificial Intelligence. 2002. № 134. С. 57–82.

• Caplan B. The Case Against Education: Why the Education System Is a Waste of Time and Money. Oxford: Princeton University Press, 2018.

• Carranza-Rojas J., Goeau H., Bonnet P. Going Deeper in the Automated Identification of Herbarium Specimens // BMC Evolutionary Biology. 2017. № 17 (181).

• Chi Dao M., Das M., Koczan Z., Lian W. Drivers of Declining Labor Share of Income // IMF Blog. 2017.

• Chien Y., Morris P. Is U.S. Manufacturing Really Declining? // Federal Bank of St. Louis Blog. 2017. Апрель.

• Chui M., George K., Manyika J., Miremadi M. Human + Machine: A New Era of Automation in Manufacturing// McKinsey & Co. 2017. Сентябрь.

• Cingano F. Trends in Income Inequality and Its Impact on Economic Growth // OECD Social, Employment and Migration Working Paper. 2014. № 163.

• Clark G. The Agricultural Revolution and the Industrial Revolution: England, 1500–1912. University of California, Davis, 2002.

• Clark G. A Farewell to Alms. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

• Cobb C., Douglas P. A Theory of Production’ // American Economic Review. 1928. № 1 (18). С. 139–165.

• Cohen G. A. If You’re an Egalitarian, How Come You’re So Rich? London: Harvard University Press, 2001.

• Cohen G. A. Karl Marx’s Theory of History: A Defence. Oxford: Clarendon Press, 1978.

• Cohen G. A. Rescuing Justice and Equality. London: Harvard University Press, 2008.

• Cole G. D. H. A History of Socialist Thought. London: St Martin’s Press, 1953.

• Colton S., Wiggins G. Computational Creativity: The Final Frontier? // Proceedings of the 20th European Conference on Artificial Intelligence. 2012. С. 21–26.

• Cowen T. Average Is Over: Powering America Beyond the Age of the Great Stagnation. New York: Dutton, 2013.

• Cox M. Schumpeter in His Own Words // Federal Reserve Bank of Dallas: Economic Insights. 2001. № 3 (6).

• Crevier D. AI: The Tumultuous History of the Search for Artificial Intelligence. New York: Basic Books, 1993.

• Cribb J., Andrew H., Robert J., Keller A. N. Living Standards, Poverty and Inequality in the UK: 2017 // Institute for Fiscal Studies. 2017. 19 июля.

• Dabla-Norris E., Kochhar K., Ricka F. et al. Causes and Consequences of Income Inequality: A Global Perspective // IMF Staff Discussion Note. 2015.

• Davis A., Rubinstein M., Wadhwa N. et al. The Visual Microphone: Passive Recovery of Sound from Video // ACM Transactions on Graphics (TOG). 2014. № 4 (33).

• De Fauw J., Ledsam J., Romera-Paredes B., et al. Clinically Applicable Deep Learning for Diagnosis and Referral in Retinal Disease // Nature Medicine. 2018. № 24. С. 1342–1350.

• Deloitte. From Brawn to Brains: The Impact of Technology on Jobs in the UK. 2015.

• Deming D. The Growing Importance of Social Skills in the Labor Market // Quarterly Journal of Economics. 2017. № 4 (132). С. 1593–1640.

• Dennett D. From Bacteria to Bach and Back. London: Allen Lane, 2017.

• Dennett D. A Perfect and Beautiful Machine: What Darwin’s Theory of Evolution Reveals About Artificial Intelligence // Atlantic. 2012. 22 июня.

• Diamond P., Saez E. The Case for a Progressive Tax: From Basic Research to Policy Recommendations // Journal of Economic Perspectives. 2011. № 4 (25). С. 165–190.

• Dimsdale N., Horsewood N., Van Riel A. Unemployment in Interwar Germany: An Analysis of the Labor Market, 1927–1936’ // Journal of Economic History. 2006. № 3 (66). С. 778–808.

• Dreyfus H. What Computers Can’t Do: The Limits of Artificial Intelligence. New York: Harper & Row, 1979.

• Eberstadt N. Men Without Work: America’s Invisible Crisis. West Conshohocken, PA: Templeton Press, 2016.

• Eliot T. S. Collected Poems 1909–1962. London: Faber and Faber, 2002.

• Elliott S. W. Computers and the Future of Skill Demand // OECD Educational Research and Innovation. 2017.

• Elster J. Comment on Van der Veen and Van Parijs // Theory and Society. 1986. № 5 (15). С. 709–721.

• Esteva A., Kuprel B., Novoa R. A. et al. Dermatologist-level Classification of Skin Cancer with Deep Neural Networks // Nature. 2017. № 542. С. 115–118.

• Executive Office of the President. Artificial Intelligence, Automation, and the Economy. 2016. December.

• Ezrachi A., Stucke M. Virtual Competition: The Promise and Perils of the Algorithm-Driven Economy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016.

• Feigenbaum G. Conversations with John Searle. Libros En Red, 2003.

• Felipe J., Bayudan-Dacuycuy C., Lanzafame M. The Declining Share of Agricultural Employment in China: How Fast? // Structural Change and Economic Dynamics. 2016. № 37. С. 127–137.

• Frayne D. The Refusal of Work: The Theory and Practice of Resistance to Work. Zed Books, 2015.

• Freud S. Civilization and Its Discontent. New York: W. W. Norton, 2010.

• Freund C., Oliver S. The Origins of the Superrich: The Billionaire Characteristics Database // Peterson Institute for International Economics. 2016. № 1 (16).

• Frey C., Osborne М. The Future of Employment: How Susceptible Are Jobs to Computerisation? // Technological Forecasting and Social Change. 2017, January. № 114. С. 254–280.

• Frey C., Osborne М., Holmes C. et al. Technology at Work v 2.0: The Future Is Not What It Used to Be. Oxford Martin School and Citi, 2016.

• Friedman B. M. Born to Be Free // New York Review of Books. 2017. 12 октября.

• Fry H. Hello World: How to Be Human in the Age of the Machine. London: Penguin, 2018.

• Galbraith J. K. American Capitalism: The Concept of Countervailing Power. East-ford, CT: Martino Fine Books, 2012.

• Garber M. Vested Interests: Cross-Dressing and Cultural Anxiety. New York: Routledge, 2012.

• Gerth H. H., Mills C. W. (eds.) Introduction: The Man and His Work // From Max Weber: Essays in Sociology. Oxford: Oxford University Press, 1946.

• Goldin C., Lawrence K. The Race Between Education and Technology. London: Harvard University Press, 2009.

• Good I. J. Speculations Concerning the First Ultraintelligent Machine // Advances in Computers. 1966. № 6. С. 31–88.

• Goodman J., Melkers J., Pallais A. Can Online Delivery Increase Access to Education? // Journal of Labor Economics. 2019. № 1 (37).

• Goos M., Manning A. Lousy and Lovely Jobs: The Rising Polarization of Work in Britain // Review of Economics and Statistics. 2007. № 1 (89). С. 119–133.

• Goos M., Manning F., Salomons A. Explaining Job Polarization: Routine-Biased Technological Change and Offshoring // American Economic Review. 2014. № 8 (104). С. 2509–2526.

• Gordon R. The Rise and Fall of American Growth. Oxford: Princeton University Press, 2017.

• Grace K., Salvatier J., Dafoe A. et al. When Will AI Exceed Human Performance? Evidence from AI Experts // Journal of Artificial Intelligence Research. 2018. № 62 (2018). С. 729–754.

• Graetz G., Michaels G. Robots at Work // Review of Economics and Statistics. 2018. № 5 (100). С. 753–768.

• Grossman M., Cormack G. Technology-Assisted Review in e-Discovery Can Be More Effective and More Efficient than Exhaustive Manual Review // Richmond Journal of Law and Technology. 2011. № 3 (17).

• Haldane A. In Giving, How Much Do We Receive? The Social Value of Volunteering / Lecture to the Society of Business Economists, London, 2014. 9 сентября.

• Haldane A. Labour’s Share / Speech at the Trades Union Congress, London, 2015. 12 ноября.

• Harris S. Can We Build AI Without Losing Control Over It? // TED talk. 2016. 29 сентября.

• Harrison M. Soviet Economic Growth Since 1928: The Alternative Statistics of G. I. Khanin // Europe – Asia Studies. 1993. № 1 (45). С. 141–167.

• Hassabis D. Artificial Intelligence: Chess Match of the Century // Nature. 2017. № 544 С. 413–414.

• Haugeland J. Artificial Intelligence: The Very Idea. London: MIT Press, 1989.

• Hobsbawm E. Industry and Empire. London: Penguin, 1999.

• Hofstadter D. Gödel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid. London: Penguin, 2000.

• Hofstadter D. Just Who Will Be We, in 2493? Indiana University, Bloomington, 2003.

• Hofstadter D. Staring Emmy Straight in the Eye – And Doing My Best Not to Flinch // Virtual Music: Computer Synthesis of Musical Style / David Cope (ed.). London: MIT Press, 2004.

• Holtz-Eakin D., Joulfaian D., Rosen H. The Carnegie Conjecture: Some Empirical Evidence // Quarterly Journal of Economics. 1993. № 2 (108). С. 413–435.

• Hughes C. Fair Shot: Rethinking Inequality and How We Earn. London: Bloomsbury, 2018.

• Imbens G., Rubin D., Sacerdote B. Estimating the Effect of Unearned Income on Labor Earnings, Savings, and Consumption: Evidence from a Survey of Lottery Players // American Economic Review. 2001. № 4 (91). С. 778–794.

• IMF, World Economic Outlook. 2017.

• International Association of Machinists. Workers’ Technology Bill of Rights // Democracy. 1983. № 1 (3). С. 25–27.

• International Labour Organization. Care Work and Care Jobs for the Future of Decent Work. Geneva: International Labour Office, 2018.

• International Labour Organization. Global Wage Report 2014/2015. Geneva: International Labour Office, 2015.

• Jahoda M. Employment and Unemployment: A Social-Psychological Analysis. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

• Jahoda M., Lazarsfeld P., Zeisel H. Marienthal: The Sociography of an Unemployed Community, 4th printing. Piscataway, NJ: Transaction Publishers, 2009.

• Johnston D. Equality. Indianapolis: Hackett Publishing, 2000.

• Jones С. I. The Facts of Economic Growth // Handbook of Macroeconomics / Taylor J. B., Uhlig H. (eds)., vol. 2A. Amsterdam: Elsevier, 2016. С. 3–69.

• Jones D., Marinescu I. The Labor Market Impact of Universal and Permanent Cash Transfers: Evidence from the Alaska Permanent Fund // NBER Working Paper. 2018. № 24312. Февраль.

• Kaldor N. A Model of Economic Growth’ // Economic Journal. 1957. № 67 (268). С. 591–624.

• Kalokerinos E., Kjelsaas K., Bennetts S., von Hippel C. Men in Pink Collars: Stereotype Threat and Disengagement Among Teachers and Child Protection Workers // European Journal of Social Psychology. 2017. № 5 (47).

• Karabarbounis L., Neiman B. The Global Decline of the Labor Share // Quarterly Journal of Economics. 2014. № 1 (129). С. 61–103.

• Kasparov G. The Chess Master and the Computer // New York Review of Books. 2010. 11 февраля.

• Kasparov G. Deep Thinking. London: John Murray, 2017.

• Katz D. M., Bommarito M. J. II, Blackman J. A General Approach for Predicting the Behavior of the Supreme Court of the United States // PLOS ONE. 2017. 12 апреля.

• Keynes J. M. Essays in Persuasion. New York: W. W. Norton, 1963.

• Keynes J. M. Relative Movements of Real Wages and Output // Economic Journal. 1939. № 49 (193). С. 34–51.

• Khan L. M. Amazon’s Antitrust Paradox // Yale Law Journal. 2017. № 3 (126). С. 564–907.

• Kheraj S. The Great Epizootic of 1872–1873: Networks of Animal Disease in North American Urban Environments // Environmental History. 2018. № 3 (23).

• Kolbert E. Hosed: Is There a Quick Fix for the Climate? // New Yorker. 2009. 8 ноября.

• Krämer H. Bowley’s Law: The Diffusion of an Empirical Supposition into Economic Theory // Papers in Political Economy. 2011. № 61.

• Kymlicka W. l. Contemporary Political Philosophy: An Introduction. New York: Oxford University Press, 2002.

• Landes D. Abba Ptachya Lerner 1903–1982: A Biographical Memoir. Washington, DC: National Academy of Sciences, 1994.

• Lay M. Ways of the World: A History of the World’s Roads and of the Vehicles That Used Them. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1992.

• Le Q. V., Ranzato M. A., Monga R. et al. Building High-level Features Using Large Scale Unsupervised Learning // Proceedings of the 29th International Conference on Machine Learning. 2012.

• Leontief W. Is Technological Unemployment Inevitable? // Challenge. 1979. № 4 (22). С. 48–50.

• Leontief W. National Perspective: The Definition of Problems and Opportunities // The Long-term Impact of Technology on Employment and Unemployment: A National Academy of Engineering Symposium, 1983. 30 июня. Washington, DC: National Academy Press, 1983.

• Leontief W. Technological Advance, Economic Growth, and the Distribution of Income // Population and Development Review. 1983. № 3(9). С. 403–410.

• Levitt S., Dubner S. Superfreakonomics. New York: Harper-Collins, 2009.

• Lindley J., Machin S. The Rising Postgraduate Wage Premium // Economica. 2016. № 83. С. 281–306.

• Longmate N. The Workhouse: A Social History. London: Pimlico, 2003.

• Lovelock J. Novacene. London: Allen Lane, 2019.

• Lowrey A. Give People Money: The Simple Idea to Solve Inequality and Revolutionise Our Lives. London: W. H. Allen, 2018.

• Luce E. The Retreat of Western Liberalism. London: Little, Brown, 2017.

• Mankiw N. G. Yes, r > g. So What? // American Economic Review: Papers & Proceedings. 2015. № 5 (105). С. 43–47.

• Manuelli R., Seshadri A. Frictionless Technology Diffusion: The Case of Tractors // American Economic Review. 2014. № 4 (104). С. 1268–1391.

• Moravčík M., Schmid M., Burch N. et al. Deep Stack: Expert-Level Artificial Intelligence in Heads-Up No-Limit Poker // Science. 2017. № 356 (6337). С. 508–513.

• Marr D. Vision: A Computational Investigation into the Human Representation and Processing of Visual Information. London: MIT Press, 2010.

• Marshall A. Principles of Economics. London: Macmillan, 1890.

• McCarthy J., Minsky M., Rochester N., Shannon C. A Proposal for the Dartmouth Summer Research Project on Artificial Intelligence. 1955. 31 августа.

• McCulloch W., Pitts W. A Logical Calculus of the Ideas Immanent in Nervous Activity // Bulletin of Mathematical Biophysics. 1943. № 5. С. 115–133.

• McKinsey Global Institute. A Future that Works: Automation, Employment, and Productivity. 2017. Январь.

• Mill J. S. Principles of Political Economy with Chapters on Socialism. Oxford: Oxford University Press, 2008.

• Minsky M. Neural Nets and the Brain Model Problem / PhD diss. Princeton University, 1954.

• Minsky M. Semantic Information Processing. Cambridge, MA: MIT Press, 1968.

• Mirrlees J., Adam S. Dimensions of Tax Design: The Mirrlees Review. Oxford: Oxford University Press, 2010.

• Mnih V., Kavukcuoglu K., Silver D. et al. Human-level Control Through Deep Reinforcement Learning // Nature. 2015. № 518. С. 529–533.

• Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press, 1990.

• Mokyr J. Technological Inertia in Economic History // Journal of Economic History. 1992. № 2 (52). С. 325–338.

• Mokyr J., Vickers C., Ziebarth N. The History of Technological Anxiety and the Future of Economic Growth: Is This Time Different? // Journal of Economic Perspectives. 2015. № 3 (29). С. 31–50.

• Moravec H. Mind Children. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

• Moretti E. The New Geography of Jobs. New York: First Mariner Books, 2013.

• Morozov E. To Save Everything, Click Here: Technology, Solutionism, and the Urge to Fix Problems That Don’t Exist. New York: PublicAffairs, 2013.

• Motta M. Competition Policy. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

• Müller K., Schwarz C. Fanning the Flames of Hate: Social Media and Hate Crime // Warwick University Working Paper Series. 2018. № 373.

• Newell A., Simon H. GPS, A Program That Simulates Human Thought // Lernende automaten / H. Billing (ed.) Munich: R. Oldenbourgh, 1961.

• Ng A. What Artificial Intelligence Can and Can’t Do Right Now // Harvard Business Review. 2016. 9 ноября.

• Nilsson N. J. Artificial Intelligence, Employment, and Income // AI Magazine. 1984.

• Nilsson N. J. The Quest for Artificial Intelligence. New York: Cambridge University Press, 2010.

• Nordhaus W. Two Centuries of Productivity Growth in Computing // Journal of Economic History. 2007. № 1 (67). С. 128–159.

• Novak D. Toward a Jewish Public Philosophy in America // Jews and the American Public Square: Debating Religion and Republic / Mittleman A., Licht R., Sarna J. D. (eds). Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2002.

• Nübler I. New Technologies: A Jobless Future or Golden Age of Job Creation? // International Labour Office Working Paper. 2016. № 13.

• OECD. Divided We Stand: Why Inequality Keeps Rising. 2011.

• OECD. Focus on Top Incomes and Taxation in OECD Countries: Was the Crisis a Game Changer? 2014. Май.

• OECD. Growing Income Inequality in OECD Countries: What Drives It and How Can Policy Tackle It? 2011.

• OECD. Hours Worked: Average Annual Hours Actually Worked // OECD Employment and Labour Market Statistics database. 2019.

• OECD. Job Creation and Local Economic Development 2018: Preparing for the Future of Work. Paris: OECD Publishing, 2018.

• OECD. OECD Employment Outlook. Paris: OECD Publishing, 2012.

• OECD. OECD Employment Outlook. Paris: OECD Publishing, 2017.

• OECD. OECD Employment Outlook. Paris: OECD Publishing, 2018.

• Oliveira V. The Food Assistance Landscape // Economic Research Service at the United States Department of Agriculture, Economic Information Bulletin. 2017. № 169.

• O’Neil C. Weapons of Math Destruction: How Big Data Increases Inequality and Threatens Democracy. New York: Crown, 2016.

• O’Rourke K., Rahman A., Taylor A. Luddites, the Industrial Revolution, and the Demographic Transition // Journal of Economic Growth.2013. № 4 (18). С. 373–409.

• Orwell G. Essays. London: Penguin Books, 2000.

• Ostry J., Berg А., Tsangarides Ch. Redistribution, Inequality, and Growth // IMF Staff Discussion Note. 2014. Февраль.

• Paine T. Agrarian Justice. Digital Edition, 1999.

• Paley W. Natural Theology. Oxford: Oxford University Press, 2008.

• Pigou A. A Study in Public Finance. London: Macmillan, 1928.

• Piketty T., Saez E. A Theory of Optimal Capital Taxation // NBER Working Paper. 2012. № 17989.

• Piketty T., Saez E., Zucman G. Distribution National Accounts: Methods and Estimates for the United States // Quarterly Journal of Economics. 2018. № 2 (133). С. 553–609.

• Piketty T. Zucman G. Capital Is Back: Wealth – Income Ratios in Rich Countries 1700–2010 // Quarterly Journal of Economics. 2014. № 3 (129). С. 1255–1310.

• Pleijt A., Weisdorf J. Human Capital Formation from Occupations: The “Deskilling Hypothesis” Revisited // Cliometrica. 2017. № 1 (11). С. 1–30.

• Polanyi M. The Tacit Dimension. Chicago: Chicago University Press, 1966.

• Putnam H. Much Ado About Not Very Much // Daedalus. 1988. № 1 (117). С. 269–281.

• PwC. Global Top 100 Companies by Market Capitalisation. 2018.

• PwC. Workforce of the Future: The Competing Forces Shaping 2030. 2018.

• Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

• Reichinstein D. A Einstein: A Picture of His Life and His Conception of the World. Prague: Stella Publishing House, 1934.

• Remus D., Levy F. Can Robots Be Lawyers? Computers, Lawyers, and the Practice of Law // Georgetown Journal of Legal Ethics. 2017. № 3 (30). С. 501–558.

• Renshaw J. In Search of the Greeks, 2nd edn. London: Bloomsbury, 2015.

• Ricardo D. Principles of Political Economy and Taxation. New York: Prometheus Books, 1996.

• Ruger T. W., Kim P. T., Martin A. D., Quinn K. M. The Supreme Court Forecasting Project: Legal and Political Science Approaches to Predicting Supreme Court Decisionmaking // Columbia Law Review. 2004. № 4 (104). С. 1150–1210.

• Russakovsky O., Deng J., Su H. et al. ImageNet Large Scale Visual Recognition Challenge // International Journal of Computer Vision. 2015. № 3 (115). С. 211–252.

• Russell B. In Praise of Idleness and Other Essays. New York: Routledge, 2004.

• Saez E. Striking It Richer: The Evolution of Top Incomes in the United States. 2016. URL: https://eml.berkeley.edu/~saez/.

• Saez E. Piketty T. Income Inequality in the United States, 1913–1998 // Quarterly Journal of Economics. 2003. № 1 (118). С. 1–39.

• Saez E., Zucman G. Wealth Inequality in the United States Since 1913: Evidence from Capitalized Income Tax Data // Quarterly Journal of Economics. 2016. № 2 (131). С. 519–578.

• Salehi-Isfahani D., Mostafavi-Dehzooei M. Cash Transfers and Labor Supply: Evidence from a Large-scale Program in Iran // Journal of Development Economics. 2018. № 135. С. 349–367.

• Sandel M. In Conversation with Michael Sandel: Capitalism, Democracy, and the Public Good / LSE Public Lecture chaired by Tim Besley. 2017. 2 марта.

• Sandel M. Themes of 2016: Progressive Parties Have to Address the People’s Anger // Guardian. 2017. 1 января.

• Scanlon T. Why Does Inequality Matter? Oxford: Oxford University Press, 2018.

• Schaff K. Philosophy and the Problems of Work: A Reader. Oxford: Rowman & Littlefield, 2001.

• Scheidel W. The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century. Oxford: Princeton University Press, 2017.

• Schloss D. Methods of Industrial Remuneration. London: Williams and Norgate, 1898.

• Searle J. Minds, Brains, and Programs // Behavioral and Brain Sciences. 1980. № 3. С. 417–457.

• Searle J. Watson Doesn’t Know It Won on “Jeopardy!” // Wall Street Journal. 2011. 23 февраля.

• Selbst A., Powles J. Meaningful Information and the Right to Explanation // International Data Privacy Law. 2007. № 4 (7). С. 233–242.

• Seligman B. Most Notorious Victory: Man in an Age of Automation. New York: Free Press, 1966.

• Shapiro H. A. “Heros Theos”: The Death and Apotheosis of Herakles // Classical World. 1983. № 1 (77). С. 7–18.

• Silk L. Economic Scene; Structural Joblessness // New York Times. 1983. 6 апреля.

• Silver D., Huang A., Maddison C. et al. Mastering the Game of Go with Deep Neural Networks and Tree Search // Nature. 2016. № 529. С. 484–489.

• Silver D., Hubert T., Schrittwieser J. et al. Mastering Chess and Shogi by Self-Play with a General Reinforcement Learning Algorithm // URL: https://arxiv.org/pdf/1712.01815.pdf. 2017. 5 декабря.

• Silver D., Schrittwieser J., Simonyan K. et al. Mastering the Game of Go Without Human Knowledge // Nature. 2017. № 550. С. 354–359.

• Singh S., Okun A., Jackson A. Artificial Intelligence: Learning to Play Go from Scratch // Nature. 2017. № 550. С. 336–337.

• Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, paperback edn. Oxford: Oxford University Press, 1998.

• Smith A. The Theory of Moral Sentiments. London: Penguin Books, 2009.

• Snyder J. Leisure in Aristotle’s Political Thought // Polis: The Journal for Ancient Greek Political Thought. 2018. № 2 (35).

• Solomonoff G. Ray Solomonoff and the Dartmouth Summer Research Project in Artificial Intelligence. URL: http://raysolomonoff.com/dartmouth/dartray.pdf.

• Somers J. The Man Who Would Teach Machines to Think // Atlantic. 2013. Ноябрь.

• Spencer D. The Political Economy of Work, digital edn. New York: Routledge, 2010.

• Standage T. The Turk. New York: Berkley Publishing Group, 2002.

• Stiglitz J. Inequality and Economic Growth // Political Quarterly. 2016. № 1 (86). С. 134–155.

• Stiglitz J. Toward a General Theory of Consumerism: Reflections on Keynes’s Economic Possibilities for Our Grandchildren // Revisiting Keynes: Economic Possibilities for Our Grandchildren / Pecchi L., Piga G. (eds). Cambridge, MA: MIT Press, 2008.

• Summers L. The 2013 Martin Feldstein Lecture: Economic Possibilities for Our Children // NBER Reporter. 20013. № 4.

• Susskind D. Automation and Demand // Oxford University Department of Economics Discussion Paper Series. 2018. № 845.

• Susskind D. A Model of Technological Unemployment’, Oxford University Department of Economics Discussion Paper Series No. 819 (2017).

• Susskind D. Re-Thinking the Capabilities of Technology in Economics // Economics Bulletin. 2019. № 1 (39).

• Susskind D. Robots Probably Won’t Take Our Jobs – for Now // Prospect. 2017. 17 марта.

• Susskind D. Technology and Employment: Tasks, Capabilities and Tastes / DPhil diss. Oxford University, 2016.

• Susskind D. Three Myths About the Future of Work (and Why They Are Wrong) // TED talk. 2018. Март.

• Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015.

• Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions // Proceedings of the American Philosophical Society. 2018.

• Susskind D. Future Politics. Oxford: Oxford University Press, 2018.

• Susskind D. Future Politics: Living Together in a World Transformed by Tech // Google Talks. 2018. 18 октября.

• Susskind D. Future Politics: Living Together in a World Transformed by Tech // Harvard University CLP Speaker Series. 2018. 11 декабря.

• Suzman J. Affluence Without Abundance: The Disappearing World of the Bushmen. London: Bloomsbury, 2017.

• Syverson C. Challenges to Mismeasurement Explanations for the US Productivity Slowdown // Journal of Economic Perspectives. 2017. № 2 (32). С. 165–186.

• Taplin J. Is It Time to Break Up Google? // New York Times. 2017. 22 апреля.

• Tegmark M. Life 3.0: Being Human in the Age of Artificial Intelligence. London: Penguin Books, 2017.

• Tennyson A. Selected Poems. London: Penguin Books, 2007.

• Thiel P., Masters B. Zero to One. New York: Crown Business, 2014.

• Tombs R. The English and Their History. London: Penguin Books, 2015.

• Topol E. High-performance Medicine: The Convergence of Human and Artificial Intelligence // Nature. 2019. № 25. С. 44–56.

• Turing A. Intelligent Machinery, A Heretical Theory // Philosophia Mathematica. 1996. № 3 (4). С. 156–260.

• Turing A. Intelligent Machinery: A Report by A. M. Turing // National Physical Laboratory. 1948. URL: https://www.npl.co.uk.

• Turing A. Lecture to the London Mathematical Society. 1947. 20 февраля.

• Tyson L., Spence M. Exploring the Effects of Technology on Income and Wealth Inequality // After Piketty: The Agenda for Economics and Inequality / Boushey H., DeLong J. B., Steinbaum M. (eds). London: Harvard University Press, 2017.

• UBS. Intelligence Automation: AUBS Group Innovation White Paper. 2017.

• Van Parijs P. Basic Income: A Simple and Powerful Idea for the Twenty-first Century // Redesigning Distribution: Basic Income and Stakeholder Grants as Cornerstones for an Egalitarian Capitalism / Ackerman B., Alstott A., Van Parijs Ph. (eds). New York: Verso, 2005.

• Van Parijs P., Vanderborght Y. Basic Income: A Radical Proposal for a Free Society and a Sane Economy. London: Harvard University Press, 2017.

• Van Zanden J. L., Baten J., d’Ercole M. M. et al. How Was Life? Global Well-being Since 1820’. OECD. 2014.

• Walker T. Why Economists Dislike a Lump of Labor // Review of Social Economy. 2007. № 3 (65). С. 279–291.

• Wang D., Khosla A., Gargeya R. et al. Deep Learning for Identifying Metastatic Breast Cancer. URL: https://arxiv.org/pdf/1606.05718.pdf. 2016. 18 июня.

• Webb Ml., Short N., Bloom N., Lerner J. Some Facts of High-Tech Patenting // NBER Working Paper. 2018. № 24793.

• Weber B. Mean Chess-Playing Computer Tears at Meaning of Thought // New York Times. 1996. 19 февраля.

• Weil D. Economic Growth, 3rd edn. London: Routledge, 2016.

• Weiss A. Harold Bloom, The Art of Criticism № 1 // Paris Review. 1991. № 118.

• Weizenbaum J. Computer Power and Human Reason. San Francisco: W. H. Freeman, 1976.

• Weizenbaum J. ELIZA – A Computer Program for the Study of Natural Language Communication Between Man and Machine // Communications of the ACM. 1966. № 1 (9). С. 36–45.

• Wood G. Living Dolls. London: Faber and Faber, 2002.

• World Bank. World Development Report: Digital Dividends (2016). World Economic Forum, Global Risks Report. 2017.

• Wu Z., Singh B., Davis L. S., Subrahmanian V. S. Deception Detection in Videos. URL: https://arxiv.org/pdf/1712.04415.pdf. 2017. 12 декабря.

• Zweig S. The World of Yesterday. London: Pushkin Press, 2014.

Примечания

1

Для США см.: Rushe D. US economy suffers worst quarter since the second world war as GDP shrinks by 32.9 % // The Guardian. 2020. 30 июля. Месячный ВВП упал до показателей июля 2020 года, см., данные ONS: Strauss D. UK economy suffers worst slump in Europe in second quarter // The Financial Times. 2020. 12 августа.

2

URL: https://twitter.com/AndrewYang/status/1238095725721944065 (дата обращения: 30.09.2020).

3

Фрагменты текста, выделенные линией [в цифровом издании – моноширинным шрифтом], не подвергались ни редактуре, ни корректуре – именно так их перевел Яндекс. Переводчик. Такого высокого качества перевода удалось достичь с помощью нейросетей на основе архитектуры Transformer. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

4

Для США см.: Coronavirus: US to borrow record $3tn as spending soars // BBC News. 2020. 4 мая. Для Великобритании: Giles C. UK public finances continue on path to record peacetime deficit // The Financial Times. 2020. 25 сентября.

5

Henderson R. Big tech presents a problem for investors as well as Congress // The Financial Times. 2020. 1 августа.

6

Apple more valuable than the entire FTSE 100 // BBC News. 2020. 2 сентября.

7

Для Великобритании см.: Coronavirus and depression in adults, Great Britain: June 2020 / Office for National Statistics. 2020. 18 августа. Для США см.: Winfield Cunningham P. The Health 202: Texts to federal government mental health hotline up roughly 1,000 percent // The Washington Post. 2020. 4 мая.

8

Jaimovich N., Siu H. Job Polarization and Jobless Recoveries // The Review of Economics and Statistics. 2020. № 1 (102). С. 129–147. Менее ясно, как происходит в других странах. Для Канады см..: Bilt J. Automation and Reallocation: Will COVID-19 Usher in the Future of Work? // Canadian Public Policy, Project Muse. 2020. Для доказательства, что потеря рабочих мест слабее в других странах, также см.: Graetz G. Michaels G. Is Modern Technology Responsible for Jobless Recoveries? // The American Economic Review. 2017. № 5 (107). С. 168–173.

9

Francis-Devine B., Powell A., Foley N. Coronavirus: Impact on the labour market // House of Commons Library Briefing Paper. 2020. № 8898. 12 августа. С апреля по июнь 2020 года в Великобритании работали 28,02 миллиона человек.

10

Capital strategies being rewritten as C-Suite grapples with immediate impact of new reality // EY. 2020. 30 марта. URL: https://www.ey.com/en_gl/news/ (дата обращения: 29.09.2020).

11

Daniel E. Brits more positive about technology following Covid-19 pandemic // Verdict. 2020. 18 июня. URL: https://www.verdict.co.uk/covid-19-technology-vodafone/ (дата обращения: 29.09.2020); Ali V. Survey results: Lockdown and changing attitudes towards tech // TechUK. 2020. 17 июля. URL: https://www.techuk.org/ (дата обращения: 29.09.2020).

12

Lynch P., Wainwright D. Coronavirus: How GPs have stopped seeing most patients in person // BBC News. 2020. 11 апреля.

13

«62 % работающих американцев в настоящее время говорят, что во время кризиса они трудились из дома», см.: Brenan M. U.S. Workers Discovering Affinity for Remote Work // Gallup. 2020. 3 апреля. 3 April 2020; «…из них 61 % работали удаленно всё время», см.: Impact of COVID-19 on working lives: Findings from our April 2020 survey // CIPD. 2020. 2 сентября. URL: https://www.cipd.co.uk/ (дата обращения: 29.09.2020).

14

Khazan O. How the Coronavirus Could Create a New Working Class // The Atlantic. 2020. 15 апреля. Kochhar R., Passel J. Telework may save U.S. jobs in COVID-19 downturn, especially among college graduates // Pew Research Centre. 2020. 6 мая.

15

Для Великобритании см.: Bailey S., West M. Ethnic minority deaths and COVID-19: what are we to do? // The Kings Fund. 2020. 30 апреля. Для США, 4.7x и 2.1x соответственно, см.: COVID-19 Hospitalization and Death by Race/Ethnicity // CDC. 2020. URL: https://www.cdc.gov/coronavirus/2019-ncov/. Обновлено 18 августа.

16

Cajner T., Crane L., Decker R., Grigsby J., Hamins-Puertolas A., Hurst E., Kurz C., Yildirmaz A. The U.S. Labor Market During the Beginning of the Pandemic Recession // Becker Friedman Institute Working Paper No. 2020. С. 2020–2058.

17

См., например: Survey: US consumer sentiment during the coronavirus crisis // McKinsey & Company. 2020. 28 августа.

18

См.: Autor D., Reynolds E. The nature of work after the COVID crisis: Too few-low wage jobs // The Hamilton Project, Essay 2020–14. 2020. Июль. Авторы приводят такой же аргумент.

19

Как мы увидим далее, эта история циркулирует под разными названиями и в разных формах. «Великим навозным кризисом» ее называют, например, Брайан Грум (Groom B. The Wisdom of Horse Manure // Financial Times. 2013. 2 сентября) и Стивен Дэйвис (Davies S. The Great Horse-Manure Crisis of 1894. 2004. Сентябрь). URL: https://admin.fee.org/files/docLib/547_32.pdf (дата обращения: 01.2019).

20

Lay M. Ways of the World: A History of the World’s Roads and of the Vehicles That Used Them. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1992. С. 131.

21

Sanborn V. Victorian and Edwardian Horse Cabs by Trevor May, a Book Review // Jane Austen's World. 2009. 17 ноября. URL: https://janeaustensworld.wordpress.com/tag/horse-drawn-cabs/ (дата обращения: 02.2019); Kolbert E. Hosed: Is There a Quick Fix for the Climate? // New Yorker. 2009. 16 ноября; Davies S. The Great Horse-Manure Crisis of 1894.

22

Lee J. When Horses Posed a Public Health Hazard // New York Times. 2008. 9 июня.

23

Акр – 0,405 гектара. – Прим. ред.

24

Steinberg T. Down to Earth: Nature’s Role in American History. New York: Oxford University Press, 2002. С. 162.

25

9 футов = 2,74 метра. – Прим. ред.

26

Kolbert E. Hosed: Is There a Quick Fix for the Climate?; Davies S. The Great Horse-Manure Crisis of 1894. Morris E. From Horse Power to Horsepower //ACCESS Magazine. 2007. № 30. Весна.

27

Lee J. When Horses Posed a Public Health Hazard.

28

Levitt S., Dubner S. Superfreakonomics. New York: HarperCollins, 2009.

29

The Horse Plague // New York Times. 1872. 25 октября; Kheraj S. The Great Epizootic of 1872–73: Networks of Animal Disease in North American Urban Environments // Environmental History. 2018. № 3 (23).

30

Steinberg T. Down to Earth: Nature’s Role in American History. С. 162.

31

The Future of Oil // The Economist. 2016. 26 ноября.

32

И, разумеется, не без приукрашиваний. См., например: Wild R. We Were Buried in Fake News as Long Ago as 1894 // Sunday Times. 2018. 13 января.

33

См., например: Leontief W. Technological Advance, Economic Growth, and the Distribution of Income // Population and Development Review. 1983. № 3 (9). С. 403–410; Is Technological Unemployment Inevitable? // Challenge. 1979. № 4 (22). С. 48–50; National Perspective: The Definition of Problems and Opportunities // The Long-term Impact of Technology on Employment and Unemployment: A National Academy of Engineering Symposium. 1983. 30 июня.

34

Graetz G., Michaels G. Robots at Work // Review of Economics and Statistics. 2018. № 5 (100). С. 753–768; Smith A., Anderson M. Automation in Everyday Life // Pew Research Center. 2017. 4 октября. URL: http://www.pewinternet.org/2017/10/04/automation-in-everyday-life/ (дата обращения: 08.2018).

35

Grace K., Salvatier J., Dafoe A., et al. When Will AI Exceed Human Performance? Evidence from AI Experts // Journal of Artificial Intelligence Research. 2018. № 62. С. 729–754.

36

Официальная резиденция премьер-министра Великобритании. – Прим. ред.

37

Bloom N., Jones C. Van Reenan J., Webb M. Ideas Aren’t Running Out, But They Are Getting More Expensive to Find // Voxeu.org. 2017. 20 сентября.

38

Сасскинд Д., Сасскинд Р. История вашего будущего. Что технологии сделают с вашей работой и жизнью. М.: Эксмо, 2020.

39

Susskind D. Technology and Employment: Tasks, Capabilities and Tastes. DPhil diss. Oxford University, 2016; Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015.

40

«Материальное благополучие» означает принятие во внимание таких вещей, как еда и одежда, жилье и отопление // Clark G. A Farewell to Alms. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. С. 1.

41

«Пирог в размере 80,7 трлн долларов» – это мировой ВВП, составлявший в 2017 год 80,738 трлн долларов в текущих ценах, по данным Всемирного банка: URL: https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.MKTP.CD. «7,53 миллиарда человек» – это мировое население в 2017 году, также по данным Всемирного банка: URL: https://data.worldbank.org/indicator/SP.POP.TOTL?page=2. Джозеф Стиглиц приводит те же расчеты, когда пишет о Джоне Мейнарде Кейнсе и его предсказаниях. См.: Stiglitz J. Towards a General Theory of Consumerism: Reflections on Keynes’s Economic Possibilities for Our Grandchildren / eds. L. Pecchi, G. Piga. Revisiting Keynes: Economics Possibilities for Our Grandchildren. Cambridge, MA: MIT Press, 2008.

42

Galbraith J. K. The Affluent Society. London: Penguin Books, 1999. С. 4.

43

Curtis C. Machines vs. Workers // New York Times. 1983. 8 февраля.

44

См. введение к книге: Popper K. The Open Society and Its Enemies, vol. 1: The Age of Plato. London: Routledge, 1945.

45

См.: Lovelock J. Novacene. London: Allen Lane, 2019. С. 1; Харари Ю. Н. Sapiens. Краткая история человечества. М.: Издательство «Синдбад», 2016. Глава 1.

46

Второй показатель намного больше первого потому, что мировое население также увеличилось за это время. Данные взяты из: Maddison A. The World Economy: A Millennial Perspective. 2006. URL: http://www.theworldeconomy.org/.

47

Данные взяты из: Maddison A. Historical Statistics of the World Economy. 2010. URL: http://www.ggdc.net/maddison/oriindex.htm.

48

В одном из недавних споров один экономист обвинял двух других в том, что они выдают «поток утверждений и анекдотов»; те, в свою очередь, ответили, что их противник поливает их «грязью в надежде на то, что часть этих помоев к ним пристанет». См.: Sachs J. Government, Geography, and Growth // Foreign Affairs. 2012. Сентябрь/октябрь. И ответ: Acemoglu D., Robinson J. Response to Jeffrey Sachs // Whynationsfail.com. 2012. 21 ноября. URL: http://whynationsfail.com/blog/2012/11/21/response-to-jeffrey-sachs.html.

49

Впрочем, экономисты ведут споры о темпах роста Великобритании. См., например: Antràs P., Voth H.-J. Factor Prices and Productivity Growth During the British Industrial Revolution // Explorations in Economic History. 2003. № 40. С. 52–77.

50

Рост производительности труда во времена промышленной революции также является предметом спором среди экономистов. См., например: там же.

51

Mokyr J. Technological Inertia in Economic History // Journal of Economic History. 1992. № 2 (52). С. 325–338, n. 17; Weil D. Economic Growth, 3rd edn. London: Routledge, 2016. С. 292.

52

Hobsbawm E. Industry and Empire. London: Penguin, 1999. С. 112.

53

Эта история позаимствована из книги: Allen R. The Industrial Revolution in Miniature: The Spinning Jenny in Britain, France, and India // Oxford University Working Paper. 2007. № 375.

54

Athenaeum. 1963. № 1864. 18 июля. С. 75.

55

См.: Kay J. What the Other John Kay Taught Uber About Innovation // Financial Times. 2016. 26 января. Kay J. Weaving the Fine Fabric of Success // Johnkay.com. 2003. 2 января. Кей оспаривает правдоподобность этой истории и пишет, что, «согласно рассказу самого Кея, он сбежал во Францию от безработных ткачей, но более вероятно, что он сбежал от кредиторов».

56

См. http://statutes.org.uk/site/the-statutes/nineteenth-century/1812–52-geo-3-c-16-the-frame-breaking-act/, http://statutes.org.uk/site/the-statutes/nineteenth-century/1813–54-geo-3-cap-42-the-frame-breaking-act/.

57

Аджемоглу Д., Робинсон Дж. Почему одни страны богатые, а другие бедные. М.: Издательство АСТ, 2016. С. 235. Возможно, ее подлинные мотивы были совсем иными, ведь это был уже второй отказ королевы; первый она мотивировала менее высокопарно, заявив, что машины Ли производили чулки качеством ниже, чем ее любимые шелковые чулки, которые ей доставляли из Испании. См. Garber M. Vested Interests: Cross-Dressing and Cultural Anxiety. New York: Routledge, 2012. С. 393, n. 6.

58

Albers A. On Weaving. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017. С. 15; Broudy E. The Book of Looms. Hanover, NH: University Press of New England, 1979. С. 146. Они предлагают две различные версии убийства. Другие говорят, что Моллера утопила в Висле шайка ткачей, опасавшихся конкуренции. В первый раз я прочитал эту историю в: Seligman B. Most Notorious Victory: Man in an Age of Automation. New York: Free Press, 1966.

59

Первое издание вышло в 1817 году, третье (с новой главой) – в 1821 году. См. Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения. Litres, 2018.

60

Automation and Anxiety // The Economist. 2016. 25 июня; Stark L. Does Machine Displace Men in the Long Run? // New York Times. 1940. 25 февраля.

61

О прощальной речи Обамы см. в: Miller C. C. A Darker Theme in Obama’s Farewell: Automation Can Divide Us // New York Times. 2017. 12 января. Президент Кеннеди произнес свою речь на съезде Американской конфедерации труда – Конгресса производственных профсоюзов в Гранд-Рапидс, штат Мичиган, 7 июня 1960 года; см.: https://www.jfklibrary.org/.

62

Hawking S. This Is the Most Dangerous Time for Our Planet // Guardian. 2016. 1 декабря.

63

См.: World Ills Laid to Machine by Einstein in Berlin Speech // New York Times. 1931. 22 октября; Reichinstein D. Albert Einstein: A Picture of His Life and His Conception of the World. Prague: Stella Publishing House, 1934. С. 96. Отчет об этой речи показывает, что Эйнштейн отчасти был обеспокоен технологической безработицей.

64

Например: March of the Machine Makes Idle Hands. 1928. 26 февраля; Technological Unemployment. 1930. 12 августа; Does Man Displace Men in the Long Run? 1940. 25 февраля; “Revolution” Is Seen in “Thinking Machines”. 1950. 17 ноября; Newer and Newer and Newer Technology, with Little Unemployment. 1979. 6 марта; A Robot Is After Your Job. 1980. 3 сентября; If Productivity’s Rising, Why Are Jobs Paying Less? 1993. 19 сентября; A “Miracle”, But Maybe Not Always a Blessing. 2001. 25 февраля.

65

На основе таблиц A49 и A50, Версия 3.1 в: Thomas R., Dimsdale N. A Millennium of UK Data / Bank of England OBRA dataset. 2017. URL: http://www.bankofengland.co.uk/research/Pages/one-bank/threecenturies.aspx. Я использую адаптированные данные Фельдстейна из первой таблицы для периода с 1760 по 1855 год и из второй для периода с 1855 по 1900 год. После 1855 года данные касаются всего Соединенного Королевства, а не только Британии.

66

Tombs R. The English and Their History. London: Penguin Books, 2015. С. 377–338.

67

Там же. С. 378.

68

Cowen T. Industrial Revolution Comparisons Aren’t Comforting // Bloomberg View. 2017. 16 февраля.

69

Keynes J. M. Essays in Persuasion. New York: W. W. Norton, 1963. С. 368–369.

70

Данные взяты из статистики ОЭСР за апрель 2019 года.

71

Из: Roser M. Working Hours. URL: https://ourworldindata.org/working-hours (дата обращения: 07.2018). Int-$ (международный доллар) – гипотетическая валюта, которая учитывает разницу в уровне цен между странами.

72

См.: ОЭСР (2017). URL: https://data.oecd.org/emp/hours-worked.htm (дата обращения: 01.05.2018).

73

Например: Acemoglu D., Restrepo P. Artificial Intelligence, Automation and Work // Economics of Artificial Intelligence / eds. A. Agrawal, J. Gans, A. Goldfarb. Chicago: Chicago University Press, 2018.

74

Wang D., Khosla A., Gargeya R., et al. Deep Learning for Identifying Metastatic Breast Cancer. 2016. URL: https://arxiv.org, arXiv: 1606.05718.

75

Grossman M., Cormack G. Technology-Assisted Review in e-Discovery Can Be More Effective and More Efficient than Exhaustive Manual Review // Richmond Journal of Law and Technology. 2011. № 3 (17).

76

Данные взяты из: Maddison A. Historical Statistics of the World Economy. Могут показаться странными разговоры об «экономике США» в 1700 году: их тогда не существовало, как и остальных перечисленных здесь стран. Я полагаюсь на классификацию самого Мэддисона. В случае США эта классификация касается колониальных владений Британской империи.

77

Summers L. The 2013 Martin Feldstein Lecture: Economic Possibilities for Our Children // NBER Reporter. 2013. № 4.

78

Autor D. The Limits of the Digital Revolution: Why Our Washing Machines Won’t Go to the Moon // Social Europe. 2015. URL: https://www.socialeurope.eu/.

79

Цит. по: Harden B. Recession Technology Threaten Workers // Washington Post. 1982. 26 декабря.

80

Broadberry S., Campbell B., Klein A., et al. British Economic Growth, 1270–1870. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. С. 194, таблица 5.01.

81

Статистические данные за 1900 год взяты из: Autor D. Why Are There Still So Many Jobs? The History and Future of Workplace Automation // Journal of Economics Perspectives. 2015. № 3 (29). С. 3–30; в 2016 году их доля составляла 1,5 %, по данным Бюро статистики труда США. URL: https://www.bls.gov/emp/ep_table_201.htm.

82

«Четверть» – это 26,4 %, по данным Федерального резервного банка Сент-Луиса (URL: https://fred.stlouisfed.org/series/USAPEFANA), а «десятая часть» – это 9 %, приводимые Национальной ассоциацией промышленников: Top 20 Facts About Manufacturing. URL: http://www.nam.org/Newsroom/Top-20-Facts-About-Manufacturing/.

83

US Bureau of Labor Statistics. URL: https://www.bls.gov/emp/tables/employment-by-major-industry-sector.htm (дата обращения: 08.2019).

84

См., например: Acemoglu D. Advanced Economic Growth: Lecture 19: Structural Change / MIT. 2017. 12 ноября.

85

Felipe J., Bayudan-Dacuycuy C., Lanzafame M. The Declining Share of Agricultural Employment in China: How Fast? // Structural Change and Economic Dynamics. 2016. № 37. С. 127–137.

86

Количество «мужчин в сельском хозяйстве» в период 1900–1909 годов оценивается в 810 тысяч: Clark G. The Agricultural Revolution and the Industrial Revolution: England, 1500–1912. Неопубликованная рукопись. University of California, Davis, 2002. В Национальной службе здравоохранения в 2017 году работало около 1,2 млн человек; см.: https://digital.nhs.uk/.

87

Дэвид Отор выдвигает похожий аргумент: «Маловероятно». Autor D. Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth // Re-Evaluating Labor Market Dynamics: A Symposium Sponsored by the Federal Reserve Bank of Kansa City. Jackson Hole, Wyoming. 2014 (2015). 21–23 августа. С. 162.

88

Коллаборативные роботы – устройства, работающие совместно с человеком.

89

Autor D. Why Are There Still So Many Jobs? С. 5.

90

Bátiz-Lazo B. A Brief History of the ATM // Atlantica. 2015. 26 марта.

91

Там же.

92

Эти и последующие цифры позаимствованы из: Bessen J. Toil and Technology // IMF Financial and Development. 2015. № 1 (51). О «двадцати процентах» см. график 1 – примерно с 500 тысяч кассиров в конце 1980-х годов до 600 тысяч в конце 2000-х.

93

Эту проблему изучали многие другие экономисты. См., например: Autor D. Why Are There Still So Many Jobs?; Bessen J. Toil and Technology; Surowiecki J. Robots Won’t Take All Our Jobs // Wired. 2017. 12 сентября.

94

См., например: Acemoglu D. Technical Change, Inequality, and the Labor Market // Journal of Economic Literature. 2002. № 1(40). С. 7–72.

95

Autor D., Katz L., Krueger A. Computing Inequality: Have Computers Changed the Labour Market? // Quarterly Journal of Economics. 1998. № 1 (133). С. 1169–1213.

96

Мейнфрейм – универсальный большой компьютер высокого уровня, предназначенный для решения задач, связанных с интенсивными вычислениями и обработкой больших объемов информации. – Прим. ред.

97

В 2000 году на 100 человек приходилось 56,6 компьютера, в 2001 – 61,9. Данные Всемирного банка, полученные через поиск «ПК (на 100 человек)»: URL: https://datamarket.com/ (дата обращения: 06.2018).

98

Nordhaus W. Two Centuries of Productivity Growth in Computing // Journal of Economic History. 2017. № 1 (67). С. 128–159.

99

Там же. Приложение к данным. Благодарю Уильяма Нордхауса за то, что он поделился уточненными данными.

100

Acemoglu D., Autor D. Skills, Tasks and Technologies. Данные из графика 1.

101

Acemoglu D., Autor D. Skills, Tasks and Technologies: Implications for Employment and Earnings // Handbook of Labor Economics, vol. 4, pt. B / eds. D. Card, O. Ashenfelter. North-Holland: Elsevier, 2011. С. 1043–1171. Процентная разница между двумя переменными примерно в сто раз больше экспоненциала разницы между логарифмами этих двух переменных минус 1. Здесь 100(e0.68 – 1) = 97.4 к трем значимым цифрам.

102

См., например: Berman E., Bound J., Machin S. Implications of Skill-Biased Technological Change: International Evidence // Quarterly Journal of Economics/ 1998. № 4 (133). С. 1245–1279.

103

Данные из графика 6 в: Autor D. Skills, Education, and the Rise of Earnings Inequality Among the “Other 99 Percent” // Science. 2014. № 344 (6186). С. 843–851.

104

Из: Roser M., Nagdy M. Returns to Education. URL: https://ourworldindata.org/returns-to-education (дата обращения: 01.05.2018). Данные за 1230 год рассчитаны на основе данных за 1220 и 1240 год.

105

См. Acemoglu D. Technical Change, Inequality, and the Labor Market // Journal of Economic Literature. 2002. № 1 (40). С. 7–72.

106

По Англии см.: Pleijt A., Weisdorf J. Human Capital Formation from Occupations: The “Deskilling Hypothesis” Revisited // Cliometrica. 2017. № 1 (11). С. 1–30. Похожая история произошла в Соединенных Штатах; см. O’Rourke K., Rahman A., Taylor A. Luddites, the Industrial Revolution, and the Demographic Transition // Journal of Economic Growth. 2013. № 4 (18). С. 373–409.

107

Цит. по: Seligman B. Most Notorious Victory: Man in an Age of Automation. New York: Free Press, 1966. С. 11.

108

Mokyr J. The Lever of Riches: Technological Creativity and Economic Progress. New York: Oxford University Press, 1990. С. 137, цит. в: O’Rourke K, et al. Luddites, the Industrial Revolution, and the Demographic Transition.

109

Экономисты дали этой истории математическое определение: «производственная функция с постоянной эластичностью замещения». В экономике «производственная функция» показывает, как различные виды факторов производства (например рабочие и машины) объединяются для создания какого-то товара. Эта особая версия характеризуется «постоянной эластичностью», т. е. процентное изменение относительной цены двух факторов производства будет всегда приводить к постоянному процентному изменению в использовании этих факторов. В данной модели новые технологии могут лишь дополнять рабочих. Изложение «канонической модели» см. в: Acemoglu D., Autor D. Skills, Tasks and Technologies. С. 1096. Утверждение, что в канонической модели любой технический прогресс ведет к росту абсолютных зарплат для обоих видов труда, см. там же. С. 1105, implication 2.

110

Это отредактированная версия графика 3.1 из: Employment Outlook // OECD. Paris: OECD Publishing, 2017.

111

См. Autor D. Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth // Re-Evaluating Labor Market Dynamics: A Symposium Sponsored by the Federal Reserve Bank of Kansa City. Jackson Hole, Wyoming. 2014 (2015). 21–23 августа.

112

Характер поляризации зависит от страны. См., например: Goos M., Manning A., Salomons A. Explaining Job Polarization: Routine-Biased Technological Change and Offshoring // American Economic Review. 2014. № 8 (104); Autor D. The Polarization of Job Opportunities in the U.S. Labor Market: Implications for Employment and Earnings / Center for American Progress. 2010. Апреля; Autor D., Dorn D. The Growth of Low-Skill Service Jobs and the Polarization of the US Labor Market // American Economic Review. 2013. № 5 (103). С. 1553–1597; Goos M., Manning A. Lousy and Lovely Jobs: The Rising Polarization of Work in Britain // Review of Economics and Statistics. 2007. № 1 (89). С. 119–133.

113

Статистические данные по 0,01 % см.: Saez E. Striking It Richer: The Evolution of Top Incomes in the United States. 2016. URL: https://eml.berkeley.edu/~saez/. «Преимущество суперзвезд» см.: Brynjolfsson E. AI and the Economy / lecture at the Future of Life Institute. 2017. 1 июля.

114

См.: Acemoglu D., Autor D. Skills, Tasks and Technologies. С. 1070, n. 25.

115

Классическую формулировку гипотезы ОЛМ см.: Autor D., Levy F., Murnane R. The Skill Content of Recent Technological Change: An Empirical Exploration // Quarterly Journal of Economics. 2003. № 4 (118). С. 129–333. В этой ранней работе объясняются технологические изменения, дающие преимущество квалификации. В последующие годы авторы сменили подход и стали использовать гипотезу ОЛМ для объяснения поляризации.

116

Я рассматриваю эту историю мысли в: Technology and Employment: Tasks, Capabilities and Tastes. DPhil diss. Oxford University, 2016. Глава 1.

117

Это различение позаимствовано из: Polanyi M. The Tacit Dimension. Chicago: Chicago University Press, 1966. Чтобы проследить это различение в действии, представьте знаменитого врача. Спросите, как он делает такие точные диагнозы. Возможно, он сможет дать вам общую картину, но ему будет трудно это объяснить. Как писал сам Поланьи, очень часто «мы знаем больше, чем можем рассказать». Экономисты назвали это препятствие для автоматизации «парадоксом Поланьи».

118

Этот язык я использовал в своей лекции TED под названием «Три мифа о будущем машин (и почему они неверны)» в марте 2018 года. См. Autor D., Levy F., Murnane R. The Skill Content of Recent Technological Change: An Empirical Exploration. C. 129–333.

119

Autor D. Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth. У такого подхода были предшественники. В 1983 году Василий Леонтьев писал, что «любой работник, который сейчас выполняет свои задачи, следуя определенным инструкциям, может быть заменен машиной». См.: Leontief W. National Perspective: The Definition of Problems and Opportunities // The Long-term Impact of Technology on Employment and Unemployment: A National Academy of Engineering Symposium. 1983. 30 июня. С. 3. Однако Леонтьеву будущее рисовалось в несколько более пессимистических красках, чем Отору.

120

Возможно, Маартен Гос и Алан Мэннинг стали первыми, кто применил гипотезу ОЛМ в таком виде. См.: Goos M, Manning A. Lousy and Lovely Jobs: The Rising Polarization of Work in Britain // Review of Economics and Statistics. 2007. № 1 (89). С. 119–133.

121

Moravec H. Mind Children. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988.

122

Истоки этой цитаты оспариваются. Самая ранняя зафиксированная версия была озвучена лауреатом Нобелевской премии Полом Самуэльсоном, который позднее приписал ее Кейнсу. См.: http://quoteinvestigator.com/2011/07/22/keynes-change-mind/.

123

Frey C., Osborne M. The Future of Employment: How Susceptible Are Jobs to Computerisation? // Technological Forecasting and Social Change. 2017. № 114. Январь. С. 254–280.

124

A Future That Works: Automation, Employment, and Productivity / McKinsey Global Institute. 2017. Январь.

125

Возможно, первым это отметил экономист Джеймс Бессен из Бостонского университета.

126

Autor D. Why Are There Still So Many Jobs? The History and Future of Workplace Automation // Journal of Economics Perspectives. 2015. № 3 (29). С. 3–30.

127

Там же.

128

Примеров тому множество: World Economic Outlook / IMF. 2017; World Development Report 2016: Digital Dividends / World Bank. 2016. 14 января; Nübler I. New Technologies: A Jobless Future or Golden Age of Job Creation? // International Labour Office, Working Paper. 2016. № 13. Ноябрь; Artificial Intelligence, Automation, and the Economy / Executive Office of the President. 2016. Декабрь.

129

O’Brien F., Onoszko M. Tech Upheaval Means a “Massacre of the Dilberts” BOE’s Carney Says // Bloomberg. 2018. 13 апреля.

130

Dadich S. Barack Obama, Neural Nets, Self-Driving Cars, and the Future of the World // Wired. 2016. Ноябрь.

131

Intelligence Automation: A UBS Group Innovation White Paper // UBS. 2017; Workforce of the Future: The Competing Forces Shaping 2030 // PwC. 2018; From Brawn to Brains: The Impact of Technology on Jobs in the UK // Deloitte. 2015.

132

Automation and Anxiety // The Economist. 2016. 25 июня; Kolbert E. Our Automated Future // New Yorker. 2016. 19 и 26 декабря.

133

Berlin I. Two Concepts of Liberty. Oxford: Clarendon Press, 1958. С. 4. Цитируя немецкого поэта Генриха Гейне, Берлин пишет, что «философские идеи, взращенные в тиши профессорских кабинетов, могут разрушить целую цивилизацию».

134

Гомер. Илиада. Песнь 18, строки 370–380.

135

О том, что скульптуры Дедала выглядели как живые, Платон пишет в диалоге «Евтифрон»: Платон. Диалоги. М.: Мысль, 1986.

136

Говорят, что Архит, близкий друг Платона, изготовил первого в мире робота – голубя на паровой тяге, который мог самостоятельно летать.

137

Эти и многие другие примеры приводятся в: Nilsson N. J. The Quest for Artificial Intelligence. New York: Cambridge University Press, 2010.

138

О тележке и роботе см.: http://www.davinci-inventions.com/ (дата обращения: 08.05.2018). О льве см.: Shirbon S. Da Vinci’s Lion Prowls Again After 500 Years // Reuters. 2009. 14 августа.

139

Wood G. London: Faber and Faber, 2002. С. 35.

140

См.: Standage T. The Turk. New York: Berkley Publishing Group, 2002; Wood G. Living Dolls. С. 79, 81. Секрет был раскрыт лишь в 1834 году, через 65 лет после создания «турка»: Жак-Франсуа Муре, один из «директоров», которые прятались в машине, продал секрет одной газете.

141

Wood G. Living Dolls. С. 35.

142

Turing A. Lecture to the London Mathematical Society. 1947. 20 февраля. URL: https://www.vordenker.de/downloads/turing-vorlesung.pdf (дата обращения: 06.2018).

143

Turing A. Intelligent Machinery: A Report by A. M. Turing / National Physical Laboratory. 1948. URL: https://www.npl.co.uk (дата обращения: 07.2018).

144

См.: Solomonoff G. Ray Solomonoff and the Dartmouth Summer Research Project in Artificial Intelligence. URL: http://raysolomonoff.com/dartmouth/dartray.pdf.

145

McCarthy J., Minsky M., Rochester N., Shannon C. A Proposal for the Dartmouth Summer Research Project on Artificial Intelligence. 1955. 31 августа.

146

Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015. С. 182.

147

Minsky M. Neural Nets and the Brain Model Problem. PhD diss. Princeton University, 1954.

148

Newell A., Simon H. A Program That Simulates Human Thought // GPS / ed. H. Billing. Munich: R. Oldenbourgh, 1961.

149

Здесь я имею в виду настойчивые попытки определять края в изображениях и на этой основе воспроизводить объекты как обычные схематичные рисунки. Дэвид Марр, британский нейробиолог и психолог, называл их «первичными набросками». Именно так, утверждал он, люди воспринимают мир. См.: Quest for Artificial Intelligence. Глава 9; Marr D. Vision: A Computational Investigation into the Human Representation and Processing of Visual Information. London: MIT Press, 2010.

150

Turing A. Intelligent Machinery, A Heretical Theory // Philosophia Mathematica. 1996. № 3 (4). С. 156–260.

151

Nilsson N. J. Quest for Artificial Intelligence. С. 62.

152

Haugeland J. Artificial Intelligence: The Very Idea. London: MIT Press, 1989. С. 2.

153

Не всех этот путь вдохновлял. Философ Хьюберт Дрейфус, всегда высказывавшийся пессимистически относительно искусственного интеллекта, ругал коллег. Те полагали, что «они могут сделать компьютеры такими же умными, как люди». Цит. по: Grimes W. Hubert L. Dreyfus, Philosopher of the Limits of Computers, Dies at 87 // New York Times. 2017. 2 мая.

154

Хофштадтер Д. Гедель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда. М.: Бахрах-М, 2001.

155

Crevier D. AI: The Tumultuous History of the Search for Artificial Intelligence. New York: Basic Books, 1993. С. 48, 52.

156

О «330 миллионах ходов» см.: Campbell M., Hoane Jr. A. J., Hsu F. Deep Blue //Artificial Intelligence. 2002. № 134. С. 57–82; о «сотне ходов» см. введение к переработанному изданию книги: Dreyfus H. What Computers Can’t Do: The Limits of Artificial Intelligence. New York: Harper & Row, 1979. С. 30.

157

Данные взяты из презентации на конкурсе ImageNet 2017 года, см.: http://image-net.org/challenges/talks_2017/ILSVRC2017_overview.pdf (дата обращения: 07.2018). Electronic Frontier Foundation показывает победившие системы на похожем графике и тоже указывает процент ошибок, допускаемых человеком; см.: https://www.eff.org/ai/metrics#Vision (дата обращения: 07.2018). Обзор конкурса см.: Russakovsky O., Deng J., Su H., et al. ImageNet Large Scale Visual Recognition Challenge // International Journal of Computer Vision. 2015. № 3 (115). С. 211–252.

158

Цит. по: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. С. 161.

159

Впрочем, не все исследователи выбрали этот путь. Марвин Мински поступил иначе и предпочел иерархический подход; см.: https://www.youtube.com/watch?v=nXrTXiJM4Fg.

160

Например, Уоррен Маккаллок и Уолтер Питтс, создавшие первую такую сеть в 1943 году, пытались описать «нейронные события» в мозгу как «логику высказываний» на бумаге. См.: McCulloch W., Pitts W. A Logical Calculus of the Ideas Immanent in Nervous Activity // Bulletin of Mathematical Biophysics. 1943. № 5. С.115–133.

161

Именно поэтому не имеет значения тот факт, что мы до сих пор не научились моделировать даже деятельность мозга червяка, насчитывающего 302 нейрона, не говоря уже о человеческом мозге, в котором около 100 млрд нейронов. Fry H. Hello World: How to Be Human in the Age of the Machine. London: Penguin, 2018. С. 13.

162

На четвертом ходу разница увеличивается до 280 млрд раз. О числе возможных вариантов в шахматах после каждого хода одного из игроков см.: http://oeis.org/A019319, http://mathworld.wolfram.com/Chess.html. Число вариантов измеряется примерно так: 361 × 360 = 129960 после первого хода каждого из игроков; 361 × 360 × 359 × 358 после второго и 361 × 360 × 359 × 358 × 357 × 356 после третьего. (Это лишь грубые подсчеты, исходящие из предположения, что при каждом ходе камушек можно поместить на любую незанятую клетку на доске. Хотя существуют ситуации, в которых одно из этих движений может быть запрещено.)

163

Компания IBM рассказала, как «шахматное мастерство» Deep Blue выросло за последний год. Вместе с международным гроссмейстером Джоэлем Бенджамином команда разработчиков в течение нескольких месяцев обучала программу тонкостям игры. URL: https://www.research.ibm.com/deepblue/meet/html/d.3.3a.html (дата обращения: 01.09.2017).

164

Silver D., Huang A., Maddison C., et al. Mastering the Game of Go with Deep Neural Networks and Tree Search // Nature. 2016. № 529. С. 484–489; Silver D., Schrittwieser J., Simonyan K., et al. Mastering the Game of Go Without Human Knowledge // Nature. 2017. № 550. С. 354–359.

165

Marovcik M., Schmid M., Burch N., et al. Deep Stack: Expert-Level Artificial Intelligence in Heads-Up No-Limit Poker // Science. 2017. № 356 (6337). С. 508–513.

166

Brown N., Sandholm T. Superhuman AI for Multiplayer Poker // Science. 2019. URL: https://science.sciencemag.org/content/early/2019/07/10/science.aay2400.

167

Newell A., Simon H. GPS.

168

Dreyfus H. What Computers Can’t Do: The Limits of Artificial Intelligence. С. 3.

169

Вот, например, какое определение искусственному интеллекту дал Марвин Мински: «Это наука, заставляющая машины делать вещи, которые потребовали бы применения интеллекта, если бы их выполняли люди». Minsky M. Semantic Information Processing. Cambridge, MA: MIT Press, 1968. С. 5.

170

Putnam H. Much Ado About Not Very Much // Daedalus. 1988. № 1 (117). С. 269–281.

171

См.: Haugeland J. Artificial Intelligence. С. 5; Boden M. Philosophy of Artificial Intelligence. Oxford: Oxford University Press, 1990. С. 1.

172

Там же.

173

Metz C. A.I. Researchers Are Making More Than $1 Million, Even at a Nonprofit // New York Times. 2018. 19 апреля.

174

Leviathan Y., Matias Y. Google Duplex: An AI System for Accomplishing Real-World Tasks over the Phone. 2018. 8 мая. URL: https://ai.googleblog.com/ (дата обращения: 08.2018).

175

См.: Paley W. Natural Theology. Oxford: Oxford University Press, 2008; Genesis 1:27. URL: http://biblehub.com/genesis/1–27.htm.

176

Эти параллели и доводы, схожие с моими, можно прочитать в: Dennett D. From Bacteria to Bach and Back. London: Allen Lane, 2017; Dennett D. A Perfect and Beautiful Machine: What Darwin’s Theory of Evolution Reveals About Artificial Intelligence // Atlantic. 2012. 22 июня. Пока я в течение ряда лет формулировал мысли, находился под влиянием рассуждений Деннета о связях между эволюцией, естественным отбором и машинным обучением.

177

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора // Сочинения. Т.3. М.: Издательство АН СССР, 1939. С. 635.

178

Докинз Р. Слепой часовщик. Как эволюция доказывает отсутствие замысла во Вселенной. М.: АСТ: CORPUS, 2015. С. 10.

179

Подобный довод выдвигает Дэниел Деннет в работе. См.: Dennett D. A Perfect and Beautiful // From Bacteria to Bach.

180

Weizenbaum J. ELIZA – A Computer Program for the Study of Natural Language Communication Between Man and Machine // Communications of the ACM. 1966. № 1 (9). С. 36–45. Система получила название в честь цветочницы Элизы Дулитл из пьесы Джорджа Бернарда Шоу. Изначально она говорила с сильным лондонским акцентом, но постепенно «училась говорить все лучше и лучше» и в результате смогла быстро войти в высшее столичное общество.

181

См. полный рассказ об Элизе и последствиях ее применения в: Weizenbaum J. Computer Power and Human Reason. San Francisco: W. H. Freeman, 1976.

182

Там же. С. 6.

183

Цит. по: Weber B. Mean Chess-Playing Computer Tears at Meaning of Thought // New York Times. 1996. 19 февраля.

184

Hofstadter D. Just Who Will Be We, in 2493? / Indiana University, Bloomington. 2003. Долгая история разочарования, испытанного Хофштадтером, блестяще описана в: Somers J. The Man Who Would Teach Machines to Think // Atlantic. 2013. Ноябрь.

185

«Единственным исключением являются вещи вроде Deep Blue, которые обладают огромной вычислительной мощностью, но не имеют вообще никакого отношения к искусственному интеллекту. Они не пытаются подражать людям на уровне обработки информации. <…> В определенным смысле Deep Blue – это отказ от искусственного интеллекта, потому что эта программа говорит не „мы попытаемся сделать то, что делают люди“, а „мы просто попытаемся превзойти их при помощи грубой силы“». Полная цитата содержится в книге: Feigenbaum G. Conversations with John Searle. Libros En Red, 2003. С. 57, 58.

186

Kasparov G. The Chess Master and the Computer // New York Review of Books. 2010. 11 февраля.

187

Цит. по: Herkewitz W. Why Watson and Siri and Not Real AI // Popular Mechanics. 2014. 10 февраля.

188

Searle J. Watson Doesn’t Know It Won on “Jeopardy!” // Wall Street Journal. 2011. 23 февраля.

189

Hofstadter D. Gödel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid. London: Penguin, 2000. С. 601: «Существует теорема о прогрессе в сфере искусственного интеллекта: когда удается сделать программу, соответствующую некой функции разума, люди перестают ее считать важной составляющей „реального мышления“. Ядро разума непременно находится в следующей задаче, которую еще не перевели в программу. Эту теорему впервые изложил мне Ларри Теслер, поэтому я называю ее теоремой Теслера: „искусственный интеллект – это то, что еще не было сделано“».

190

Там же. С. 678.

191

Hofstadter D. Staring Emmy Straight in the Eye – And Doing My Best Not to Flinch // Virtual Music: Computer Synthesis of Musical Style / ed. David Cope. MIT Press, 2004. С. 34.

192

Weber B. Mean Chess-Playing Computer Tears at Meaning of Thought.

193

Впрочем, несколько лет спустя он уступил, остроумно заметив, что ему «пришлось испить чашу смирения» в связи с его предсказаниями о шахматах и признать ошибку: Hofstadter D. Staring Emmy Straight in the Eye – And Doing My Best Not to Flinch. С. 35.

194

Каспаров Г. Человек и компьютер. Взгляд в будущее. М.: Альпина Паблишер, 2018. С. 328.

195

Цит. по: Leithhauser B. Kasparov Beats Deep Thought // New York Times. 1990. 14 января.

196

Каспаров Г. Человек и компьютер. Взгляд в будущее. М.: Альпина Паблишер, 2018.

197

См.: Dennett D. From Bacteria to Bach and Back. London: Allen Lane, 2017. С. 36.

198

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора // Сочинения. Т.3. М.: Издательство АН СССР, 1939. С. 675.

199

См.: Berlin I. The Hedgehog and the Fox. New York: Simon & Schuster, 1953.

200

Различение между ОИИ и УИИ сравнивают с различением, которое Джон Сёрл проводит между «сильным ИИ» и «слабым ИИ». Но это не одно и то же. ОИИ и УИИ отражают широту возможностей машин, а термины, предложенные Сёрлом, касаются вопроса о том, думают ли машины как человек («сильный ИИ») или нет («слабый ИИ»).

201

Bostrom N., Yudkowsky E. The Ethics of Artificial Intelligence // Cambridge Handbook of Artificial Intelligence / ed. K. Frankish. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

202

Good I. J. Speculations Concerning the First Ultraintelligent Machine // Advances in Computers. 1966. № 6. С. 31–88.

203

Cellan-Jones R. Stephen Hawking Warns Artificial Intelligence Could End Mankind // BBC News. 2014. 2 декабря; Gibbs S. Elon Musk: AI “Vastly More Risky Than North Korea” // Guardian. 2017. 14 августа; Rawlinson K. Microsoft’s Bill Gates Insists AI is a Threat // BBC News. 2015. 29 января.

204

См.: Bostrom N. Ethical Issues in Advanced Artificial Intelligence // Cognitive, Emotive, and Ethical Aspects of Decision Making in Humans and in Artificial Intelligence / eds. G. Lasker, W. Wallach, I. Smit. International Institute of Advanced Studies in Systems Research and Cybernetics, 2003. С. 12–17.

205

Friend T. How Frightened Should We Be of AI // New Yorker. 2018. 14 мая.

206

Mnih V., Kavukcuoglu K., Silver D., et al. Human-level Control Through Deep Reinforcement Learning // Nature. 2015. № 518. 25 февраля. С. 529–533.

207

Autor D., Levy F., Murnane R. The Skill Content of Recent Technological Change: An Empirical Exploration // Quarterly Journal of Economics. 2003. № 4 (118). С. 129–333. Еще одной «нерутинной» задачей в списке значилось «формулирование/проверка гипотез». Система AlphaFold, разработанная DeepMind для прогнозирования трехмерной структуры белков, служит хорошим примером прогресса.

208

См.: Там же. Autor D., Dorn D. The Growth of Low-Skill Service Jobs and the Polarization of the US Labor Market // American Economic Review. 2013. № 5 (103). С. 1553–1597. Autor D. Why Are There Still So Many Jobs? The History and Future of Workplace Automation // Journal of Economics Perspectives. 2015. № 3 (29). С. 3–30. Technology and Employment: Tasks, Capabilities and Tastes. DPhil diss. Oxford University, 2016. Этот раздел опирается в том числе и на мою статью: Re-Thinking the Capabilities of Technology in Economics // Economics Bulletin. 2019. № 1 (39). С. A30.

209

См. Autor D. Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth // Re-Evaluating Labor Market Dynamics: A Symposium Sponsored by the Federal Reserve Bank of Kansa City. Jackson Hole, Wyoming, 2014. 21–23 августа. С. 130; Remus D., Levy F. Can Robots Be Lawyers? Computers, Lawyers, and the Practice of Law // Georgetown Journal of Legal Ethics. 2017. № 3 (30). С. 501–558. URL: https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2701092.

210

См.: Hassabis D. Artificial Intelligence: Chess Match of the Century // Nature. 2017. № 544. С. 413–414.

211

Metz C. How Google’s AI Viewed the Move No Human Could Understand // Wired. 2016. 14 марта. См. также: Tegmark M. Life 3.0: Being Human in the Age of Artificial Intelligence. London: Penguin Books, 2017. С. 87.

212

Metz C. The Sadness and Beauty of Watching Google’s AI Play Go // Wired. 2016. 3 ноября.

213

Эпитет «красивый» был процитирован в предисловии к изданию книги: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2017. «Физическое недомогание» в: Don’t Forget Humans Created the Computer Program That Can Beat Humans at Go // FiveThirtyEight. 2016. 16 марта. URL: https://www.fivethirtyeight.com/.

214

См., например, программу DARPA по исследованию и объяснению работы искусственного интеллекта.

215

См.: Selbst A., Powles J. Meaningful Information and the Right to Explanation // International Data Privacy Law. 2017. № 4 (7). С. 233–242.

216

Цит. по: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. С. 45.

217

Marshall M. No App or Algorithm Can Ever Replace a GP, Say RCGP // Gponline.com. 2018. 27 июня. URL: https://www.gponline.com/ (дата обращения: 08.2018).

218

Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions // Proceedings of the American Philosophical Society. 2018. При параметрическом дизайне моделируется ряд возможных зданий или предметов на основе регулируемых «параметров» или переменных. Когда параметры корректируются, модель генерирует новую версию. См.: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. С. 95.

219

Johnson G. Undiscovered Bach? No, a Computer Wrote It // New York Times. 1997. 11 ноября.

220

Hofstadter D. Staring Emmy Straight in the Eye – And Doing My Best Not to Flinch. С. 34.

221

Hofstadter D. Gödel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid. С. 677.

222

Shapiro H. A. “Heros Theos”: The Death and Apotheosis of Herakles // Classical World. 1983. № 1 (77). С. 7–18. Цитата взята из «Теогонии» Гесиода в переводе В. В. Вересаева (строка 955): Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика / отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Ладомир, 1999.

223

Дэниел Деннет называет этот «космический склад» «пространством для проектирования». См., например: Dennett D. From Bacteria to Bach and Back.

224

Эту мысль хорошо изложил американский нейробиолог Сэм Хэррис в TED-лекции: Can We Build AI Without Losing Control over It? / TED. 2016. 29 сентября.

225

Deming D. The Growing Importance of Social Skills in the Labor Market // Quarterly Journal of Economics. 2017. № 4 (132). С. 1593–1640.

226

Smith A., Anderson J. AI, Robotics, and the Future of Jobs: Key Findings // Pew Research Center. 2014. 6 августа. URL: http://www.pewinternet.org/2014/08/06/future-of-jobs/ (дата обращения: 08.2018).

227

См., например: Brynjolfsson E., Mitchell T. What Can Machine Learning Do? Workforce Implications // Science. 2017. № 358 (6370).

228

Markoff J. How Many Computers to Identify a Cat? 16,000 // New York Times. 2012. 25 июня.

229

Yang J. Internet Cats Will Never Die // CNN. 2015. 2 апреля.

230

Caines C., Hoffman F., Kambourov G. Complex-Task Biased Technological Change and the Labor Market // International Finance Division Discussion Papers. 2017. № 1192.

231

Ng A. What Artificial Intelligence Can and Can’t Do Right Now // Harvard Business Review. 2016. 9 ноября.

232

«После сорока лет начинаешь отличать мимолетную рябь на поверхности от глубинных течений или подлинных изменений». Из: Weiss A. Harold Bloom, The Art of Criticism No. 1 // Paris Review. 1991. № 118. Весна.

233

Последствия «присвоения все более способными машинами задач, которые вплоть до недавнего времени считались предназначенными для человека» исследуются в: Susskind D. Technology and Employment: Tasks, Capabilities and Tastes. DPhil diss. Oxford University, 2016; A Model of Technological Unemployment. Oxford University Department of Economics Discussion Paper Series. 2017. № 819.

234

Bell D. The Bogey of Automation // New York Review of Books. 1965. 26 августа.

235

О тракторах см.: Feingold S. Field of Machines: Researchers Grow Crop Using Only Automation // CNN. 2017. 8 октября. О доении коров см.: Heyden T. The Cows That Queue Up to Milk Themselves // BBC News. 2015. 7 мая. О выпасе скота см.: Brady H. Watch a Drone “Herd” Cattle Across Open Fields // National Geographic. 2017. 15 августа. Об очистке хлопка см.: Postrel V. Lessons from a Slow-Motion Robot Takeover // Bloomberg View. 2018. 9 февраля.

236

О сборе яблок см.: Simonite T. Apple-Picking Robot Prepares to Compete for Farm Jobs // MIT Technology Review. 2017. 3 мая. О сборе апельсинов см.: Porter E. In Florida Groves, Cheap Labor Means Machines // New York Times. 2004. 22 марта. О сборе винограда см.: http://wall-ye.com/.

237

Об аксессуарах см.: Akhtar K. Animal Wearables, Robotic Milking Machines Help Farmers Care for Cows // CBC News. 2016. 2 февраля. О системах камер см.: Black Swift Technologies and NASA Partner to Push Agricultural Drone Technology Beyond NDVI and NDRE (Red Edge) // Black Swift Technologies Press Report. 2018. 20 марта. Об автоматических опрыскивателях см.: Vincent J. John Deere Is Buying an AI Startup to Help Teach Its Tractors How to Farm // Verge. 2017. 7 сентября.

238

Susskind J. Future Politics. Oxford: Oxford University Press, 2018. С. 54.

239

Feingold S. Field of Machines: Researchers Grow Crop Using Only Automation.

240

Fussell S. Finally, Facial Recognition for Cows Is Here // Gizmodo. 2018. 1 февраля.

241

Vincent J. Chinese Farmers Are Using AI to Help Rear the World’s Biggest Pig Population // Verge. 2018. 16 февраля.

242

См., например: Grzywaczewski A. Training AI for Self-Driving Vehicles: The Challenge of Scale // NVIDIA Developer Blog. 2017. 9 октября.

243

См. заявление компании: https://corporate.ford.com/innovation/autonomous-2021.html (дата обращения: 01.05.2018).

244

All Tesla Cars Being Produced Now Have Full Self-Driving Hardware // Tesla.com. 2019. 19 октября. URL: https://www.tesla.com/en_GB/blog/all-tesla-cars-being-produced-now-have-full-self-driving-hardware (дата обращения: 23.07.2019).

245

Ежегодно в ДТП гибнет 1,25 млн человек, от 20 до 50 млн получают травмы. См.: http://www.who.int/en/news-room/fact-sheets/detail/road-traffic-injuries (дата обращения: 27.04.2018).

246

Wong J. I. A Fleet of Trucks Just Drove Themselves Across Europe // Quartz. 2016. 6 апреля.

247

Levin S. Amazon Patents Beehive-like Structure to House Delivery Drones in Cities // Guardian. 2017. 26 июня; Kharpal A. Amazon Wins Patent for a Flying Warehouse That Will Deploy Drones to Deliver Parcels in Minutes // CNBC. 2016. 30 декабря.

248

Wingfield N. As Amazon Pushes Forward with Robots, Workers Find New Roles // New York Times. 2017. 10 сентября.

249

О «суровой местности» см.: Cable-laying Drone Wires Up Remote Welsh Village // BBC News. 2017. 30 ноября. О «завязывании узлов в воздухе» см.: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015. С. 99. О «прыжках с переворотом» см.: Simon M. ‘Boston Dynamics’ Atlas Robot Does Backflips Now and It’s Full-title Insane // Wired. 2017. 16 ноября. Об остальном см.: Susskind J. Future Politics. С. 54.

250

См.: Robots Double Worldwide by 2020: 3 Million Industrial Robots Use by 2020 // International Federation of Robotics. 2018. 30 мая. URL: https://ifr.org/ifr-press-releases/news/robots-double-worldwide-by-2020 (дата обращения: 08.2018). Даты за 2017 год взяты из Statista: https://www.statista.com/statistics/947017/industrial-robots-global-operational-stock/ (дата обращения: 04.2019).

251

Там же.

252

Susskind J. Future Politics. С. 54.

253

Chui M., George K., Manyika J., Miremadi M. Human + machine: A New Era of Automation in Manufacturing // McKinsey & Co. 2017. Сентябрь.

254

Wilkinson C. Bot the Builder: The Robot That Will Replace Bricklayers // Financial Times. 2018. 23 февраля.

255

LIDAR (Light Detection and Ranging) – лазерная система обнаружения и измерения дальности. – Прим. ред.

256

Ackerman E. AI Startup Using Robots and Lidar to Boost Productivity on Construction Sites // IEEE Spectrum. 2018. 24 январь.

257

См.: https://www.balfourbeatty.com/innovation2050 (дата обращения: 04.2019).

258

Burdick A. The Marriage-saving Robot That Can Assemble Ikea Furniture, Sort Of // New Yorker. 2018. 18 апреля.

259

О «ермолках» см.: Arom E. The Newest Frontier in Judaica: 3D Printing Kippot // Jerusalem Post. 2014. 24 октября. См. еще: Susskind J. Future Politics. С. 56–7.

260

Kellner T. Mind Meld: How GE and a 3D-Printing Visionary Joined Forces // GE Reports. 2017. 10 июля; 3D Printing Prosthetic Limbs for Refugees // The Economist. 2018. 18 января. URL: https://www.youtube.com/watch?v=_W1veGQxMe4 (дата обращения: 04.2018).

261

Weiss D. C. JPMorgan Chase Uses Tech to Save 460,000 Hours of Annual Work by Lawyers and Loan Officers // ABA Journal. 2017. 2 марта.

262

Allen & Overy and Deloitte Tackle OTC Derivatives Market Challenge // Allenovery.com. 2016. 13 июня. URL: https://www.allenovery.com/en-gb/global/news-and-insights/news/allenovery-and-deloitte-tackle-otc-derivatives-market-challenge (дата обращения: 08.2018).

263

Katz D. M., Bommarito II M. J., Blackman J. A General Approach for Predicting the Behavior of the Supreme Court of the United States // PLOS ONE. 2017. 12 апреля. Ruger T. W., Kim P. T., Martin A. D., Quinn K. M. The Supreme Court Forecasting Project: Legal and Political Science Approaches to Predicting Supreme Court Decisionmaking // Columbia Law Review. 2004. № 4 (104). С. 1150–1210.

264

Aletras N., Tsarapatsanis D., iuc-Pietro D. P., Lampos V. Predicting Judicial Decisions of the European Court of Human Rights: A Natural Language Processing Perspective // PeerJ Computer Science. 2016. № 2 (93).

265

Хотя они вовсе не ограничиваются диагностикой. Более широкий обзор применения ИИ в медицине см. в: Topol E. High-performance Medicine: The Convergence of Human and Artificial Intelligence // Nature. 2019. № 25. С. 44–56.

266

De Fauw J., Ledsam J., Romera-Paredes B., et al. Clinically Applicable Deep Learning for Diagnosis and Referral in Retinal Disease // Nature Medicine. 2018. № 24. С. 1342–1350.

267

Ghosh P. AI Early Diagnosis Could Save Heart and Cancer Patients // BBC News. 2018. 2 января.

268

Huang E. A Chinese Hospital Is Betting Big on Artificial Intelligence to Treat Patients // Quartz. 2018. 4 апреля.

269

Susskind D., Susskind J. The Future of the Professions. С. 48.

270

Там же. С. 58.

271

Эти статистические данные взяты из: там же. С. 57–58.

272

Там же. С. 56; Thomson A. Personalised Learning Starts to Change Teaching Methods // Financial Times. 2018. 5 февраля.

273

Pearlstein S. The Robots-vs.-Robots Trading That Has Hijacked the Stock Market // Washington Post. 2018. 7 февраля.

274

Japanese Insurance Firm Replaces 34 Staff with AI // BBC News. 2017. 5 января.

275

Ledford H. Artificial Intelligence Identifies Plant Species for Science // Science. 2017. 11 августа. Carranza-Rojas J., Goeau H., Bonnet P. Going Deeper in the Automated Identification of Herbarium Specimens // BMC Evolutionary Biology. 2017. № 17 (181). Сначала система прошла обучение, обработав около миллиона общих изображений из ImageNet, а затем заново обучилась на гербариях.

276

Susskind D., Susskind J. The Future of the Professions. С. 77; Peiser J. The Rise of the Robot Reporter // New York Times. 2019. 5 февраля.

277

O’Neil C. Weapons of Math Destruction: How Big Data Increases Inequality and Threatens Democracy. New York: Crown, 2016. С. 114. Цитируется из: Susskind J. Future Politics. С. 266.

278

Там же. С. 31.

279

Литературные творческие тесты имени Тьюринга проводит Институт компьютерных наук Нейком при Дартмутском колледже. См.: http://bregman.dartmouth.edu/turingtests/ (дата обращения: 08.2018).

280

См., например: Colton S., Wiggins G. Computational Creativity: The Final Frontier? / Proceedings of the 20th European Conference on Artificial Intelligence. 2012. С. 21–26.

281

См.: UN to Host Talks on Use of “Killer Robot” // VOA News, Agence France-Presse. 2017. 10 ноября.

282

См., например: Rothman J. In the Age of AI, Is Seeing Still Believing? // New Yorker. 2018. 12 ноября.

283

Hernández J. C. China’s High-Tech Tool to Fight Toilet Paper Bandits // New York Times. 2017. 20 марта.

284

Gilgoff D., Messia H. Vatican Warns About iPhone Confession App // CNN. 2011. 10 февраля.

285

Susskind J. Future Politics. С. 52.

286

Bhattacharya A. A Chinese Professor Is Using Facial Recognition to Gauge How Bored His Students Are // Quartz. 2016. 12 сентября.

287

О «женщине и ребенке» см.: Khatchadourian R. We Know How You Feel // New Yorker. 2015. 19 января. О «том, как человек заходит в комнату», см.: Susskind J. Future Politics. С. 53.

288

Khatchadourian R. We Know How You Feel. Wu Z., et al. Deception Detection in Videos // Arxiv.org. 2017. 12 декабря.

289

Bass A. S. Non-tech Businesses Are Beginning to Use Artificial Intelligence at Scale // The Economist. 2018. 31 марта.

290

Susskind J. Future Politics. С. 54.

291

URL: http://www.parorobots.com/; Pepper Robot to Work in Belgian Hospitals // BBC News. 2016. 14 июня.

292

Ambasna-Jones M. How Social Robots Are Dispelling Myths and Caring for Humans // Guardian. 2016. 9 мая.

293

URL: http://khanacademyannualreport.org/.

294

См.: Kageki N. An Uncanny Mind: Masahiro Mori on the Uncanny Valley and Beyond // IEEE Spectrum. 2012. 12 июня.

295

Сведения приводятся по результатам поиска в базе данных CB Insights по отчетам о прибылях и убытках компаний: https://www.cbinsights.com/. Подобные результаты поисков приводятся в: On Earnings Calls, Big Data Is Out. Execs Have AI on the Brain // CB Insights. 2017. 30 ноября; Bass A. S. Non-tech Businesses.

296

Solon O. The Rise of “Pseudo-AI”: How Tech Firms Quietly Use Humans to Do Bots’ Work // Guardian. 2018. 6 июля.

297

Ram A. Europe’s AI Start-ups Often Do Not Use AI, Study Finds // Financial Times. 2019. 5 марта.

298

DeBord M. Tesla’s Future Is Completely Inhuman – and WeShouldn’t Be Surprised // Business Insider UK. 2017. 20 мая; Korosec K., 2017. 1 ноября. URL: https://twitter.com/kirstenkorosec/status/925856398407213058.

299

https://twitter.com/elonmusk/status/984882630947753984 (дата обращения: 04.2019).

300

Krugman P. Paul Krugman Reviews “The Rise and Fall of American Growth” by Robert J. Gordon // New York Times. 2016. 25 января.

301

Gordon R. The Rise and Fall of American Growth. Oxford: Princeton University Press, 2017.

302

За 87-летний период, потому что 100 × 1,00887 = 200,01, если ограничиться сотыми долями. Если бы США вернулись к ежегодному росту на уровне 2,41 %, то удвоение богатства произошло бы всего за 29 лет: 100 × 1,024129 = 199,50. Тома Пикетти выдвигает схожий аргумент в «Капитале в XXI веке» (Капитал в XXI веке. Москва: Ad Marginem, 2015. С. 98), отмечая, что «Для лучшего понимания эту проблему лучше рассматривать в масштабах поколений. За тридцать лет рост на 1 % в год соответствует кумулятивному росту, равному более 35 %. Рост на 1,5 % в год соответствует кумулятивному росту, равному более 50 %. На практике это подразумевает значительные изменения в образе жизни и в сфере занятости».

303

Gordon R. The Rise and Fall of American Growth. С. 96.

304

Данные по риску автоматизации приводятся по: Nedelkoska L., Quintini G. Automation, Skills Use and Training // OECD Social, Employment and Migration Working Papers. 2018. № 202. ВВП на душу населения приводятся по данным ОЭСР за 2016 год (взяты в 2018-м). ППС (паритет покупательной способности) представляет обменные курсы валют, учитывающие разницу в уровне цен в различных странах.

305

A Study Finds Nearly Half of Jobs Are Vulnerable to Automation // The Economist. 2018. 24 апреля.

306

Frey C., Osborne M., Holmes C., et al. Technology at Work v2.0: The Future Is Not What It Used to B / Oxford Martin School and Citi. 2016.

307

Job Creation and Local Economic Development 2018: Preparing for the Future of Work. Paris: OECD Publishing, 2018. С. 26. В этих сравнениях «риск автоматизации» измеряется одинаково, т. е. вероятность автоматизации составляет 70 % и выше. См. с. 42.

308

За эту историю я благодарен экономисту Роберту Аллену, который, как я смутно помню, рассказывал ее на своих лекциях.

309

Cribb J., Joyce R., Keiller A. N. Will the Rising Minimum Wage Lead to More Low-paid Jobs Being Automated? // Institute for Fiscal Studies. 2018. 4 января.

310

Automatic Car Washes Dying Out as the Hand Car Wash Cleans Up // GreenFlag. URL: http://blog.greenflag.com/2015/automatic-car-washes-dying-out-as-the-hand-car-wash-cleans-up/ (дата обращения: 09.2018).

311

Allen R. Why Was the Industrial Revolution British? // Voxeu. 2009. 15 мая.

312

Lewis L. Can Robots Make Up for Japan’s Care Home Shortfall? // Financial Times. 2017. 18 октября. Хотя неприязнь к иностранным сотрудникам может меняться. См., например: Japan Is Finally Starting to Admit More Foreign Workers // The Economist. 2018. 5 июля.

313

Lewis L. Can Robots Make Up. Quinlan J. Investors Should Wake Up to Japan’s Robotic Future // Financial Times. 2017. 25 сентября.

314

Acemoglu D., Restrepo P. Demographics and Automation // NBER Working Paper. 2018. № 24421.

315

Из приложения с данными к: Nordhaus W. Two Centuries of Productivity Growth in Computing // Journal of Economic History. 2007. № 1 (67). С. 128–159. Благодарю Уильяма Нордхауса за то, что он поделился уточненными данными.

316

Цит. в: Susskind D., Susskind J. Future of the Professions. С. 157.

317

Simonite T. For Superpowers, Artificial Intelligence Fuels New Global Arms Race // Wired. 2017. 8 сентября. Premier Li Promotes Future of AI as Economic Driver / State Council, People’s Republic of China. 23 июля. URL: http://english.gov.cn/premier/news/2017/07/24/content_281475750043336.htm (дата обращения: 09.2018).

318

URL: https://ria.ru/20170901/1501566046.html.

319

Smith A. Public Attitudes Toward Computer Algorithms’, Pew Research Center, November 2018.

320

Topol E. Medicine Needs Frugal Innovation // MIT Technology Review. 2011. 12 декабря.

321

Wakabayashi D., Metz C. Google Promises Its A.I. Will Not Be Used for Weapons // New York Times. 2018. 7 июня. Hodson H. Revealed: Google AI Has Access to Huge Haul of NHS Patient Data // New Scientist. 2016. 29 апреля. Ответ на: https://deepmind.com/blog/ico-royal-free/ (дата обращения 08.2018).

322

Frey C., Osborne M., Holmes C., et al. Technology at Work v2.0: The Future Is Not What It Used to B.

323

Johnson S. Chinese Wages Now Higher Than in Brazil, Argentina and Mexico // Financial Times. 2017. 26 февраля.

324

Bland B. China’s Robot Revolution // Financial Times. 2016. 6 июня.

325

China’s Robot Revolution May Affect the Global Economy // Bloomberg News. 2017. 22 августа.

326

Wooldridge M. China Challenges the US for Artificial Intelligence Dominance // Financial Times. 2018. 15 марта.

327

Tsinghua University May Soon Top the World League in Science Research // The Economist. 2018. 17 ноября.

328

Keynes J. M. Essays in Persuasion. New York: W. W. Norton, 1963). С. 364.

329

Гомер. Одиссея. Песнь XI.

330

Фрикционной называют безработицу, связанную с затратами времени на поиск работы.

331

Экономисты часто различают между «структурной» и «фрикционной» безработицей. Насколько я понимаю, это различение между двумя видами технологической безработицы прежде не проводилось.

332

Т. е. мужчины в возрасте от 20 до 64 лет; Eberstadt N. Men Without Work: America’s Invisible Crisis. West Conshohocken, PA: Templeton Press, 2016.

333

Chien Y., Morris P. Is U.S. Manufacturing Really Declining? // Federal Bank of St. Louis Blog. 2017. 11 апреля (дата обращения: 23.07.2019).

334

Американский ВВП на душу населения рос в среднем на 2 % в год. См.: Jones C. I. The Facts of Economic Growth // Handbook of Macroeconomics / eds. J. B. Taylor, H. Uhlig. Vol. 2A. Amsterdam: Elsevier, 2016. С. 3–69.

335

Autor D. Work of the Past, Work of the Future // Richard T. Ely Lecture delivered at the Annual Meeting of the American Economic Association. 2019.

336

Avent R. The Wealth of Humans: Work and Its Absence in the 21st Century. London: Allen Lane, 2016. С. 53.

337

См., например: Goldin C., Katz L. The Race Between Education and Technology. London: Harvard University Press, 2009.

338

Avent R. The Wealth of Humans: Work and Its Absence in the 21st Century. С. 55.

339

Elliott S. W. Computers and the Future of Skill Demand / OECD Educational Research and Innovation/ 2017. С. 96.

340

Это называют «послевузовской надбавкой». См.: Lindley J., Machin S. The Rising Postgraduate Wage Premium // Economica. 2016. № 83. С. 281–306. См. рис. 6 в: Autor D. Skills, Education, and the Rise of Earnings Inequality Among the “Other 99 Percent” // Science. 2014. № 344 (6186). С. 843–551.

341

Thrust G., Wingfield N., Goel V. Trump Signs Order That Could Lead to Curbs on Foreign Workers // New York Times. 2017. 18 апреля.

342

См., например: Matloff N. Silicon Valley Is Using H-1B Visas to Pay Low Wages to Foreign Workers // Medium. 2018. 23 марта. (Мэтлофф – профессор компьютерных наук Калифорнийского университета в Дейвисе.)

343

Gagné J.-F. Global AI Talent Report 2018. URL: http://www.jfgagne.ai/talent (дата обращения: 08.2018). Учитывая, что в основе этих оценок лежат данные западной платформы LinkedIn, они, скорее всего, недооценивают общее число и переоценивают долю таких работников, занятых в США.

344

Autor D. Work of the Past, Work of the Future">[17. Autor D. Work of the Past, Work of the Future] Видео с 7:40: https://www.aeaweb.org/webcasts/2019/aea-ely-lecture-work-of-the-past-work-of-the-future (дата обращения: 01.2019).

345

Lowrey A. Give People Money: The Simple Idea to Solve Inequality and Revolutionise Our Lives. London: W. H. Allen, 2018. С. 37.

346

Luce E. The Retreat of Western Liberalism. London: Little, Brown, 2017. С. 53.

347

Beaudry P., Green D., Sand B. The Great Reversal in the Demand for Skill and Cognitive Tasks // Journal of Labor Economics. 2016. № 1 (34). С. 199–247. Цит. в: Special Report on Lifelong Education: Learning and Earning // The Economist. 2017. 14 января. С. 2.

348

Time to End the Academic Arms Race // The Economist. 2018. 3 февраля.

349

Choon C. M. Dream Jobs Prove Elusive for South Korea’s College Grads // Straits Times. 2016. 11 марта.

350

О розовых воротничках см., например: Kalokerinos E., Kjelsaas K., Bennetts S., Hippel von C. Men in Pink Collars: Stereotype Threat and Disengagement Among Teachers and Child Protection Workers // European Journal of Social Psychology. 2017. № 5 (47). О процентных долях см.: Household Data: Annual Averages / US Bureau of Labor Statistics. Для 2017 года: https://www.bls.gov/cps/cpsaat11.pdf (дата обращения: 08.2018).

351

Projections of Occupational Employment / US Bureau of Labor Statistics. С. 2014–2024. Career Outlook. 2015. Декабрь. В том, что касается низкой зарплаты, няни представляют исключение: в большинстве стран ОЭСР они получают больше средней зарплаты по стране, хотя в Великобритании их зарплата лишь чуть выше этого уровня, а во Франции – ниже. См.: приложение 13 к презентации «Capitalism in the Age-of Robots» Адаир Тернер из Института экономического мышления, которая состоялась в Вашингтоне 10 апреля 2018 года: https://www.ineteconomics.org/uploads/papers/Slides-Turner-Capitalism-in-the-Age-of-Robots.pdf (дата обращения:.08.2018). См. также: Health at a Glance 2017: OECD Indicators / OECD. 2018. Февраля. Глава 8. С. 162, раздел по «заработной плате сиделок». В 2015 году няни в США получали зарплату, превышавшую в 1,24 раза среднюю по стране; в Великобритании – в 1,04 раза; во Франции – в 0,95 раза.

352

Aisch G., Gebeloff R. The Changing Nature of Middle-Class Jobs // New York Times. 2015. 22 февраля. Данные Бюро статистики труда за 2017 год снова показывают, что в промышленности больше работников-мужчин.

353

Сиделки (83,7 %), зарегистрированные няни (89,9 %), сиделки на дому (88,6 %), приготовление еды и обслуживание (53,8 %), розничные продавцы (48,2 %). См. данные Бюро статистики труда США: Household Data.

354

Как пишет Лоренс Кац, дело не в «несоответствии навыков», а в «несоответствии идентичности». Miller C. C. Why Men Don’t Want the Jobs Done Mostly by Women // New York Times. 2017. 4 января.

355

Moretti E. The New Geography of Jobs. New York: First Mariner Books, 2013. С. 17.

356

Ржавый пояс (англ. Rust Belt) – неофициальное название индустриального района США, охватывающего восточные районы и районы Среднего Запада.

357

Там же. С. 23.

358

Там же. С. 82–85.

359

Там же. С. 89.

360

Badger E., Bui Q. What If Cities Are No Longer the Land of Opportunity for Low-Skilled Workers? // New York Times. 2019. 11 января.

361

Moretti E. The New Geography of Jobs.

362

Eurostat. 2019. URL: https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php?title=Young_people_-_social_inclusion#Living_with_parents (дата обращения: 09.2019).

363

Moretti E. The New Geography of Jobs. С. 157.

364

Uchitelle L. Unemployment Is Low, but That’s Only Part of the Story // New York Times. 2019. 11 июля.

365

Например, гарвардский экономист Бенджамин Фридман пишет, что «вопрос не в том, окажутся ли миллионы потенциальных работников без работы… большинство американцев найдут, чем заняться. Но слишком много из тех рабочих мест, которые они займут, не будут приносить им доход, достаточный для поддержания уровня жизни, который общество считает присущим среднему классу». Friedman B. M. Born to Be Free // New York Review of Books. 2017. 12 октября.

366

Из отчета Бюро по статистике труда США «Profile of the Working Poor, 2016»: https://www.bls.gov/opub/reports/working-poor/2016/home.htm (дата обращения: 07.2018).

367

Прекариат (от лат. precarium – временный, преходящий) – класс социально неустроенных людей, не имеющих полной гарантированной занятости.

368

Роберт Райх, профессор государственной политики и министр труда при администрации Билла Клинтона, однажды предположил, что к 2020 году у 40 % американцев будет «ненадежная» работа, которая относится к «гиг-экономике», «экономике совместного пользования», «нерегулярной» или «прекарной» экономике, а к 2025 году таких работников будет больше половины. Однако эта оценка оказалась завышенной; в 2017 году только 10 % работало по так называемым альтернативным условиям труда, чуть меньше, чем в 2005 году. Reich R. The Sharing Economy Will Be Our Undoing // Salon. 2015. 25 августа; Casselman B. Maybe the Gig Economy Isn’t Reshaping Work After All // New York Times. 2018. 7 июня.

369

Haldane A. Labour’s Share / speech at the Trades Union Congress, London. 2015. 12 ноября; Partington R. More Regular Work Wanted By Almost Half Those on Zero-hours // Guardian. 2018. 3 октября.

370

Цит. по: Friedman B. M. Born to Be Free.

371

Cowen T. Average Is Over: Powering American Beyond the Age of the Great Stagnation. New York: Dutton, 2013. С. 23.

372

Lowrey A. Give People Money: The Simple Idea to Solve Inequal-ity and Revolutionise Our Lives. С. 15.

373

Hughes C. Fair Shot: Rethinking Inequality and How We Earn. London: Bloomsbury, 2018. С. 82.

374

Тема этой главы рассматривается в моей диссертации: Susskind D. Technology and Employment: Tasks, Capabilities and Tastes. DPhil diss. Oxford University, 2016. Кроме того, она затрагивается и в моих статьях: Susskind D. A Model of Technological Unemployment // Oxford University Department of Economics Discussion Paper Series. 2017. № 819; Susskind D. Automation and Demand // Oxford University Department of Economics Discussion Paper Series. 2018. № 845.

375

Хотя и не полностью. Вспомните рассуждения в пятой главе о том, какую роль относительная производительность и относительные издержки играют при принятии решения об автоматизации того или иного задания. Так было в случае механического мытья автомобилей – несмотря на то что машина производительнее человека, если человек готов работать за более низкую оплату, чем прежде, использовать машину может быть экономически нерационально.

376

Я рассматриваю этот пример в: Susskind D. Robots Probably Won’t Take Our Jobs – for Now // Prospect. 2017. 17 марта.

377

Например, в подкасте Тайлера Коуэна Conversations with Tyler, эпизод 22 «Garry Kasparov on AI, Chess, and the Future of Creativity».

378

Новую машину, названную AlphaZero, поставили играть против компьютерного чемпиона по шахматам Stockfish. Из пятидесяти партий, в которых AlphaZero играла белыми, она выиграла 25 и еще 25 сыграла вничью; из пятидесяти, сыгранных черными, она выиграла три и свела вничью 47. Silver D., Hubert T., Schrittwieser J., et al. Mastering Chess and Shogi by Self-Play with a General Reinforcement Learning Algorithm / arXiv:1712.01815v1. 2017.

379

Cowen T. The Age of the Centaur Is *Over* Skynet Goes Live // Marginal Revolution. 2017. 7 декабря.

380

См.: Каспаров Г. К. Человек и компьютер. Взгляд в будущее. М.: Альпина Паблишер, 2018. Глава 11.

381

Данные приводятся по: Thomas R., Dimsdale N. A Millennium of UK Data / Bank of England OBRA dataset. 2017. Данные по реальному ВВП – это комбинированные данные из таблицы А14; данные по занятости – комбинированные данные из таблицы А53. В обеих сериях есть разрывы в период Первой и Второй мировых войн, а данные по занятости имеются лишь по первому году каждого десятилетия с 1861 по 1911 год; на графике я сам вставил данные между этими точками. Данные по реальному ВВП за 1861–1871 годы касаются Великобритании, а не всего Соединенного Королевства: https://www.bankofengland.co.uk/statistics/research-datasets.

382

Данные приводятся по: Thomas R., Dimsdale N. A Millennium of UK Data.

383

70 % и 30 % рассчитаны по данным Федерального резервного банка Сент-Луиса (FRED); см.: https://fred.stlouisfed.org/tags/series?t=manufacturing (дата обращения: 10.2018); цифра 5,7 млн приводится по: Baily M., Bosworth B. US Manufacturing: Understanding Its Past and Its Potential Future // Journal of Economic Perspectives. 2014. № 1 (28). С. 3–26. Как отмечали другие исследователи, в последние десятилетия в США сократилась доля промышленности в номинальном, но не в реальном ВВП, см., например: Chien Y. Morris P. Is U.S. Manufacturing Really Declining? // Federal Bank of St. Louis Blog. 2017. 11 апреля.

384

Mokyr J., Vickers C., Ziebarth N. The History of Technological Anxiety and the Future of Economic Growth: Is This Time Different? // Journal of Economic Perspectives. 2015. № 3 (29). С. 31–50.

385

Autor D., Dorn D. Technology Anxiety Past and Present / Bureau for Employers’ Activities, International Labour Office. 2013.

386

Autor D. Polanyi’s Paradox and the Shape of Employment Growth / ‘Re-evaluating Labor Market Dynamics: A Symposium Sponsored by the Federal Reserve Bank of Kansa City. Jackson Hole, Wyoming, August 21–23, 2014. 2015. С. 148.

387

Цит. по: Thornhill J. The Big Data Revolution Can Revive the Planned Economy // Financial Times/ 2017. 4 сентября.

388

Tartar A. The Hiring Gap // New York Magazine. 2011. 17 апреля; Apple. URL: https://www.forbes.com/companies/apple/; Microsoft. URL: https://www.forbes.com/companies/microsoft/ (дата обращения: 05.2019).

389

Luce E. The Retreat of Western Liberalism. London: Little, Brown, 2017. С. 54.

390

Berger T., Frey C. Industrial Renewal in the 21st Century: Evidence from US Cities / Regional Studies. 2015.

391

См.: Acemoglu D., Restrepo P. The Race Between Machine and Man: Implications of Technology for Growth, Factor Shares, and Employment // American Economic Review. 2018. № 6 (108). С. 1488–1542.

392

Василий Леонтьев, цит. по: Nilsson N. Artificial Intelligence, Employment, and Income // AI Magazine. 1984. Лето. Схожими размышлениями он делился в: Silk L. Economic Scene; Structural Job-lessness // New York Times. 1983. 6 апреля.

393

Данные взяты из: Manuelli R., Seshadri A. Frictionless Technology Diffusion: The Case of Tractors // American Economic Review. 2014. № 4 (104). С. 1268–1391.

394

Acemoglu D., Restrepo P. The Race Between Machine and Man: Implications of Technology for Growth, Factor Shares, and Employment. Лошади и люди отличаются и в других отношениях (разумеется). Некоторые экономисты отмечают, что люди, в отличие от лошадей, могут владеть машинами и потому могут полагаться не только на собственный труд. В отличие от лошадей, люди могут еще и голосовать – и выбрать «антитракторную» партию, которая будет выступать против любой технологии, угрожающей их рабочим местам.

395

Это один из возможных кейсов в модели, представленной в: Acemoglu D., Restrepo P. The Race Between Machine and Man: Implications of Technology for Growth.

396

Впрочем, Аджемоглу и Рестрепо не считают, что эти новые задачи будут обязательно создаваться для людей. Например, в работе (The Wrong Kind of AI? Artificial Intelligence and the Future of Labor Demand / MIT Working Paper. 2019) они непосредственно рассматривают ситуацию, в которой этого не происходит.

397

В книге «Основания политической экономии с некоторыми из их применений к общественной философии» (1-е полн. изд. в 2 т. СПб., 1865) Джон Стюарт Милль утверждает, что спрос на товары «не составляет спроса на труд» и, вместе с тем, «не является спросом на труд». Эти постулаты цитируются в: Susskind D. Technology and Employment.

398

Mather V. Magnus Carlsen Wins World Chess Championship, Beating Fabiano Caruana // New York Times. 2018. 28 ноября.

399

Этот вопрос рассматривается в: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015. С. 244–5.

400

Об экономистах, использующих его, см.: Automation and Anxiety // The Economist. 2016. 25 июня. О специалистах по технологиях, использующих его, см.: Andreessen M. Robots Will Not Eat the Jobs But Will Unleash Our Creativity // Financial Times. 2014. 23 июня. Об обозревателях см.: Lowrey A. Hey, Robot: What Cat Is Cuter? // New York Times Magazine. 2014. 1 апреля. О политиках см.: Graham G. Robots Will Take Over Middle-class Professions, Says Ministes // Telegraph. 2014. 8 июля.

401

Schloss D. Methods of Industrial Remuneration. London: Williams and Norgate, 1898. Текст был. заархивирован в интернете: https://ia902703.us.archive.org/30/items/methodsofindustr00schl/methods ofindustr00schl.pdf. На сайте журнала Economist есть раздел «Заблуждение о куске труда», Дэвид Шлосс: http://www.economist.com/economics-a-to-z/l. Экономист Том Уолкер также подробно описал идею и ее истоки – см., например: Why Economists Dislike a Lump of Labor // Review of Social Economy. 2007. № 3 (65). С. 279–291.

402

Lump of labour theory (англ.). Заблуждение о неизменном объеме работ в английском называется так же – «заблуждение о куске труда».

403

Schloss D. Methods of Industrial Remuneration. С. 81.

404

Leontief W. National Perspective: The Definition of Problems and Opportunities // The Long-term Impact of Technology on Employment and Unemployment: A National Academy of Engineering Symposium. 1983. 30 июня. Washington, DC: National Academy Press, 1983. С. 4.

405

Acemoglu D., Restrepo P. Robots and Jobs: Evidence from US Labor Markets // NBER Working Paper. 2017. №. 23285.

406

Цит. по: Oxford Essential Quotations / ed. Ratcliffe 4th edn. 2016. URL: http://www.oxfordreference.com/ (дата обращения: 13.08.2018).

407

В 1932 году нацисты получили больше мест в парламенте, чем любая другая партия. Данные по безработице приводятся по: Dimsdale N., Horsewood N., Riel A. V. Unemployment in Interwar Germany: An Analysis of the Labor Market, 1927–1936 // Journal of Economic History. 2006. № 3 (66). С. 778–808. Сам этот довод возник во время моего разговора с экономистом и журналистом Тимом Харфордом. Я благодарен ему за рассуждения.

408

Руссо Ж.-Ж. О причинах неравенства. СПб.: Типолитография А. Э. Винеке, 1907. С. 81–82.

409

Scheidel W. The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century. Oxford: Princeton University Press, 2017. С. 28.

410

Там же. С. 33.

411

Харари Ю. Н. SAPIENS. Краткая история человечества. М.: Синдбад, 2016. Глава 1.

412

Пикетти Т. Капитал в XXI веке. С. 60.

413

Pigou A. A Study in Public Finance. London: Macmillan, 1928. С. 29. Gary Becker’s Concept of Human Capital // The Economist. 2017. 3 августа.

414

Becker G. The Economic Way of Looking at Life / Nobel Prize lecture. 1992. 9 декабря.

415

Orwell G. Essays. London: Penguin Books, 2000. С. 151.

416

У этого коэффициента забавная история. Сегодня его часто используют как меру «честности», хотя Коррадо Джини, придумавший его, был пламенным приверженцем фашизма.

417

См.: Dabla-Norris E., Kochhar K., Ricka F., et al. Causes and Consequences of Income Inequality: A Global Perspective / IMF Staff Discussion Note. 2015; Luiten J., Zanden van, Baten J., d’Ercole M. M., et al. How Was Life? Global Well-being Since 1820 / OECD. 2014. С. 207: «Трудно не заметить резкого роста неравенства в доходах в большинстве стран, начиная с восьмидесятых годов XX века. Среди них есть всего несколько исключений…».

418

Это коэффициенты Джини за 2017 или позднейшие годы после уплаты налогов и трансферов. Данный график представляет собой версию графика 1.3 (в: In It Together: Why Less Inequality Benefits All / OECD. 2015), в которой используются данные ОЭСР за 2019 год. URL: http://www.oecd.org/social/income-distribution-database.htm (дата обращения: 04.2019).

419

По официальным данным Росстата, индекс Джини в России с 1992 по 2018 год повысился с 0,289 до 0,411: Распределение общего объема денежных доходов населения. URL: http://www.gks.ru/free_doc/new_site/population/urov/urov_32g.doc.

420

См., например: Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 296.

421

Это доходы до уплаты налогов из приложения данных FS40 в: Piketty T., Saez E., Zucman G. Distribution National Accounts: Methods and Estimates for the United States // Quarterly Journal of Economics. 2018. № 2 (133). С. 553–609. Данные доступны здесь: http://gabriel-zucman.eu/usdina/. Как отмечают авторы, нижние 10 % не учитываются, потому что их доходы до уплаты налогов близки к нулю, а иногда и выражаются отрицательными величинами.

422

Ролз Дж. Теория справедливости. Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1995. С. 258.

423

Данные по США см.: http://wid.world/country/usa/ – доля доходов 1 % самых богатых выросла с 11,05 % в 1981 году до 20,2 % в 2014 году. Данные по Великобритании см.: http://wid.world/country/united-kingdom/ – доля доходов 1 % самых богатых выросла с 6,57 % в 1981 году до 13,9 % в 2014 году.

424

Верхний 1 % национального дохода до уплаты налогов. Это обновленная версия графика 1 в: FOCUS on Top Incomes and Taxation in OECD Countries: Was the Crisis a Game Changer? / OECD. 2014. Май. С использованием последних данных World Inequality Database: https://wid.world/data/ (дата обращения: 04.2019).

425

Для 0,1 % доля составляла 2,23 % в 1981 году и 7,89 % в 2017 году; для 0,01 % – 0,66 % в 1981 году и 3,44 % в 2017 году (за вычетом прибыли с капитала). Данные приводятся по: Saez E., Piketty T. Income Inequality in the United States, 1913–1998 // Quarterly Journal of Economics. 2003. № 1 (118). С. 1–39. «Table A1» в приложении с данными, URL: https://eml.berkeley.edu/~saez/ (дата обращения: 04.2019).

426

Cribb J., Hood A., Joyce R., Keller A. N. Living Standards, Poverty and Inequality in the UK: 2017 // Institute for Fiscal Studies. 2017. 19 июля.

427

В странах-членах ОЭСР зарплаты обеспечивают 75 % доходов домохозяйств, образованных взрослыми в работоспособном возрасте. См.: Growing Income Inequality in OECD Countries: What Drives It and How Can Policy Tackle it? / OECD. 2011.

428

См.: Promoting Productivity and Equality: A Twin Challenge / OECD Economic Outlook. 2016. № 1. Глава 2. На С. 69 авторы отмечают, что «неравенство в распределении трудовых доходов сыграло ключевую роль в увеличении неравенства в доходах». См. также отчет Международной организации труда (Global Wage Report 2014/2015. Geneva: International Labour Office, 2015), в котором отмечается, что доклад ОЭСР «Divided We Stand: Why Inequality Keeps Rising» (2011) «показал, как в десятилетия, предшествовавшие кризису, в развитых странах увеличение неравенства в зарплатах было единственным ключевым фактором усиления неравенства в доходах».

429

См.: Growing Income Inequality in OECD Countries / OECD. Atkinson A. B. The Changing Distribution of Earnings in OECD Countries. Oxford: Oxford University Press, 2009.

430

Saez E. Striking It Richer: The Evolution of Top Incomes in the United States. 2016. URL: https://eml.berkeley.edu/~saez/; Пикетти Т. Капитал в XXI веке. С. 359.

431

Saez E., Piketty T. Income Inequality in the United States, 1913–1998. Эти цифры – из данных, приведенных в таблице B2 в приложении данных, URL: https://eml.berkeley.edu/~saez/ (дата обращения: 04.2019).

432

Saez E., Zucman G. Wealth Inequality in the United States Since 1913: Evidence from Capitalized Income Tax Data // Quarterly Journal of Economics. 2016. № 2 (161). С. 519–78. Данные взяты из DataFig8–9b в опубликованном онлайн-приложении с данными: http://gabriel-zucman.eu/.

433

Tyson L., Spence M. Exploring the Effects of Technology on Income and Wealth Inequality // After Piketty: The Agenda for Economics and Inequality / eds. H. Boushey, J. B. DeLong, M. Steinbaum. London: Harvard University Press, 2017. С. 182–183.

434

Mishel L., Davis A. Top CEOs Make 300 Times More Than Typical Workers // Economic Policy Institute. 2015. 21 июня. В 1977 году соотношение равнялось 28,2, в 2000 году – 376,1, а к 2014 году снизилось до 303,4.

435

«Довольно примечательно, что доли различных категорий остаются практически неизменными на протяжении длительных периодов времени, как в благоприятные, так и в неблагоприятные годы. Общий размер социального пирога может расти или сокращаться, но на зарплаты всегда приходится около двух третей от целого». Пол Самюэль, цит. по: Krämer H. Bowley’s Law: The Diffusion of an Empirical Supposition into Economic Theory // Papers in Political Economy. 2011. № 61.

436

Keynes J. M. Relative Movements of Real Wages and Output // Economic Journal. 1993. № 49 (93). С. 34–51, 48–9; Kaldor N. A Model of Economic Growth // Economic Journal. 1957. № 67 (268). С. 591–624; Cobb C., Douglas P. A Theory of Production // American Economic Review. 1928. № 1 (18). С. 139–65.

437

Глава 2 в: OECD Employment Outlook. Paris: OECD Publishing, 2018.

438

Karabarbounis L., Neiman B. The Global Decline of the Labor Share // Quarterly Journal of Economics. 2014. № 1 (129). С. 61–103.

439

Dao M. C., Das M., Koczan Z., Lian W. Drivers of Declining Labor Share of Income / IMF Blog. 2017.

440

Глава 2 в: OECD Employment Outlook. В число этих стран вошли: Финляндия, Германия, Япония, Южная Корея, США, Франция, Италия, Швеция, Австрия, Бельгия, Великобритания, Австралия, Испания, Чехия, Дания, Венгрия, Польша, Нидерланды, Норвегия, Канада, Новая Зеландия, Ирландия, Израиль и Словакия. Здесь «средняя зарплата» обозначает «реальное медианное вознаграждение».

441

The Productivity-Pay Gap / Economic Policy Institute. 2017. Октябрь. URL: http://www.epi.org/productivity-pay-gap/. Суммарное изменение в процентах с 1948 года показано на оси Y.

442

В главе 3 (OECD Employment Outlook. Paris: OECD Publishing, 2012) под названием «Труд проигрывает капиталу: чем объясняется снижение доли трудовых доходов?» («Labour Losing to Capital: What Explains the Declining Labour Share?»), которая цитируется в части I отчета World Economic Forum’s Global Risks Report 2017. Однако реальность сложнее, чем ее описывает Всемирный экономический форум: согласно отчету ОЭСР OECD Employment Outlook (2012), технология объясняет 80 % «внутрипромышленных изменений» в доле труда, а внутрипромышленные изменения «в подавляющей степени» объясняют общее падение доли труда (а не изменения между отраслями промышленности).

443

См.: World Economic Outlook / IMF. 2017. Глава 3 Karabarbounis L., Neiman B. The Global Decline of the Labor Share.

444

Dao C. et al. IMF Blog.

445

Autor D., Dorn D., Katz L., et al. The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms // NBER Working Paper. 2017. № 23396.

446

Там же.

447

Там же.

448

Global Top 100 Companies by Market Capitalisation / PwC. 2018. Alibaba и Amazon номинально включены в категорию «обслуживание потребителей», но правильнее их рассматривать как технологические компании.

449

Пикетти Т. Капитал в XXI веке. С. 272.

450

Kramers M. Eight People Own Same Wealth as Half the World // Oxfam press release. 2017. 16 января.

451

Are Eight Men as Wealthy as Half the World’s Population? // The Economist. 2017. 19 января.

452

Dabla-Norris E., Kochhar K., Ricka F., et al. Causes and Consequences of Income Inequality: A Global Perspective // IMF Staff Discussion Note. 2015. С. 16.

453

Здесь под «самыми богатыми» подразумеваются «самые богатые с точки зрения имущества»; см. Пикетти Т. Капитал в XXI веке. С. 280, 289.

454

Там же. С. 257.

455

Stiglitz J. Inequality and Economic Growth // Political Quarterly. 2016. № 1 (86). С. 134–155.

456

Saez E., Zucman G. Wealth Inequality in the United States Since 1913: Evidence from Capitalized Income Tax Data.

457

Данные взяты из DataFig1–6-7b в приложении данных, опубликованных онлайн для: Saez E., Zucman G. Wealth Inequality in the United States Since 1913: Evidence from Capitalized Income Tax Data/ Этот график также приводится в статье: Forget the 1 % // The Economist. 2011. 6 ноября.

458

Piketty T., Zucman G. Capital Is Back: Wealth – Income Ratios in Rich Countries 1700–2010 // Quarterly Journal of Economics. 2014. № 3 (129). С. 1255–1310.

459

Alvaredo F., Chancel L., Piketty T., et al. World Inequality Report. Creative Commons, 2018. С. 9.

460

Keynes J. M. Essays in Persuasion. New York: W. W. Norton, 1963. С. 360.

461

Там же. С. 373.

462

Там же. С. 367.

463

Stiglitz J. Toward a General Theory of Consumerism: Reflections on Keynes’s Economic Possibilities for Our Grandchildren // Revisiting Keynes: Economic Possibilities for Our Grandchildren / eds. L. Pecchi, G. Piga. Cambridge, MA: MIT Press, 2008.

464

На мой взгляд, экономическая проблема уже смещается с традиционной проблемы роста, заключающейся в том, чтобы сделать пирог больше для каждого, к проблеме распределения, суть которой в том, чтобы каждому доставался приличный кусок. Подобные различия проводили и другие экономисты, хотя и не всегда с теми же целями. Дэвид Отор (Autor D. Why Are There Still So Many Jobs? The History and Future of Workplace Automation // Journal of Economics Perspectives. 2015. № 3 (29). С. 3–30), например, различает проблемы «недостатка» и «распределения», но скептически относится к мысли, что первая из них уже решена. Он задается вопросом: «Действительно ли мы вот-вот сбросим иго недостатка и нашей главной экономической заботой станет распределение?» Здесь я вспоминаю замечание экономиста, специалиста по компьютерным наукам и лауреата Нобелевской премии Герберта Саймона (1966), который писал о тревоге автоматизации, возникшей в 1960-е годы: «Пока существуют экономические трудности, мировыми проблемами этого и следующих поколений будут нехватка, а не невыносимое изобилие. Призрак автоматизации отвлекает на себя нашу тревогу, которая должна быть направлена на настоящие проблемы». Полвека спустя я считаю, что факты подтверждают точку зрения Саймона. Я не согласен с выводами Отора, но его постановка вопроса мне кажется полезной.

465

URL: https://web.archive.org/web/20180115215736/twitter.com/jasonfurman/status/913439100165918721.

466

Moretti E. The New Geography of Jobs. New York: First Mariner Books, 2013. С. 226.

467

Там же. С. 228.

468

Goldin C., Katz L. The Race Between Education and Technology. London: Harvard University Press, 2009. С. 13.

469

Там же. С. 12.

470

Среднее школьное образование в США занимает 12 лет.

471

Цит. по: Cooper M. A. College Access and Tax Credits // National Association of Student Financial and Administrators. 2005.

472

Речь Тони Блэра в Университете Саутгемптона, где он озвучил манифест лейбористов об образовании 23 мая 2001 года: https://www.theguardian.com/politics/2001/may/23/labour.tonyblair.

473

Речь президента Обамы: On Higher Education and the Economy / Техасский университет в Остине. 2010. 9 августа.

474

Special Report on Lifelong Education: Learning and Earning // The Economist. 2017. 14 января. С. 2.

475

After the Reboot: Computing Education in UK Schools / Royal Society. 2017. С. 52, 53.

476

Там же. С. 22.

477

Special Report on Lifelong Education. С. 9.

478

Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015. С. 55.

479

Bloom B. The 2 Sigma Problem: The Search for Methods of Group Instruction as Effective One-to – One Tutoring // Educational Researcher. 1984. № 6 (13). С. 4–16. Этот вопрос затрагивается в: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. С. 56.

480

См.: Там же. С. 58, 78.

481

Ларри Саммерс высказывал похожую мысль в подкасте Тайлера Коуэна Conversations with Tyler: эпизод 28 («Larry Summers on Macroeconomics, Mentorship, and Avoiding Complacency»).

482

См., например: Murray S. Moocs Struggle to Lift Rock-bottom Completion Rates // Financial Times. 2019. 4 марта.

483

Goodman J., Melkers J., Pallais A. Can Online Delivery Increase Access to Education? // Journal of Labor Economics. 2019. № 1 (37).

484

Цит. по: Laden T. M. Werner Herzog Hacks the Horrors of Connectivity in “Lo and Behold” // Creators on Vice.com. 2016. 25 августа.

485

500 сингапурских долларов. URL: http://www.skillsfuture.sg/credit.

486

The State of American Jobs: The Value of a College Education / Pew Research Center. 2006. 6 октября. URL: http://www.pewsocialtrends.org/2016/10/06/5‑the-value-of-a-college-education/ (дата обращения: 09.2018).

487

Основатели Google.

488

Основатель одноименной компании – Dell Computers.

489

Соучредитель файлообменной компании RedSwoosh и транспортной компании Uber.

490

Соучредители Twitter.

491

Сооснователь корпорации Oracle и начальный инвестор Salesforce.com.

492

См.: Tech Millionaire College Dropouts // Guardian. 2014. 11 января; 8 Inspiring Dropout Billionaires of the Tech Industry // The Times of India: Economic Times. 2016. 11 апреля.

493

Thiel Fellows Skip or Stop Out of College. URL: https://thielfellowship.org/ (дата обращения: 04.2019).

494

Back to the Future with Peter Thiel // National Review. 2011. 20 января.

495

Caplan B. The Case Against Education: Why the Education System Is a Waste of Time and Money. Oxford: Princeton University Press, 2018. С. 4.

496

Ferenstein G. Thiel Fellows Program Is “Most Misdirected Piece of Philanthropy” // TechCrunch. 2013. 10 октября.

497

Райан Авент в книге (Avent R. The Wealth of Humans: Work and Its Absence in the 21st Century. London: Allen Lane, 2016. С. 55) выдвигает похожий довод: «Учиться в университете трудно. Многие из тех, кто сейчас не обучаются по вузовской программе, не обладают необходимыми для этого когнитивными способностями».

498

«Лунная речь» Джона Ф. Кеннеди перед студентами университета Райса, 12 сентября 1962 года: «Мы решили полететь на Луну в этом десятилетии. И мы сделаем это. Не потому, что это легко, а потому, что трудно». URL: https://er.jsc.nasa.gov/seh/ricetalk.htm (дата обращения: 04.2019).

499

См. Elliott S. W. Computers and the Future of Skill Demand / OECD Educational Research and Innovation. 2017. С. 15.

500

См. краткое описание этого доклада.

501

Харари Ю. Н. Homo Deus: Краткая история завтрашнего дня. М.: Синдбад, 2018. С. 280: «Какими будут политические последствия появления нового массового класса экономически бесполезных людей?» и на 61-й минуте видео «Yuval Harari with Dan Ariely: Future Think – From Sapiens to Homo Deus», опубликованное ютуб-каналом 92nd Street Y 22 февраля 2017 года. URL: https://www.youtube.com/watch?v=5BqD5klZsQE.

502

Landes D. Ptachya Lerner 1903–1982: A Biographical Memoir. Washington, DC: National Academy of Sciences, 1994. С. 216.

503

Harrison M. Soviet Economic Growth Since 1928: The Alternative Statistics of G. I. Khanin // Europe – Asia Studies. 1993. № 1 (1993). С. 141–167.

504

Схожую мысль высказывал Василий Леонтьев: «Мы привыкли вознаграждать людей за труд посредством рыночных механизмов, но мы уже не можем полагаться на то, что рыночный механизм будет правильно функционировать». Цит. по: Taylor T. Automation and Job Loss: Leontief in 1982. 2016. 22 августа. URL: http://conversableeconomist.blogspot.com/2016/08/automation-and-job-loss-leontief-in-1982.html (дата обращения: 01.2019).

505

Scheidel W. The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century. Oxford: Princeton University Press, 2017.

506

Концепция политического строя, где государство играет ключевую роль в защите и развитии экономического и социального благополучия его граждан. Она основана на принципах равенства возможностей, справедливого распределения богатства и общественной ответственности за тех, кто не может обеспечить себе минимальные условия достойного уровня жизни. – Прим. ред.

507

Van Parijs P., Vanderborght Y. Basic Income: A Radical Proposal for a Free Society and a Sane Economy. London: Harvard University Press, 2017. С. 52.

508

Atkinson A. B. Inequality: What Can Be Done? London: Harvard University Press, 2015. С. 264. The Welfare State Needs Updating // The Economist. 2018. 12 июля.

509

См. Timmins N. Commission on Social Justice // Independent. 1994. 25 октября; The Welfare State Needs Updating. Отчет Бевериджа также способствовал одному из самых громких провалов в современной политической истории. Уинстон Черчилль, премьер, который привел Великобританию к победе во Второй мировой войны, проиграл на выборах, которые прошли всего через два месяца после ее окончания. Избиратели сочли, что его оппонент Климент Этли сумеет лучше воплотить на практике идеи, высказанные в отчете.

510

Van Parijs P., Vanderborght Y. Basic Income: A Radical Proposal for a Free Society and a Sane Economy. Глава. 2.

511

Критики, в свою очередь, называли сети, или системы, поддержки «гамаками». См.: The Welfare State Needs Updating.

512

Beveridge W. Social Insurance and Allied Services. London: Her Majesty’s Stationery Office, 1942. С. 6.

513

Diamond P., Saez E. The Case for a Progressive Tax: From Basic Research to Policy Recommendations // Journal of Economic Perspectives. 2011. № 4 (25). С. 165–190.

514

См., например: Piketty T., Saez E. A Theory of Optimal Capital Taxation. NBER Working Paper. 2012. №. 17989.

515

Там же. С. 1.

516

Delaney K. J. The Robot That Takes Your Job Should Pay Taxes, Says Bill Gates // Quartz. 2017. 17 февраля.

517

Harden B. Recession Technology Threaten Workers // Washington Post. 1982. 26 декабря.

518

Workers’ Technology Bill of Rights / International Association of Machinists // Democracy. 1983. № 1 (3). Этот профсоюз машинистов действует до сих пор: например, он заключил соглашение с Uber, которое обеспечивает нью-йоркским водителям долям долю доходов. Hook L. Uber Strikes Deal with Machinists Union for New York Drivers // Financial Times. 2016. 10 мая.

519

Summers L. Robots Are Wealth Creators and Taxing Them Is Illogical // Financial Times. 2017. 5 марта.

520

Там, где хранится традиционный капитал («активы») и генерируется доход, который получают его владельцы («поток»). Пикетти тоже призывает ввести глобальный налог на капитал: см. Пикетти Т. Капитал в XXI веке.

521

Там же. С. 100.

522

График 10.1 отражает те страны, чей ВВП в 2007 году превышал 300 млрд долларов (из: Alstadsæter A., Johannesen N., Zucman G. Who Owns the Wealth in Tax Havens? Macro Evidence and Implications for Global Inequality // Journal of Public Economics. 2018. № 162. С. 89–100). Расчеты произвел Габриэль Цукман, данные доступны по ссылке: https://gabriel-zucman.eu/offshore/ (дата обращения: 09.2018).

523

Alstadsæter A., Johannesen N., Zucman G. Who Owns the Wealth in Tax Havens? Macro Evidence and Implications for Global Inequality. График 5. Цифра рассчитана на основе данных, приведенных Габриэлем Цукманом: https://gabriel-zucman.eu/offshore/ (дата обращения: 09.2018).

524

Этот ход мыслей позаимствован из: Mirrlees J., Adam S. Dimensions of Tax Design: The Mirrlees Review. Oxford: Oxford University Press, 2010. С. 757.

525

Taxing Inheritances Is Falling Out of Favour // The Economist. 2017. 23 ноября.

526

Там же; Freund C., Oliver S. The Origins of the Superrich: The Billionaire Characteristics Database // Peterson Institute for International Economics. 2016. № 1 (16).

527

Autor D., Dorn D., Katz L., et al. The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms // NBER Working Paper. 2017. № 23396. Barkai S. Declining Labor and Capital Shares // Working Paper, University of Chicago. 2016.

528

Browning L., Kocieniewski D. Pinning Down Apple’s Alleged 0.005 % Tax Rate Is Nearly Impossible // Bloomberg. 2016. 1 сентября. Цит. по: Acemoglu D., Johnson S. It’s Time to Found a New Republic // Foreign Policy. 2017. 15 августа. Об Apple см. также: https://ec.europa.eu/ireland/tags/taxation_en. Базовая налоговая ставка в Ирландской республике составляет 20 %.

529

График 5 в: Zucman G. Taxing Across Borders: Tracking Personal Wealth and Corporate Profits // Journal of Economic Perspectives. 2014. № 4 (25). График составлен на основе данных, доступных по ссылке: https://gabriel-zucman.eu/ (дата обращения: 09.2018). Этот график отражает средние значения за десятилетия (например, 1990–1999 – это среднее значение для 1990, 1991… и 1999 годов).

530

Эта доля увеличилась с 2 до 17 %; см. график 3 в: Там же. С. 121–48.

531

Apple Pays Disputed Irish Tax Bill // BBC News. 2018. 18 сентября.

532

Традиционный подход юристов нашел отражение в хорошо известном деле Службы внутренних доходов против герцога Вестминстерского, рассматривавшемся в 1936 году. Лорд Томлин, один из лордов-судей, высказался в пользу схемы, использованной налогоплательщиком. Он заявил следующее: «Всякий человек, если он на то способен, имеет право устраивать свои дела так, чтобы налог, взимаемый в соответствии с соответствующими законами, был меньше, чем в противном случае. Если этот человек сумеет распорядиться ими так, чтобы обеспечить такой результат, то его нельзя принудить платить повышенный налог, как бы ни были недовольны его изобретательностью уполномоченные Службы внутренних доходов или другие налогоплательщики». (IRC v Duke of Westminster [1936] AC1 (HL)).

533

Вдохновившись словам Холмса, Служба сбора налогов США начертала на своей штаб-квартире в Вашингтоне: «Законы – это то, чем мы платим за цивилизованное общество». URL: https://quoteinvestigator.com/2012/04/13/taxes-civilize/.

534

Millionaires and Corporate Giants Escaped IRS Audits in FY 2018 / TRAC. URL: https://trac.syr.edu/tracirs/latest/549/ (дата обращения: 08.2018). Спасибо Адаму Тузу за то, что он обратил на это мое внимание.

535

Paine T. Agrarian Justice. Digital Edition, 1999. URL: http://piketty.pse.ens.fr/%EF%AC%81les/Paine1795.pdf.

536

Van Parijs P., Vanderborght Y. Basic Income: A Radical Proposal for a Free Society and a Sane Economy.

537

См. Oliveira V. The Food Assistance Landscape // Economic Research Service at the United States Department of Agriculture, Economic Information Bulletin Number 169. 2017. Март. Стоимость талонов составляет 125,51 долларов в месяц на человека – или около 1506 долларов в год.

538

О здравоохранении см.: https://www.nuffieldtrust.org.uk/chart/health-spending-per-person-in-england-dh-and-nhs-england (дата обращения: 24.04.2018). Об образовании см.: Belfield C., Crawford C., Sibieta L. Long-run Comparisons for Spending per Pupil Across Different Stages of Education / Institute for Fiscal Studies. 2017. 27 февраля. В 2016 году государство в год тратило 2215 фунтов на человека на медицинские услуги, 4900 фунтов – на начальное образование и 6300 фунтов – на среднее образование.

539

Гэлбрейт Дж. К. Общество изобилия. М.: Олимп-Бизнес, 2018. С. 335.

540

Хайек Ф. Цит. по: Van Parijs P., Vanderborght Y. Basic Income: A Radical Proposal for a Free Society and a Sane Economy. С. 86.

541

Lowrey A. Give People Money: The Simple Idea to Solve Inequality and Revolutionise Our Lives. London: W. H. Allen, 2018; Hughes C. Fair Shot: Rethinking Inequality and How We Earn. London: Bloomsbury, 2018.

542

Цитата из: Paine T. Agrarian Justice. Расчет взят из: Atkinson A. B. Inequality: What Can Be Done? С. 169.

543

Мысль об «условиях допуска» является важной частью рассуждений в: Avent R. The Wealth of Humans: Work and Its Absence in the 21st Century. London: Allen Lane, 2016. См., например, «Введение», где Авент красноречиво объясняет, что «борьба за то, кто является членом того или иного общества… также обострится».

544

См.: https://www.bia.gov/frequently-asked-questions (дата обращения: 23.04.2018).

545

См.: American Indian and Alaska Native Heritage Month: November 2017. URL: https://www.census.gov/newsroom/facts-for-features/2017/aian-month.html; Suicide: 2016 Facts & Figures / American Foundation for Suicide Prevention. URL: https://afsp.org/ (дата обращения: 09.2018).

546

См.: Gross Gaming Revenue Reports, National Indian Gaming Commission. URL: https://www.nigc.gov/commission/gaming-revenue-reports; Of Slots and Sloth // The Economist. 2015. 15 января. Hilleary C. Native American Tribal Disenrollment Reaching Epidemic Levels / VOA. 2017. 3 марта. Я впервые узнал об этом случае из отрывков разговора между Дэвидом Отором и Тимом О’Рейли: Work Is More Than a Source of Income // Medium. 2015. 28 сентября.

547

The Welfare State Needs Updating.

548

Van Parijs P. Basic Income: A Simple and Powerful Idea for the Twenty-first Century // Redesigning Distribution: Basic Income and Stakeholder Grants as Cornerstones for an Egalitarian Capitalism / eds. B. Ackerman, A. Alstott, P. Van Parijs. New York: Verso, 2005. С. 14.

549

Например, люди, выигравшие в лотерею, работают меньше. Это подсказывает, что и другие виды незаработанного дохода, в том числе и ББД, приведут к похожим последствиям. Но когда в 2010 году иранское правительство выплатило напрямую наличными около 29 % медианного дохода более чем 70 млн человек, это не оказало негативного влияния на занятость (президент Ахмадинеджад вынужден был пойти на эту меру после отмены субсидий на электроэнергию и хлеб). Большое наследство также ослабляет желание людей работать: вероятность, что те, кто получает 150 тысяч долларов, оставят работу, в четыре раза выше, чем в случае тех, кто получает менее 25 тысяч. Это свидетельствует о том, что незаработанный доход вроде ББД может снизить привлекательность труда. Однако авторы другого исследования, в рамках которого рассматривались ежегодные платежи в размере двух тысяч долларов жителям Аляски от Постоянного фонда Аляски (о нем будет подробнее рассказано в этой главе), пришли к выводу, что они выплаты повлияли на занятость. См. Imbens G., Rubin D., Sacerdote B. Estimating the Effect of Unearned Income on Labor Earnings, Savings, and Consumption: Evidence from a Survey of Lottery Players’, American Economic Review. 2001. № 4 (91). С. 778–794; SalehiIsfahani D., MostafaviDehzooei M. Cash Transfers and Labor Supply: Evidence from a Large-scale Program in Iran // Journal of Development Economics. 2018. № 135. С. 349–67; HoltzEakin D., Joulfaian D., Rosen H. The Carnegie Conjecture: Some Empirical Evidence // Quarterly Journal of Economics. 1993. № 2 (108). С. 413–435; Jones D., Marinescu I. The Labor Market Impact of Universal and Permanent Cash Transfers: Evidence from the Alaska Permanent Fund // NBER Working Paper. 2018. № 24312. Февраль.

550

Elster J. Comment on Van der Veen and Van Parijs // Theory and Society. 1986. № 5 (15). С. 709–721.

551

Alesina A., Baqir R., Easterly W. Public Goods and Ethnic Divisions // Quarterly Journal of Economics. 1999. № 4 (144). С. 1243–1284.

552

Alesina A., Glaeser E., Sacerdote B. Why Doesn’t the United States Have a European-Style Welfare State? / Brookings Papers on Economic Activity 2. 2001.

553

Lloyd J. Study Paints Bleak Picture of Ethnic Diversity // Financial Times. 2006. 8 октября.

554

Bartlett T. Harvard Sociologist Says His Research Was ‘Twisted’ // Chronicle of Higher Education. 2012. 15 августа.

555

Sandel M. Themes of 2016: Progressive Parties Have to Address the People’s Anger // Guardian. 2017. 1 января. Он также задается вопросом о том, в чем может заключаться «нравственное значение» «национальных границ».

556

Я благодарен многим студентам Баллиол-колледжа, изучающим философию, политологию и экономику, – именно они обратили мое внимание на справедливость содействия в своих письменных работах.

557

См. Van Parijs P. Basic Income: A Simple and Powerful Idea for the Twenty-first Century. С. 29. Atkinson A. B. Inequality: What Can Be Done? Это предложение высказывается под разными названиями: «национальный молодежный целевой капитал», «минимальное наследство», «универсальный личный счет капитала», «пособие заинтересованному лицу», «детский трастовый фонд» и «наделение капиталом».

558

Kymlicka W. Contemporary Political Philosophy: An Introduction. New York: Oxford University Press, 2002. С. 170. «Если просто перераспределять доход от тех, кто владеет производственными активами, тем, кто их лишен, то сохранятся классы, эксплуатация, а с ними и та противоречивость интересов, которая делает необходимой существование правосудия. Нам следовало бы сосредоточиться на перенесении прав собственности на сами средства производства. Когда это будет сделано, вопрос о справедливом распределении отпадет сам собой».

559

Brustein J. Juno Sold Itself as the AntiUber. That Didn’t Last Long // Bloomberg. 2017. 28 апреля.

560

Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015. С. 34.

561

Bricker J., Dettling L. J., Henriques A., et al. Changes in U. S. Family Finances from 2013 to 2016: Evidence from the Survey of Consumer Finances // Federal Reserve Bulletin2017. № 3 (103).

562

URL: https://www.nbim.no/en/the-fund/about-the-fund/ (дата обращения: 10.2018).

563

Рассказ об этом можно найти в: Hughes C. Fair Shot: Rethinking Inequality and How We Earn. С. 137.

564

Этот график воспроизводит график 3.1.3 в: Alvaredo F., Chancel L., Piketty T., et al. World Inequality Report. Creative Commons, 2018.

565

Why Trade Unions Are Declining // The Economist. 2015. 29 сентября.

566

Galbraith J. K. American Capitalism: The Concept of Countervailing Power. Eastford, CT: Martino Fine Books, 2012.

567

Nadella S. The Partnership of the Future // Slate. 2016. 28 июня.

568

Roose K. The Hidden Automation Agenda of the Davos Elite // New York Times. 2019. 25 января.

569

Abbott R., Bogenschneider B. Should Robots Pay Taxes? Tax Policy in the Age of Automation // Harvard Law & Policy Review. 2018. № 12.

570

New Poll Reveals 8 in 10 Londoners Believe Capital’s Nurses Are Underpaid / Royal College of Nursing. 2017. 6 сентября. URL: https://www.rcn.org.uk/. The 50th Annual PDK Poll of the Public’s Attitudes Toward the Public Schools, Teaching: Respect but Dwindling Appeal / PDK Poll. http://pdkpoll.org/ (дата обращения: 09.2018).

571

Chazan G. German Union Wins Right to 28-hour Working Week and 4.3 % Pay Rise’, Financial Times, 6 February 2018.

572

URL: https://www.tuc.org.uk/about-the-tuc; Wearn R. Unions Call for Four-day Working Week // BBC News. 2018. 10 сентября.

573

Technology May Help to Revive Organised Labour // The Economist. 2018. 15 ноября.

574

O’Grady F. Building a Movement Fit for the Next 150 Years. 2018. 10 сентября. URL: https://www.tuc.org.uk/blogs/ (дата обращения: 09.2018).

575

Topping A. Frances O’Grady on the TUC at 150: “Unions Have to Change or Die” // Guardian. 2018. 4 июня.

576

«62,6 %» взяты из: https://www.comscore.com/Insights/Rankings?country=US (дата обращения: 01.05.2019). «88 %» взяты из: Taplin J. Is It Time to Break Up Google? // New York Times. 2017. 22 апреля.

577

В апреле 2019 года у Facebook было 2,38 млрд ежемесячных активных пользователей при населении мира в 7,7 млрд человек. URL: https://newsroom.fb.com/company-info/ (дата обращения: 01.05.2019), https://en.wikipedia.org/wiki/World_population (дата обращения: 01.05.2019). О «77 %» и «74 %» см.: Taplin J. Is It Time to Break Up Google? О «43 %» см.: Amazon Accounts for 43 % of US Online Retail Sales // Business Insider Intelligence. 2017. 3 февраля.

578

Ip G. The Antitrust Case Against Facebook, Google and Amazon // Wall Street Journal. 2018. 16 января.

579

Global Top 100 Companies by Market Capitalisation / PwC. 2018.

580

Andreessen M. Why Software Is Eating the World // Wall Street Journal. 2011. 20 августа.

581

Chan C. When One App Rules Them All: The Case of WeChat and Mobile in China // Andreessen Horowitz. URL: https://a16z.com/2015/08/06/wechat-china-mobilefirst/. Цит. по: Susskind J. Future Politics. Oxford: Oxford University Press, 2018. С. 331.

582

Frommer D. Microsoft Is Smart to Prepare for Its New Role as Underdog // Quartz. 2014. 17 июля.

583

Klisner J. IBM: Creating Shareholder Value with AI? Not So Elementary, My Dear Watson // Jefferies Franchise Note. 2017. 12 июля. URL: https://javatar.bluematrix.com/pdf/fO5xcWjc.

584

Hartmans A. These 18 Incredible Products Didn’t Exist 10 Years Ago // Business Insider UK. 2017. 16 июля.

585

Esteva A., Kuprel B., Novoa R. A., et al. Dermatologist-level Classification of Skin Cancer with Deep Neural Networks // Nature. 2017. № 542. С. 115–118.

586

Reinke J. From Old Steel Mill to Autonomous Vehicle Test Track // Thomas. 2017. 19 октября. Coren M. J. Tesla Has 780 Million Miles of Driving Data, and Adds Another Million Every 10 Hours // Quartz. 2016. 28 мая. Madrigal A. C. Inside Waymo’s Secret World for Training SelfDriving Cars // Atlantic. 2017. 23 августа.

587

McCandless D. Codebases: Millions of Lines of Code // Informationisbeautiful.net. 2015. 24 сентября. URL: https://informationisbeautiful.net/visualizations/million-lines-of-code/ (дата обращения: 25.04.2018).

588

Coren M. J. San Francisco Is Actually One of the Worst-Paying Places in the US for Software Engineers // Quartz. 2017. 9 февраля.

589

Manber U., Norvig P. The Power of the Apollo Missions in a Single Google Search // Google Inside Search. 2012. 28 августа. URL: https://search.googleblog.com/2012/08/the-power-of-apollo-missions-in-single.html (дата обращения: 25.04.2018).

590

Singh S., Okun A., Jackson A. Artificial Intelligence: Learning to Play Go from Scratch // Nature. 2017. № 550. С. 336–337.

591

Silver D. Schrittwieser J., Simonyan K., et al. Mastering the Game of Go Without Human Knowledge // Nature. 2017. № 550. С. 354–359.

592

Susskind J. Future Politics. С. 318.

593

Motta M. Competition Policy. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. С. 39.

594

Thiel P. Competition Is for Losers // Wall Street Journal. 2014. 12 сентября.

595

О Microsoft см.: Brinkley J. U.S. vs. Microsoft: The Overview. U. S. Judge Says Microsoft Violated Antitrust Laws with Predatory Behavior // New York Times. 2000. 4 апреля. О Facebook см.: Chazan G. German Antitrust Watchdog Warns Facebook over Data Collection // Financial Times. 2017. 19 декабря. О Google см.: Toplensky R. Google Appeals €2.4bn EU Antitrust Fine // Financial Times. 2017. 11 сентября. Об Apple см.: Liptak A., Goel V. Supreme Court Declines to Hear Apple’s Appeal in E-Book Pricing Case // New York Times. 2011. 7 марта. Об Amazon см.: van Dorpe S. The Case Against Amazon / Politico.eu. 2019. 4 марта.

596

Этот пример приводится в: Thiel P., Masters B. Zero to One. New York: Crown Business, 2014.

597

Cox M. Schumpeter in His Own Words // Federal Reserve Bank of Dallas: Economic Insights. 2001. № 3 (6). С. 5.

598

Шумпетер Й.  А. Капитализм, социализм и демократия. М.: Экономика, 1995.

599

Perry M. J. Fortune 500 Firms 1955 v. 2017: Only 60 Remain, Thanks to the Creative Destruction That Fuels Economic Prosperity / AEIdeas. 2017. 13 октября.

600

Ezrachi A., Stucke M. Virtual Competition: The Promise and Perils of the AlgorithmDriven Economy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016. Главы 5–8.

601

Calvano E., Calzolari G., Denicolò V., Pastorello S. Artificial Intelligence, Algorithmic Pricing, and Collusion // Vox CEPR Policy Portal. 2019. 3 февраля. URL: https://voxeu.org/ (дата обращения: 02.2019).

602

Данные взяты из: Molla R., Del Ray J. Amazon’s Epic 20-year Run as a Public Company Explained in Five Charts // Recode.net. 2017. 15 мая. С четвертого квартала 2017 года данные сверены по: https://ir.aboutamazon.com/quarterly-results.

603

Evans B. Why Amazon Has No Profits (And Why It Works) // Ben-evans.com. 2014. 5 сентября. URL: https://www.ben-evans.com/benedictevans/2014/9/4/why-amazon-has-no-profits-and-why-it-works (дата обращения: 25.04.2018).

604

Lee T. Uber Lost $2.8 Billion in 2016. Will It Ever Become Profitable? // Vox. 2017. 15 апреля.

605

Khan L. M. Amazon’s Antitrust Paradox // Yale Law Journal. 2017. № 3 (126). С. 564–907.

606

См. историю ExxonMobil, например: http://corporate.exxonmobil.com/en/company/about-us/history/overview (дата обращения: 25.04.2018).

607

May 15, 1911: Supreme Court Orders Standard Oil to Be Broken Up // New York Times. 2012. 15 мая.

608

The World’s Most Valuable Resource Is No Longer Oil, but Data // The Economist. 2017. 6 мая.

609

Standard Oil Co. of New Jersey v. United States, 221 U.S. 1 (1911). URL: https://supreme.justia.com/cases/federal/us/221/1/case.html (дата обращения: 25.04.2018).

610

Google Searches Expose Racial Bias, Says Study of Names // BBC News. 2013. 4 февраля Цит. по: Susskind J. Future Politics. С. 288.

611

Vincent J. Google “Fixed” Its Racist Algorithm by Removing Gorillas from Its ImageLabeling Tech // Verge. 2018. 12 января… Цит. по: Там же. С. 282.

612

Ernesto. Google Removed 2.5 Billion “Pirate” Search Results // TorrentFreak. 2017. 6 июля.

613

Silverman C. Recommendations Push Users to the Fringe // BuzzFeed. 2018. 12 апреля. O’Donovan C. YouTube Just Demonetized Anti-Vax Channels // BuzzFeed. 2019. 22 февраля. Rosenberg E. A Right-wing YouTuber Hurled Racist, Homophobic Taunts at a Gay Reporter. The Company Did Nothing // Washington Post. 2019. 5 июня. Fisher M., Taub A. On YouTube’s Digital Playground, an Open Gate for Pedophiles // New York Times. 2019. 3 июня.

614

Booth R. Facebook Reveals News Feed Experiment to Control Emotions // Guardian. 2014. 30 июня.

615

Susskind J. Future Politics. С. 132.

616

Hao K. Facebook’s Ad-serving Algorithm Discriminates by Gender and Race // MIT Technology Review. 2019. 5 апреля.

617

Shane S. These Are the Ads Russia Bought on Facebook in 2016 // New York Times. 2017. 1 ноября. Tucker E., Jalonick M. C. Lawmakers Release Troves of Facebook Ads Showing Russia’s Cyber Intrusion // Chicago Tribune. 2017. 1 ноября.

618

Müller K., Schwarz C. Fanning the Flames of Hate: Social Media and Hate Crime // Warwick University Working Paper Series. 2018. № 373. Май. Taub A., Fisher M. Facebook Fueled AntiRefugee Attacks in Germany, New Research Suggests // New York Times. 2018. 21 августа.

619

Stone B. Amazon Erases Orwell Books from Kindle // New York Times. 2009. 17 июля.

620

Felton J. Amazon AI Designed to Create Phone Cases Goes Hilariously Wrong // IFLScience! 2017. 10 июля.

621

Chavez N. Arkansas Judge Drops Murder Charge in Amazon Echo Case // CNN. 2017. 2 декабря.

622

Susskind J. Future Politics. С. 236. Inconvenient Facts. URL: https://apps.apple.com/us/app/inconvenient-facts/id1449892823?ls=1 (дата обращения: 06.2019). Begley J. After 12 Rejections, Apple Accepts App That Tracks U. S. Drone Strikes // Intercept. 2017. 28 марта. Hubbard B. Apple and Google Urged to Dump Saudi App That Lets Men Track Women // New York Times. 2019. 13 февраля.

623

Khamooshi A. Breaking Down Apple’s iPhone Fight with the U. S. Government // New York Times. 2016. 21 марта. См. Также: Susskind J. Future Politics. См. 155.

624

Vincent J. Twitter Taught Microsoft’s AI Chatbot to be a Racist Asshole in Less Than a Day // Verge. 2016. 24 марта. См. также: Susskind J. Future Politics. С. 37.

625

Kantrowitz A. Microsoft’s Chatbot Zo Calls the Qur’an Violent and Has Theories About Bin Laden // BuzzFeed News. 2017. 3 июля.

626

Susskind J. Future Politics. С. 73.

627

Там же. С. 3.

628

О приватизации политической жизни см.: Susskind J. Future Politics: Living Together in a World Transformed by Tech / Google Talks. 2018. 18 октября. URL: https://www.youtube.com/watch?v=PcPJjOJO1vo (дата обращения: 10.2018).

629

Romm T., Harwell D., Timberg C. Google CEO Sundar Pichai: Fears About Artificial Intelligence Are “Very Legitimate”, He Says in Post Interview // Washington Post. 2018. 12 декабря.

630

См., например: Srnicek N. We Need to Nationalise Google, Facebook, and Amazon. Here’s Why // Guardian. 2017. 30 августа. Srnicek N. The Only Way to Rein in Big Tech Is to Treat Them as a Public Service // Guardian. 2019. 23 апреля.

631

Mistreanu S. Life Inside China’s Social Credit Laboratory // Foreign Policy. 2018. 3 апреля.

632

Hope C. One Official Disciplined over Data Loss Every Day // Telegraph. 2008. 3 ноября.

633

О противопоставлении «потребителей» и «граждан» см.: Susskind J. Future Politics: Living Together in a World Transformed by Tech / Harvard University CLP Speaker Series. 2018. 11 декабря.

634

Этот аргумент выдвинул Майкл Сэндел: Sandel M. In Conversation with Michael Sandel: Capitalism, Democracy, and the Public Good / LSE Public Lecture chaired by Tim Besley. 2017. 2 марта. URL: http://www.lse.ac.uk/ (дата обращения: 24.04.2018).

635

Цит. по: Spencer D. The Political Economy of Work, digital edn. New York: Routledge, 2010. С. 19.

636

Обе цитаты из: Там же. С. 79.

637

URL: https://www.amazon.com/Love-work-love-thats-all/dp/B01M0EY8ZD (дата обращения: 24.04.2018).

638

Перевод А. М. Руткевича по изданию: Freud S. Studienausgabe. Bd. IX Frankfurt a. M., 1974.

639

URL: https://www.freud.org.uk/about/faq/ (дата обращения: 19.10.2017); Фрейд З. Неудобства культуры. Спб.: Азбука-классика, 2013. С. 79–80.

640

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 107.

641

Там же. С. 170.

642

Там же. С. 99–100.

643

Jahoda M., Lazarsfeld P., Zeisel H. Marienthal: The Sociography of an Unemployed Community, 4th printing. Piscataway, NJ: Transaction Publishers, 2009. С. vii. Рассказ об исследовании в Мариентале полностью заимствован из этой книги.

644

См., например: Jahoda M. Employment and Unemployment: A SocialPsychological Analysis. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. О самоубийствах см. Why Suicide Is Falling Around the World, and How to Bring It Down More // The Economist. 2018. 24 ноября.

645

Sandel M. Themes of 2016: Progressive Parties Have to Address the People’s Anger // Guardian. 2017. 1 января.

646

Sandel M. In Conversation with Michael Sandel.

647

Welfare queen (англ.) – унизительный термин, используемый в США для обозначения женщин, которые якобы злоупотребляют социальными выплатами или незаконно собирают социальные пособия путем мошенничества.

648

V (от англ. vagrant) – праздношатающийся, бродяга. – Прим. ред.

649

Longmate N. The Workhouse: A Social History. London: Pimlico, 2003. С. 14.

650

Weller C. EBay’s Founder Just Invested $500,000 in an Experiment Giving Away Free Money // Business Insider UK. 2017. 8 февраля.

651

Там же. С. 65.

652

Там же. С. 66.

653

Clark G. A Farewell to Alms. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. С. 64–65.

654

Suzman J. Affluence Without Abundance: The Disappearing World of the Bushmen. London: Bloomsbury, 2017. С. 256.

655

Arendt H. The Human Condition. London: University of Chicago Press, 1998. С. 82.

656

Аристотель. Политика. Книга 3 // Аристотель. Сочинения в 4-х томах. М.: Мысль, 1983. Т. 4.

657

Renshaw J. In Search of the Greeks, 2nd edn. London: Bloomsbury, 2015. С. 376.

658

Аристотель. Политика. Книга 7.

659

Аристотель. Никомахова этика. Перевод Н. Брагинской. М.: ЭКСМО-Пресс, 1997. Книга 10.

660

Snyder J. Leisure in Aristotle’s Political Thought // Polis: The Journal for Ancient Greek Political Thought. 2018. № 2 (35).

661

Цит. по: Balme M. Attitudes to Work and Leisure in Ancient Greece // Greece & Rome. 1984. № 2 (31). С. 140–152. Оригинал: Гесиод. Теогония // Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика. М.: Ладомир, 1999. Строки 535–537.

662

Там же. Гесиод. Труды и дни // Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Строки 42–48.

663

Цит. по: Balme M. Attitudes to Work. Ветхий завет. Бытие 3:16; 19.

664

См., например: Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 42. С. 41–174.

665

Цит. по: Susskind D., Susskind R. The Future of the Professions. Oxford: Oxford University Press, 2015. С. 256.

666

Цитата Фурье приводится по: Frayne D. The Refusal of Work: The Theory and Practice of Resistance to Work. Zed Books, 2015. С. 30.

667

Susskind D., Susskind J. Future of the Professions. С. 255.

668

State of the American Workplace / Gallup. 2017. How Americans View Their Jobs / Pew Research Center. 2016. 6 октября. URL: http://www.pewsocialtrends.org/2016/10/06/3-how-americans-view-their-jobs/ (дата обращения: 24.04.2018).

669

Dahlgreen W. 37 % of British Workers Think Their Jobs Are Meaningless // YouGov UK. 2015.

670

Graeber D. On the Phenomenon of Bullshit Jobs: A Work Rant // STRIKE! Magazine. 2013. Август.

671

Пьер-Мишель Манже обозначает это как «французский парадокс», о котором рассказывает в презентации под названием «What Is Work Worth (in France)?», приготовленной для симпозиума «Work in the Future», организованного Робертом Скидельски и состоявшегося 6 февраля 2018 года.

672

Keynes J. M. Essays in Persuasion. New York: W. W. Norton, 1963. С. 368.

673

Leontief W. National Perspective: The Definition of Problems and Opportunities // The Long-term Impact of Technology on Employment and Unemployment: A National Academy of Engineering Symposium, 30 June 1983. Washington, DC: National Academy Press, 1983. С. 7.

674

Рассел Б. Похвала праздности. URL: http://izbrannoe.com/news/mysli/bertranrassel-pokhvala-prazdnosti/.

675

Веблен Т. Теория праздного класса: экономическое исследование институций. М.: Прогресс, 1984.

676

Cohen G.  A. If You’re an Egalitarian, How Come You’re So Rich? London: Harvard University Press, 2001.

677

URL: http://www.english-heritage.org.uk/learn/story-of-england/victorian/religion/ (дата обращения: 24.04.2018).

678

Vita activa, или О деятельной жизни. СПб.: Алетейя, 2000.

679

Philosophy and the Problems of Work / Schaff. С. 3. Keynes J. M. Essays in Persuasion. С. 368.

680

Jahoda M., Lazarsfeld P., Zeisel H. Marienthal: The Sociography of an Unemployed Community. С. 66.

681

Dickey E. Education, Research, and Government in the Ancient World / lecture at Gresham College, Barnard’s Inn Hall, London. 2014. 15 мая.

682

Barber M. Rab Butler’s 1944 Act Brings Free Secondary Educational for All // BBC News. 1944. 17 января.

683

Birdwell J., Scott R., Reynolds L. Character Nation. London: Demos, 2015. С. 9.

684

Arthur J., Kristjánsson K., Walker D., et al. Character Education in UK Schools Research Report / The Jubilee Centre for Character and Virtues at the University of Birmingham. 2015. Описанный в: Там же. С. 10.

685

Мужчины – 6,1 × 7 = 42,7 часа в неделю; женщины – 38,5 часа в неделю. Leisure Time in the UK: 2015 / Office for National Statistics. 2017. 24 октября. URL: https://www.ons.gov.uk/releases/leisuretimeintheuk2015 (дата обращения: 24.04.2017). Впрочем, к предполагаемому лидерству телевидения стоит относиться с известной долей скепсиса: Национальная статистическая служба Великобритании, по-видимому, не фиксирует точно время, которое люди проводят в интернете.

686

См.: http://www.bbc.co.uk/corporate2/insidethebbc/whoweare/mission_and_values (дата обращения: 08.05.2018). В недавнем споре с BBC глава Консервативной партии Великобритании именно в такой форме пригрозил урезать ей финансирование. См.: Ross T. BBC Could Lose Right to Licence Fee over “Culture of Waste and Secrecy”, Minister Warns // Telegraph. 2013. 26 октября.

687

Sporting Future: A New Strategy for an Active Nation / HM Government. 2015. Декабря.

688

O’Connor S. Retirees Are Not the Only Ones Who Need a Break // Financial Times. 2018. 7 августа.

689

Статистика по волонтерству взята из: Haldane A. In Giving, How Much Do We Receive? The Social Value of Volunteering / lecture to the Society of Business Economists, London. 2014. 9 сентября. В 2014 году на оплачиваемых рабочих местах в Великобритании были заняты 30,8 млн человек. См.: Statistical Bulletin: UK Labour Market, December 2014 / Office for National Statistics. 2014. 17 декабря.

690

Haldane A. In Giving, How Much Do We Receive? The Social Value of Volunteering.

691

Gilbert S. The Real Cost of Abolishing the National Endowment for the Arts // Atlantic. 2017. 16 марта.

692

По Великобритании: Wainwright D., Bradshaw P., Sherlock P., Geada A. Libraries Lose a Quarter of Staff as Hundreds Close // BBC News. 2016. 29 марта. 2016–4290 публичных библиотек в 2010 году, 3765 – в 2016-м. Интересно, что эта история далеко не универсальна: в Китае за тот же период количество общественных библиотек увеличилось на 8,4 %. См. Dunn W. The Loss of Britain’s Libraries Could Be a Huge Blow to the Economy // New Statesman. 2017. 18 декабря.

693

Page B. Philip Pullman’s Call to Defend Libraries Resounds Around the Web // Guardian. 2011. 27 января.

694

Dunlap Jr. O. E. Telecasts to Homes Begin on April 30 – World’s Fair Will Be the Stage // New York Times. 1939. 19 марта.

695

Улисс Т. У. Перевод К. Д. Бальмонта // Электронная библиотека отечественной и зарубежной поэзии XIX–XX веков. URL: http://www.stihi-xix-xx-vekov.ru/tennison10.html.

696

Matthews D. 4 Big Questions About Job Guarantees // Vox. 2018. 27 апреля. McElwee S., McAuliffe C., Green J. Why Democrats Should Embrace a Federal Jobs Guarantee // Nation. 2018. 20 марта.

697

См., например: The Human Condition on ‘labor’, ‘work’, and ‘action’ / Arendt. В свою очередь, многие социалисты надеются, что в будущем это различие полностью исчезнет, поскольку работа станет досугом, досуг – работой и, по словам Маркса, и то и другое станет «не только средством для жизни, а станет первой потребностью жизни»: Маркс К. Критика Готской программы // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 19. С. 20.

698

«Только мы одни считаем не свободным от занятий и трудов, но бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности». Фукидид. Из речи Перикла над могилами воинов // Хрестоматия по античной литературе. Т. 1. М.: Просвещение, 1965. С. 39.

699

International Labour Organization, Care Work and Care Jobs for the Future of Decent Work. Geneva: International Labour Office, 2018. С. xxvii.

700

Lowrey A. Give People Money: The Simple Idea to Solve Inequality and Revolutionise Our Lives. London: W. H. Allen, 2018. С. 151.

701

Unpaid Care / Parliamentary Office of Science and Technology, Houses of Parliament. 2018. №. 582. Июль.

702

См. Rhodes C. Manufacturing: Statistics and Policy / House of Commons Library Brief Paper. 2018. № 01942. Ноябрь. Payne C., Vassilev G. House Satellite Account, UK: 2015 and 2016 / Office for National Statistics. 2018. Октябрь. Валовая добавленная стоимость промышленности в 2016 году составила 176 млрд фунтов; объем «оказанных домашних услуг», «готовки», «стирки» и «ухода за детьми» – 797,65 млрд.

703

Ito J., Dadich S. Barack Obama, Neural Nets, Self-Driving Cars, and the Future of the World // Wired. 2016. 12 октября.

704

Moss A. Kellingley Mining Machines Buried in Last Deep Pit // BBC News. 2015. 18 декабря.

705

См., например: Goodhart D., Kaufmann E. Why Culture Trumps Skills: Public Opinion on Immigration // Policy Exchange. 2018. 28 января.

706

Mill J. S. Principles of Political Economy with Chapters on Socialism. Oxford: Oxford University Press, 2008. С. 124.

707

Берлин И. Философия свободы. Европа. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

708

Цвейг С. Вчерашний мир. Воспоминания европейца. М.: Колибри, 2015. С. 28.

Content

Дэниел Сасскинд
Будущее без работы. Технология, автоматизация и стоит ли их бояться

Предисловие

Вступление

Часть первая. Контекст

Глава 1. История напрасной тревоги

Глава 2. Век труда

Глава 3. Революция прагматиков

Глава 4. Недооценка Машин

Часть вторая. Угроза

Глава 5. Присвоение задач

Глава 6. Фрикционная технологическая безработица

Глава 7. Структурная технологическая безработица

Глава 8. Технологии и неравенство

Часть третья. Ответные меры

Глава 9. Образование и его пределы

Глава 10. Большое государство

Глава 11. Большие технологические компании

Глава 12. Смысл и цель

Эпилог

Благодарности

Библиография

Примечания