Си Ди Си Рив

Хаос любви

История чувств от от «Пира» до квира

Посвящается Джанет

Copyright © 2005 by the President and Fellows of Harvard College. Published by arrangement with Harvard University Press

© Диана Кульчицкая, перевод, 2021

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

Предисловие

Нравится вам оно или нет, но истории, которые мы рассказываем о любви (даже философские), рассказывают и о нас самих. Никто не может быть уверен, что его публичное высказывание несет нечто объективное и разумное о любви, а не возводит продиктованный его характером барьер против собственных эротических страхов и тревог. Поэтому, хоть я и пишу иногда во множественном числе первого лица, я делаю это без всякой самонадеянности.

Я мужчина, мои возлюбленные – женщины. Поэтому я пишу о «наших» возлюбленных в женском роде: «она», а не «он/а». Полагаю, мало бы что изменилось (помимо типографского оформления), если бы я писал о женщинах и мужчинах через косую черту. Я вырос в Ирландии в 1950–1960-х, перебрался в начале 1970-х в США для учебы в аспирантуре – и остался здесь. Белый, агностик, вырванный из родной среды, либерал, финансово обеспеченный, привязанный к друзьям, а также к миру книг и бесед, в котором провел бóльшую часть жизни. Все это позволило мне понять кое-что о любви – и ослепило в отношении иных ее сторон.

Основные темы книги отражены в названиях глав. Помимо этого, в ней обсуждаются некоторые взаимопересекающиеся проблемы: влияние христианства на любовь и наоборот; влияние платонизма на наши представления о желании и удовольствии; идея совершенствования человека и рая как места без боли, страдания, утрат и трагедий; человеческая индивидуальность и то, что любовь раскрывает о ней. Наконец, последняя проблема (скорее иллюстрируемая, чем тематизируемая) связана со стилем философского мышления, сводящегося не столько к анализу и аргументации, сколько к генеалогии и размещению исследуемого понятия в эмпирическом и концептуальном поле, наиболее раскрывающем суть проблемы. В случае с любовью это детство, сентиментальность, работа, насилие, извращения и порнография.

Я цитирую и обсуждаю самых разных авторов – философов, историков, романистов, поэтов, психоаналитиков, психологов и социологов – самых разных эпох. Но делаю это в вольном, а не систематическом ключе. Все мы дилетанты – и коллажисты, – когда дело касается любви. Каждому из нас выпало что-то любить или не любить, быть любимым или нелюбимым. Из этого складывается коллаж нашей любви. Среди его слагаемых будут рассказы о самой любви, почерпнутые из культуры или услышанные в детстве, на коленях у матери. Поэтому наша личная история любви представляет собой что-то вроде дневника с литературными выписками – напоминающего, в сущности, эту книгу.

…хаос любви.

Бертольд Брехт. Баллада о зове плоти

Любовник никогда не знает, что он любит,

Почему и что такое любовь.

Фернандо Пессоа. Хранитель стад

Глава 1

Агапе, эрос и воля

В сердце христианства, по апостолу Матфею, находятся две величайшие заповеди: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» и «возлюби ближнего твоего, как самого себя» [1]. Первая поначалу кажется легкой для исполнения. Бог – высшее существо, совершеннее которого ничто нельзя помыслить. Если любовь отзывается на нечто, обладающее ценностью, Бог точно должен вызвать ее. Но по размышлении можно сделать вывод, что роль Бога как блюстителя нравственности препятствует этому. Она предполагает, что он следит за нашими самыми сокровенными мыслями и наблюдает за нами даже в самые интимные моменты. Согласитесь, сложно любить кого-то, кто настолько навязчив и с таким неуважением относится к личным границам. Эта роль также требует, чтобы Бог (как отделяющий овец от козлищ) наказывал грешных. Это не является непреодолимым препятствием для любви (и может даже послужить источником вдохновения для нее), но становится таковым, если прегрешения конечны, а наказания бесконечны и к грешникам относятся те, кто отказывается любить Бога или в чьих поступках (гомосексуальность, мастурбация) трудно усмотреть что-либо греховное. Наконец, налицо проблема зла. Уж на ней-то нет необходимости останавливаться. Бог мог бы предотвратить мучительные страдания вашего невинного ребенка, но не делает этого. Вот и попробуйте любить его после этого!

На это можно было бы ответить, что Господь наблюдает за нами, наказывает или позволяет страдать не ради забавы, а поскольку желает нам добра. А поступать так, думают некоторые, и значит любить. Как пишет Гарри Франкфурт, «любая любовь подразумевает поведение, направленное на благо ее объекта» [2]. Хотя с этой точки зрения неприглядные действия Бога оказываются выражением любви (в конечном счете они должны принести нам пользу), это происходит ценой того, что наша любовь к нему превращается в загадку. Как могут наши действия – да и вообще какие угодно – идти на благо тому, кто превыше всякого блага?

Сам Бог, похоже, не считает, что знать и любить его – это одно и то же. Иначе зачем приказывать нам любить его? Но эта заповедь тоже проблематична. Мы не можем дать любовь по приказу. Мы не можем полюбить или разлюбить только потому, что нам так сказали или захотелось. «Когда речь заходит о спасении умирающей любви, что толку в решимости, вызванной чувством долга?» [3] Более того, Бог не просто приказывает нам любить – он приказывает делать это всем сердцем, душой и разумом. Где же тогда, спрашивается, найти ту любовь, которая требуется еще и для второй заповеди? Это вопрос Корделии к королю Лиру: «На что супруги сестрам, когда они вас любят одного?» [4] Любовь – это le don de soi, принесение в дар себя. Она предполагает близость и обмен сердечными тайнами. Даже если бы мы могли любить по приказу или собственному желанию, мы не смогли бы полюбить всех. Это отняло бы, как и социализм, слишком много вечеров [5].

Решение этих проблем иногда ищут в словах, которые использует Матфей: «агапически [6] возлюби ближнего твоего, как самого себя», говорит он [7]. А агапическая любовь (хоть и является чем-то вроде чистого листа, на котором мы можем писать все что угодно) должна отличаться как от эротической (эрос), так и от дружбы (филия). Сёрен Кьеркегор объясняет разницу между ними следующим образом. Эротическая любовь и дружба сопряжены со страстной привязанностью. Они спонтанно вспыхивают, когда мы сталкиваемся с человеком, обладающим определенным сочетанием физических, психологических и духовных черт. Поэтому они достигают наивысшего выражения в идее, что у нас может быть только один возлюбленный в целом мире, только один человек с такими чертами. Агапическая (то есть христианская) любовь не такая. Она сосредоточена исключительно на духовных качествах: «Только в любви к ближнему любящее „я“ определяется в чисто духовных терминах, как и сам ближний» [8]. Но эти качества у каждого человека одни и те же, коль скоро мы ими обладаем, потому что являемся отражениями Бога, по образу и подобию которого сотворены. Поэтому, когда мы видим друг друга как надлежит, а не будто через мутное стекло, мы обязаны – если действительно любим Бога – любить также и друг друга. Таким образом, любовь к Богу и к ближнему идут рука об руку. Как пишет Кьеркегор, «в любви к ближнему Бог – это средний термин, поэтому, только любя превыше всего Бога, возможно любить ближнего в другом человеке» [9]. В то время как эротическая любовь открывает для себя возлюбленного, получив от него искру, «именно христианская любовь открывает для себя существование ближнего – или, иными словами, что любой человек ближний» [10].

Поскольку эротическая любовь и дружба суть непроизвольные чувства, вызванные физическими и психологическими качествами возлюбленного, они не ставят перед нами никакой этической задачи. Мы не обязаны испытывать их к кому-либо – и никто не обязан испытывать их к нам. (Это составляет основу большинства любовных сюжетов – как трагических, так и комических.) Христианская же любовь предполагает взаимные обязательства. Почему? Потому что отзывается только на духовные свойства, в терминах которых определяется ближний. «Если бы любовь не была долгом, понятия ближнего не существовало бы» [11].

Но эта точка зрения не особо помогает, не правда ли? Она ничего не говорит о том, почему христианская любовь менее непроизвольна, чем эротическая или дружба, – лишь о том, почему менее избирательна. Эротическая любовь вспыхивает от смеющихся голубых глаз, которые есть только у вас; христианская – от духовных качеств, которые есть у всех. Эти качества более фундаментальны для человека, чем голубые глаза, но создается впечатление, что увеличение фундаментальности сопряжено с умалением индивидуального начала. Это не вы во всей своей индивидуальности разжигаете христианскую любовь, а ваши духовные качества, которые есть только образ Божий, отраженный в вас, как и в любом другом человеке. (Подобно Рембрандту в его автопортретах, Бог по-разному отражается в каждом человеке, однако эти различия не играют роли для агапической любви. В противном случае лишь некоторые люди притягивали бы любовь, которая должна принадлежать всем без исключения.)

Быть может, метафора воспламенения неуместна. Может, христианская любовь, являясь чувством признательности к автономному духовному существу, сама должна быть автономной? Это помогло бы объяснить, почему, «говоря о первом „я“ или об альтер эго, мы не приближаемся ни на шаг к ближнему, коль скоро он представляет собой первое „ты“» [12]. Когда я автономным образом отношусь к вам как к автономному духовному существу, я вижу в вас не просто обладателя черт, подходящих для того, чтобы сыграть роль любимого человека в моей истории любви, но соавтора нашей любовной истории. Себя я расцениваю так же – как субъекта, на чью автономию вы будете реагировать аналогичным образом.

В этой картине есть что-то привлекательное. Но что собой представляет эта свободно дарованная любовь и как ее дарят, остается загадкой – настолько неразрешимой, что даже возникает искушение забраковать ее как некое религиозное заблуждение. К несчастью (или к счастью?), мы не в том положении, чтобы поступать так и насмехаться над Кьеркегором, связывающим любовь со свободой и нравственным долгом. Достаточно послушать брачные обеты людей, клянущихся любить друг друга, пока смерть не разлучит их. Итак, мы тоже считаем, что способны и обязаны свободно дарить любовь.

* * *

Предположим, мы правы. Допустим, любовь, которую дарят исходя из свободы и долга, существует. Ее ли мы хотим дать и получить перед алтарем? Мы, конечно, хотим, чтобы супруга любила нас. Если мы немного странные, то, возможно, хотим, чтобы она любила и наше духовное «я». Но кое-чего мы точно не хотим: чтобы она любила нас из чувства долга (особенно в постели). Как и благодарность, супружеская любовь – блюдо, которое подают разогретым, даже горячим.

Если вы похожи на меня, то предпочли бы, чтобы с вами периодически плохо обращался любящий человек, чем постоянно окружал заботой тот, кто вас не любит. Почему? Потому что любовь заставляет любящего делать вещи, которые не заставит ничто другое. Например, целовать вас с головы до ног из чистого удовольствия, слизывать мармелад с уголков ваших губ, улыбаться, когда вы заходите в комнату, или – в крайнем случае – броситься под пулю ради вас. Ни один человек, испытывающий христианскую любовь, каким бы исполненным долга и ответственным он ни был, не способен на протяжении долгого времени убедительно изображать влюбленного. Таким образом, наша концепция любви содержит некое напряжение, даже противоречие. Мы считаем, что можем пообещать у алтаря любить. Однако обещание предполагает сексуальные желания и чувства, которые мы не можем испытать по своему усмотрению.

Такова проблема дающего любовь. Но есть проблема и с принимающей стороны, обозначенная Иммануилом Кантом:

Половая склонность <…> взятая в отдельности и сама по себе <…> есть не что иное, как лишь желание. Таким образом, в этой склонности заключается все же некоторое унижение человека. Ибо как только эта особа становится объектом желания другого, то все мотивы нравственных отношений тут же отпадают, потому что как предмет желания другого она есть вещь, которою утоляется желание другого <…>. Вот причина, почему мы стыдимся иметь эту склонность и почему все строгие моралисты и те, кого рассматривают как святых, пытались подавить эту склонность и избегнуть ее. <…> Так как половая склонность не есть склонность человека к другому как к человеку, а есть склонность к полу, то эта склонность есть начало унижения человечности [13].

Мы можем не дать то, что хотим; а получить хотим то, что унижает и объективирует нас.

Либо сексуальное неудовлетворение, либо нравственное унижение – вот вилка, на которую нас насаживает любовь. Однако, по Канту, между этими крайностями есть путь:

Брак означает договор двух лиц, которым они взаимно уступают друг другу равные права и соглашаются на условия, что каждый всецело передает другому свою личность, так что каждый имеет всю полноту права на всю личность другого. Итак, разум может постигнуть, как возможно commercium sexuale [14] без унижения человечности и оскорбления моральности. Брак есть, стало быть, единственное условие употребления своей половой склонности. <…> Если же я отдаю другому лицу всю мою личность и получаю тем самым взамен всю личность другого, то я вновь обретаю себя самого, а тем самым я вновь завладел самим собою, ибо я отдал себя другому в собственность, но я, в свою очередь, имею другого в своей собственности, и так я вновь обретаю себя самого, ибо я обретаю то лицо, которому я отдал себя в собственность. А потому оба лица составляют единство воли. <…> Половая склонность образует, стало быть, между людьми объединение, и при условии этого объединения единственно возможно употребление половой склонности [15].

Вы могли бы сказать, что Кант не был женат и, возможно, никогда не занимался сексом [16]. Но даже в этом случае удивляет, как легко он позволяет унижению превратиться в единство воли. Можно даже решить, что он хорошо относится к сексу, несмотря на свою моральную строгость. По крайней мере, пока не заметите, насколько солипсичен этот процесс. Если мы получаем в браке то же самое, что отдаем, это должно быть одним и тем же для дающего и принимающего – то есть, как и кьеркегоровский ближний, определяться в терминах духовных качеств (или рациональных, согласно Канту). Если я был одиноким, прежде чем отдать и получить, то останусь таким и после.

Владимир Набоков писал: «Не знаю, замечено ли кем-нибудь прежде, что обособленность есть одна из важнейших черт жизни. Без покрова плоти мы умираем. Человек существует лишь постольку, поскольку он отделен от своего окружения. Черепная коробка – это как бы шлем астронавта. Снимешь ее – погибнешь. Смерть есть разоблачение, растворение. Оно и хорошо, может быть, смешаться с пейзажем, но для легкоранимого „я “ это конец» [17]. Что верно для легкоранимого «я» и пейзажа, тем более верно для любящего и любимого. Их обособленность друг от друга представляет собой условие воссоединения, в том числе сексуального. Секс с самим собой – как известно каждому – это совсем другое дело.

Думаю, Канта сбила с толку его характеристика полового влечения как чего-то относящегося не к человеку, а к полу: как если бы с точки зрения этого влечения все женщины были не более чем телами (или просто вульвами), а все женские тела были одинаковы. Однако если, как утверждает Ницше, «степень и характер сексуальности человека достигают высочайших вершин его духа» [18], тогда находящееся на вершине в каком-то смысле достигает глубин сексуальности. Нас бессознательно влечет к некоему женскому телу, как к тому пейзажу. Но причина того, почему нас привлекает именно оно – из всех одинаково сложенных тел, – в том, что оно принадлежит нашей возлюбленной и одушевлено ею.

Это не значит, что мы не можем стать настолько одержимы телом возлюбленной, что причиним ей – и самим себе – унижение, о котором говорит Кант. Именно в таком затруднительном положении оказывается Дзёдзи Кавай, рассказчик в романе Дзюнъитиро Танидзаки «Любовь глупца»:

Днем я еще пытался бороться, но ночью я уже не мог устоять перед ней. Вернее сказать, живший во мне зверь безоговорочно ей подчинялся. По правде сказать, я все еще не мог ей верить, и тем не менее этот зверь заставлял меня слепо ей покоряться, идти на любые уступки. Иными словами, Наоми уже перестала быть для меня сокровищем, которому я благоговейно поклонялся: из идола она превратилась в продажную женщину. У нас уже не осталось ни чистоты любовников, ни привязанности супругов. Увы, прежние грезы рассеялись! Вы спросите: почему же я по-прежнему был привязан к этой грязной, распутной женщине? Меня удерживали только чары ее тела. Падая, Наоми увлекала меня за собой. Ибо, отбросив мужскую честь, брезгливость, чистые чувства, забыв прежнюю гордость, я унижался перед продажной женщиной и не сознавал, насколько это постыдно… Больше того, я преклонялся перед этой развратницей и молился ей как богине [19].

В ярком описании Дзёдзи легко узнать одну из издержек сексуального желания: овладев нами, оно заставляет делать то, чего мы стыдимся. Но издержка – это всего лишь издержка. Дзёдзи дает не более характерное кантианское изображение внутренней природы сексуального желания, чем Рихард фон Крафт-Эбинг в «Половой психопатии» [20].

Под «зверем во мне» Дзёдзи подразумевает, конечно, не желания собаки или обезьяны, которые каким-то образом получили над ним власть. Они принадлежат молодому японцу, который живет в Токио в 1920-х и чьи прогрессивные взгляды касаются больше его разума, чем желаний или установок. «Наоми была для меня как бы плодом, который я сам взрастил. Сколько усилий я потратил, как много труда вложил, чтобы сегодня она цвела так пышно! Отведать этот плод – такова была закономерная награда за этот труд, никому другому не могло принадлежать это право, и тем не менее пришел какой-то совсем чужой человек, очистил шкурку и надкусил плод» [21]. Когда дело касается женщин, Дзёдзи придерживается традиционной, собственнической позиции. Он чувствует себя униженным своим сексуальным влечением к Наоми, но не потому, что оно унизительно по своей природе, а поскольку представляет его таковым через призму своих социальных ценностей.

Наоми чувствует это, в том числе потому, что она на тринадцать лет моложе и ее взгляды сформировались в юношестве под влиянием Дзёдзи. Она использует то, что Дзёдзи испытывает к ней такое влечение, какое он испытывает, чтобы научить его любить ее как свободную, сексуально эмансипированную женщину. В конце концов Дзёдзи признает (несмотря на ощущение, что он теперь в «подчиненном положении»), что ей это удалось. Как говорит он в заключительных строках, «смейтесь надо мной те, кто считает все происшедшее глупостью. А тем, кто увидит в моей истории урок для себя, пусть она послужит предостережением. Ну а я люблю Наоми, и мне все равно: можете думать что угодно…» [22] Рассматривая издержки сексуального желания, следует учитывать, как оно может повлиять на нашу человечность, даже если искажено какой-либо идеологией.

Брак – это «абсолютный акт», посредством которого любовь «противостоит будущему и возможности перемен», а также «собственному умалению и исчезновению» [23]. Он превращает любовь в «особое чувство, результат одновременно рокового принуждения и свободного выбора», в «неразрывный узел, связывающий судьбу и свободу» [24]. Но если принуждение и правда роковое, не делает ли это свободу иллюзорной? Лабрюйер считает, что только первая любовь имеет роковой характер: «По-настоящему мы любим лишь в первый раз; все последующие наши увлечения уже не так безоглядны» [25]. Как сухо замечает Э. М. Форстер, такого «никто не скажет себе даже во время тысячной любви» [26]. Вероятно, он прав. Но в соотнесении настоящей и непроизвольной любви Лабрюйер, кажется, тоже прав. «Настоящая любовь – это не выбор и не свобода. Несвободно само наше сердце. Любовь есть неизбежность и признание неизбежности» [27].

Такая неизбежность, конечно, тревожна. Она заставляет нас чувствовать себя беспомощными. Однако осознание того, что нечто подконтрольно нашей воле, тоже вызывает тревогу: то, что можно контролировать, можно сымитировать. В то время как неизбежность или непроизвольность любви одной рукой что-то забирают, другой они отдают. Мы не можем полюбить по своей воле. Но нам нелегко и изобразить любовь. Когда разум прикидывается сердцем, это бросается в глаза.

Преданность (как и любовь, которая иногда порождает ее) может быть либо волевым актом, либо непроизвольным чувством – либо чем-то данным, либо вызванным. На самом деле в ней есть что-то и от того и от другого. Когда мы даем брачную клятву, обычно мы выражаем уже имеющиеся любовные чувства. В то же время мы сознательно ставим социальные или религиозные преграды на пути выражения негативных чувств. Вступив в брак, мы обзаводимся мотивами воскрешать и заново разжигать угасающие со временем чувства – мотивами, которых прежде нам могло не хватать. Некоторые из них связаны с брачным контрактом, иные – с плодами наших исконных чувств: ребенком, в котором мы души не чаем; любимым домом, который не можем позволить себе содержать поодиночке; историей и образом жизни, в которые мы глубоко вовлечены. Все, что противостоит врагам любви, поддерживает ее. Может, она и не находится непосредственно под нашим контролем, но мы контролируем многие вещи, благодаря которым она выживает – или гибнет.

* * *

Прежде чем влюбиться, мы знаем, какие качества ищем в возлюбленной (или думаем, что знаем). По крайней мере, профили на сайте match.com предполагают именно это. Но как только мы влюбляемся, начинается совсем другая история. Если нас попросят объяснить, почему мы любим кого-то, у нас не найдется никаких слов, помимо сказанных Монтенем: потому что она – это она, а я – это я [28]. Когда дело доходит до объяснений любви, мы все косноязычны. Мы не можем перечислить конечный перечень качеств нашей любимой по той же причине, почему полный текст «Гамлета» невозможно заменить кратким содержанием. Любимые люди, как и великие произведения, не подлежат пересказу. Именно поэтому любовь кажется беспричинной – и слепой.

И все же иллюзия, что любовь основана на чем-то, возможно, не так уж и иллюзорна. Она просто выворачивает все шиворот-навыворот. Как пишет Андерс Юрген, «Бог любит не то, что само по себе достойно любви, а наоборот, то, что не имеет никакой ценности и приобретает ее, только становясь объектом Божественной любви» [29]. С теологической точки зрения не самая убедительная идея. Бог не нуждается в любви, наделяющей ценностью, поскольку и так наделен ей в бесконечной степени. Поэтому ему нужна любовь, отзывающаяся на ценность чего-либо. Значит, вторая разновидность любви лучше, коль скоро Господь всегда желает лучшего. (Примечательно, что нам не заповедано любить Бога так, как самих себя.) Но это делает Бога неполноценным любящим, который больше хочет быть любимым, чем любить.

С другой стороны, когда речь заходит о нас, любовь, наделяющая ценностью, выглядит более перспективной. Мы можем ценить то, что любим, но не любить то, что ценим. Это объясняет, почему мы не обязательно ценим в другом то, чем дорожим в любимом человеке. А также почему, когда любовь умерла, то, что нам казалось прекрасным, кажется обыденным или даже не нашего типа, как говорит Сван об Одетте. Объект нашей любви хорошо подсвечен, ведь любовь – источник света. Когда свет гаснет, возлюбленная присоединяется к остальным танцовщицам кордебалета. К сожалению, то, что проливает свет на смерть любви, затемняет ее рождение. Моя возлюбленная пробуждает во мне любовь. А вы нет. Любовь – это не прожектор.

Она больше похожа на огоньки сигнализации, загорающиеся лишь в определенных случаях. Но что это за случаи? И почему только они? «Влечение состоит из животного юмора и духовных архетипов, детских переживаний и фантомов, населяющих наши сны», оно «неуловимо и различно в каждом случае» [30].

Но если такова любовь, которую мы даем, получать мы должны такую же. Вот почему проблематична заповедь «возлюби ближнего твоего, как самого себя». Если мы не понимаем, что пробуждает любовь к другим, то тем более это касается любви к себе. Откуда же нам знать, как любить ближних так же, как самих себя?

Глава 2

Видение, импровизация и любовь к себе

Кант хорошо понимал, что «любовь как склонность» – то есть как чувство или желание – «не может быть предписана как заповедь». Поэтому для осмысления христианских заповедей и брачных обетов ему пришлось ввести аналог кьеркегоровского агапе: «Благодарение из чувства долга, хотя бы к тому не побуждала никакая склонность и даже противостояло естественное и неодолимое отвращение, есть практическая, а не чувственная любовь. Она кроется в воле, а не во влечении чувства, в принципах действия, а не в трогательной участливости; только такая любовь и может быть предписана как заповедь» [31]. Это противопоставление представляется неизбежным, даже если пагубно сказывается на наших эротических целях. Мы хотим давать и получать пылкую страсть, но обещать или ожидать можем только холодный долг.

Айрис Мёрдок отвергает эту дилемму: «Я не могу понять, почему Кант, приписывая такое величие человеческой душе, считает всякое отвращение строго „неодолимым“. Патологическая любовь тоже может быть предписана как заповедь и, более того, <…> должна быть предписана как заповедь» [32]. Уверенность Мёрдок основана на ее собственной концепции патологической любви, которую она описывает как «восприятие личности», «чрезвычайно трудное осознание того, что существует кто-то, кроме тебя» и «открытие реальности» [33]. В основе этой концепции, в свою очередь, лежит представление о том, почему это восприятие затруднено: «Открывая глаза, мы не обязательно видим то, что находится перед нами. Мы животные, охваченные тревогой. Наш ум постоянно занят чем-то, он ткет тревожную, эгоцентрическую, подчас вводящую в заблуждение завесу, частично скрывающую мир. Наши состояния сознания качественно различны, а фантазии и мечты нельзя назвать тривиальными и несущественными, они тесно связаны с нашей энергией, способностью выбирать и действовать. И если качество сознания имеет значение, то все, что меняет его в сторону бескорыстия, объективности и реализма, должно быть связано с добродетелью» [34]. Любовь, будучи «умением видеть», представляет собой «освобождение души от фантазий» [35].

Итак, вместо неодолимости отвращения Мёрдок предлагает альтернативу в виде освобождения от эгоцентрической завесы. Но такое освобождение не происходит мгновенно по команде: «Нравственные изменения и достижения происходят медленно; мы не обладаем такой свободой, чтобы изменить себя в одночасье, поскольку не способны быстро изменить то, как смотрим на вещи, а следовательно, и то, чего желаем и к чему стремимся» [36]. Тем не менее мы можем его достичь, постоянно работая над этим и добиваясь прогресса. Жизненно важные союзники в этом деле – искусство и нравственность, имеющие тех же врагов, что и любовь, которая потому выступает их центральной организующей идеей: «У искусства, нравственности и любви одни и те же враги: социальная конвенция и невроз. Мы можем не увидеть личность <…> поскольку сами погружены в социальное целое, которому некритически позволяем определять наши реакции, либо поскольку видим друг друга определяемыми сугубо таким образом. Или же мы можем не воспринять личность, так как полностью замкнуты в мире собственных фантазий, в который втягиваем вещи извне, не улавливая их сущности и независимости, превращая в объекты наших грез. Фантазия, враг искусства, является противоположностью подлинного воображения – Любви» [37]. Читая Толстого или Шекспира (двух любимцев Мёрдок), мы видим мир, не искаженный эгоцентрической фантазией, благодаря чему наш взгляд тоже становится менее затуманенным:

Хорошее искусство открывает те мельчайшие и абсолютно случайные детали мира, которые мы обычно не замечаем из-за чрезмерного эгоизма и робости, и это открытие сопровождается чувством единства и формы. Эта форма часто кажется нам загадочной, потому что не совпадает с простыми паттернами наших фантазий, тогда как в формах плохого искусства нет ничего загадочного, поскольку они представляют собой узнаваемые и хорошо известные обходные пути, объезженные нашим эгоистическим фантазированием. Хорошее искусство дает понять, как сложно быть объективным, показывая, сколь иным мир предстает для объективного взгляда. Нам дается правдивое видение человеческого положения в форме, всегда доступной для созерцания. <…> Искусство выходит за рамки эгоистических и навязчивых ограничений личности и способно усилить чувствительность его потребителя. Это своего рода доброта через посредника. Но больше всего оно показывает нам связь в человеческих существах ясного реалистического взгляда с состраданием [38].

Нравственные изменения – процесс, названный Мёрдок «отказом от эго» [39], под которым она понимает не замену эгоистических мотивов альтруистическими или самоотверженными, а обучение «удерживать внимание на реальности и не позволять тайком возвращаться к своей личности под видом жалости к себе, ресентимента, фантазирования и отчаяния» [40]. Этот процесс неразрывно связан с христианской добродетелью скромности. Но если скромность как аспект воли имеет неприятные коннотации мягкотелости, Мёрдок имеет в виду гораздо более привлекательное и важное качество – «не своеобразную привычку держаться в тени или говорить тихим голосом», а «одну из самых трудных и главных добродетелей – бескорыстное уважение к реальности» [41].

Мёрдок права в отношении искажающего влияния эгоцентризма на наше видение мира. Верно также и то, что его преодоление – долгий процесс, которому искусство может содействовать, а нравственность обязана. Любовь и другие эмоции больше сродни способу восприятия, чем вере или желанию. Подобно привычным сенсорным системам – обонянию, вкусу, зрению, осязанию, – они вносят в воспринимаемый мир определенные качества, переплетенные с болью и удовольствием (сложным, невидимым образом). Как пишет Ричард Воллхайм, «если вера картографирует мир, а желание делает своей целью, то эмоции окрашивают его – оживляют или затемняют в зависимости от обстоятельств» [42]. Любовь эмоционально окрашивает мир, придает ему резкость и глубину. Мы болезненно переживаем отсутствие такой глубины. Наш дом выглядит и воспринимается нами иначе, когда в нем нет возлюбленной. Если на ней не фокусируется наш взгляд, вещи вокруг оказываются не на своем месте, подобно тому как еда теряет вкус, когда мы едим в одиночестве.

Признать, что возлюбленная занимает центральное место в нашей жизни и мы зависим от нее, – задача не из легких. Фантазии о независимости мешают этому. И все же это более важно для любви, чем желание принести пользу: признание силы, которую возлюбленная имеет над нами, вместо проявления собственной. Всегда освещенная лучше всех, возлюбленная дает нам новый фокус вне нас самих, а вместе с ним целую палитру новых чувств: ярость, ревность, любопытство, зависть, ненависть, страдание, гордость, удивление.

Для Кьеркегора признание реальности других людей всегда ведет к любви, поскольку то, что признаётся, есть совершенный Бог, отраженный в этих людях. Однако если нет гарантии, что речь идет о признании чего-то совершенного, трудно понять, как Мёрдок может разделять уверенность Кьеркегора. Любовь для нее – это «восприятие личности», реального человека во всей его специфичности, чего так боялся Кант, которого она упрекает за это [43]. Но что делать, если человек действительно отвратителен? Не служит ли тогда неодолимое отвращение адекватной реакцией – особенно если мы видим человека таким, каков он есть на самом деле? На это можно было бы ответить, что «понять значит простить». Но иногда понимание порождает не прощение, а презрение.

Мёрдок признаёт эту проблему, описывая любовь как нескончаемое стремление к цели, остающейся всегда недостижимой: «Любовь – это напряжение между несовершенной душой и магнетическим совершенством, которое мыслится лежащим за ее пределами. <…> И когда мы пытаемся совершенным образом любить то, что несовершенно, наша любовь устремляется к своему предмету через Благо, тем самым очищаясь, становясь неэгоистичной и справедливой» [44]. Главное отличие Мёрдок от Кьеркегора в том, что благо для нее не отражается в любимом, а характеризует попытки (всегда несовершенные) любящего освободиться от эго.

Вот как свекровь С. пытается увидеть свою невестку Н. в лучшем свете: «С. пробует ex hypothesi [45] увидеть Н. не просто точно, но справедливо или с любовью. <…> По сути, поведение С. прогрессирующее, его можно совершенствовать без предела. Поэтому <…> она занята бесконечной задачей. Характеризуя С. такими словами, как „любовь“ и „справедливость“, мы включаем в нашу концептуальную картину ее положения идею прогресса, то есть совершенства» [46]. Но это не объясняет, почему видение С., став менее эгоистичным, не подавит любовь, когда она увидит Н. в истинном свете. По словам Мёрдок, «в искусстве и природе» любовь как неэгоистическое восприятие «немедленно вознаграждается наслаждением от красоты». Однако «в случае нравственности», когда речь идет о других людях, «идея награды неуместна, хоть без нее и не обходится» [47]. И все же, если любимые люди не являются образами Бога или Блага, если они не прекрасны, то мёрдоковская любовь столь же неосуществима, сколь ее кьеркегоровский аналог в мире без Бога.

Эту проблему можно переформулировать. Предположим, нам удалось увидеть условных Мэри, Джейн и Риту в ярком свете мёрдоковской любви (насколько это вообще возможно). Но почему только от Джейн вспыхивают сигнальные огни нашей эротической любви? Не имея ответа на этот вопрос, Мёрдок вынуждена вслед за Кантом проводить различие между «высшей любовью» и эротической:

«Я не говорила о роли любви в ее повседневных проявлениях. <…> В некотором смысле нет ничего важнее этого, однако человеческая любовь, как правило, слишком собственническая и „механическая“, чтобы стать способом видения. Таков парадокс природы любви» [48].

И этот парадокс налицо.

* * *

Как и рассказчика в художественной автобиографии Дж. М. Кутзее «Молодость», неказистых людей часто посещает мысль, что любовь может обнаружить нечто ценное там, где это не под силу ничему другому: «Недостает чего-то главного, некой определенности черт. В нем все еще сидит что-то от ребенка. Сколько должно пройти времени, прежде чем ребенок этот исчезнет? Что исцелит его от ребячества, обратит в мужчину? Что его исцелит, так это любовь, если, конечно, она ему выпадет. В Бога он, может быть, и не верит, однако верит в любовь, в силу любви. Возлюбленная, та, что ему суждена, вмиг различит огонь, горящий под его странной, скучной даже личиной. Пока же унылое и странноватое обличие его – лишь составная часть чистилища, через которое ему необходимо пройти, чтобы когда-нибудь выйти под свет: под свет любви» [49]. Этот фрагмент сближает Мёрдок и Кьеркегора. Если мы не уверены, горит ли в нас огонь, как мы можем быть уверены, что его различит чья-то любовь?

Но нужен ли вообще любви этот огонь? С одной стороны, пишет Филип Ларкин [50], «люди, кажущиеся бессовестно точной копией мечты», могут любить и сходиться лишь с теми, кто «светится столь же ярко». С другой стороны, те, у кого «змеевидное лицо» или «кожное заболевание», менее притязательны. Они не против «забитого детства» или «легкого ужаса жизни». Уродливые обретут уродливых, красивые – красивых, все будут «собраны воедино», никого «не забудут» [51]. Либо любовь увидит красоту там, где нелюбовь слепа. Один из персонажей романа Чарльза Бакстера «Сол и Пэтси», Норман, «почесывал голову, осматривал кончики пальцев на предмет перхоти и, если обнаруживал ее, то, убедившись, что никто не смотрит, украдкой подносил пальцы к носу и нюхал». Не очень-то привлекательная привычка. Однако его супруга Делия после смерти Нормана «с нежностью вспоминала о нем. Эта картина приковала ее внимание и заставила увидеть в нем ребенка, которого он изо дня в день всеми силами пытался скрыть» [52].

По словам Э. М. Форстера, «еще более таинственной, чем влечение одного пола к другому, оказывается нежность, которую мы вкладываем в это влечение» [53]. Примечательно, что нежность Делии (подобную которой часто испытываем мы сами) вызывает именно ребенок в ее возлюбленном, с его невинным любопытством к своему телу и продуктам его жизнедеятельности. Это одна из причин, почему нам повезло некогда быть (и в каком-то смысле оставаться) детьми. Когда ребенок промелькивает в нас, скрывающийся взрослый может на мгновение подпасть под его очарование.

Однако, будучи недуховным, нерациональным и не обязательно красивым, ребенок не особенно подходит для того, чтобы творить свою магию, с точки зрения морально ответственной любви Кьеркегора или Мёрдок. И все же нежный взор, которым он очаровывает, – это именно то, чего мы хотим от любви. «Ведь человек, по сути, существо без определенного возраста, существо, способное в считаные минуты помолодеть на несколько лет: он живет, окруженный стенами времени, и плавает между ними, словно в бассейне, где уровень воды постоянно меняется, делая достижимым для него то одну, то другую эпоху», – пишет Пруст [54]. Когда уровень воды делает достижимой область детства, мы снова нуждаемся в том, чтобы с нами нежно нянчились и бесцельно играли. Кто, если не любовник, может удовлетворить эту нужду? Кому еще мы с готовностью раскроем ее?

Желание быть правильно увиденным (узнанным) может показаться невзыскательным. Но «правильное понимание людей – это не жизнь. Жизнь – это их неправильное понимание, все большее в него углубление, добросовестный пересмотр своих умозаключений и снова неправильный вывод. Заблуждения – вот что позволяет нам жить дальше» [55]. Не нужно проходить курс психоанализа, чтобы убедиться в истинности этих слов. Ницше выражает ту же мысль в характерной для него более резкой и вызывающей манере: «Только галерные рабы знают себя» [56]. Тем не менее желание быть узнанным остается неизменно притягательным. Как говорит Сартр, pour-soi жаждет самоидентификации en-soi [57]. Мы хотим быть вещью. Хотим просто спокойно быть самими собой – пусть беспомощными, но принятыми. Христианство признаёт это желание и – совершенно катастрофическим образом – исполняет. Апостол Павел в известном рассуждении о любви говорит: «Сейчас мы видим всё как бы сквозь тусклое стекло, тогда же увидим всё лицом к лицу. Сейчас мое знание несовершенно, тогда же мое знание будет полным, подобно тому, как знает меня Господь» [58]. Если мы предстанем в таком всепроникающем свете, то, думаю, испытаем не любовь, а кристаллизацию, анабиоз.

Мёрдок называет дело влюбленного бесконечным, подразумевая, что его невозможно довести до конца. Это нечто прогрессирующее, приближающееся к совершенству (но никогда не его достигающее). У нее такая же концепция любви, как у апостола Павла, только имманентная и асимптотическая. Ей тоже свойственна идея, что в чьих-то глазах (Бога или возлюбленной) нам дано быть теми, кто мы есть. Однако это не столько любовь, сколько обратная сторона собственнической фантазии. На самом деле мы не стремимся к этому – даже как к недостижимому идеалу.

Если мёрдоковский любящий занят освобождением от эго и видением, ее возлюбленный, судя по всему, пассивно ожидает, пока на него обратят взор. Но умение принимать любовь, ослаблять свои защитные механизмы перед ней – это такой же активный процесс, как и умение давать любовь. Когда ее чувствуем мы, любовь «обезоруживает нашу эмоциональную защиту, делает нас уязвимыми» [59]. Если же кто-то другой испытывает ее к нам, вместо обезоружения мы можем просто встревожиться, встать в защитную стойку. Вопреки Гёте, если я люблю кого-то, это и его дело тоже [60]. Пассивность, по сути, напоминает умение стоять неподвижно. Чтобы преуспеть в ней, необходимо откликаться на активность, которой она призвана противостоять.

Что-то конкретное во мне может вселять в вас тревогу и заставлять сопротивляться моей любви. Но непосредственно от вас эта реакция, возможно, не зависит. Может, вы и хотели бы позволить любить себя, но не способны. Ваши защитные механизмы неподконтрольны вам. Кроме того, они могут быть вашим способом флирта или нагнетания атмосферы: «нет» значит «нет» – но иногда «старайся сильнее» или «в другой раз». Или частью характера, как у доктора Балби в «Заливе ангелов» Аниты Брукнер. Как говорит героиня Зои Каннингем, «за его профессиональной замкнутостью лежала обширная область личной замкнутости, которую он защищал любой ценой. От природы немногословный и скептичный, он предпочитал казаться грозным и недоступным, по всей видимости, не осознавая, что подобная позиция – открытое приглашение для мародеров. <…> Он был единственной историей, за которой мне хотелось следить, хоть он и старался сделать ее настолько темной и скучной, насколько возможно. Не в состоянии ею овладеть сама, я восхищалась этой техникой. Это оборонительная стратегия, цель которой состоит в том, чтобы обезопасить территорию от вторжения» [61]. Подобно романисту, пишущему в стиле, который заинтересует только его тип читателей, Балби развил защитный механизм, который может преодолеть лишь женщина его типа. И у Зои оказалось все необходимое для этого: тактичность, осмотрительность, проницательность.

Любовь – это активный и интерактивный процесс, драма, в которой мёрдоковское видение должно быть двусторонним. Подлинный взгляд любви – тот, которым на ренессансных картинах Мадонна смотрит на младенца Иисуса, – заключает в себе историю, обещание. В случае с Мадонной это история будущих Страстей Христовых и его смерти. Она, конечно, была предрешена заранее, предопределена. В своих же историях мы, как правило, импровизируем. Мы выдумываем их по ходу действия, даже если и не с нуля.

Драма интимной жизни – это драма раскрытия, обнажения. Но также преображения, в рамках которого меняется то, что раскрывается, а вместе с тем и мы сами. Большинству людей знакомо, когда им не дают высказаться. Мы пытаемся выразить чувства, еще незрелые и хрупкие, в которых не уверены или которых стесняемся. Но возлюбленная не помогает им обрести голос. Она не идет навстречу. Такие чувства подобны эмбрионам. В плохих отношениях они чахнут, деформируются, закупориваются и обречены на тоскливое повторение. В хороших получают возможность развиваться и расти, становиться утонченнее. Они развиваются в возникающем на наших глазах сюжете, который мы создаем с любимым человеком (хотя, естественно, не только с ним). Нам приходится повторно впитывать эти чувства, когда партнер отражает их. В результате этого обращения туда и обратно они становятся тем, чем становятся. Как и у любой истории, у них нет фиксированной сущности. Они могут вырасти во что-то одно – либо в совершенно иное.

Как пишет Филип Рот, «я сейчас говорю о том, что признаю в человеке как таковом очень хорошего актера и при этом не стираю его естественное обличье, делая вид, что весь театр – это только ты и никто другой. <…> Все, что я могу тебе сказать относительно моей персоны, это то, что у меня <…> отсутствует цельное „я“, независимое от жульничества и надувательства, а также искусственных попыток его обретения. <…> Я есмь театр и не являюсь ничем иным, кроме театра» [62]. Рот признаёт некое минимальное естественное «я», «корень всех перевоплощений личности». Но этого недостаточно. Не всякое воплощение находится в пределах естественного «я» (не более, чем в актерских). Само понятие предела делает очевидной нашу потребность в чем-то, что определяет «я». У тебя свой корень, у меня свой, они свойственны только нам. Тем не менее сравнение «я» с театром заключает в себе важную истину. Мы не натюрморт, привлекающий возлюбленного своей статичной красотой. Мы актеры, играющие роли для других актеров, которые играют роли для нас. Каждый из нас приспосабливается к другому человеку, приспосабливающемуся к нам. И как привычки становятся второй натурой, так же и роль сливается с личностью. В пятьдесят лет наше лицо (заслуживаем мы того или нет) превращается в маску, черты которой изваяла (среди прочего) любовь.

* * *

«То, что мы привыкли называть рассудком, – не что иное, как самоуверенный нарост, который совсем недавно появился на зверином мозгу <…> При этом забывают, что под наростом покоится здоровенный шмат звериного мозга – могучего и молчаливого, занятого своими древними делами», – пишет Уильям Гибсон [63]. У нас есть природа инстинктивная и психическая, чьи цели не всегда совпадают: для достижения некоторых из них мы можем совершить самоубийство. Но по крайней мере поначалу инстинкт самосохранения, несомненно, превалирует. В той мере, в какой он является примитивной формой любви к себе, последняя свойственна любому человеку, как полагает апостол Матфей наряду со многими другими.

Многие из этих древних дел появились в результате эволюции тысячи лет назад. Тем не менее они продолжают влиять на нас (как и на других животных), пусть и не всегда напрямую. Например, согласно эволюционным психологам женщины инстинктивно (или генетически) предрасположены выбирать самца, не склонного к промискуитету (т. н. «папу»), в качестве мужа, а склонного (т. н. «хама») – в качестве биологического отца своих детей [64]. Это позволяет женщинам передать больше копий своих генов. Однако если они недостаточно эксцентричны, то мотивы, подталкивающие их к неверности, будут заключаться не в сохранении генов. Зачастую инстинкты проявляются в нашем сознании, скрывая свою истинную природу, под личиной желаний, имеющих мало отношения к самому инстинкту. (Что вовсе не означает, что мы можем узнать их истинную природу и попытаться изменить. Биология не есть судьба.)

Крупные изменения происходят в результате социализации – процесса, который начинается в первый день жизни (если не раньше) и «достигает своей кульминации в социальном индивиде, говорящем субъекте, который имеет идентичность и социальное положение, более или менее подчиняется определенным правилам, преследует определенные цели, принимает определенные ценности и действует в соответствии с такой мотивацией и образом действий, которые достаточно устойчивы, чтобы его поведение было предсказуемым <…> для других людей» [65]. Это новое социальное «я» – преемник досоциального (и отчасти рудиментарного), которое мы инстинктивно любим и бережем. Примечательно, что это оно включает самые разные виды негативного и враждебного отношения к своему предшественнику. Пройдя социализацию, я неизбежно начинаю испытывать отвращение к некоторым своим инстинктивным порывам, подобным привычке Нормана нюхать перхоть под ногтями. В этом и заключается смысл социализации.

Социальный индивид в значительной степени (если не полностью) представляет собой продукт интенциональных действий других людей. Но как только мы приобретаем способность размышлять о себе и некоторую долю независимости, мы начинаем формировать себя сами. Зрелое «я», продукт наших собственных поступков и выражение личных ценностей, больше заслуживает нашей любви, чем его предшественники. Но и оно может не завоевать ее. Отчасти это связано с тем, что именно зрелая личность унаследовала от социальной: в расистском, гомофобном, капиталистическом обществе бедному чернокожему гомосексуалу будет тяжело любить даже свое зрелое «я», к формированию которого он приложил руку и которое хочет иметь (и хочет хотеть иметь). Однако даже когда социальное «я» объединяется со зрелым без негативных чувств, любовь к нему все равно бывает ослаблена или вовсе отсутствует.

Примером может послужить мистер Филдинг из «Путешествия в Индию» Форстера. В нижеследующей сцене он только что отказался от членства в Англо-Индийском Чандрапурском клубе и прощается с ним, выйдя на веранду:

Свет дня угасал, и Филдингу казалось, что Марабарские холмы грациозно, как величественная королева, приближаются к нему, передавая свои чары небу. Исчезая из вида, холмы были везде, на землю снизошла прохладная благодать ночи, вспыхнули звезды, и вся вселенная стала холмами. Чудесный, неповторимый момент – но он пронесся мимо англичанина, отвернувшись, на стремительных крыльях. Сам Филдинг не чувствовал ничего; было такое впечатление, что кто-то сказал ему об этом чуде, а он поверил на слово. Им вдруг овладели сомнения и недовольство – состоялся ли он как человек вообще. За сорок лет он научился управлять своей жизнью, он строил ее на лучших европейских образцах, развивал свою личность, подавлял страсти – и при этом он смог уберечься от педантизма и земной суетности. Это было замечательное достижение, но момент удовлетворения прошел, и ему показалось, что все это время он должен был работать не здесь и заниматься чем-то совсем другим – но он не мог понять чем, никогда этого не узнает и не сможет понять, и эта тягостная мысль наполняла его неизбывной печалью [66].

Восхитительное мгновение заката переживается им будто сквозь мутное стекло, процеживается через структуру личности, над созданием которой трудился Филдинг. Но даже этого достаточно, чтобы заставить его усомниться в том, кем он стал. Перед ним мелькнуло неизвестное, неизведанное «я», которое он любил бы сильнее.

Форстер показывает, что Филдинг выстроил свое зрелое «я» чересчур зависимым от тревог, связанных с управлением жизнью, чересчур изолированным от того жизненного опыта, который вызывает кратковременное недовольство собой. Луи, рассказчик в романе Франсуа Мориака «Клубок змей», столкнулся с гораздо большим недовольством – граничащим с ненавистью к себе, – следуя иным, более травматичным путем. Когда он разговаривает в постели со своей молодой невестой, та рассказывает ему о своей прошлой любви. Другой мужчина, возможно, выслушал бы это спокойно. Однако Луи одолевают сомнения относительно того, достоин ли он любви, проистекающие из его ранней социализации. Он уверен, что супруга «наслаждается сладостными воспоминаниями», хотя она просто раскрывает перед ним душу [67]. Он решает, что она вышла за него только потому, что не могла найти себе мужа своего социального класса. Пытаясь справиться с болью, он в исступлении прижимает к груди руки, «словно хотел задушить в себе свою молодую любовь» [68]. Негативные чувства, ведущие к этому удушению, и есть тот клубок змей, окутывающий его, но не составляющий подлинную сущность: «Всю жизнь я был пленником страстей, которые в действительности не владели мной» [69]. Только после смерти жены и при приближении собственной он понял, что с ним произошло: «Теперь во мне всё, даже голос, даже движения, даже смех – принадлежит тому чудовищному уроду, которого я противопоставил миру, уроду, которому я дал свое имя» [70].

Луи и Филдинг едва ли являются крайними случаями. Как пишет критик Уильям Иэн Миллер, «находясь в поисках своего глубинного „я“, мы понимаем, что близки к цели, когда приходящее к нам осознание этого „я“ вызывает неприятные чувства стыда, неуверенности в себе и сомнения» [71]. Часто в основе нашей личности (несмотря на все потуги по самопреображению) лежит именно то, что мы меньше всего выносим в себе.

Думая о любви к другому человеку, мы, как и Айрис Мёрдок, стремимся идентифицировать его, увидеть таким, каков он на самом деле. Но если любви к другим людям может препятствовать то, как мало мы знаем них, то любви к себе, наоборот, наши слишком обширные познания. Другие видят некоторые наши поступки – мы видим их все, а также намерения, мысли, чувства, фантазии. Отсюда и саморазоблачительный характер отвращения и ненависти к себе. Эта реакция на глубинное «я» слишком резкая, чтобы не быть подлинной.

Но сколь бы ни красноречивы были отвращение и ненависть к себе, они таковы не более, чем многие другие эмоции, характерные для состояния самотрансценденции [72], поглощенности чем-то или кем-то помимо себя. Объект, в котором мы можем раствориться, показывает не только то, кто мы, но также и то, кем мы не хотим быть. Как пишет Фрейд, «вовне Я сохраняет ясные и четкие пограничные линии. Только в одном <…> состоянии дело обстоит иначе. В вершине влюбленности границы между Я и объектом угрожают исчезнуть. Вопреки всякому здравому смыслу влюбленный утверждает, что Я и Ты – одно целое, и готов вести себя так, как если бы это соответствовало действительности» [73]. По аналогии с любовью к кому-то другому любовь к себе может быть не столько вопросом видения или знания, сколько становления единым целым с собой, размытия внутренних границ.

На примере любви между людьми яснее видно, к чему приводит такое исчезновение границ. «Быть фэм для меня означает питать нежные чувства к бучам [74], испытывать глубокую эротическую привязанность к тем качествам, которые делают их изгоями. Фэм уважают то, что считалось постыдным», – говорит Микел Джонстон [75]. Поначалу возлюбленная Джонстон стыдилась своих сексуальных качеств и желаний. Но она меняет свое отношение, увидев, что Джонстон лелеет их, ценит и испытывает к ним эротическую привязанность. Если она хочет любви Джонстон, ей самой следует ценить, совершенствовать и культивировать эти качества. Благодаря этому граница, которую стыд проложил между ней самой и ними, подвергается воздействию психологической силы, способной размыть ее.

Иногда мы говорим, что любим другого человека, потому что любим себя в его присутствии. Благодаря возлюбленной мы хорошо относимся к себе. Она поощряет нас играть роль, в рамках которой качества, которые нам в себе нравятся, выходят на первый план, а противоположные отходят на второй. Но это может быть связано и с тем, что она видит в нас нечто ценное, чего мы не видели. Благодаря ей мы можем полюбить в себе что-то новое. Мы не обязаны тотчас же принимать ее оценку этих черт, но располагаем серьезным стимулом поступить так, если хотим быть любимы. В конце концов, это всего лишь хороший вариант процесса, плохая сторона которого знакома всем: пытаться против собственной воли стать таким, каким хочет видеть нас любимый человек.

Растворяясь в том, что мы любим, будь то личность или занятие, мы обретаем свое любимое «я». Поэтому, даже если у нас много качеств, которые мы никогда не сможем ни полюбить, ни изменить, любовь к чему-то иному может настолько поглотить нас, что мы забудем о них или хотя бы перестанем на них зацикливаться. В конечном счете, если нам повезет, нелюбимые качества либо атрофируются, либо начнут улучшаться, либо растворятся в более широком паттерне, который со временем возобладает. Если повезет.

«Лицо ставит себя целью. Общество – себя. Этого рода антиномии (нам часто приходилось говорить о них) составляют полюсы всего живого; они неразрешимы потому, что, собственно, их разрешение – безразличие смерти, равновесие покоя, а жизнь – только движение. Полной победой лица или общества история окончилась бы хищными людьми или мирно пасущимся стадом», – пишет Герцен [76]. Внутри личности существуют схожие антиномии. Механизмы, обеспечивающие наше душевное равновесие (например, защищая от несущих угрозу переживаний), противостоят тем, что способствуют психологическим переменам, в которых мы нуждаемся. Поэтому лучше не фетишизировать единство личности, особенно понимаемое чересчур строго. Любовь, которая размывает плохие границы, чтобы произвести желательные перемены, должна также поддерживать хорошие границы, необходимые для не менее желательного равновесия.

Гибкая личность, справляющаяся с переменами, не теряя равновесия, несомненно, найдет выход даже из безвыходных ситуаций, в которые может завести жизнь или любовь. Однако ни одному человеку, каким бы богатым ресурсами он ни был, не под силу справляться с этой задачей вечно. Реальность слишком сложна и изменчива для этого. Разгораются войны. Вспыхивают эпидемии. Любимые люди умирают. Тревоги ломают наши защитные механизмы. Мир, некогда наполнявший нашу жизнь смыслом, исчезает. Но в вечных ресурсах нет нужды – ведь мы и сами не вечны.

Глава 3

Первая любовь и ее эффекты

Я вижу тебя – именно тебя – и (хочу того или нет) завожусь, теряю голову. Для Блаженного Августина такая непроизвольная реакция суть порок, даже кара. До того как Адам съел яблоко, он сознательно контролировал эрекцию, как и Ева (предположительно) свое возбуждение. После началась совсем другая история: люди утратили сознательный контроль, но всегда стремились к нему. Истинный «любитель мудрости» предпочел бы зачинать детей без оргазма, так как «похоть эта овладевает всем телом, причем не только внешне, но и внутренне, и приводит в волнение всего человека, примешивая к плотскому влечению и расположение души; наслаждение же от нее – наибольшее из всех плотских наслаждений, отчего при достижении его теряется всякая проницательность и бдительность мысли» [77]. Так что никаких сексуальных удовольствий для мудрецов и никакого холодного пива тоже – по крайней мере, не больше бутылки! Рациональный контроль слишком важен, чтобы отрекаться от него ради экстатических переживаний.

Августин завидует Адаму и Еве. На мой взгляд, Гомер более осмотрителен. Несмотря на катастрофу, которую навлекло на греков и троянцев невольное сексуальное желание, он не думает, что его следует искоренить. Когда Гектор ругает Париса за те беды, которые тот принес троянцам, проблема налицо:

Что же с оружьем не встретил царя Менелая? Узнал бы

Ты, браноносца какого владеешь супругой цветущей.

Были б не в помощь тебе ни кифара, ни дар Афродиты,

Пышные кудри и прелесть, когда бы ты с прахом смесился [78].

Сокрушительная критика. Но в уста Париса Гомер вкладывает еще более сокрушительный ответ:

Гектор, ты вправе хулить, и твоя мне хула справедлива.

Сердце в груди у тебя, как секира, всегда непреклонно:

Древо пронзает она под рукой древодела и рьяность

Мужа сугубит, когда обсекает он брус корабельный:

Так в груди у тебя непреклонен дух твой высокий.

Не осуждай ты любезных даров златой Афродиты.

Нет, ни один не порочен из светлых даров нам бессмертных;

Их они сами дают; произвольно никто не получит [79].

Подобно дарам Афродиты, многие ценные вещи оказываются у нас независимо от нашей воли и рефлексии – и могли бы не оказаться, если бы эти качества имели больший размах или силу. Зачастую любовь начинается с абсолютно случайного сексуального влечения или загадочного психобиологического желания завести детей. Будет ли она зарождаться, если эти факторы устранить или подвергнуть рационализации? Мы не можем быть в этом уверены.

Более того, сексуальное желание не просто непроизвольно – оно еще и необъяснимо, поскольку может сопровождаться довольно странными вещами. Некоторые из них распространены, скажем поцелуи: «В восторге я склонился над ней, ее полные губы раскрылись, я целовал их. Ум-м. Мягким движением она подсунула ко мне в рот печенье с тмином, которое она жевала. Теплая противная масса, которую пережевывал ее рот, кисло-сладкая от ее слюны. Радость: я глотал ее: радость. Юная жизнь, выпятив губки, она прильнула ими к моим. Губы нежные теплые клейкие как душистый лукум» [80]. Да уж, радость! Но странноватая.

Иные поступки, на которые сподвигает любовь, еще страннее и бывают столь чужды нашим представлениям об эротическом, что могут вызвать отвращение:

В баре на невысокую сцену поднимается парень, лет двадцати на вид, похож на скейтбордиста, в лайкровых трусах и собачьем ошейнике. Садится в смирительное кресло. Подходит его партнер и отводит назад голову нижнему, чтобы он широко раскрыл рот. Рядом куча разных продуктов. Верхний заливает парню в рот молоко, потом кладет еду, опять молоко. Оно разливается по его груди, капает на пол. Между ними устанавливается динамика, в рамках которой они балансируют на пороге рвоты. Нижний изо всех сил пытается глотать больше, чем в него может вместиться. Верхний аккуратно дает ему ровно столько, сколько он способен проглотить. Время от времени для передышки он кормит его из детской бутылочки, но вскоре ритм ускоряется. Живот парня набухает и пульсирует, практически содрогается в конвульсиях. <…> Наконец <…> Верхний вставляет два, затем три пальца в глотку нижнему, подставляя свой рот под повторяющиеся извержения [81].

Секс заставляет любовника делать подобные вещи. Если же мы не хотим этого, возлюбленная может попытаться заставить нас в надежде, что мы возбудимся от того же, от чего она. А если у нее не удастся, она бросит нас ради кого-то другого. Такие желания и их особую важность не всегда легко понять. Но иногда в любви (как и в самой жизни) приходится принимать то, чего мы не понимаем. Терпеть терпимое легко. Испытывает нашу терпимость то, что мы находим невыносимым.

Наличие необъяснимого в наших сексуальных желаниях придает достоверности психоаналитическим объяснениям любви и того «я», которое ее дает и получает. На что бы ни претендовал психоанализ, он предоставляет «богатый теоретический и концептуальный фундамент для создания рефлексивно упорядоченного нарратива о личности», возможность «выстроить свое прошлое „в одну линию“ с потребностями настоящего», что делает наши необъяснимые желания несколько более объяснимыми [82]. Психоанализ рассматривает наши любовные истории не с точки зрения науки или медицины, а как нечто герменевтическое, помогающее осмыслить наш опыт и «узнать о себе что-то новое, чем мы дорожим, сами того не понимая» [83].

* * *

Когда маленький ребенок голоден, он будто коснулся чего-то раскаленного, но чувствует не само касание, а заслоняющую его боль. С голодом то же самое: ребенок способен лишь кричать от боли или тревоги, вызванной им. Если у него хорошая мать, она научит его чувствовать голод. Услышав плач ребенка, она все поймет, утешит и покормит его. Она возвращает ему голод как ощущение, которое он способен испытать и вытерпеть: «Видишь, все не так страшно. Мама сделает так, чтобы это прошло».

Первая любовь – это любовь, выраженная в вышеприведенной истории (а вовсе не то, что так обычно называют), начинающейся с нашей матери, ее взгляда, запаха, звука, вкуса и прикосновения. Возможно, она была не самой любящей. Но если бы она не любила нас вообще, нас не существовало бы. Если бы о нас не заботились, не удовлетворяли базовые младенческие потребности, мы не выжили бы. Забота о ком-то (просто потому, что в ней нуждаются) часто является актом любви.

Шестимесячный младенец начинает различать свое отражение в зеркале [84]. Он по-новому ощущает значимость и особенность того, что видит. Ребенок нерешительно улыбается и смотрит на мать в поисках подтверждения, как бы спрашивая: «Неужели это?..» Она улыбается в ответ: «Да, это ты! Ну разве не прелестный малыш?» Именно материнская любовь и ее одобрение привязывают его к увиденному образу, дают ему этот образ как нечто желанное – своего рода эмбриональное «я», чьи очертания служат границей того, чем он является, а чем нет. Голод проникает через эту границу. Материнская любовь тоже находится внутри в качестве Внутренней Мамочки, так же относящаяся к матери, как образ ребенка к нему самому.

Любовь к ребенку (или его образу), надежно хранимая Внутренней Мамочкой, порождает удовольствие. Но если мать постоянно осуждает или наказывает его, боль угрожает вытеснить любовь. Тогда новый образ, «плохая» Внутренняя Мамочка, может вместить в себя неприятие, оставив любовь «хорошей». Это облегчает ситуацию и восстанавливает удовольствие. По мере разворачивания этого процесса возникает структура взаимосвязанных внутренних объектов и фигур [85].

История с зеркалом просто помогает воображению: дети имели эго задолго до появления зеркал. Тем не менее эго проистекает от чего-то наподобие зеркального образа – «от телесных ощущений, главным образом ощущений, проистекающих из поверхности тела» [86]. Эта поверхность не только доступна взгляду, но также чувствительна к удовольствию, боли и другим ощущениям, что делает эго сложной мультисенсорной структурой. Оно формируется, когда ребенка гладят и купают, когда он видит спонтанную жестикуляцию и выражения лица матери («предвестника зеркала» в терминологии Винникотта), от прикосновений одежды к коже, а также из-за других зрительных, обонятельных и прочих раздражителей [87]. В результате рождается младенческий образ себя с внутренней и внешней стороной, которые являются не только визуальными. Вот почему любовь не сводится к визуальному и может быть представлена как находящаяся внутри образа.

Сосание материнского соска доставляет удовольствие. Это активирует определенные нейроны. Затем они же активируются от сосания большого пальца. После младенец учится активировать их без сосания вообще. Навык, требующийся для их активирования, интернализируется. Теперь он может доставлять себе удовольствие фантазиями о сосании, для чего обычно используются мультисенсорные образы. Но чтобы иметь возможность фантазировать о себе или Мамочке, требуется больше навыков, чем одна только интернализация.

Будучи взрослыми, мы ответственны за некоторые из своих мыслей. Но большая их часть просто дрейфует в нашем сознании в более или менее случайном порядке. Исключение составляют навязчивые мысли. Как бы мы ни отталкивали их, они прокладывают себе дорогу обратно. Иные (например, имена людей или воспоминания о травмирующих событиях) улетучиваются, стоит нам начать сосредотачиваться на них. Бессилие, которое мы в таких случаях испытываем, ребенку знакомо в более общем виде. Но, научившись всасывать что-либо или выталкивать из себя, он чувствует себя не таким беспомощным. По мере интернализации этих навыков он выталкивает корреспондирующиеся мультисенсорные образы из образа себя или удерживает внутри. Так он учится фантазировать. В его разуме или «я» уже не просто рождаются желания, а развивается самостоятельная способность желать. Удовольствие или боль, которые ребенок получает от всасывания в себя или выталкивания наружу, могут принести фантазии об этом. Такое фантазирование суть младенческое мышление. Мультисенсорные образы или внутренние фигуры (зародыши, которые разовьются в полноценные концепции) служат инструментами этого мышления.

Ребенок всасывает вещи через рот и выталкивает из ануса и уретры. Эти действия стимулируют нервные окончания, создают нейронные связи, развивают мышечную память, делают используемые отверстия все более чувствительными и восприимчивыми: тело одухотворяется, разум воплощается. Голодный ребенок получает удовольствие от соска во рту и молока, которое наполняет его и стекает по пищеводу в желудок, побеждая мучительные колики от голода. Но, если мама неверно интерпретирует его крики и вставляет ему сосок в рот, когда он не голоден, младенец будет сопротивляться, поскольку это причиняет уже боль. Он будет срыгивать молоко, выталкивать обратно. То же самое касается противоположного конца пищевода. Комок кала в кишечнике причиняет неудобство, будто ранит изнутри. Опускаясь по прямой кишке, он трется и царапается. Выходя из тела, растягивает и жжет анус. В подгузнике испражнения раздражают чувствительную кожу.

Все эти драмы питания и дефекации, а также обусловленные ими фантазии связаны с Мамочкой или ее эквивалентом. Именно она интерпретирует происходящее и заменяет боль удовольствием, если интерпретации верны. В ходе этого она обеспечивает ребенка зачаточной моделью любовных отношений – фундаментом той концепции любви, которая у него сформируется, когда он вырастет. Отчасти именно поэтому, когда он обретает любовь во взрослом возрасте, это, «по существу, нахождение заново», то есть частичное повторение младенческого опыта, а не абсолютно необъяснимая тайна, которой она может казаться [88].

Ребенок – это маленькое животное, продукт случайности и необходимости, которого Мамочка кормит грудью, чистит его попку, убирает мочу и какашки. Эти действия кажутся довольно странными, чтобы быть элементами любовных отношений. Но только до тех пор, пока мы не вспомним, что делают друг с другом влюбленные. Рот, соски, анус, уретра – главные персонажи театра Эроса (впрочем, еда и питье, дерьмо и моча тоже не последние). Первые уроки любви, которые дают младенцу, помогают понять, почему это так. Если бы пищеварительный тракт не имел на одном конце рта, а на другом – ануса, наша любовная жизнь выглядела бы совершенно иначе.

Поскольку отношения младенца с Мамочкой служат моделью отношений с другими объектами, он склонен олицетворять их, включая те, которые, как ему кажется, конкурируют с ним за ее любовь. Один из таких объектов – Папочка (если он есть), которому соответствует зачаточный концепт Внутреннего Папочки. В мире, где Мамочка сидит дома, а Папочка ходит на работу, последний предстает как «первичный представитель внешнего мира», раз именно он с этим миром сталкивается [89]. Поэтому образ Внутреннего Папочки служит функциональным эквивалентом зачаточной концепции реальности. Именно Папочку ребенок воспринимает как того, кто отрывает его от удовольствия (кастрирует, грубо говоря), мешая проводить время с мамой. Если Папочки нет, тот же эффект может оказывать другой аспект реальности, например необходимость самой Мамочки уходить на работу.

Страх малыша быть лишенным удовольствия дает Внутреннему Папочке, этому интернализованному представителю реальности (в том числе моральной), большую власть. Под личиной Супер-Эго Внутренний Папочка противостоит различным желаниям инстинктивного Оно и подавляет их. Эти желания перестают быть доступными изнутри, и ребенок больше даже не может вынести их там.

Огромная власть ребенка в фантазиях (где ничто не препятствует получать желаемое) конфликтует с растущим опытом реальности. Он видит, что Папочка большой и сильный, а он маленький и слабый. Что бы он ни делал ради Мамочки, Папочка способен на большее. Осознание этого, делающее Супер-Эго объектом как стремления, так и страха, превращает Папочку в того, кем ребенок хочет быть и кого он (амбивалентно) любит.

Эта упрощенная фрейдовская история ориентирована на мужчин и психологична. Она имеет легко упускаемое из виду социально-историческое измерение, объясняющее, почему ее сложно распространить на девочек и женщин. В социальном мире Фрейда сексуальные желания мужчин были известными величинами. Но «средняя нецивилизованная женщина» имела полиморфную перверсивную сексуальность ребенка. Под влиянием «умелого соблазнителя» она «приобретает вкус ко всякого рода перверсиям» и делает их частью «своей сексуальной деятельности» [90]. Другими словами, она была чистым листом, на котором мужчины писали свои сексуальные желания, что делало ее собственные желания непостижимой тайной: «Великим вопросом, на который никогда не было дано ответа и на который я все еще не могу ответить, несмотря на мое тридцатилетнее исследование женской души, является вопрос: „Чего хочет женщина?“» [91]

Если бы Фрейд анализировал мужчин, воспитанных в обществе доминирующих женщин, он нашел бы их сексуальность столь же загадочной, так как реальность вторгалась бы в их жизнь так же, как она вторгается в жизнь анализируемых им женщин. Какие-нибудь «пальцевые оргазмы» (мифические оргазмы, ощущаемые в кончиках пальцев, стимулирующих клитор) сделали бы мужскую сексуальность такой же необъяснимой, какой вагинальные оргазмы сделали женскую [92].

Тем не менее надлежащим образом модифицированный психоанализ предлагает такой способ анализа младенческого разума (будь то мужского или женского), который позволяет разобраться в феномене младенческой любви, а значит, и в некоторых тайнах, унаследованных от нее любовью взрослой.

* * *

Полноценное мышление повествовательно. Оно представляет мир неким образом: солнце светит, луна – это воздушный шар [93]. Но убеждение, что только пропозициональное мышление истинно, это такой же предрассудок, как идея, что существует только генитальный секс. Младенческие мысли эмбриональны и потому чужды нам (как и младенческая сексуальность). Они могут быть не пропозициональными, но при этом иметь содержание – пусть и не такое, как в концептах взрослых.

Младенческое мышление частично оформляется такими процессами, как глотание и дефекация, всасывание внутрь и выталкивание наружу. Похожее на сновидение, оно не является логическим, каузальным или субъектно-предикатным. Тем не менее способность к взрослому мышлению предполагает и способность к младенческому. Если мы не научимся держать вещи в уме, не выталкивая их, мы не сможем чувствовать реальность вокруг и думать о ней. Психические заболевания свидетельствуют об этом. Агорафоб не может вынести мыслей об открытом пространстве, а значит, и сказать, чего именно он боится.

Мир должен захватывать и удерживать наше внимание, чтобы его познание было возможно. Он должен «предстать достойным нашей любви» [94]. Компьютеры – другое дело. Они не либидозны. Не заводятся (разве что в буквальном смысле), не начинают скучать и предаваться фантазиям. Вероятно, это одна из причин, почему люди не думают, что компьютеры способны мыслить. Мы смутно догадываемся: мышление тоже обладает либидо.

Младенец не может накормить себя сам. Ему нужна не просто еда, а быть накормленным, быть частью драмы, игры. Мамочка предлагает ему не столько объект мысли или внимания, сколько сыграть роль в разворачивающемся вокруг еды спектакле, интересующем его из-за голода. Взрослея, он все больше и больше втягивается в этот спектакль. Пока наконец (если все пойдет хорошо) не станет актером в театре жизни.

Драмы и игры часто противоречат реальности. «Игрокам просьба не беспокоить», – пишут в объявлениях раздела знакомств. Но если вы включаете в реальность себя и других, мир действительно оказывается сценой. Нам дают роль в пьесе, которая уже началась, и мы должны как-то выкарабкиваться. Младенец, школьник, солдат, умирающий старик – вот и вся жизнь. Мы можем импровизировать, но ничего не придумываем с нуля. Она – пьеса, реальность – уже поставлена, и мы должны приспособиться к ней как можно лучше.

Первоначально это приспособление подразумевает контроль своих желаний и объектов внутреннего мира. Игра, в которую мы учимся играть с ними, подчиняется чему-то вроде принципа удовольствия. Мы фантазируем о том, что избавимся от Папочки (реальности), чтобы наслаждаться любовью Мамочки единолично. Но что бы мы ни делали, Папочка продолжает существовать. И именно его желания побеждают. Он мешает нам фантазировать, что мы единственная любовь Мамочки: «Пора спать, сынок». По мере постижения принципа удовольствия мы также обучаемся игре-реальности. Она соответствовала бы нашим фантазиям, будь они всемогущи. Но, поскольку это не так, пытаясь претворить их в жизнь (когда играем в малыша так, как играем во Внутреннего Малыша), мы сталкиваемся с фрустрацией. Папочка мешает получить желаемое.

Так реальность врывается в наш внутренний мир. Несмотря на все приобретенные навыки, мы не можем снизить уровень боли, манипулируя внутренними объектами, которые будто бы начинают жить собственной жизнью. Какими бы искусными в обращении с ними мы ни стали, они отказываются подчиняться. И это очень хорошо. Если бы реальность не вторгалась, у нас не было бы стимула покидать мир фантазий ради более богатого реального мира. Хоть мы и не способны покинуть его полностью.

В школе мы с друзьями придумали для общения друг с другом шифр, присвоив словам нестандартные значения. Например, «книга» означала «учитель». Проблема заключалась в том, что мы продолжали использовать эти слова и в обычном значении. Удивительно, как трудно было этого не делать! Схожим образом ребенок оперирует своими внутренними фигурами. Одно время он играл с ними в фантазиях. Но теперь ему приходится играть в реальность. Это похоже на использование зашифрованных слов. Точно так же, как мы постоянно рисковали перейти с шифра на обычный язык, ребенок рискует перескочить из реальности в фантазию, скатиться в отыгрывание [95]. Он учится минимизировать этот риск, играя в реальность с другими детьми. Ребенок обучается быть взрослым, играя во взрослого.

То же самое касается мышления. Младенец играет в мышление, учась управлять телом. Он учится контролировать анальный сфинктер и вместе с тем свои мысли. По мере его адаптации к реальности приобретаемые навыки и привычки накладываются друг на друга до тех пор, пока не становятся второй натурой. Он учится не отвлекаться на желания, мешающие игре. Взрослые мысли развиваются из детских желаний и связанных с ними форм восприятия, от которых никогда не избавляются полностью.

Именно поэтому влюбленные склонны видеть в партнере не реального человека, а идеального возлюбленного из своих фантазий, отчасти продукт их прошлого опыта любви. Видеть находящееся перед нами – тяжелая игра даже для взрослых. Вдруг мы увидим какие-то указания на то, что партнер изменяет нам? Например, задерживается допоздна в офисе. Охладел в постели. Кто-то звонит на домашний телефон, но вешает трубку, если ее снимаете вы. Мы начнем подозревать, что нам изменяют. Но чтобы удерживать эту мысль и не выбрасывать ее из головы, нам потребовались бы продвинутые техники управления болью, которыми владеют не все.

Только дисциплина и кропотливый труд могут научить таких животных, как мы, мыслить или иметь убеждения. Мы фантазеры, то и дело мечущиеся между восприятием и воображением. Сны снятся нам не только ночью в постели. Они вплетены в ткань нашей жизни наяву. Мы бы не выжили, будь это не так. Наслаждение, которое приносят сны, жизненно важно для нас: «Мы отрываемся на сон, но именно сон дает нам силы, чтобы работать дальше» [96]. В тех же целях мы читаем, любуемся картинами, слушаем музыку, смотрим кино. Как пишет Ницше, «величие и незаменимость искусства в том-то и состоят, что оно создает у зрителя видимость более простого мира, сокращенного решения загадки жизни. Ни один человек, страдающий в жизни, не может обойтись без этой видимости, как ни один человек не может обойтись без сна. <…> Искусство существует для того, чтобы лук не сломался» [97].

* * *

Как и Внутренний Папочка, долингвистический звук <Папа> или <Па Па> служит своего рода суррогатом или доппельгангером самого Папочки. И точно так же, как младенец учится играть с Внутренним Папочкой сначала в фантазиях, а затем в реальности, посредством этого звука он учится играть в язык. Но язык – это часть реальности, а не самостоятельная игра. Именно благодаря отношению к реальности такие звуки, как <Папа> (предшественники полноценных слов), обретают свою жизнь. Язык связан с миром, так как последний представляет собой место, где живем мы, носители языка.

Внутренний Папочка ускользает от всемогущего детского контроля, когда попадает под влияние реального Папы и растущей способности ребенка воспринимать его перцептивно. То же самое и со звуком <Папа>. Когда ребенок играет в реальность с ним, он должен использовать его так же, как все, поскольку он играет с ними и с их поведением координирует свое. Если он будет пользоваться им не по правилам игры, другие дети поправят его: «Ты не можешь быть Папочкой, потому что слишком маленький. Ты же малыш. Твое место в манеже».

В истории с зеркалом именно материнская любовь вернула младенцу его образ как то, чем он хотел бы быть. Ее любовь была клеем, соединяющим одно с другим. Здесь же желание ребенка играть с другими детьми (его потребность в их любви и одобрении) привязывает <Папочку> к реальному Папе. Если шов держится, звук <Папочка> становится соответствующим словом. Теперь ребенок имеет в своем лексиконе слово с известным ему значением.

Это напоминает использование ярлыков в компьютере: когда вы кликаете на них, открывается файл. Поскольку ярлык весит значительно меньше, его можно использовать так, как нельзя оригинал. В большинстве случаев мы используем в речи словесные ярлыки, а не файлы. В том числе поэтому мы умеем разговаривать так быстро. Но если нас спросят, что означает некое слово, мы можем обратиться к самому файлу.

Открыв файл, мы обнаружим иерархически организованный массив информации, состоящий из фактов общеизвестных и не очень. Первый уровень – это данные, которые можно найти в обычном (кратком) словаре. Тот, кто владеет языковой игрой и этими данными, считается знающим значение искомого слова. Но значение имеет и другие уровни. На втором вы найдете то, о чем поведает энциклопедия. А на одном из последующих – экспертные сведения.

Взять, к примеру, гравитацию. Эксперты до сих пор спорят о ее природе: это особая сила? Искривление пространства-времени? Форма электромагнитного взаимодействия? Ситуация с любовью похожая, но другая. Существуют самопровозглашенные эксперты по ней – психиатры, сексологи, специалисты в области гендерных, культурных или квир-исследований, авторы селф-хелп-книг, – но ни один не пользуется авторитетом, сравнимым с эйнштейновским. Тем не менее их экспертиза включена в соответствующие файлы (вспомните того же Фрейда). Когда мы говорим «любовь», когда думаем о ней, взгляды экспертов влияют на то, как ведет себя это понятие.

Помимо обычных словарей, есть и другие: тезаурусы, этимологические, словари цитат, конкордансы, общественные и частные истории словоупотребления. Свастика ничем не выделялась из множества других символов, пока нацисты не осквернили ее настолько, что она стала столь же непригодна для употребления, как и слово «негр». Поэтому историческим ассоциациям слова (будь то в коллективной истории или нашей личной) тоже должно быть отведено место в файловой системе. Поэты и писатели используют эту информацию наряду с простыми людьми, которым не чужда рефлексия. Кроме того, она помогает объяснить свободные ассоциации – неосознанное употребление слов.

Когда мы обучаемся слову «Папочка» настолько, что используем даже в мыслях и фантазиях, Внутренний Папочка все равно тянется за ним, как файл за ярлыком. Большая часть данных в этом файле написана на языке, которым мы больше не владеем свободно, – языке всасывания и выталкивания, в рамках которого функциональные эквиваленты рассматриваются одинаково. Но он все равно неявным образом влияет на то, как мы пользуемся словом-ярлыком. Например, как представляем себе отца и его роль в семье. Возможно, он даже мешает нам представить в этой роли себя и завести собственных детей.

* * *

Когда мы учимся играть в язык, это становится способом (возможно, основным), посредством которого реальность влияет на наш разум и поведение. Язык подвергает – или имеет потенциал для этого – наш развивающийся ум влиянию аккумулированной мудрости и глупости нашей культуры во всей ее долгой истории. И все это позволяет нам вступить в игру любви, в которую наши родители играли друг с другом и с нами с самого начала.

Историю любви, сотканную из файлов, которые наше общество ассоциирует со словом «любовь», можно назвать конвенциональной. Мы отыгрываем ее (в какой-то степени импровизируя), когда любим кого-то. Однако файлы, которые каждый из нас связывает с этим словом в результате самых первых уроков любви, содержат другую историю – младенческую. В отличие от конвенциональной, она познаётся в ситуации тотальной беспомощности и зависимости от другого. Но пограничные ситуации, связанные с вопросами жизни и смерти, делают опыт более интенсивным и запоминающимся: на войне (как и в имитирующих ее играх) сердце бьется быстрее. Если мы проживаем закодированную в обоих файлах сложную историю, сочетающую оба вида любви, мы испытываем интенсивные удовольствия младенчества, чувствуем себя полными жизни и энергии.

Таким образом, младенческий опыт представляет собой запас энергии, который впоследствии может быть использован для оживления серых будней. Как пишет Сэмюэл Джонсон, «в жизни так мало часов наполнено предметами, достойными человеческого разума, и так часто не хватает нам подлинного удовольствия или занятия, что мы вынуждены ежесекундно прибегать к прошлому и будущему для дополнительного удовлетворения и избавления нашего бытия от пустоты, вспоминая былое или предвкушая грядущее» [98]. Когда мы стареем, потребность в таком дополнительном удовлетворении возрастает, поскольку нас окружает все меньше предметов, подходящих нашему разуму, устремленному в прошлое:

Возможно, быть старым – это значит иметь освещенные комнаты

Внутри своей головы, в которых что-то делают люди.

Люди, которых ты знаешь, но не можешь точно назвать;

Каждая комната – как нечто давно утраченное, но проступающее вновь;

Знакомый распах дверей, поворот лампочки, улыбка на лестнице,

Известная книга, взятая с полки; а иногда только

Сами комнаты, стулья и разожженный камин,

Скрученный ветром куст у окна или солнце…

Тускнеющее дружелюбие на стене, одиноким

Утонувшим в дожде июльским вечером. Вот где они живут:

Не здесь и не сейчас, а там, где все случилось однажды [99].

Моя девяностолетняя мать часто не узнаёт на моем бородатом лице черт любимого сына, принимая меня за своего (давно умершего) младшего брата. И все же ее лицо, некогда тревожное, вновь светится юношеской красотой. Там, где находится она, ей лучше и радостнее, чем там, где ее вижу я. Счастливая! Освещенные комнаты не всегда так уютны.

Когда конвенциональная любовь препятствует младенческой, наши фантазии, мечты и желания отрываются от того, что происходит с нами на самом деле, а энергия и наслаждение, призванные оживлять реальность, направляются в иное русло. (Фрустрированная жена становится азартным игроком в бридж.) Младенческая любовь не познаётся и не развивается, конвенциональная (а вместе с ней сама жизнь) становится холодной и не приносит удовольствия. Хуже того, конвенциональная любовь, постоянно препятствуя младенческой, делает ее слишком болезненной. Младенческая любовь может оживлять – но она же может умерщвлять и разрушать.

Младенческая любовь может заставить конвенциональную выглядеть лучше, чем она есть. Из-за нее любовь включается в другие игры, такие как искусство, спорт или наука, получая от них больше удовлетворения, чем от человека. «История творческих борений человека, поисков мудрости и правды – это всегда рассказ о любви» [100]. Младенческая любовь влияет даже на мышление и принятие решений. Попав в тяжелую ситуацию, лучшее, что мы можем сделать, это примерить на себя некую роль, проверив, подходит ли она. Но именно потому, что мы разыгрываем ее в фантазии, влияние младенческой любви крайне велико. Наша рациональная оценка отношений может быть положительной. Но в наших фантазиях все идет наперекосяк. Мы заходим в тупики, которые фрустрируют и угнетают нас. Лелеем мечты, которые изнемождают и оставляют меньше энергии для реальных дел. Погружаемся в депрессивные грезы наяву, а в реальности наши желания ослабевают.

Отношения, конечно, могут приносить столько младенческого удовольствия, что, когда мы фантазируем о них, они кажутся идеальными, в то время как в реальности вообще не складываются. Тем не менее фантазия может одержать верх, и мы продолжим следовать ей: «Мы любим улыбку, взгляд, плечи. Этого достаточно: тогда в долгие часы надежды или тоски мы создаем в своем воображении женщину, создаем ее характер. И если мы потом часто видимся с любимой женщиной, то, какие бы проявления жестокости мы у нее ни замечали, мы уже не в состоянии лишить любящую нас женщину врожденной доброты, женщину, у которой такой взгляд, такие плечи; мы не можем, когда она стареет, лишить ее того, что, как мы знаем, было ей свойственно в молодости» [101].

Любовь матери к ребенку дает ему его зеркальный образ, но с некоторой особенностью: он сливается с ним как с чем-то, чем он хочет быть, а не чем является. Связность, целостность и четкость, которые он видит в образе, на самом деле противоречат его состоянию зависимости и отсутствию координации. Затем, изучая язык, он учится употреблять слово «я» не только вместо внутреннего образа себя, но и вместо ребенка, как актер в публичной драме жизни. Так это слово приобретает для него подвижное значение. Оно означает того, кто он есть, кем он хочет быть и кем должен быть, по мнению других игроков. «Ты» ведет к признанию своего «я». Лингвистическое единство слова «я» (его грамматическая идентичность) напоминает манящую, но иллюзорную целостность и четкость зеркального образа.

Точно так же, как одни файлы связаны со словом «любовь», другие отсылают к «я», которое, как утверждает Ницше, рождается там, «где начинается наше неведение, где мы не можем различить больше ничего» [102]. Где-то среди этих файлов находятся теории экспертов по «я»: психологов, психиатров, философов, священников. В зависимости от того, как я пытаюсь ответить на вопрос о своей идентичности, эти эксперты влияют на него. Когда священники были прорицателями, я был своей бессмертной душой, своим духовным «я». Теперь я стал чем-то другим. Вопрос, кто я есть, зависит от других настолько же, насколько вопросы о том, что такое любовь или как я должен любить. В нашем желании быть любимым неясно не только, чего именно мы хотим, но даже то, кем является субъект этого желания.

Глава 4

Тревога и этика интимности

Тревога – это психологическая реакция на невыносимое. Мы испытываем ее, когда хотим что-то вытеснить или втянуть внутрь, чтобы заполнить пустоту, но не можем. По – этому контейнирование [103] так важно. А раз это так, тревога примитивна. Она связана в первую очередь с разумом, который мыслит пищеварительным образом. Но «примитивное душевное [состояние. – Прим. ред.] в полном смысле слова бессмертно» [104]. Подобно мозгу рептилии, оно остается с нами даже во взрослом возрасте.

Невыносимое тоже коренится в примитивном и младенческом; самый знакомый пример – соматическая боль. Но если она является ощущением (или включает его), боль как таковая (например, боль потери) – необязательно. Скорее это видный представитель того класса явлений, к которым мы испытываем врожденное отвращение. Среди них же – тошнота и зуд. Мы стараемся оградить себя от подобных вещей. Если они находятся внутри (колики или болезненный запор), мы пытаемся вытолкнуть их наружу. Мы можем научиться переносить их, но изначально они нам отвратительны. Если они связаны с какими-то другими вещами, мы вытесняем их тоже, поскольку нам тяжело уделять им внимание. Удовольствие же принадлежит к классу явлений (наряду с некоторыми ощущениями), к которым мы по природе стремимся. К нему же относятся вещи, вызывающие радость, веселье или интерес. В той же мере, в какой мы склонны избегать соматической боли, мы ищем соматического удовольствия и надеемся сохранить его внутри (вместе со всем, что с ним связано).

Феномен подобной привязанности, знакомой любому родителю или владельцу щенка, приближает нас к пониманию того, как возможно перемещение удовольствия (или боли) оттуда, где оно может быть испытано (например, из полового члена), туда, где не может (например, в палец), а значит, пониманию изначально парадоксальной идеи пустого или воображаемого удовольствия (или боли): чтобы объяснить привязанность, мы постулируем удовольствие.

Поскольку нас влечет к тому, что мы хотим держать внутри, удовольствие служит противоядием от тревоги. Поэтому страдающего ребенка или щенка можно утешить, гладя или взяв на руки. Однако наша исконная привязанность к удовольствию еще не делает его внутренним благом. Если оно длится слишком долго или становится чересчур интенсивным, мы рискуем потерять контроль – сломаться, распасться на части – и впасть в беспокойство. Но так как удовольствие способно и противодействовать беспокойству, оно является по меньшей мере важным внешним благом.

В эти простые факты уходит корнями сложная структура и феноменология. Боль и удовольствие могут проникать в нашу жизнь под видом соматических ощущений. Но это лишь эмбрионы сущностей, чьи зрелые формы похожи на них не более, чем бабочки на гусениц. Как следствие, хорошая история об удовольствии и боли должна быть Bildungsroman [105].

Если первоначально контейнирование регулирует, что может находиться под моей кожей, то вскоре – что находится внутри моего «я». Но «я» бесконечно обогащается (или умаляется) под воздействием культуры и опыта: презрение выражают по отношению не к моему телу, но ко мне. То, как мне могут повредить, частично зависит от того, кто я. Последнее же отчасти определяется обществом. Поэтому то, что может находиться в моем теле (или проникать в него), частично определяется тем, кто я есть. Сводную сестру моей подруги мать застала в детстве за поеданием собственных фекалий. Позже, когда ее приучили к туалету, она отказывалась подтираться: ей была противна сама мысль о том, что она может рукой коснуться какашек. Вначале мы срыгиваем, только если тело не может удержать нечто внутри. Впоследствии нам плохеет от вызывающей отвращение мысли, как тела что-то касается.

Подобно контейнированию, изначально половое бессилие – проблема тела, затем «я» и, наконец, воображаемого тела: я не могу поднять нечто, потому что недостаточно силен или скоординирован, либо не могу преодолеть отвращение и коснуться этого. Тревога, связанная с бессилием и контейнированием, расширяет свою территорию совместно с этими процессами и потому занимает видное место среди «обманов, морочащих детей земли», как пишет Йейтс [106]. Но она также составляет часть энергии, которая движет самим делом [107].

Мы обогащаемся, вбирая в себя новый материал. А также обучаясь (зачастую благодаря любви) сохранять внутри невыносимые вещи, которые прежде могли только выталкивать. Невыносимое знаменует границы нашей личности, область интимности, из которой мы исключаем посторонних, но которую разрешаем исследовать возлюбленной. Мы исключаем из нее даже себя, она вне наших границ. Это область, куда мы зазываем возлюбленную взять нас, даже если туда тяжело проникнуть. Вот почему любовь включает в себя «заметную и необычную приостановку некоторых, если не всех, правил в отношении отвратительного» [108]. Если незнакомка говорит мне поцеловать ее в зад, она выражает презрение, предлагая сделать то, что обычно считается отвратительным. Если о том же самом меня просит возлюбленная, она перемещает отвратительное в область эротического и прекрасного. Анус, который Уильям Иэн Миллер называет «вратами в самое интимное, самое личное пространство» [109], представляет собой вечное искушение любви.

* * *

В одной из своих лекций Кант говорит о недоверии к другим, из-за которого мы не только «не показываем наши слабые стороны, чтобы нас не оценили слишком низко», но также «воздерживаемся от суждений». Только если мы избавимся от недоверия и «сообщаем другому то, что ощущаем», мы достигнем полноценной дружбы и любви. Однако для этого требуется преодолеть сильное беспокойство в связи с тем, что наша подруга или возлюбленная может испытать отвращение (а не любовь) к тому, что мы раскроем ей. Но в рациональном человеке беспокойство всегда берет верх над любовью: «Своему лучшему другу нужно открываться не в том виде, в каком ты существуешь самым естественным образом и сам известен самому себе, потому что это было бы омерзительно». Затем следует совет разума, полный отчаяния: «Необходимо так держать себя по отношению к другу, чтобы нам ничего не навредило, если бы он оказался нашим врагом». Любовь – в том числе к себе – невозможна в контексте нашей истинной природы [110].

Чем же наша истинная природа настолько дурна, что даже лучший друг не вытерпит этого? Мысли Канта схожи с миллеровскими: «Так же мы поступаем, когда в определенном месте в доме нечисто, точно так же мы не хотим, чтобы посторонний человек входил в спальню, где стоит ночной горшок, и, хотя он точно знает, что у нас он такой же, как и у него, мы все-таки этого не позволяем, потому что тогда мы привыкли бы к этому и испортили свой вкус. Точно так же мы скрываем свои ошибки». Хотя «у каждого из нас много свойств и желаний, неприемлемых для других», те из них, которые обнаруживают себя в туалете или спальне, очевидно, являются парадигмальными [111].

Смысл этих тревожных размышлений о любви заключается в том, что обмен сердечными секретами – это двусторонняя игра (хотя бы по той причине, что тревога от одностороннего раскрытия слишком сильна). Когда мы доверяем друг другу, у нас имеются одинаковые причины ничего не раскрывать третьим лицам. Обмен означает одновременно и акт любви, и способ защиты от ее врагов. Если моя возлюбленная может использовать то, что узнала, чтобы причинить мне боль, у меня есть повод сделать то, что сохранит ее любовь ко мне, и наоборот. Если каждый из нас отвратителен, раскрытие несет скорее утешение, чем угрозу. Когда достаточное количество людей предает огласке свои «отвратительные» качества, это становится знаком солидарности.

Побуждая раскрывать все больше и больше того, что мы обычно прячем, интимная любовь парадоксальным образом порождает многие тревоги, которые призвана вылечить. В этом смысле она создает условия для своего собственного воспроизведения. Когда тревога от угрозы ее ухода превышает ту, что вызвана ее непрерывностью, любовь (при прочих равных) продолжается.

Может показаться, что любовь неизбежно основывается на поистине хороших (или социально значимых) качествах. Но предполагаемая неизбежность скрывает тревогу – и воображаемый паллиатив: если я не соответствую требованиям, то не буду любим (тревога); если же соответствую, то буду (паллиатив). В обоих случаях не учитывается, что возлюбленный найдет хорошими те качества, которые помогают преобразить или успокоить его собственные тревоги. По очевидным причинам, зачастую эти качества во многом совпадают с хорошими: как правило, эгоизм, несправедливость или непостоянство нас только тревожат. Однако положительность качеств не является тем, что делает их особенно значимыми для любви.

Вспомним героев романа Нормана Раша «Смертные» Рэя и Айрис Финч. Айрис начинает посещать (отчасти с психоаналитическими целями) борющегося с предрассудками чернокожего врача Дэвиса Морела, не сообщив об этом Рэю. Когда тот что-то заподозрил, Айрис говорит начистоту: «Она рассказывала об этом, потому что ей было важно сказать правду, ради себя и ради него». По мере того как она рассказывает свою историю, Рэй начинает волноваться: «Приближалось что-то, чего он не хотел слышать. <…> Это было невыносимо». Он уверен, что Айрис влюбилась в Морела и вот-вот скажет ему об этом. Вскоре он уже не может выносить этого напряжения: «Он должен был знать, что приближается. Нечто близилось, и не имело значения почему: была ли то проблема их бездетности, усугубившаяся из-за того, что ее сестра ловко придумала забеременеть от полного дурака, или это было первое холодное дуновение менопаузы, или скука, которую она чувствовала с ним, против черного очарования черного ублюдка, которого он в силах стереть в порошок».

Когда Айрис поняла, что Рэй чувствует, она попыталась успокоить его: «Бедный. Мне очень больно, если ты считаешь, что я хотела чего-то подобного. Прошу тебя. Бедный мой». Несмотря на ее заверения, его тревога не утихает: «Он думал, что она хочет Морела, несмотря на все сказанное, она ничего с ним не сделает, но это точно так <…> „…он ей нравится больше <…> но я интереснее <…> не то чтобы она понимала это, но я понимаю“». Ситуация настолько обостряется, что, когда Айрис говорит «мы любим друг друга», он решает, что она имеет в виду себя и Moрела: «Он вздрогнул и почувствовал слабость. Это было уже слишком. „Я имею в виду нас, нас“, – сказала явно встревоженная Айрис, дотронувшись до его лица».

В конечном счете оказывается, что беспокойные подозрения Рэя имеют под собой почву. Айрис действительно без ума от Морела, хоть и уверена (как выясняется впоследствии, совершенно неоправданно), что держит все под контролем: «Я собираюсь увидеться с ним, но ничего не случится. Я люблю тебя, и ты мой муж. Но я буду ходить к нему, и когда он мне поможет, то перестану. Поможет так, что я буду удовлетворена». «Из-за этого я чувствую себя опустошенным», – говорит Рэй. На что Айрис отвечает: «Мне жаль. Так не должно быть». Услышав ранящий ответ, являющийся плодом ее откровенности (которая, в свою очередь, является результатом ее терапии с Морелом), Рэй начинает переживать еще сильнее: «Я в тупике, думал он». Айрис оживленно повторяет свои заверения: «„Ничего не случится. Я клянусь тебе в этом. Клянусь“. Она прижала ладони к груди, будто примадонна, но совершенно серьезно». Театральность жеста и признание Айрис оказали на Рэя разрушительное воздействие: «Бессмыслица заполонила его сознание. Они начали исчезать, подумал он трижды, заставив себя остановиться, когда почувствовал, что фраза укрепилась у него в сознании» [112].

В ответ на честность Айрис Рэй возвеличивает себя («я интереснее»), изображает всемогущество («я в силах стереть его в порошок»), подозревает заговоры («ее сестра ловко придумала»), винит гормональные изменения («первое холодное дуновение менопаузы»), сомневается в любви Айрис к нему… пока наконец его тревога не создает внутреннюю пустоту, которую заполняет бессмыслица. Вместо того чтобы спасти любовь, честность делает ее инфантильной и невыносимой.

Как и вера христианина, пережившего рождение свыше [113], новоиспеченная откровенность Айрис, несомненно, резковата. Чтобы донести эти истины до Рэя с какой-либо надеждой на понимание, сначала ей стоило тщательно подготовить почву. Если бы она так поступила – и если бы Рэй не был таким придирчивым контрол-фриком, – он, возможно, увидел бы в ее отношениях с Морелом (что он в какой-то степени и делает в конце романа) не гибель любви, а скорее ее новое, более взрослое начало. Ценность откровенности, как нам показывают, не измеряется ее внутренним значением. Мерой служит то, как она воздействует на тревогу любимого человека.

Маргарет Шлегель в «Говардс-Энд» Э. М. Форстера прекрасно понимает это, поэтому подготавливает почву. Когда Генри Уилкокс делает ей предложение, она считает это «странной любовной сценой» – отчасти потому, что он никогда не говорил, что любит ее: «Он, наверное, мог бы пойти на это, если бы она настояла, – пожалуй, из чувства долга. В Англии у мужчин принято хотя бы однажды открыть свое сердце, но это насилие над собой было бы ему неприятно, и никогда – если ей удастся избежать такой ситуации – он не должен утратить те бастионы, которыми предпочитает отгораживаться от мира» [114].

Позже Маргарет узнаёт, что во время первого брака Генри с ее подругой Рут Уилкокс у него была любовница. Хотя это была не ее трагедия, а Рут, она все равно потрясла Маргарет: «Рана была чересчур глубока, чтобы говорить с Генри, и все же Маргарет была в состоянии его пожалеть и даже не передумала выходить за него замуж. Однако ее сердцу было еще слишком больно, и слова не шли. Даже внешне реакция на его падение проявлялась в ней со всей очевидностью. Она не могла справиться ни со своим голосом, ни с выражением своего лица, и ласковые слова, которые она заставляла себя писать, казалось, принадлежали кому-то другому». Слова эти были таковы: «Мой дорогой, – начала она, – то, что ты мне рассказал, к нам с тобой не имеет отношения. Это или все, или ничего, и я склонна считать это ничем. Все произошло задолго до того, как мы встретились, и даже если бы это случилось после нашей встречи, надеюсь, я писала бы тебе сейчас то же самое. Я понимаю тебя».

Маргарет выразилась достаточно тактично и с любовью, но, зная Генри, она убирает некоторые фразы: «Она вычеркнула фразу „Я понимаю тебя“ – в ней ощущалась фальшивая нота. Генри не стерпел бы, что его „понимают“. Еще она вычеркнула: „Это или все, или ничего“. Ему не понравилась бы такая категоричность в оценке ситуации». Чтобы Генри принял знание невесты о его прошлом и не зацикливался на этом, его защитные механизмы следует обойти, а не активировать. И хотя Маргарет так и не отправила это осторожное послание, написав его, она подготовилась к последующему разговору [115].

Все начинается с того, что Генри поспешно разрывает помолвку: «Я дурной человек, и не будем об этом». Форстер замечает: «Лишившись своей старой крепости, мистер Уилкокс возводил новую. Он больше не мог выглядеть перед Маргарет респектабельно, а потому защищал себя и свое мрачное прошлое. По-настоящему он так и не раскаялся». Генри приводит в замешательство, что Маргарет нет до этого прошлого никакого дела, поскольку такой уровень сексуального понимания несовместим с его концепцией женской благопристойности: «Такую мисс Шлегель он не желал даже слушать. Он предпочел бы, чтобы она лежала, распростертая, сраженная ударом, у себя на постели или, наоборот, бушевала от гнева. Поднявшаяся волна его греха разбилась об ощущение, что Маргарет вовсе лишена женственности. Ее глаза смотрели слишком пристально, эти глаза прочли книги, которые предназначались только мужчинам». Именно контраст между ее (подозреваемой) чистотой и его «сильными, но подавляемыми страстями» непреодолимо привлекал Генри против его собственной воли. Защита крепости мрачного прошлого требовала гарантированной чистоты нападающего.

«Ты с твоей изолированной от грубого мира жизнью и благородными исканиями, с твоими друзьями и книгами, ты, и твоя сестра, и женщины вроде вас – откуда вам знать о соблазнах, которые преследуют мужчин?» Маргарет отвечает: «Нам трудно это понять, но, если мы с тобой собираемся стать мужем и женой, я попытаюсь». Она забывает, до чего Генри не выносит, когда его понимают. Ему нужно, чтобы его прошлое было мрачным. Нужно чувствовать себя «дурным человеком». Если его простит кто-то, кого он считает – не может не считать – таким чистым, это лишь вызовет тревогу.

Однако пока Генри «понемногу» рассказывает историю своего романа, Маргарет вспоминает, как сильно он нуждается в своей защите, чтобы быть в порядке: «Он то и дело спрашивал ее, может ли она его простить, а она отвечала: „Я уже простила тебя, Генри“. Маргарет осторожно выбирала слова, чтобы не дать ему впасть в панику. Она изображала наивную девушку, пока он вновь не возвел крепость и не спрятал там от мира свою душу». Паника. Именно от нее Айрис из-за своей прямолинейной откровенности не может избавить Рэя.

Маргарет это удается: «Когда вошел дворецкий, чтобы убрать посуду, Генри уже был в совершенно ином настроении» [116]. Но даже ее любовное искусство имеет свои пределы. У ее сестры Хелен был короткий роман с Леонардом Бастом – мужем Джеки Баст, бывшей любовницы Генри. (Не самый лучший поворот местами несколько натянутого сюжета.) Беременная от Баста, она хочет переночевать в Говардс-Энде – усадьбе, которую Генри получил после смерти первой жены. (Не лишним будет отметить, что для этого ему пришлось скрыть ее завещание, в котором она назначает Маргарет владелицей имения.) Когда Маргарет просит Генри удовлетворить просьбу сестры, сначала она пускает в ход старую стратегию уважения к его защитным механизмам. Но теперь они оказываются препятствием, которое необходимо преодолеть, чтобы помочь сестре. Он отвечает ей: «Я не могу относиться к ней так, как будто ничего не произошло. Я попаду в ложное положение в обществе, если закрою на все глаза». «Маргарет сдержалась в последний раз», – пишет Форстер. Она допускает, что просьба Хелен неуместна. Однако это просьба несчастной девушки, которая завтра уедет в Германию и больше никого не побеспокоит. Далее следует более настоятельная просьба – на этот раз самой Маргарет: «Сегодня она просит разрешения переночевать в твоем пустом доме – в доме, который тебя совершенно не интересует и в котором ты не живешь уже больше года. Можно моей сестре это сделать? Ты дашь свое разрешение? Ты простишь ее – так же как, ты надеешься, простят и тебя, как тебя на самом деле уже простили? Прости ее хотя бы на одну ночь. Этого будет достаточно».

Возможно, Генри понял намек Маргарет. Форстер продолжает: «Но если и так, то он выкинул его из головы. Скрывшись за стенами своей крепости, он ответил: „Тебе может показаться, что я не желаю идти навстречу, но у меня есть немалый жизненный опыт, и я знаю, как один поступок ведет к другому. Боюсь, твоей сестре все же будет лучше остановиться в гостинице. А у меня есть дети и память о моей дорогой покойной жене, а с этим я не могу не считаться. Извини меня, но проследи, чтобы она немедленно покинула мой дом“». Ирония, заключенная в словах «мой дом», ужасна, но Маргарет пока не понимает этого. Однако упоминание Рут – это уже слишком. «В ответ позволь мне упомянуть миссис Баст», – отвечает она.

Врата крепости сотрясаются, но лицо Генри остается невозмутимым. Зато Маргарет «словно подменили». Она бросается к нему и хватает за руки:

– Больше я не могу этого терпеть! – воскликнула она. – Ты увидишь связь, даже если это тебя убьет, Генри! У тебя была любовница – я тебя простила. У моей сестры тоже есть любовник – и ты выгоняешь ее из дому. Ты не видишь связи? Ограниченный, лицемерный, жестокий – о, низкий человек! – тот, кто оскорблял своим поведением жену, когда она еще была жива, и лицемерно скорбит о ее памяти после смерти. Человек, который ради своего удовольствия ломает женщине жизнь, а потом бросает ее, чтобы она ломала жизни другим мужчинам. Дает плохой финансовый совет, а после заявляет, что не несет за это ответственности. Все это ты. Ты не узнаёшь этих людей, потому что не способен увидеть связь. С меня хватит твоей показной благожелательности. Я достаточно тебе потакала. Тебе всю жизнь все потакают. И миссис Уилкокс тоже. И никто не сказал тебе, кто ты есть на самом деле, – человек, у которого путаница в голове, катастрофическая путаница. Для таких, как ты, раскаяние всего лишь уловка, так что не надо раскаиваться. Просто скажи себе: «Я сделал то же самое, что сделала Хелен».

Все это зря. Маргарет столкнулась с обороной, сила которой превышает даже ее крайне напряженный самоконтроль. Генри воспринял упоминание миссис Баст не как приглашение к сближению, а как шантаж – «оружие, да еще используемое женой против мужа». А против шантажа его защита непробиваема. «Мое жизненное правило – никогда не обращать внимания на угрозы», – отвечает он. Когда Маргарет отпускает его руки, которые все это время сжимала, он уходит прочь, «вытерев сначала одну, а потом вторую носовым платком». Это Генри с наихудшей стороны [117].

В конце романа сыну Генри Чарльзу грозит тюрьма за непредумышленное убийство Леонарда Баста. «Не знаю, что делать… что делать… Я раздавлен. Я уничтожен», – говорит Генри Маргарет, которая уезжает от него к Хелен в Германию. Форстер пишет: «В Маргарет не проснулось ни капли нежности. Она не считала, что ее последняя надежда – сломить Генри. Она не обняла страдальца. Но в течение этого дня и последующих стала завязываться их новая жизнь». Это редкий авторский просчет. Ведь Маргарет, как мы видели, не может сломить Генри. Только изнутри крепости, связанной с его положением в обществе и находящейся теперь под угрозой из-за судебного преследования сына, могут быть разрушены его защитные стены. Когда Чарльза приговорили к тюремному заключению, «вот тут крепость Генри пала». Его слова о том, что «он уничтожен» (которым спустя несколько страниц вторит Хелен, утверждающая, что с ней «все кончено»), являются преувеличением. Любовь Маргарет дает им обоим новую жизнь [118].

Когда Форстер описывает Маргарет накануне брака, он ставит следующий вопрос: «Не иметь иллюзий и все же любить – разве способна женщина обрести более надежный залог счастья?» [119] К концу романа он дает ответ. Возлюбленный должен быть открыт такой любви. Если он встанет, подобно Генри, в оборонительную позицию, возведенную на его тревогах, любовь будет ему недоступна. Маргарет это понимает. Любовь, преображающее влияние которой она некогда превозносила («пусть Генри ведет себя так, как считает нужным, потому что она любит его и когда-нибудь ее любовь сделает его лучше»), теперь видится ей не такой могущественной. «Конечно, я кое-что сделала, чтобы выправить ситуацию, но мне помогло что-то, что я даже не могу определить», – говорит она Хелен [120].

Среди тех вещей, которые ей помогли, полагает Форстер, были Говардс-Энд и английская сельская местность, которым угрожает экспансия Лондона. Кругом торжествует «безумная тяга к движению», к возбуждению, но все еще остается надежда, что «следом может появиться цивилизация, не стремящаяся к постоянному движению, потому что она будет привязана к земле» [121]. Пусть и затуманенная ностальгическими пасторальными мотивами, точка зрения Форстера крайне важна. Разные виды любви нуждаются в разных средах – разных видах Lebensraum [122].

* * *

Утверждение, что любовь развивается из отношений ребенка с матерью и в некоторой степени повторяет их, описательно. То, что развивается таким образом, объективно может быть чем-то плохим – как для взрослого, которым становится ребенок, так и для человека, которого он любит. Когда мы говорим, что любовь – это «высшая форма признания величайших ценностей» [123] или «удовольствие от существования и благополучия любимого человека» [124], мы подразумеваем, что наши детские отношения с матерью, если они развиваются должным образом (еще один нормативный критерий), принимают такой вид. Бывает любовь хорошая и плохая – вернее, любовь и ее искаженные, извращенные формы.

Когда мы вводим в уравнение тревогу, картина рушится. Может быть, мы и правда обязаны любить лучших людей больше всего, но, как и Гетта Карбери из романа «Как мы теперь живем» Энтони Троллопа, обычно этого никто не делает [125]. В конце концов, лучшие люди могут заставить нас (поскольку мы сами далеко не лучшие) сильно беспокоиться: «Она точно бросит меня, когда увидит таким, каков я есть на самом деле». Может быть, правда также и то, что мы должны получать удовольствие от одной только мысли о любимом человеке. Но, подобно Сэмюэлю Беккету, мы можем его и не получать. В одном из своих ранних стихотворений он говорит:

Я хотел бы чтоб любовь моя умерла

И хлынул дождь на кладбище

И на меня бредущего по дороге

Оплакивая ее первую и последнюю

Которая думала что любит меня [126]

Пока любимый человек жив, любовь может умереть. Другой может занять его место в нашей жизни или наше место в его. Если бы он действительно умер, возможно, это была бы совсем другая история. Но сейчас есть только любовь – и тревога о ее потере, которая делает невозможным удовольствие от нее.

Добродетели периодически вполне правдоподобно изображаются как защита от распространенных человеческих недостатков и искушений. Нам нужна храбрость, так как мы склонны к страху и вызываемому им слабоволию; воздержание или умеренность, так как склонны к похоти и обжорству; искренность, так как склонны лгать, попав в тяжелую ситуацию [127]. Представленные в таком ключе, добродетели имеют вид отдельных черт. Но, возможно, лучше думать о них как об элементах (словами Дэвида Шапиро) «стиля», лишь внешне отличающихся друг от друга, подобно вздымающимся над облаками вершинам одной горы [128]. Тот, кто обладает всеми добродетелями, отличается добродетельным – хорошим с моральной точки зрения – стилем. Он воспринимает, чувствует, мыслит и действует узнаваемым образом – возможно, как аристотелевский phronimos, человек практической мудрости. Его внешняя жизнь имеет особый облик, внутренняя – особую структуру, его мир окрашен в определенные тона. У храброго человека (даже если он разделяет какие-то еще добродетели) – другой стиль, в котором центральное место занимает храбрость.

Этика интимного «я» фокусировалась бы не только на перечисленных общих недостатках, но и на гораздо более тонких, идиосинкразических тревогах интимной жизни и индивидуальных стилях, выработанных в качестве защиты от них: обсессивно-компульсивном, истерическом, нарциссическом и так далее. Мы могли бы представить себе описание того, как выглядит добродетель носителя каждого из этих стилей. Какая она, например, у нарцисса? Какие черты помешают его защитным механизмам сделать близость невозможной?

Или, если поменять все местами, что его возлюбленной позволит сломить защиту, не вызвав при этом у него тревоги? Что в ней будет аналогом такта, осмотрительности и проницательности Зои Каннингем? Природа интимных добродетелей, полагаю, такова, что они соотносятся с конкретными отношениями, конкретным человеком. Что позволяет безопасно пересекать минное поле тревог одного, может не сработать с другим. Ей может быть комфортно с Джо или Джеком – но с нами она всегда будет как на иголках.

Учитывая, что «человек живет не только своей личной жизнью, как отдельная индивидуальность, но – сознательно или бессознательно – также жизнью целого, жизнью современной ему эпохи» [129], нам также следовало бы соотнести эти стили с разными культурами и историческими периодами. Тогда перед нами в какой-то степени приоткрылись бы точки напряжения и конфликты, свойственные разным эпохам и местам, между хорошей или добродетельной личностью (хорошим актером на публике) и хорошим или добродетельным возлюбленным (хорошим актером в личной жизни).

Однако один такой конфликт, по-видимому, возникает всегда. Он хорошо описан психоаналитиком Дональдом Мельтцером:

Большинство заботливых родителей, видя все детские страдания дезадаптации, не могут не озаботиться в первую очередь о методах воспитания, защищая своих детей от бесчеловечных последствий как плохо адаптированных, так и тех, чья высокая чувствительность делает их уязвимыми к грубости бесцеремонного поведения в повседневных отношениях и отношениях сотрудничества. Точно так же наши школы не могут противостоять давлению со стороны родителей и правительства, чтобы направлять свои усилия на создание трудоспособных взрослых. Мы должны видеть факты без кажущейся мнимости того, что любая альтернатива закрыта от нас. Мы хотим подготовить наших детей к красоте интимности, но наши тревоги за их существование пересиливают нашу решимость так, что мы оказываемся сами втянутыми в обучающий процесс, прекрасно осознавая, что это ослабит их жажду знаний и сократит их открытость к красоте, наследниками которой они являются [130].

Будучи подготовленными к борьбе в общественной жизни, мы с трудом культивируем добродетели жизни интимной – или хотя бы получаем к ним доступ.

Глава 5

Ревность, извращения и другие издержки любви

Согласно Сартру, «любящий не желает владеть любимым, как владеют вещью; он требует особого типа владения. Он хочет владеть свободой как свободой <…> и требует, чтобы эта свобода как свобода не была бы больше свободной. Он хочет одновременно, чтобы свобода Другого определялась собой, чтобы стать любовью, и это не только в начале приключения, но в каждое мгновение, и вместе с тем чтобы эта свобода была пленена ею самой, чтобы она обратилась сама на себя, как в сумасшествии, как во сне, чтобы желать своего пленения» [131]. Несмотря на характерный радикализм, Сартр, несомненно, в чем-то прав. Какой любовник не чувствовал описанного им несбыточного желания? Но, если вдуматься, это описание больше подходит одной из главных издержек любви – ревнивому собственничеству, – чем ей самой.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Сартр цитирует прустовского Марселя (рассказчика «В поисках утраченного времени») как бы в подтверждение своих слов. Ведь Марселя часто характеризуют как парадигмальный случай ревнивого собственничества. Он и сам себя описывает так: «Ревность является также бесом, который не поддается заклятию и вечно возвращается воплощенным в новую форму. А если бы нам удалось истребить их все и навеки сохранить ту, кого мы любим, Дух Зла принял бы тогда другое обличие, еще более волнующее, обличие отчаяния, что мы добились верности только силой, отчаяния, что нас не любят». Однако, по мнению Марселя, сама неискоренимость его ревности – неспособность достичь своей цели перед лицом свободы возлюбленной – с эротической точки зрения является плюсом: «Ибо если любовь создается желанием, то поддерживается лишь мучительным беспокойством. Я чувствовал, что часть жизни Альбертины от меня ускользает. Любовь в состоянии мучительного беспокойства, как и в состоянии счастливого желания, есть требование полного обладания. Она рождается и живет, лишь если осталась какая-то часть, которой мы еще не овладели. Мы любим только то, чем не обладаем сполна». Ревность поддерживает любовь Марселя, даже если в результате превращает ее во «взаимную пытку» [132].

«Взаимная пытка» может показаться просто экспрессивным выражением, но это не должно отвлекать нас от идеи Марселя. Эротическое желание неразрывно связано с возбуждением, возбуждение – с соблазнением. Это тоже своего рода пытка («оживляющая пытка», как ее называет Адам Филлипс), которая разжигает и освежает желание, поддерживает его [133]. Поскольку флирт (как разновидность соблазнения) в качестве ответной реакции предполагает ревность, последняя тоже способна поддерживать желание.

В одном из стихотворений Эван Боланд говорит о «правилах, в которые брак облекает страсть: долг, повседневность, обыденность» [134]. Флирт и ревность нарушают эти правила. Они несут угрозу повторению, которое всегда наличествует, даже если замаскировано под обыденность. Что еще интереснее, они раскрывают угрозы самого повторения: скуки, самодовольства, безразличия, бесчувственности, слепоты. Они помогают раскрыть пространство, в котором цели и задачи отношений должны быть разработаны, придуманы, сымпровизированы, а не заданы концепциями брака, близости или сексуальности.

Хотя ревность способна оживить желание, ее связь с собственничеством может оказаться слишком крупной издержкой, чтобы потенциальная выгода перевесила. В той мере, в какой флирт нуждается в ревности (стремящейся сохранить то, что флирт угрожает разрушить), он тоже страдает от этой связи. Эта критика упускает из виду, что ревность может быть как «стимулируемой страхом жадностью», так и «обостренным страхом соперничеством» [135]. Жадный любовник надеется сохранить возлюбленную для себя; соперничающий – сохранить отношения с ней хорошими. Первого соперник провоцирует усилить хватку; второго – любить больше. Тот, кто разжигает флиртом костер жадности, косвенным образом стремится к тому, чтобы им обладали еще больше, составляя партию собственничеству любовника. Тот же, кто подстрекает к соперничеству, ищет более глубоких, живых отношений. Таким образом, ревность-соперничество страшится утраты, но не человека, который, обладая свободой, сам не может быть предметом обладания, а (из-за пренебрежения) любовных отношений как таковых.

Присутствие любимого человека в нашей жизни всепроникающе. Без него смысл нашего существования под угрозой: «Для влюбленного его возлюбленная лишает мир (в котором ее нет) надежды» [136]. Когда появляется соперник, мы справляем преждевременный траур по ней (она умрет для нас…), а также по себе (… и поэтому мы тоже как бы умрем). В то же время мы рисуем себе ее отношения с соперником: «Другой ласкает ее прелести и „киску“, / Другой сгорает в жгучем, томном взоре» [137]. Нас переполняет гнев за тот вред, который соперник может нанести; переполняет зависть к его возможному успеху. Мы злимся на себя за собственный вклад в потенциальную потерю; на возлюбленную – за ее вклад. Это мощная гамма чувств. Риск, связанный с их пробуждением к жизни (даже ради того, чтобы оживить желание), чрезвычайно велик. Риск обнаружить, что любовь умерла, потому что никто не вдохнул в нее жизнь, конечно, не менее велик, хотя постоянная близость любимого человека скрывает это от нас.

Размышляя о рисках и выгодах ревности, мы не можем не думать о ее роли в различных психологических стилях. Она оказывается настолько деструктивной для отношений Марселя с Альбертиной, что любовь (как эмоция, испытываемая к другому человеку) отбрасывается как слишком болезненная. Когда ее уже не стало, он приходит к выводу: «Моя любовь была не столько любовью к ней, сколько любовью во мне», которая не имела «никакой реальной связи» с кем бы то ни было [138]. То, что некогда призвано было связать Марселя с миром вне него, связало его исключительно с содержанием собственного сознания, для которого другие люди выступают «потускневшими картинками». В ином случае это было бы лишь свидетельством нарциссического солипсизма. Однако для Марселя – то есть Пруста – ситуация обстоит иначе. Ничто не может избавить его от ревности к Альбертине, но именно это позволяет ему «слой за слоем» раскрывать материю, из которой он состоит, попытку чего и представляет роман «В поисках утраченного времени» [139]. «Пруст мог позволить себе считать человеческие отношения неудовлетворительными – или, во всяком случае, мог заставить Марселя считать так, – поскольку знал, что найдет ответ в своем творчестве» [140].

Ревность, которую Мэгги Вервер испытывает к Шарлотте Стэнт в «Золотой чаше» Генри Джеймса, принадлежит совершенно другому психологическому стилю и имеет иные последствия. Усомнившись из-за ревности в «чудесном маленьком мире» своих богатств и привилегий, Мэгги осознаёт, что, хоть Америго и ее муж, «все это время его не было с ней». Осознание, естественно, неприятное. Но, как замечает Фанни Ассингем, оно и «должно было быть неприятным», чтобы показать Мэгги, «в каком она положении <…> встряхнуть ее <…> заставить принять решение жить» [141]. Решение жить, «не бояться трещин», будь то в золотых чашах, прекрасных супругах или самой жизни, трансформирует ревность Мэгги в «болезненный обряд перехода к трудной пересборке себя в любви» [142]. Если Марселя ревность заставляет видеть только настоящее или воображаемое предательство Альбертины, то Мэгги – собственные недостатки как одну из причин грозящей ей потери Америго. Она приходит к пониманию, что любовь сводится не к тому, чтобы обладать чем-то или хранить под замком, а к динамичному взаимодействию, чреватому болью и риском.

Ревность Мэгги действует как эротическая сила: чем больше она ее преодолевает, тем сильнее любит Америго. В Марселе же она разрушает любовь (если под ней понимать межличностные отношения). В зависимости от ресурсов того, в ком она возникает, ревность может быть как эротической катастрофой, так и благом. Однако дело не только в индивидуальной психологии. Имеет значение также и история. По словам Стивена Керна, в Викторианскую эпоху «ревность считали болезнью, которую следует избегать». Распространенными реакциями на нее были «отрицание, бегство, жалость к себе, в крайних случаях – возмездие убийством или „сатисфакция“ дуэлью». В каждом случае реагирующий «проецировал источник недовольства либо на „неверную“ возлюбленную, либо на „третью сторону“, тем самым избегая размышлений об источниках недовольства» внутри самого ревнивца. Таким образом, викторианское понимание ревности располагает реакцию Марселя или Мэгги за гранью дозволенного. Чтобы ревность воспринималась не столько как «бедствие или зло», сколько как «неизбежное и важное испытание, позволяющее обрести себя как личность, а любовь сделать несобственнической и свободной», должны были произойти глубокие социальные и психологические изменения [143].

* * *

Когда Фрейд обнаружил, «что между сексуальным влечением и сексуальным объектом имеется спайка» и эта связь «при перверсиях, так сказать, распадается на свои компоненты», сама идея сексуальности как инстинкта была развенчана – а вместе с ней и прежнее различие между нормальной и извращенной сексуальностью [144]. Если естественной целью пениса не является эякуляция во влагалище, то пенис, чья цель – эякулировать в рот или анус, просто получает удовольствие в другом месте. Это не нормальный или извращенный пенис, а всего лишь пенис с другими вкусами. То же самое касается клитора, которому приносит удовольствие язык, а не (что проблематичнее, учитывая его положение) пенис. Удовольствие – это удовольствие, а не удостоверение личности.

Что Фрейд сделал, сам того в полной мере не сознавая («гений всегда впереди даже самого себя»), так это проложил путь для деморализации сексуальности и в то же время дал ей гораздо большее право голоса относительно того, кем мы являемся [145]. Булимия и дипсомания некогда считались расстройствами пищевого поведения, но для Фрейда это результат так называемой либидинизации пищеварительной функции. (Вспомните описанную выше эротическую рвоту.) Даже то, как мы едим, пьем и ходим в туалет, раскрывает нашу сексуальность. Как пишет Фрейд, «встречается лишь малое число невротиков, у которых не было бы своих особых копрологических обычаев, церемоний и т. п., тщательно ими скрываемых» [146]. Да и не невротиков тоже, раз уж на то пошло.

То, что я делаю со своим ртом, анусом или членом, еще ничего не говорит о том, хороший я или плохой, любовь это или что-то еще. Ответа на вопрос беккетовского Моллоя – «Но истинная ли это любовь, в прямую кишку?» – в прямой кишке нет [147]. Благодаря Фрейду мы стали ближе к тому моменту, «когда сможем сказать: „Позволь, я пересчитаю все способы, какими люблю тебя“, – и больше не бояться прослыть извращенцем» [148]. Но лишь ближе – не более того.

Полиморфную сексуальность ребенка Фрейд называет «перверзией» из-за того, что половой инстинкт по-прежнему влиял на его мышление, несмотря на проведенную им фатальную деконструкцию. То же самое досадное влияние заставило его наделить «гетеросексуальную генитальность уникальным статусом, как если бы это был единственный аспект инфантильной сексуальности, пригодный во взрослой жизни» [149]. Нам, постфрейдистам, эта идея должна казаться такой же глупой или старомодной, как вагинальные оргазмы и смерть от мастурбации, но по самым разным причинам не кажется.

Если сексуальная извращенность и существует, она не похожа ни на одно из явлений, которое так (ошибочно) называют. Она не имеет отношения к тому, какие сексуальные акты мы совершаем, с использованием чего или с кем. В чем же тогда она заключается?

Когда мать кормит ребенка, держит на руках или утешает, он испытывает эмбриональную форму любящей благодарности. Если она этого не делает (а такие случаи бывают – такова уж жизнь), он чувствует эмбриональную форму зависти, подогреваемую ненавистью [150]. Голод атакует его. Он не может защитить себя сам. Его могла бы защитить мама (и поэтому она хорошая), но она не делает этого. Значит, она отделена от него, не под его контролем. Поэтому он ненавидит ее как нечто хорошее, но отделенное. И эта ненависть является завистью: «Завидующий страдает, увидев у другого то, что хочет сам» [151].

Если зависть оказывает чересчур сильное влияние, пока любовь развивается в нас, мы можем захотеть не разрушать вещи, которые любим, а поддерживать их существование, чтобы завистливо состязаться за них, тем самым постоянно убеждая себя, что не нуждаемся ни в этих вещах, ни в тех благах (щедрость, креативность, полнота жизни, красота), которые они несут. В таком случае наше душевное состояние можно охарактеризовать как в самом деле извращенное, поскольку оно отвергает все хорошее и живое, стремясь «создать мир, который представлял бы собой отрицание реальности добрых вещей», мир «безжизненности, в котором нет места великим тревогам живых и ограниченных во времени» [152]. Супруги, занимающиеся вагинальным сексом в миссионерской позе, могут быть сексуальными извращенцами, в то время как лесбиянки-садомазохистки, занимающиеся анальным фистингом, могут и не быть. Квир – не гарантия извращенности, а «гетеронормативность» – не гарантия ее отсутствия.

Болезненное колебание между инфантильной любовью и ненавистью/завистью может вызвать раскол между хорошей мамой, которая заботится, и плохой, которая наказывает. Но у ребенка есть только одна – несовершенная – мама, не полностью хорошая и не полностью плохая. Поэтому по мере того, как реальность получает все больший контроль над его разумом (если дело действительно в этом), он сталкивается с задачей по интеграции хорошей матери и плохой в одно целое [153].

Предположим, ваш ребенок проголодался, а вы ничего не предпринимаете. Он пугается, его охватывает тревога. Он не может справиться со своими переживаниями. Вы можете помочь ему, если его тревога не заставляет тревожиться и вас. Если у вас это получится, вы вернете ему его тревогу в более терпимой форме. Со временем он на – учится преодолевать такого рода эмоции и они перестанут вредить ему. Фрустрация, а также вызываемые ею зависть и ненависть станут не так опасны для любящей благодарности, которая будет мыслиться как нечто, включающее эти эмоции (без чрезмерной угрозы с их стороны). Однако, если вы не сможете справиться с переживаниями ребенка, его зависть и ненависть будут отравлять любовь, делая ее невыносимой. Это один из главнейших способов, каким «человек передает несчастье другому» [154].

Эмбриональные (чистые) любовь и ненависть – это чувства, которые еще не соприкоснулись с несовершенной реальностью. Зрелая любовь, напротив, нечиста, связана с завистью и ненавистью. Испытывая ее, мы не воспринимаем (или воспринимаем совсем недолго) эти деструктивные чувства как смерть любви. Мы способны переносить их и потому не вытесняем любовь, чтобы избавиться от них.

Мы склонны говорить о любви как о чем-то исключительно хорошем. В этом нет ничего удивительного, коль скоро именно такой ее рисует наше привычное представление о любви. Однако общепринятые представления иногда искажают реальность. Еще Фрейд заметил, что у человека с истерическим параличом руки (части тела, связанной с привычным представлением о руке) нет анатомического заболевания, поскольку ни один паралич не может разбить одну только руку с учетом ее мускульной и нервной структуры [155]. Он также показал (пусть это и более спорно), что наша привычная концепция сексуального не отличается психологическим единством. Если обобщить эти открытия, мы должны скептически (по крайней мере, без самоуверенности) отнестись к привычным представлениям. Конвенциональная любовь действительно противоположна зависти и ненависти. Но психологическая реальность, к которой отсылает это представление, может оказаться более сложной и вмещающей противоположные явления – «той еще загогулиной», как выразился Йейтс [156].

Об этом следует помнить, когда, столкнувшись с хаосом любви, мы испытываем искушение разделять и властвовать. Сексуальная любовь, родительская, братская, дружба, агапе, любовь к родине, любовь к спорту… Нам кажется, что мы введем достаточно различий —, и вся путаница разрешится. Но это предполагает, что эти различия сами по себе не являются проявлениями путаницы и тревоги, то есть в каком-то смысле защитным механизмом. Примерив их на себя, мы наверняка осознаем, насколько спорно это предположение.

Хорошая мать, способная справиться с тревогой ребенка, возвращает ему его образ себя как нечто хорошее, что можно любить и с чем можно отождествляться. Плохая, в свою очередь, возвращает его как нечто плохое, что он ненавидит и от чего отказывается. Но если ее любовь шизоидна, если она имеет тенденцию оборачиваться ненавистью, когда ребенок не отвечает должным образом на ее чувства, его образ себя возвращается к нему легко переключающимся между хорошим и плохим. Вот почему такая любовь «истощает эго» [157]. Когда человек чувствует, что его желания, мечты или черты любят таким колеблющимся образом, у него не получается надежно отождествить себя с ними. В результате то, что он проецирует на себя и других как любовь, само по себе будет неизбежно колебаться.

Ни одна мать не идеальна. Поэтому ни у кого не может быть абсолютно неамбивалентной любви к себе. Но неамбивалентная любовь, как и идеальное удовлетворение, не является ни творческой силой, ни идеальным самоудовлетворением. Если мы испытываем ее слишком сильно, мы становимся самодовольны; слишком слабо – неуверенными в себе. Наше эго всегда балансирует между этими состояниями. Оно никогда не перестает быть предметом тревоги. Но также оно не перестает и нуждаться в том, чтобы давать и получать такого рода любовь, которая сделала бы тревогу более терпимой, даже созидательной. Лишь весьма редкий – и, вероятно, не самый привлекательный – тип личности не чувствует себя уязвленным или униженным из-за недостатка любви.

Было бы ошибкой относить феномен зависимости исключительно к детству [158]. Старость (как известно) – это второе детство, у которого нет будущего. Болезнь, которая может поразить нас в любой момент, выявляет зависимость от других, присутствующую всегда. «Я» сильно не тогда, когда самодостаточно, а когда способно честно признать свою зависимость и свободно отдавать, потому что может брать, не чувствуя себя скомпрометированным или униженным. Потребность всегда быть тем, кто дает, ошибочно принимаемая за щедрость, зачастую является защитным механизмом от зависимости, которую символизирует берущий.

* * *

Представьте себе ребенка, чья мать, вместо того чтобы замечать его потребности и тревоги, проецирует на него собственные. Он спокойно лежит. Она начинает волноваться. Почему он затих? С ним что-то не так? Не способная держать себя в руках, она суетится вокруг него, пока он наконец не пошевелится. Или другой сценарий: она рассматривает его формирующиеся желания и стремления не как то, что следует культивировать, развивать и изучать (иными словами, не как возможность узнать его), но как рычаги, посредством которых его можно контролировать и подчинять ее собственным желаниям («ты получишь это, только если сделаешь то-то и то-то»). В обоих случаях желания матери превалируют, а у ребенка появляется возможность распознать ее любовь – способность признавать и чутко реагировать на его чувства – как неадекватную. Он скажет себе: «Мамина любовь не заслуживает доверия. Буду любить себя сам». В том месте, которое в его любви должна занимать мать, он находит самого себя. В нем укореняется нарциссизм с соответствующими механизмами защиты [159].

Однако он не способен на полноценную любовь к себе. Он еще не достиг той степени автономии, которую проецирует его реакция на мать. Он не умеет удовлетворять свои желания и потребности, успокаивать себя в случае тревоги или боли. Он даже не может быть уверен, что изъян, который он интерпретирует как материнский, не принадлежит на самом деле ему: возможно, она не любит его, поскольку с ним что-то не так и он недостоин любви. Поэтому он продолжает искать ее любви, как впоследствии будет искать восхищения окружающих для поддержки своего хрупкого «я», которое подвело его дважды.

В той мере, в которой он чувствует свои желания и тревоги, будучи не в состоянии что-либо сделать с ними, он воспринимает их как угрозу своим утешительным мечтам о всемогущей автономии – угрозу, от которой нужно защищаться. Не чувствовать их – вот чего он желает. Если защитный механизм срабатывает, то вместо этих чувств у него появляются одни лишь мысли (да и те путаные).

Нарциссизм – это издержка, всегда сопутствующая любови. Но порождает он (по крайней мере, в рассматриваемом случае) издержку, которая сопутствует уже эмоциям как таковым, – пустоту. Таково состояние тети Клиффорда Чаттерлея, Евы, в романе Дэвида Герберта Лоуренса «Джон Томас и леди Джейн»: «В глубине души она вообще ничего не чувствовала. Она даже не догадывалась, что там у кого-то бывают чувства. Ей казалось, что любой человек имеет твердое и совершенно бесчувственное ядро, – точно так же, как любой кристалл вырастает вокруг ледяной крупинки. Имеет значение лишь то, как в вас обработан этот центр небытия. От этого зависит ваше качество». Дожив до шестидесяти, спустя пять лет после смерти мужа, Ева осознаёт, что для нее значила супружеская жизнь: «По-моему, все те годы, что я прожила с ним, были ненастоящими. <…> О, они были чудесны! Но сейчас кажутся мне не более реальными, чем выкуренная сигарета» [160].

Ощущение нереальности происходящего у Евы – симптом разрыва между ее чувствами и тем ядром, вокруг которого они развиваются; разрыва, который сама она выставляет особенностью ядра. Ревнуя к кому-то, мы обычно думаем «он получает любовь моей возлюбленной, предназначавшуюся мне» или «он представляет угрозу для любви, по праву принадлежащей мне». Но если ревность в нас сводится лишь к этим мыслям, это уже пустота. Так произошло, потому что составляющие ее взрослые мысли отделились от эмбриональных, которые тоже должны иметься. Возможно, дело в том, что мы развили мощную нарциссическую защиту или стали чересчур стоиками. В любом случае что-то пошло не так. Мы привыкли к определенному типу боли. Но заплатили за это слишком высокую цену. Подобно Еве, мы оказались отрезанными от источника радости и энергии, без которого жизнь стала серой и холодной.

Наши эмоции не делает непустыми, полноценными чувствами (а не просто трезвыми взрослыми мыслями) их сопричастность чему-то еще, помимо мыслей. Напротив, они становятся такими благодаря сопричастности мыслям младенческим, пищеварительным, связанным с поглощением, выталкиванием и другими внутренними телесными процессами. Многие «чувства», которые так часто сопровождают эмоции (и столь подозрительно напоминают их), частично возникают из осознания этих внутренних процессов. Например, опустошенность отчаяния, всепоглощающая ярость или пыл страсти.

В последних строках своей автобиографии Шон О’Фаолейн подводит итоги жизни: «Я должен был <…> продолжать писать, ждать и наблюдать, как во мне появится тема, которая приводит писателя в его Пещеру, чтобы поговорить с собой молодым и сказать: „Об этом ты мечтал ребенком. Нет ни трещины, ни разрыва – просто более крупная форма, более человечная, сложная“ <…> Если однажды мальчик внутри нас перестанет говорить с мужчиной, объемлющим его, форма жизни погибает – и тогда уже в буквальном смысле больше будет нечего сказать» [161]. В пещере тети Евы маленькая девочка все еще говорит, но вмещающая ее женщина не может разобрать ни слова, поэтому в самой сердцевине ее жизни – пустота.

Глава 6

Сентиментальность и дар себя

В известном отрывке тургеневских «Отцов и детей» мысль о том, что любовь является принесением в дар себя, связана с идеей ценности и своего рода кантианской тревогой наоборот:

– Вы так разочарованы? – спросил Базаров.

– Нет, – промолвила с расстановкой Одинцова, – но я не удовлетворена. Кажется, если б я могла сильно привязаться к чему-нибудь…

– Вам хочется полюбить, – перебил Базаров, – а полюбить вы не можете: вот в чем ваше несчастье.

Одинцова принялась рассматривать рукава своей мантильи.

– Разве я не могу полюбить? – промолвила она.

– Едва ли! Только я напрасно назвал это несчастьем. Напротив, тот скорее достоин сожаления, с кем эта штука случается.

– Случается что?

– Полюбить.

– А вы почем это знаете?

– Понаслышке, – сердито отвечал Базаров.

«Ты кокетничаешь, – подумал он, – ты скучаешь и дразнишь меня от нечего делать, а мне…» Сердце у него действительно так и рвалось.

– Притом вы, может быть, слишком требовательны, – промолвил он, наклонившись всем телом вперед и играя бахромою кресла.

– Может быть. По-моему, или все, или ничего. Жизнь за жизнь. Взял мою, отдай свою, и тогда уже без сожаления и без возврата. А то лучше и не надо.

– Что ж, – заметил Базаров, – это условие справедливое, и я удивляюсь, как вы до сих пор… не нашли, чего желали.

– А вы думаете, легко отдаться вполне чему бы то ни было?

– Нелегко, если станешь размышлять, да выжидать, да самому себе придавать цену, дорожить собою то есть; а не размышляя, отдаться очень легко.

– Как же собою не дорожить? Если я не имею никакой цены, кому же нужна моя преданность?

– Это уже не мое дело; это дело другого разбирать, какая моя цена. Главное, надо уметь отдаться.

Одинцова отделилась от спинки кресла.

– Вы говорите так, – начала она, – как будто все это испытали.

– К слову пришлось, Анна Сергеевна: это все, вы знаете, не по моей части.

– Но вы бы сумели отдаться?

– Не знаю, хвастаться не хочу [162].

Тревогу Одинцовой можно выразить так: раз я отдаюсь, то буду вести себя так, будто не придаю себе никакой ценности (то, что ценят, не отдают, а то, что отдают, не ценят). Мысль же Канта, наоборот, в том, что люди не раскрывают того, что не ценят. Это форма экономического мышления о любви, способ определить себе цену. Ответ Базарова, что это дело возлюбленного – раскрывать вашу ценность, создает критическое напряжение. Он подразумевает, что любовь действует по собственной логике, для которой сознательное волевое решение оскорбительно. Начните размышлять – и вы разучитесь влюбляться.

В связи с этой идеей мы можем быть благодарны, что сексуальное желание действует независимо от нашей воли и поэтому может послужить причиной таких даров, на которые рациональное благоразумие не способно. В то же время эта реакция на хаос любви слишком шаблонная, чтобы быть убедительной. Наше «я» – далеко не такой безрассудный дар, каким его изображает Базаров. Конечно, мы можем казаться (даже самим себе) отдавшимися, чувствуя, как Базаров, что у нас разрывается сердце. Мы можем предпринять необходимые действия для одаривания. Но принят ли дар или нет, зависит не от нас. Возможно, нам и дарить-то нечего. Или на самом деле мы не вложили в дар то, чем обладаем. Базаров, может быть, и прав относительно того, что нашу ценность раскрывает возлюбленный. Но он не прав, поскольку в таком случае ценность обязана быть в нас, а подлинная любовь – найти ее. Однако ценность того, что ищется, обеспечивает (во всяком случае, для любящего) скорее правильный формат поиска, преобразующего тревогу.

Олдос Хаксли уделил внимание этим идеям в книге «Слепец в Газе». Главный герой, Энтони Бивис (Вениамин), учится в школе-пансионе, когда умирает его мать. Однокашники, растерянные в свете этого трагического события, исключают его из повседневной школьной жизни с проделками, непристойными шутками и жестокостью. Это сближает его с Брайаном Фоксом, который из-за заикания стал кем-то вроде изгоя. Увертюрой к их дружбе послужило то, что Брайан показал Энтони сделанный им бумажный кораблик и они решили запустить его в водосточной канаве под окнами общежития после отбоя. Сначала мальчики поглощены судьбой плывущего кораблика – прозрачная аллегория их зарождающихся отношений. Затем их внимание переключается, как сказал бы Кант, на звездное небо над головой:

Наступила тишина. Затем уверенно, будто наконец решившись высказаться, чего бы то ни стоило, Брайан произнес:

– Ин-ногда мне к-кажется, что з-звезды н-наделены ж-живой д-душой. – Он с опаской взглянул на своего собеседника: не собирается ли Вениамин смеяться. Но Энтони, смотрящий на небо, не показывал ни малейшей тени издевки, лишь кивал с серьезным видом в знак согласия. Стыдливая, беззащитная тайна Брайана была в безопасности, не получив оскорбительного удара. Он чувствовал глубокую благодарность, но внезапно какая-то огромная волна поднялась в его душе, словно буран. Его почти душил странный прилив братской любви и (о боже! Если бы это была моя мать!) всепоглощающего сочувствия к бедному Вениамину.

Сначала Энтони сдерживается по поводу того, что он не высмеял собеседника. Но вскоре слово «живой» напоминает ему о раненом птенце, которого он испугался взять в руки, из-за чего над ним смеялась мать. Это, в свою очередь, заставило его вспомнить дядю Джеймса, который был атеистом и наверняка высмеял бы его сейчас: «Уязвленный этим несуществующим презрением и стыдясь оттого, что его неприкрытая детскость вышла наружу, он негодующе выговорил, отворачиваясь от звезд: „Они не могут быть живыми“. Брайан поморщился. „Почему он рассердился?“ – удивился он. Затем промолвил вслух: „Ну если Б-бог жив…“» Однако Энтони взялся защищаться: «Мой дядя, – сказал Энтони, – совсем не верит в Бога. И я тоже, – добавил он исподтишка».

Этим бы все и кончилось, если бы Брайан ответил на защитную реакцию Энтони аналогично. Но он реагирует не так:

Но Брайан не принял вызов.

– П-послушай, – резко выпалил он. – П-послушай, В-в-в… – Напряжение, которое он испытывал теперь, вынудило его заикаться еще сильнее. – В-вениамин, – наконец произнес он. Было невыносимо осознавать, как любовь, закипевшая в нем, так грубо обманута. Сдерживаемый причудливо бессмысленным заграждением, бурный поток ширился и наполнялся, набирая силу, пока наконец не достиг такой духовной мощи, что, забыв о странности подобного поступка, Брайан положил руку на плечо Энтони. Пальцы опустились по рукаву, пока не коснулись обнаженного запястья, но заикание всякий раз стояло между его чувством и тем, к кому оно было направлено. Он сжал руку мальчика отчаянно, словно скованный внезапным пароксизмом.

– Я ч-чрезвычайпо с-сочувствую т-твоему г-горю, – продолжал Брайан. – Я н-не хотел г-говорить эт-того р-раньше. П-по крайней м-мере н-не перед вс-семи. З-знаешь, я д-д-д… – Он еще крепче сжал руку Энтони, словно пытаясь восполнить свое косноязычие красноречивым жестом, пытаясь доказать ему, насколько мощен был поток в его душе, насколько он был неудержим; даже несмотря на многочисленные пороги в его русле. Он начал мысль сначала, набрав достаточно сил, чтобы перешагнуть этот барьер. – Я д-думал сейчас, – сказал он, – что это м-могла быть моя мать. О, Б-бивис, это, д-должно быть, ужасно!

Энтони смотрел на него сперва удивленно, с явно заметным подозрением, почти страхом, отобразившимся на лице. Но когда Брайан продолжил свою сбивчивую речь, первое чувство сострадания, сковавшее его, рассеялось, и, не чувствуя стыда, он заплакал [163].

Происходящее между Энтони и Брайаном – это взаимный дар себя. Но, чтобы он свершился, требуется удачное стечение многих обстоятельств. Во-первых, внимание Энтони должно быть в достаточной степени поглощено звездами, что позволяет Брайану раскрыть свой маленький беззащитный секрет, избежав мгновенной насмешки. Во-вторых, этот секрет должен занимать в психике Брайана особое место, поэтому отсутствие насмешки со стороны Энтони вызывает у него сильную благодарность. В-третьих, любовь Брайана к собственной матери должна быть достаточно велика, чтобы заставить его сопереживать Энтони. В-четвертых, Брайан должен страдать от заикания, которое укрепляет силу его любви, противодействуя ее слишком поспешному выражению, и позволяет ему, преодолев школьные табу, дотронуться до Энтони. Наконец, все это должно заставить Энтони чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы наконец осознать смерть матери и оплакивать ее без стыда. Проливая эти слезы, он дарит свое «я» Брайану.

В ходе этого обмена раскрывается ценность заикания Брайана. В школе оно было причиной издевательств и помехой, ведущей к изоляции. Теперь это черта, способная сломить сопротивление (по крайней мере, вызванное страхом быть высмеянным из-за чересчур детского поведения). Аналогичным образом показана (хотя, возможно, менее наглядно) ценность защитного механизма Энтони, связанного с насмешками его матери и дяди. Без него Энтони отдался бы слишком легко, испытав боль, которая превратила бы его защитные механизмы в крепость.

Между Энтони и Брайаном происходит кое-что еще – понять это мы сможем, представив, что произошло бы с их чувствами, если бы все пошло иначе. Если бы любовь Брайана не преодолела сопротивление Энтони, а только увеличила бы, он с меньшей вероятностью полюбил бы кого-то впоследствии из-за неуверенности в себе. Что касается Энтони… что ж, полюбить его было бы гораздо труднее, поскольку, не сумев преодолеть свой страх показаться уязвимым, он сделал бы его сильнее. Благодаря же их обоюдному дару эти эмоции развиваются и растут (чего не скажешь об упоминавшихся выше Рэе и Айрис Финч).

* * *

Сентиментальность, говорит Оскар Уайльд в одной из своих глубочайших эпиграмм, – это «всего лишь праздничная прогулка цинизма». Сентиментальный человек «хочет позволить себе роскошь чувствовать, не платя за это» [164]. Учитывая, что Уайльд называет циника человеком, «который всему знает цену и ничего не ценит» [165], мы все еще находимся на территории Базарова – территории, хорошо изученной Ф. Р. Ливисом. Комментируя ныне забытое стихотворение Александра Смита «Барбара» [166], он пишет:

В нем есть все пороки, которых боятся, когда поднимается тема невосполнимой утраты. Оно не просто поддается искушению, а идет напрямик к сентиментальному разгулу, эмоциональной буре; рисуемая картина – лишь демонстрация оправдания для излишеств, которые с невинным бесстыдством ищутся ради них самих. Если кто-то хочет оправдать употребление слова «неискренность», можно указать на то, что стихотворение буквально наслаждается собственной болью: точнее говоря, оно преподносит роскошное наслаждение, которым можно насладиться только в том случае, если принять его за мучения, вызванные невыносимой печалью. Дешевизна сентиментальности тут же проявляется <…> в движениях, в клишированных оборотах речи и настроении, в расплывчатости и ирреальности ситуации [167].

Наслаждение шаблонными переживаниями (в данном случае невосполнимой потерей любимого человека); дешевизна (опять же уайльдовская идея); клише; фантастическая расплывчатость и нереальность – таковы, по Ливису, отличительные черты сентиментальности.

Те же самые признаки описаны – самым разоблачительным образом – в рассуждении о китче (форме сентиментальности), являющемся теоретическим ядром «Невыносимой легкости бытия» Милана Кундеры:

Сенатор остановился; дети вышли и побежали по широкому газону к зданию стадиона, где был искусственный каток. Сидя за рулем и мечтательно глядя вслед четырем бегущим фигуркам, сенатор обратился к Сабине:

– Посмотрите на них… – Описав рукой круг, который должен был охватить стадион, газон и детей, он добавил: – Это я называю счастьем.

<…> Откуда этот сенатор знал, что дети означают счастье? Разве он заглядывал им в души? А что, если в ту минуту, когда они скрылись из виду, трое из них набросились на четвертого и стали его бить?

У сенатора был лишь один аргумент в пользу такого утверждения: свое чувство. Там, где говорит сердце, разуму возражать не пристало. В империи кича властвует диктатура сердца.

Чувство, которое порождает кич, должно быть, без сомнения, таким, чтобы его могло разделить великое множество. Кич поэтому не может строиться на необычной ситуации, он держится на основных образах, запечатленных в людской памяти: неблагодарная дочь, заброшенный отец, дети, бегущие по газону, преданная родина, воспоминание о первой любви.

Кич вызывает две слезы растроганности, набегающие одна за другой. Первая слеза говорит: Как это прекрасно – дети, бегущие по газону!

Вторая слеза говорит: Как это прекрасно умилиться вместе со всем человечеством при виде детей, бегущих по газону! Лишь эта вторая слеза делает кич кичем.

Братство всех людей на земле можно будет основать только на киче [168].

Кундера справедливо признаёт, что сентиментальность предполагает драму, в которой мы одновременно и актер, и зритель и где искомое удовольствие требует конвенционального сюжета. Ведь мы ищем подтверждения, что действительно чувствуем то, что должны чувствовать и что чувствуют люди по всему миру. Мы играем роль любящего не потому, что любим, а чтобы убедить себя в этом и тем самым получить удовольствие от этой роли. Но это убеждение трояко: между нами и нашими чувствами лежит людское братство. Речь идет не просто о товарищеских чувствах, а прописанных, безопасных, клишированных. Театр настоящей любви – импровизационный, с открытой концовкой. Нет никакой гарантии, что он не окончится трагедией или такой болью, которую мы не вынесем. Театр сентиментальной любви, напротив, представляет собой cul-de-sac [169]: дети никогда не будут бить друг друга.

Кундера не говорит об искренности напрямую, как Ливис, но эта тема подразумевается в приведенном отрывке, хотя, возможно, в отношении сенатора правильнее говорить о неподлинности. Поскольку сенатор, очевидно, искренен. Но подлинны ли его чувства? Если подлинность требует, чтобы мы были собой, для чего, как неодобрительно выразился Лайонел Триллинг, «мы не должны походить ни на кого другого», то сентиментальность неминуемо ведет к неподлинности [170].

Это следствие, похоже, принимают и Ливис, и Кундера. Но главное достоинство сентиментальности, с их точки зрения, заключается в том, что она позволяет провести различие между выражением подлинного чувства избитым способом и использованием клише, чтобы ощутить подлинное чувство. Вечно находясь в поисках чего-то глубокого, мы часто употребляем конвенциональную фразу или текст (санкционированный длительным использованием) именно ради того, чтобы избежать легкости оригинального. Когда люди сами подготавливают свадебные обеды или похоронные речи, мы сокрушаемся, что они не обратились за этим к молитвеннику. «Я люблю тебя» – заезженные слова любви. Но попытки найти более оригинальные часто проваливаются. Только клише убедительны.

Литература – другое дело. Мы ожидаем, что писатель «откажется <…> от шаблонного, иллюзорного и призрачного по устройству понятийного аппарата, сохранив свои абстракции <…> заряженными конкретностью опыта, а мышление <…> полностью верным этому аппарату» [171]. Однако добродетели литературы и жизни не одни и те же. Мы, несомненно, должны стремиться быть авторами собственной жизни, но не каждому дано писать шедевры.

Дар себя, который Энтони делает Брайану, – это дар подлинного горя. При этом в его проявлении нет ничего особенно оригинального: он просто плачет. Важно только, чтобы это было действительно его горе, за которое он расплачивается; чтобы он страдал. Но расплачиваться он должен пустым чеком. Он не может вписать туда цену. Циник считает, что цена всегда указана, а пустые чеки никто не раздает. Когда на банковских каникулах он позволяет себе почувствовать что-то, к любому его чувству прикреплен ценник (не будут же банки закрыты вечно).

Когда ценность чувств фиксирована, наши утраты (как и достижения) иллюзорны. Но если жизнь вечна – если есть искупление, возрождение, конец утрат – разве не все цены фиксированы? Разве христианство, обещая все это, не сентиментализирует – то есть опустошает – любовь, на которой оно якобы основано? В таком случае становятся ясны слова Блейка: «Вечность влюблена в творения времени» [172]. Христианский бог нуждается в нас, чтобы (пусть и опосредованно) приблизиться к настоящей жизни настолько близко, насколько возможно для вечных сущностей. Но когда он, в отличие от греческих богов, сулит вечную жизнь и нам, вся игра грозит пойти прахом.

Сентиментальность как стиль цинизма – это что-то вроде всеобщей привычки разума. Мало что можно сказать в ее пользу в этом контексте. Но в качестве просто стиля, части гардероба она имеет свои преимущества (как и сам цинизм). Мы не можем сохранять подлинность постоянно. Иногда нам приходится притворяться или драматизировать. Неспособность сделать это, как в случае Корделии, не всегда свидетельствует о большой чистосердечности. Напротив, это может быть дефектом любви, заставляющим нас убеждать себя, что мы действительно что-то чувствуем, независимо от людских ожиданий.

Сентиментальное кино служит для души тем же, чем конфеты для тела. Но поскольку сентиментальность связана с подлинностью (будучи ее клишированной версией), вместо выражения внутренней омертвелости она может растормошить то, что дремало. Это помогает обнаружить те мышцы души, которые нам следует тренировать.

Глава 7

Lebensraum, желание и тяга к вечности

Когда психотерапевт спросил Еву Кософски Седжвик [173], что для нее означали несексуальные отношения с Майклом Муном, она ответила:

Боже, как меня это только не изменило! Было так приятно! В моей жизни всегда было много веселья, даже когда я находилась на грани самоубийства, но до Майкла у меня не было никого, кто мог бы заставить меня так рассмеяться, смеяться всем телом. Я даже не уверена, что знала, каково это. Нет, все-таки Майкл обладает большими, квирными, экспрессивными талантами: чревовещание, эзотеричность, умение рассказывать истории так, чтобы они действительно были рассказаны; люди в них кажутся более реальными, чем реальные люди. Я никогда не могла почувствовать, что прочла книгу, пока Майкл не обсудил ее со мной, – то же самое касается и моей собственной жизни. Но драгоценнее всего то, как он использует все эти вещи, чтобы создать мир, создать теплое, музыкальное, веселое личное культурное пространство, которым делится с теми, кого любит [174].

У Майкла есть таланты – и Ева видит их. Они поддерживают любовь, создавая интимный мир, где возникают новые удовольствия, недоступные в иных местах. Если представлять любовь в таком ключе, акты получения и отдачи едва различимы, что является одним из преимуществ такого видения.

Создаваемое любовью пространство интимной близости – это Lebensraum. В нашем случае им служит дом или квартира, которые любовь превращает в свое жилище. Вы могли бы сказать, что создание своего дома – это и есть работа любви. Но масштабы этой работы раскрываются только тогда, когда наступает война, чума, террор, экономическая депрессия или социальное угнетение. В таких случаях мы видим, что любовь создает не просто дом, а целый мир. У подлинной платонической любви (в противоположность той, что обычно называют так, подразумевая подавляемую или асексуальную любовь) широко расправлены крылья миросозидания.

Мудрость Сократа, как известно, заключается в том, что он знает лишь то, что не знает ничего стоящего. И все же он знает кое-что, что хотелось бы знать всем нам. В диалоге «Пир» он утверждает, что не смыслит «ни в чем, кроме любви [ta erôtika]» [175]. Это признание поначалу озадачивает, но становится понятнее, если учесть платоновскую игру слов: erôs означает «любовь», erôtan – «задавать вопросы». Иными словами, искусство любви отождествляется с сократовским искусством задавать вопросы, повитушеством (мысль, которой впоследствии воспользуется Фрейд). Искусство не отвечать, но спрашивать – вот чем владеет Сократ, несмотря на свое незнание.

Гиппотал выражает свою любовь к возлюбленному в энкомии [176]. По мнению Сократа, ни один искусный любовник так не поступил бы. Если энкомий удастся и Гиппотал добьется расположения юноши, это будет справедливо. Но «если же он от тебя ускользнет, то, чем более возвышенными были славословия, пропетые тобой в честь твоего любимца, тем более в смешном виде предстанешь ты, утратив для себя все его прелести. Ведь тот, мой друг, кто искушен в любовных делах, не восхваляет любимого до того, как одержит над ним победу, страшась неожиданностей в будущем» [177]. Согласившись с этим, Гиппотал обращается к Сократу за советом, как ему следует вести себя с его новым бойфрендом Лисидом. Сократ только рад помочь: «Если ты согласен склонить его к беседе со мною, быть может, я смогу тебе показать, что надо ему говорить вместо тех слов и песен, какие, по словам других, ты к нему обращаешь» [178]. Далее следует типичная сократическая беседа, в конечном счете вынуждающая Лисида признать, что он не знает, что такое любовь.

Все это действо выглядит как наказание, даже унижение. Но на самом деле происходит нечто большее: шаг на пути к определенному типу любящего – любящего мудрость, философа. «Те, кто уже мудры, не стремятся более к мудрости, боги они или люди. Не стремятся к ней и те, кого крайнее невежество делает плохими людьми: ни один дурной и невежественный человек не тяготеет к мудрости. Остаются те, в ком хоть и гнездится это зло – невежество, однако не делает их совсем неразумными и невежественными: они еще понимают, что не знают того, что им неизвестно» [179]. Заставив Лисида признать свое незнание, Сократ ставит его на путь любви к мудрости – единственный путь к подлинной любви. Обнаруживая нехватку или нужду, любовь порождает желание. Но стоит его удовлетворить, желание умирает.

Сократ – мастер прелюдий, но он не займется с вами сексом (о чем не понаслышке знает Алкивиад) и не ответит на вопросы, которыми вас мучает. Очевидно, он нуждается в дальнейшем обучении эротическим искусствам. В «Пире» Платон (как и подобает хорошему любовнику) устраивает так, чтобы Диотима преподала ему эти уроки. По ее словам, все мы любим счастье, то есть желаем всегда располагать теми или иными благами. Но поскольку мы смертны, самое большее, что можно сделать для удовлетворения этого желания, – это «родить и произвести на свет в прекрасном» [180]. В случае гетеросексуалов, «беременных телесно», речь идет о рождении детей, которые похожи на родителей и потому разделяют их красоту. Гомосексуалы – другая история. Они «беременны духовно» и вынашивают не детей, но «разум и прочие добродетели». Духовно беременный мужчина, познакомившись с прекрасным юношей, сразу находит для него «слова о добродетели» и «прекрасные мысли» [181].

Хотя рождение добродетели и слов о ней – очевидно, разные вещи, Диотима показывает, как преодолеть это различие. Гомосексуальные любовники складывают такие истории о добродетелях, которые «делают юношей лучше», поскольку объясняют, «как управлять государством и домом» [182]. Их истории – это социальные коды, своды законов и конституции, предписывающие, как молодым людям жить и проводить время. В своем последнем диалоге «Законы» Платон сравнивает эти важные истории с трагедиями: «Мы и сами – творцы трагедии прекраснейшей, сколь возможно, и наилучшей. Ведь весь наш государственный строй представляет собою воспроизведение наипрекраснейшей и наилучшей жизни; мы утверждаем, что это и есть действительно наиболее истинная трагедия» [183].

Раз такие истории служат перечисленным социальным целям, они не могут быть продуктом искажающей фантазии, которым Ницше считает наши моральные истории, а некоторые феминистки – романтическую любовь как таковую. Чтобы убедиться в этом, философ познаёт красоту образов жизни, законов и наук. Эти исследования обеспечивают его концептуальными ресурсами, позволяющими видеть мир (в том числе социальный или политический) правильно, – то есть получить экспертные знания о нем. (По Платону, эти ресурсы дают нам доступ к умопостигаемым неизменным Формам [184].)

Это не то, что мы делаем, анализируя свои любовные истории в надежде лучше понять их, к чему нас зачастую сподвигает их несчастливый конец. Это дело философии, какой представляет ее Платон, – дело, кульминацией которого является рождение множества «великолепных речей и мыслей» в «неуклонном стремлении к мудрости» [185]. Однако его грандиозное предприятие пересекается с нашим. Наши любовные истории тоже должны быть умопостигаемы, если мы хотим, чтобы опыт их проживания был связным. В ином случае человек, пытающийся прожить их, оказывается втянутым в нечто, чего не может понять, если не обратится к сократическому вопрошанию, психоанализу или просто критическому изучению. Именно эта бессвязность, встречающаяся на первых ступенях лестницы любви Диотимы, толкает любящего (под давлением его рациональной любви к интеллигибельности) к восхождению на следующую ступень.

Изначально он любит конкретное красивое тело, служащее для него эталоном красоты. Вот почему на последнем этапе вдохновленного любовью подъема красота больше не будет казаться ему сравнимой «ни со златотканой одеждой, ни с красивыми мальчиками и юношами» [186]. Но поскольку любовь подталкивает его к созданию историй, он неизбежно будет видеть прекрасное тело возлюбленного как одно среди многих: если оно красиво, то и любые другие тела, соответствующие истории, тоже. «Поняв это, он станет любить все прекрасные тела, а к тому одному охладеет, ибо сочтет такую чрезмерную любовь ничтожной и мелкой» [187].

Важно, что Диотима описывает эти перемены контрастно: прежде любящий был чрезмерно озабочен возлюбленным; теперь любит его как подобает. Но надлежащая любовь – это все равно любовь. Юноша включен в класс всех владельцев красивых тел, которых теперь любит любящий. Не менее важно, чтобы перемены в знании сопровождались переменами желания. Чтобы влюбленный признал в возлюбленном одного из многих, его любовь должна развиваться и расширяться. А значит, помимо сексуальной реакции на телесную красоту, он должен задействовать и другие психологические ресурсы. В любовь должна быть вовлечена большая часть естества. Потеря возлюбленным исключительности компенсируется приобретением любящим богатства чувства, а также, несомненно, долговечности и надежности. Когда его физическая красота (расцвет, как выражаются греки) увянет, он все равно будет любим.

Однако если любовь хочет избежать фрустрации, она не может останавливаться на телах. Чтобы быть познаваемой и невосприимчивой к сократической критике, она должна вести от тел к душам, а также прекрасным законам и практикам, делающим эти души лучше. И опять этому когнитивному свершению соответствует конативное [188]. Увидев все прекрасные вещи как родственные красоте, любящий сочтет «красоту тела чем-то ничтожным» и так станет еще менее одержим ею [189].

На вершине лестницы любви Диотимы находится «прекрасное само по себе» – платоновская Форма красоты, являющаяся основным объектом любви, выше которого уже ничего нет. Здесь любящий наконец-то обнаруживает нечто достойное той одержимости, с которой он относился к своему возлюбленному:

Ведь увидев его, ты не сравнишь его ни со златотканой одеждой, ни с красивыми мальчиками и юношами, при виде которых ты теперь приходишь в восторг, и, как многие другие, кто любуется своими возлюбленными и не отходит от них, согласился бы, если бы это было хоть сколько-нибудь возможно, не есть и не пить, а только непрестанно глядеть на них и быть с ними. Так что же было бы <…> если бы кому-нибудь довелось увидеть прекрасное само по себе прозрачным, чистым, беспримесным, не обремененным человеческой плотью, красками и всяким другим бренным вздором, если бы это божественное прекрасное можно было увидеть во всем его единообразии? Неужели ты думаешь <…> что человек, устремивший к нему взор, подобающим образом его созерцающий и с ним неразлучный, может жить жалкой жизнью? Неужели ты не понимаешь, что, лишь созерцая прекрасное тем, чем его и надлежит созерцать, он сумеет родить не призраки добродетели, а добродетель истинную, потому что постигает он истину, а не призрак? А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достается в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он [190].

Тем не менее одержимость неуместна и в этом случае: прекрасное само по себе не удовлетворит жажду или голод влюбленного больше, чем его бойфренд. То, что влюбленный хотел бы сделать в присутствии прекрасного (или бойфренда), не следует путать с тем, что он может и делает. Достигший прекрасного любовник может сделать искомые блага навсегда своими, только родив в истинной красоте, которую наконец обрел. Он делает это, создавая социальный мир, в котором его бойфренд может стать добродетельным и жить с ним в созерцании прекрасного. Таким образом, в этом случае масштаб Lebensraum поистине огромен. Но только будучи таковым, он становится нашим.

Отказ платонического любящего от любимого ради другого и лучшего лишь кажущийся. Подобно Одиссею, любящий уходит, чтобы вернуться. Просто задача любви – учредить пространство, где любящий и любимый могут любить друг друга, – такова, что ей свойственны «изменяющиеся вовлеченности» [191]. Работа, как и война, отнимает любящего, тем самым угрожая любви, которая побуждает его бросить эти занятия. Вдали от дома, в офисе или на острове Огигия, имеются другие вещи, достойные любви: как очень абстрактные (прекрасное само по себе), так и очень соблазнительные (прекрасная нимфа Калипсо).

* * *

По Платону, любовь – это желание, тогда как желание суть нехватка, пустота телесная (голод, жажда) или душевная (невежество). То, что заполняет пустоту, удовлетворяет желание, а то, что заполняет ее надолго, доставляет наиболее сильное и длительное удовольствие: «Раз бывает приятно, когда тебя наполняет что-нибудь подходящее по своей природе, то и действительное наполнение чем-то более действительным заставляло бы более действительно и подлинно радоваться подлинному удовольствию, между тем как добавление менее действительного наполняло бы менее подлинно и прочно и доставляло бы менее достоверное и подлинное удовольствие» [192]. Если пустота находится в дырявом сосуде (теле), а наполнение разлагается (еда), то ее нельзя заполнить раз и навсегда: сколько бы мы ни ели, вскоре мы опять проголодаемся, так как пища будет поглощена и выведена из организма. Однако если речь идет о пустоте вечно сущей души, ее можно навечно заполнить: у души нет протечек (и пищеварительного тракта), а ее наполнение (познание истины) неизменно.

Эта картина чрезвычайно привлекательна, поскольку резонирует с настоящей феноменологией желания. Без сомнения, именно поэтому она продолжает находить сторонников: «Некогда, прежде чем боги разделили нас пополам, мы были совершенными существами. Теперь мы несовершенны, обречены любить и желать недостающую половину, которая вернет нам завершенность». Эту хорошо известную историю Платон влагает в уста Аристофана в «Пире». В наши дни ему вторит Октавио Пас («любовь – это не желание красоты, а тоска по завершенности») и многие другие авторы [193]. «Некогда, прежде чем воплотиться, души жили с объектом – прекрасным самим по себе, – который воздавал должное нашей любви, блаженно заполняя пустоту душ». Пересказанная с конативной точки зрения, эта история становится платоновской историей о припоминании и философии как подготовке к смерти-как-развоплощению и возвращению к первозданному блаженству. (Замените «прекрасное само по себе» христианским «Богом», и получите «Исповедь» Августина.) «Некогда, прежде чем отец кастрировал нас (и до травмы рождения), мы жили с объектом – нашей матерью, – который всегда отвечал взаимностью на нашу любовь». Это упрощенная до крайности фрейдистская история. Единственное различие между ними состоит в том, что аристофановская и платоновская пустота или нехватка у Фрейда оборачивается возбуждением, ищущим разрядки, которая вернет организму желаемый покой.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что главный представитель эротического платонизма – это фрейдист Жак Лакан. Желание лежит в основе естества лакановского человека (как и его платоновского предшественника). Отличие заключается в том, что платоническое желание является рациональным желанием мудрости, тогда как лакановское бессознательно и потому (как и все бессознательные желания, с точки зрения Лакана) сексуально. Но если отбросить это различие, истории параллельны. «Желание – это отношение бытия к нехватке. И нехватка эта как раз и есть нехватка бытия как такового. Это не просто нехватка того или иного, а нехватка бытия, посредством которого сущее существует», – пишет Лакан [194]. Мы существуем как существа желающие, потому что не полностью наполнены бытием, нам всегда чего-то не хватает.

Лакановский психоанализ призван объяснить бессознательное желание: «Субъект признает свое желание и называет его – вот результат эффективного психоаналитического воздействия» [195]. Но поскольку бессознательное по сути своей непознаваемо, ни одно объяснение не может охватить полностью бессознательное желание и его функцию. (Эмбриональные понятия не имеют точных взрослых аналогов.) Всегда остается что-то, что Лакан называет objet petit a, «объект малое а».

Objet petit a невозможно овладеть, в отличие от его платонического аналога. Когда неопровержимое описание красоты дополняется или заменяется созерцанием Формы красоты, любовь достигает полного удовлетворения, а пустота заполняется раз и навсегда. Это первый признак фундаментальной проблемы платонической любви. Мы желаем только того, чем не обладаем (взгляд, который разделяет и Пруст, как мы видели). Но удовольствие от полного обладания убивает желание, а вместе с ним и неполное существо, сущность которого оно составляет. Взаимная любовь – это смерть. Превращение платоновского дара любви вечно эротичному Сократу в его противоположность – это ирония, которая, надо думать, повеселила бы самого Сократа.

По Платону и Лакану, «бытие» функционирует как существительное, именующее цельный, в полной мере наличествующий объект или состояние. Для Аристотеля же оно подобно глаголу. Этот грамматический или понятийный сдвиг приводит к совершенно иной концепции желания. Аристотель утверждает, что все мы желаем (по крайней мере, если мудры) хорошо жить, то есть желаем некоторого процесса, а не объекта. Различные объекты, которые мы желаем, способствуют этому процессу. Мы не хотим просто обладать ими как чем-то, что заполняет пустоту подходящих по форме психических ниш; скорее, нам хочется их использовать или наслаждаться ими так, чтобы это улучшало нашу жизнь. Желание жить хорошо удовлетворяется проживанием хорошей жизни. Но она не может заполнить и убить эту пустоту. Хорошая жизнь не прекращает заполнять ее, оставляя актуальной.

На первый взгляд, это более привлекательная картина, чем у Платона. Однако и она содержит фундаментальную платоновскую ошибку: тягу к вечности. Если бы только, фантазирует Платон, мы были не движущимися тенями, а недвижными, неизменными хозяевами теней. Если бы только «бытие» было существительным, а не глаголом. Ничего страшного, отвечает Аристотель: хоть это и глагол, его парадигмальная и центральная коннотация такова, что оно может быть и существительным. В этом смысле бытие есть деятельность (energeia), а не процесс (kinêsis). Скажем, строительство дома – это процесс. В каждое мгновение, когда вы его исполняете, он еще не исполнен. Поэтому каждое мгновение он остается незавершенным. Но рано или поздно он должен закончиться: как только дом построен, строительство завершено. Сравните это с хорошей жизнью. Она представляет собой деятельность, поскольку в каждый момент времени вы и хорошо живете, и хорошо пожили. Более того, в природе хорошей жизни нет ничего, что мешало бы жить ею вечно. В каждый момент времени хорошая жизнь завершена – и нет конца таким мгновениям. Таким образом, деятельности, как и платоническому сущему, свойственно полное присутствие. И все же она может длиться вечно. Вот почему аристотелевский бог, как наилучшая из сущностей, суть деятельность [196].

Когда Энобарб говорит о Клеопатре, что «она тем больше возбуждает голод, чем меньше заставляет голодать», он наполовину аристотелизирует ее [197]. Но его слова содержат и намек на кое-что другое: Клеопатра, полностью заполняя пустоту, тем самым расширяет ее. Именно эта возможность указывает на тягу Аристотеля. Платоническое бытие вечно наполняет желание, но убивает в процессе. Аристотелевская деятельность наполняет желание в каждый момент времени и может делать это вечно, тем самым оставляя его актуальным, живым. Тем не менее она все равно задерживает развитие желания, удерживая его в обсессивном (хоть, возможно, и приятном) бессменном паттерне. Может быть, богу, которому некуда развиваться, задержка развития и не помешает, но для простого смертного в ней нет ничего хорошего.

Желание, которое не удовлетворяется навсегда, можно удовлетворить на время. Сытный ужин утоляет голод, даже если мы снова проголодаемся. Это означает, что в будущем, если повезет, даже старые желания будут удовлетворяться по-новому. Так или иначе, наши желания многочисленны и разнообразны. Когда одно удовлетворено или подавлено, возникает следующее. А если и нет, старые желания изменяются и расширяются: то, что утоляет аппетит неофита, не годится для гурмана. Кроме того, множество наших желаний не фиксировано. Новые то и дело добавляются, прежние исчезают. Мир так устроен. Желанию вредит не что-то внутренне присущее ему или метафизическое, а нечто внешнее, историческое и контингентное – нечто, связанное с нами, с историческими обстоятельствами и пространством, учрежденным нашей любовью.

* * *

Платоновская концепция желания как пустоты изображает идеального возлюбленного как объект, завершающий любящего, идеально заполняя его. Она проецирует любовь непосредственно на любимого человека. В то же время предполагается, что все, что мы хотим сделать с возлюбленной, – это овладеть ею, сделать частью себя. Пруст пишет: «Пусть только войдет в нас незнакомый женский образ – и мы <…> не успокоимся, пока не превратим эту пришелицу в нечто похожее на нас: дело в том, что наша душа так же реагирует и так же действует, как и наш организм, не терпящий вторжения инородного тела и сейчас же старающийся переварить или же усвоить это нечто постороннее» [198]. Пруст описывает такую форму взрослой любви, которая неизбежна. Но вспомните о младенце, чья любовь к матери идентична. Мы могли бы назвать это аппетитизацией [199] желания, которая не столько искажает его, сколько отражает раннюю стадию потенциального развития – как пишет Ричард Воллхайм, «куколку, из которой вырываются последующие виды человеческих желаний» [200].

Один из признаков того, что любовь вырвалась на свободу, заключается в том, что сценарии, в которых участвует возлюбленная, обретают глубину и открытую концовку: мы хотим не просто владеть ею или сделать частью себя (что бы это ни значило на практике, в отличие от фантазии), но заниматься с ней различными видами деятельности, включая создание пространства, способствующего возникновению других видов деятельности, которые нам неизвестны заранее. Одной такой деятельностью будет секс – часто с репродуктивными целями. Создаваемое любовью пространство лишь на первый взгляд бинарно. В нем должно быть место не только для нашей любимой, но и (как правило) для детей.

Немногие согласятся с Платоном в том, что дети вторичны по сравнению с философией и следует скорее дать жизнь бессмертным философским историям, чем простому смертному потомству. Тем не менее тяга к бессмертию принесла здесь небольшие дивиденды, несколько уравновешивающие весомые издержки. Платон, например, приходит к тому, что размножение – не единственная и даже не привилегированная творческая деятельность, доступная влюбленным. Рождение историй – тоже совместное предприятие. Когда это предприятие удается благодаря расширению и обогащению, которое оно приносит желаниям влюбленных (не только друг к другу, но и к другим вещам), все больше и больше их ценностей становятся общими или согласованными. Вклад, который оно тем самым вносит в гармонию и благополучие их семьи, служит если и не лучшей альтернативой успешному воспитанию детей, то по крайней мере необходимым условием для этого. В этом смысле современные супружеские пары, чьи отношения основываются главным образом на так называемом интимном самораскрытии, являются наименее признанными платониками.

* * *

Мы уже используем грубые методы – диеты, тренировки, ортодонтию, косметическую операцию, – чтобы превратить себя и своих детей в людей, которых, как нам кажется, мы будем любить больше. Поэтому, даже если любовь и не отзывается на ценность, она стремится быть создателем таковой, то есть родить в прекрасном. Вскоре мы сможем манипулировать генами, чтобы произвести еще более радикальные изменениями, которые позволят, так сказать, переконфигурировать ребенка на одном конце жизни и значительно отсрочить смерть на другом. Тогда любовь действительно сможет победить все. Не будет ни смерти, ни насилия, ни боли и страданий – «ни войн, ни сражений на идеологическом фронте», а одни только «миллиарды балконов под солнцем» [201].

Противоядием от этой утопической картины служит одно из писем Джона Китса:

Если угодно, называйте мир «долиной созидания Души»! <…> Я говорю «созидание Души» – Души в отличие от Разумения. Разумение <…> может быть у миллионов, но душой они будут обладать только тогда, когда станут личностями, обретут себя. <…> Но как тогда созидать Душу? <…> Как – если не через посредство мира, подобного нашему? <…> Цель достигается взаимодействием на протяжении нескольких лет трех величественных составных частей. Это Разумение, человеческое Сердце (в отличие от Разумения, или Рассудка) и Мир, или Изначальное пространство, годное для должного взаимодействия Ума и Сердца ради формирования Души, или Разумения, назначенного обладать осознанием собственной Личности. <…> Разве не ясно, насколько мир страданий и невзгод необходим для воспитания Разумения и превращения его в Душу? Это место, где Сердце должно перечувствовать и настрадаться на тысячу разных ладов! <…> Питаясь из этого сосца, Рассудок, или Разумение, обретает свою единственность. Сколь многообразны жизни людей, столь же многообразны их души, и так Господь творит индивидуальные существа, Души <…>. Вот каким представляется мне робкий набросок пути к спасению, не противоречащего нашему разуму и нашей человечности [202].

Если Китс прав, людей невозможно клонировать таким же образом, как чеканят монеты. Каждый должен быть индивидуально выкован в горниле боли и страданий. Даже Бог не мог бы каким-то иным путем создать человека – что уж говорить о генной инженерии.

Это настолько тревожная мысль, что Китсу не под силу додумать ее до конца.

Он принимает боль и тяготы, но только потому, что считает их совместимыми со спасением. Будто как только индивидуальность выкована и ее структура установлена, она становится похожей на отчеканенную монету. Вот ее структура, смотрите сами. Все, что ей соответствует, должно быть индивидуальностью. Потребовались страдания, чтобы она появилась на свет. Но стоило этому произойти, нужда в страданиях отпадает. Душа не могла родиться на небесах, но в конечном счете сможет там жить.

Маленькое слово «жить» – червяк в этом яблоке. Как говорят биологи, живые системы должны обладать свойствами размножения, наследственности и вариативности, которые позволяют им эволюционировать путем естественного отбора, приспосабливаясь к окружающей среде. Конечно, неживые системы тоже бывают адаптивными – скажем, термостат может адаптироваться к поддержанию комнатной температуры. Но живые обладают практически безграничной способностью находить новые решения проблем, свойственных их среде обитания и связанных с выживанием, репродукцией и процветанием. В терминологии Марка Бедау, они адаптивно-пополняющиеся [203].

Конечно, райская среда никогда не меняется, поэтому, как только человек к ней адаптируется (отбросив тревоги о монотонности и скуке), больше адаптироваться будет не к чему. Но Китса бы это не утешило. Внутренняя среда – неотделимая от самосознания – не перестает меняться. В жизненно важном взаимодействии с нашими воспоминаниями, желаниями и фантазиями, в нескончаемом самоанализе наши старые «я», подобно древним представителям вида, умирают, а новые, преодолевая боль и тяготы, заменяют их.

В таком «я» рай бы пробудил не радость и благодарность, а чувство обездоленности, с трудом добытое признание, что…

Самая большая беда – это не жить

В физическом мире, чувствуя, что желание

Слишком сложно отличить от отчаяния [204].

Тогда мы бы увидели, что боль, страдания, конфликты, насилие, сама смерть – все, без чего, как мы думаем, нам было бы лучше, – необходимы не только для формирования нашей личности, но и для дальнейшей (пусть и конечной) жизни.

В нашей жизни много трагичного (мы потеряем все, что любим, даже самих себя), но, к счастью, много также смешного и радостного. Но трагичное не следует путать (как это часто бывает в таких сентиментальных культурах, как наша) с тем, что Корнелиус Касториадис называет ложной трагедией:

Возможно ли, чтобы я преследовал химерическую надежду избежать трагической стороны человеческого существования? Скорее, я хочу избежать мелодрамы, ложной трагедии, когда катастрофа приходит без всякой необходимости, когда все могло бы произойти совсем по-другому, если бы люди знали об этом или сделали что-то другое. <…> Я хочу, чтобы не было этого Кукольного Театра, чтобы было невозможно превращение людей в марионетки другими «управляющими» ими марионетками. Когда невротик в четырнадцатый раз воспроизводит один и тот же приводящий к краху поведенческий акт, проецируя на самого себя и на своих ближних один и тот же тип несчастья, то помочь ему выйти из его состояния можно, лишь устранив из его жизни гротескный фарс, а не трагедию. Нужно наконец дать ему возможность увидеть реальные проблемы своей жизни и содержащийся в них элемент трагедии – то, что его невроз отчасти выражает, но еще более — маскирует [205].

Именно существование ложной трагедии показывает, что еще не так с представлением Китса о спасении. Помимо истинных трагедий, которые даже Бог не может устранить из нашей жизни, случаются и ложные, которые он мог бы отвести от нас, но не делает этого. Иными словами, зла вокруг существует слишком много, чтобы можно было совместить (даже тому, кто принял китсовское видение) его существование с существованием всеведущего, всемогущего и всеблагого бога.

Что бы мы ни теряли, связанные с утратой тревоги порождают фантазии о возвращении, будь то любимой жизни или любимой возлюбленной. На небесах мы будем жить вечно, как и наши близкие. Но это было бы сомнительной благодатью, если бы даже там они могли перестать любить нас. В садомазохистской литературе есть поджанр, когда хозяин заключает любимого раба в латексный обездвиживающий костюм, словно заживо погребенного, используя удовольствие и боль, чтобы контролировать его сознание. Пребывая в таком заточении, раб делает и чувствует только то, что позволит хозяин. Это своего рода смерть-в-жизни, по сравнению с которой настоящая смерть не так страшна. (Честно говоря, для хозяина это тоже не так чтобы жизнь. Но, успокаивая себя в связи с возможной потерей, он этого не замечает. Просто начинает все заново с другим рабом.) На небесах наши близкие обречены на подобную судьбу, поскольку для того, чтобы успокоить наши эротические тревоги, их сознания и чувства должны оставаться неизменными.

Даже если обеспечивает такой порядок вещей наслаждение настолько интенсивное, что ни одна живая душа не сможет отказаться от него, каким должно быть наслаждение от жизни с Богом (и если, в отличие от садомазохистских историй, мы все находимся в одной лодке), что-то все равно пошло ужасно неправильно. Тревожный хаос, порождаемый любовью, в итоге уничтожает и саму любовь, и ее объект, а Эрос с Танатосом становятся неразличимы. Как говорит Бодлер, «наслаждение – безжалостный палач» [206].

Неизбежность смерти, как и истинной трагедии, трудно принять. Даже если (с помощью Китса) мы признаем, что смерть-как-враг-жизни-индивидуума – это пугало, в каждом из нас есть пещеры, где его тень наводит страх. Оно преследует не только наши религиозные фантазии о вечной жизни, но также научные фантазии о прогрессе и самостоятельном спасении, полностью отвергающие религию. Как и Унамуно, мы не хотим ни умирать, ни даже «хотеть этого». Но это означает, что мы также не хотим «жить всегда, всегда, всегда» [207]. Мне кажется, Бернард Уильямс ошибается, называя слоган ¡Viva la Muerte! [208] похабным [209]. Правильно понятый, это тот призыв, который все мы должны уметь хотя бы прошептать.

Глава 8

Насилие, порнография и садомазохизм

По словам психолога Кэрол Гиллиган, когда мать и дочь вместе, между ними естественным образом устанавливается «ритм отношений» [210]. Они вступают в контакт, находят друг друга, теряют и находят снова. При этом ребенок получает «удовольствие от синхронных движений с другим человеком» – удовольствие, которое впоследствии станет для него «маркером, компасом, указывающим на эмоциональный истинный север» [211]. В то же время дочь начинает приобретать навыки любящего человека, в том числе умение чувствовать душевные изменения в тех, кто эмоционально слабее, настраиваться на ритмы и повороты чужих мыслей и чувств. Именно эти навыки, будучи сохраненными и развитыми, позволят ей вступить в доверительные отношения и вновь испытать то удовольствие, которое приносило общение с матерью.

В таких патриархальных обществах, как наше, судьба мальчика иная. Он разлучается и лишается близости с матерью гораздо раньше. Поэтому у меня меньше шансов сохранить и развить эти гармонизирующие навыки. По мнению Гиллиган, даже фрейдовский Эдипов комплекс – это всего лишь один из множества факторов, разделяющих мать и сына, «сексуализируя близость, табуируя ее, связывая свободу с уходом от женщин к мужчинам и превращая любую женщину, сопротивляющуюся этой разлуке, в Иокасту» [212]. Как только пятилетний мальчик отдаляется от матери, он сталкивается с тяжелой дилеммой. Он должен либо научиться скрывать нежные чувства и уязвимые места, которые ранее открывал маме, либо другие мальчики будут издеваться над ним и стыдить, обзывая девчонкой, маменькиным сынком, педиком, киской. В итоге, чтобы стать одним из них, он скрывает свои чувства так хорошо, что даже сам не может найти их.

Когда он вырастет и влюбится, школьное преимущество становится помехой в личной жизни. Cамораскрытие в отношениях блокирует тревога: если он раскроет части себя, считающиеся немужественными, то «пожертвует любовью и близостью, которых так жаждет» [213]. Он даже не может слушать жену или дочь «без страха, что потеряет мужественность» [214]. Это очень плохо, ведь, если Гиллиган права, они знают нечто, чего не знает он, но что может помочь ему обрести желаемое.

В результате более длительных отношений с матерью девушки более охотно вспоминают об удовольствии, которое эти отношения приносили и которого им не хватает в браке или других интимных (как кажется) отношениях с мужчинами. Благодаря этому они лучше распознают разницу между «наличием и отсутствием, любовью и нелюбовью» – при условии, что доверяют своей интуиции и не терзаются сомнениями [215]. По мере того как власть патриархата ослабевает, это доверие подорвать все труднее, поэтому женщины все больше и больше противостоят «предложениям отречься от отношений во имя любви» и «опыта смерти-в-жизни», который влечет за собой принятие такого предложения [216].

Картина современной любви, по Гиллиган, проста и мрачна. Она также (как ни странно) однобока, так как полностью игнорирует решающее влияние работы на описанных Гиллиган мужчин и женщин. Любовь нуждается в работе, чтобы зарабатывать себе на жизнь, – а также в солдатах с полицией, чтобы быть под защитой, – и должна формировать любовников с учетом этого. Более того, она должна формировать их для мира яростной конкуренции. Но этого не происходит: то ли потому что миром правят мужчины, то ли потому что тестостерон делает их агрессивными – ретровирусы гармонично сосуществуют не более, чем соседние фабрики, страны или игрок по ту сторону теннисной сетки. Черты, которые мужчины традиционно развивают, чтобы преодолевать конкуренцию, плохо служат им дома, но это не означает, что другие черты так же хорошо служили бы им на работе.

Подобно Одиссею, мы воспринимаем себя как субъекта повествования. Тождество нашей идентичности – это отчасти «предполагаемое единством характера тождество, которого требует единство нарратива» [217]. С точки зрения нарратологии патриархат функционирует как своего рода основной троп, ограничивающий сюжеты любовных историй. Когда он теряет свою силу, сдерживаемые им истории становятся непостижимыми, иррациональными. Если мы попытаемся их прожить, то не сможем разобраться ни в себе, ни в своей интимной жизни. Гиллиган умело доводит этот аргумент до конца, указывая на трагедию, свойственную подобным историям: эмоционально здоровые женщины ищут близости с эмоционально недоступными мужчинами. Но она игнорирует тот факт, что в мире, где такие отношения завязываются, эмоциональная недоступность может быть востребована. Ее тезис, что «ключ к психологической и культурной трансформации» лежит в изменении патриархальных историй любви, имеет сказочный вид, поскольку предполагается (даже если неявно), что мир настолько охотно примет эти изменения, что его можно спокойно игнорировать [218]. Когда появляются террористы с автоматами, это молчаливое предположение особенно красноречиво.

Обязательства мужчин всегда распределялись между работой и домом – всегда с учетом войны или, по крайней мере, угрозы войны на заднем фоне. Однако обязательства женщин все чаще распределяются аналогичным образом. Если мальчики и девочки проводят меньше времени с работающей (возможно, даже в армии или полиции) матерью и больше с отцом, который заботится о них, никому неизвестно, как это повлияет на их истории любви и эмоциональную открытость.

* * *

Будучи двенадцатилетним мальчиком, Уолтер Герберт прочел в книге Микки Спиллейна «Ночь одиночества» описание грубой сексуальной сцены с участием обнаженной женщины и мужчины в тренче с кожаным ремнем. Он испытал «смесь сексуального возбуждения и страха», из-за чего потерял контакт с окружающим миром [219]. На протяжении многих лет он искал объяснение этому мощному эффекту, произведенному порнографией. Это «магия с присущей ей гипнотической силой». Нет. Она виктимизирует своих потребителей, «отравляя их рассудок, трезвый в иных отношениях, и во многом таким же образом вызывая фактическое насилие в отношении женщин». Нет. Реакция Герберта на нее была «здоровым импульсом, извращенным невротическим отвращением к себе» из-за «религиозной вины, пронизывающей южную культуру». Нет, это тоже неверно. Настоящее объяснение, когда он к нему пришел, было тоньше – и более изящным с литературной точки зрения (Герберт – преподаватель литературы). «Оглядываясь назад, я вижу, что мой опыт запуганного сексуального возбуждения напоминал опыт женщины, хотя нарратив ставил меня в положение агрессора-мужчины. Этот нарратив предлагал мне разделить уютную телесную оболочку мужчины в подпоясанном тренче, стать хладнокровным агрессором с зажатым в руке ремнем, наблюдающим, как трепещет жертва. Но когда меня захлестнуло возбуждение, я почувствовал себя так, будто насильник унизил меня. Описанная в этой сцене паника отдавалась смутным эхом во мне, несмотря на то что я примерил на себя роль мужчины-садиста» [220]. Герберт нашел объяснение. Именно так работает жесткая порнография.

Смутное эхо? В сущности, это результат процессов, о которых пишет Гиллиган: «Маленькие мальчики <…> более эмоциональны, чем девочки; они с большей готовностью демонстрируют восторг и раздражение, чаще плачут. Однако посредством систематических порицаний и запретов мальчиков приучают скрывать страдания и радость, и к шести годам они становятся гораздо более замкнутыми, чем их эмоционально более уверенные в себе сестры» [221]. В итоге развивается так называемая скрытая депрессия, описанная Терренсом Реалом: аутоиммунное заболевание, расщепляющее идентичность мужчины на мужественную половину, которая кажется ему уверенной в себе и самостоятельной, и немужественную, склонную к нежности и сочувствию, в которых он чувствует угрозу [222]. Плач этой нежной и сострадательной половины – вот что смутно слышал Герберт, читая Спиллейна.

Расщепленное «я» воспринимает сексуальное желание как угрозу мужскому самообладанию и самоуважению. Оно имеет дело «не с биологическими агентами, а с психологическим оружием, специально подобранным для этого случая: отвращением, насмешками, презрением и ненавистью» [223]. В результате мужское «я» делает шаг к порнографии. Оно проецирует непризнаваемые немужественные реалии мужского опыта на женщин: «Каноническая женщина-жертва – испуганная и сексуально возбужденная – воплощает мужской опыт. Это зеркало, отражающее мужские проблемы обратно в мужские глаза так, как если бы эти проблемы принадлежали женщине. Порнография лишает женщин женских качеств и заменяет мужскими, которые сами мужчины не признают своими собственными» [224]. Стоит мужчине спроецировать ненавистные мужские качества на женщину, она оказывается мишенью насилия, ранее направленного мужчиной вовнутрь.

Герберт мало говорит мало о качествах, которых женщины лишаются. Подразумевается, что они совершенно не похожи на мужские, которыми подменяет их порнография. Таким образом, гербертовские и гиллигановские женщины обречены состоять из конфет и пирожных до тех пор, пока не придут мужчины со своими колючками и лягушками [225]. Но Герберт говорит не совсем об этом:

«Феминное» в сознании мужчины подобно характерно мужской мелодии, которую он не может уловить и напевать себе, не сбиваясь. Чтобы он наслаждался этой мелодией, ее должны петь для него женщины, и его удовольствие будет включать удовлетворение от мысли, что это их мелодия, а не его. Возможно, «маскулинное» играет схожую роль в жизни женщин, предоставляя голос качествам, которые они отрицают в себе из-за социализации. Таинственные процессы, посредством которых индивидуальности сплетаются воедино во взаимных проекциях, не всегда губительны: мужчины и женщины находят друг в друге основы своей идентичности [226].

Вывод кажется правильным. Но Герберт не имеет права его делать. Ибо если «маскулинное» таково, каким он его изображает, что же тогда могут получить женщины, вплетая его в основы своей личности, помимо упомянутого аутоиммунного заболевания?

Он придерживается более последовательной позиции, когда утверждает, что мы должны «отречься от маскулинности, которая обрекает нас на чары порнографии и делает неспособными к эгалитарной близости с женщинами», поскольку это отречение, по-видимому, должно иметь место также среди инфицированных женщин [227]. Однако даже это странная рекомендация с его стороны. Ведь, по его собственному признанию, порнография раскрыла ему нечто важное о нем самом: «Мой вклад в сценарий порнографического насилия выражал тоску по самопознанию. Я неосознанно хотел вернуть себе те чувства, которые испытывала возбужденная и испуганная женщина, влекомый обещанием, хоть и смутным, большего знакомства с самим собой» [228]. Но если порнография дала это Герберту, кому-то другому она даст самопознание иного рода.

Обратимся к Салли Тисдейл:

Как-то вечером я смотрела фильм «Образы желания». Сквозь прутья решетки видна голая женщина с завязанными глазами, ее лодыжки и запястья привязаны к стулу, лицо ничего не выражает. Раздается стук, ее медленно обходят двое мужчин: блондин нордической внешности и смуглый араб, одетые в темную кожаную униформу и поигрывающие полицейскими дубинками. Обстановка, последующие действия, постоянное невыразительное молчание женщины, мягкие, соблазнительные команды мужчин – мне нравится эта фантазия. Но кое-что мне не нравится, и потребовалось время, чтобы определить, что именно: униформа и то, как они ударяют дубинками по своим рукам. Для кого-то еще это самый кайф, но для меня наоборот, и «почем» – ровно то, что меня интересует. <…> Порнография – это история, которую мы рассказываем о себе, и, возможно, единственный (или самый откровенный) способ поведать некоторые секреты [229].

Порнография, как и любая другая история, не ограничивается тем, чтобы преподать нам один-единственный урок. Вещи, которые нас возбуждают (или вызывают отвращение), могут раскрыть нечто крайне конкретное и особенное о том, кем мы являемся с эротической точки зрения.

Когда женщины наслаждаются эгалитарной близостью, о которой говорит Герберт, большую часть удовольствия им приносит возможность исследовать свои сексуальные желания индивидуальным способом. Молчаливое предположение Герберта, что среди этих способов нет насильственно-порнографических, является не более чем данью уважения, которую (воображаемый) порок отдает (воображаемой) добродетели. В выдающемся исследовании порнографических фильмов Hard Core Линда Уильямс справедливо отвергает эту дань как еще один симптом мужского доминирования:

Исследуя с феминистской точки зрения порнографические дискурсы и сексуальную политику работ, обычно считающихся враждебными по отношению к женщинам, я начала замечать, что чем больше появляется дискурсов сексуальности, тем больше иерархий, управляющих такими оппозициями, как мужчина/женщина, садист/мазохист, актив/пассив и субъект/объект, имеет тенденцию разрушаться. Покуда сексуальное удовольствие рассматривается как обладающее правильной функцией и целью – будь то репродукция, любовь, контроль над другим или даже оргазм, рассматриваемый как кульминационное высвобождение на пути к цели, – оно пребывает в рамках относительно узкой маскулинной экономики производства. Но когда сексуальное удовольствие начинает культивировать (уже присущие ему) перверсивные качества; когда оно избавляется от строго биологических и социальных функций и становится самоцелью; когда перестает связывать удовлетворение с высвобождением, разрядкой или извержением; когда желающий субъект пользуется то одним объектом, то другим, не вкладывая ни в один абсолютной ценности; наконец, когда этот субъект видит в объекте скорее меновую стоимость в бесконечной игре замещения, чем потребительную стоимость владения, – тогда мы оказываемся в той области, которая теперь должна быть описана как более феминная экономика потребления, лучше всего представленная тем образом, который Стивен Маркус счел столь тревожным: кончающая женщина, мастурбирующая «механико-электрическим прибором» [230].

Герберт возмущен тем фактом, что мужчины наполняют женщин своими отчужденными и презираемыми желаниями. Однако, лишая их собственных сексуальных желаний (которые могли бы, подобно мужским, находить выражение в жесткой порнографии), Герберт сам создает пустоту, которая должна быть заполнена. Конечно, иногда, как он пишет, мужчины воображают, будто дают женщине то, чего она хочет, насилуя ее. Но, чтобы думать так, они должны были сначала изъять ее желание чего-то иного – или помешать ей дать этому желанию успешное выражение. Чтобы внутри женщины была «плохая девочка», сначала должна быть сконструирована «хорошая девочка», которая ее вместит. Вдохновленный Лаканом Лоуренс Крамер выражает ту же мысль в более громоздких и пугающих терминах: «Фаллос состоит в отношениях комплементарности, но не к другому объекту, а к месту или позиции, к женскому положению. Это положение существует для того, чтобы демонстрировать нехватку, которую можно восполнить: восполняемую нехватку, нехватку, восполняемую фаллосом, нехватку, благодаря которой фаллос мыслит себя вызванным к существованию, хотя на самом деле (но это секрет) призывают не его, а это сам фаллос вызывает нехватку к существованию, чтобы помыслить нехватку как зов, зов о помощи, о конце, о спасении. Фаллос вызывает нехватку к существованию, чтобы стать фаллосом» [231].

В рамках схематической генеалогии порнографической маскулинности, которую рисует Герберт, воины и их обряды инициации ведут к гражданским военнослужащим, а те к конкурирующим индивидам, вовлеченным в экономический эквивалент войны. Однако когда переход к массовым войнам и корпоративной экономике сделал идеал воина-одиночки устаревшим, «широко распространилось чувство отчуждения», которое нашло выражение в насильственно-трансгрессивных концепциях маскулинности [232]. Избежать «тюремного воздуха чужих привычек, чужих поражений, тоски, тихого отчаяния и саморазрушительной ярости с ее ледяным дыханием», пишет Норман Мейлер (выступающий здесь представителем Герберта), можно только в том случае, если «отделиться от общества и порвать со своими корнями <…> поощряя психопата в себе» [233]. Для таких мужчин, утверждает Геберт, сексуальное насилие и изнасилование стали порнографическим спасением.

Мысль о том, что идеал воина-одиночки отжил свое, стала общим местом: «Даже в эпоху новейших войн мы цепляемся за устаревшее представление об одиноком герое, совершающем отважные подвиги на поле боя. Такой героизм сегодня настолько же уместен, как штыковая или кавалерийская атака. Но культивирование мифа о героизме необходимо – быть может, сегодня как никогда, – чтобы заманить солдат на войну. В современном военном деле мужчины служат технологиям» [234]. Эти слова заставят мрачно улыбнуться боевиков Ирландской республиканской армии, Организации освобождения Палестины или «Аль-Каиды». На нетрадиционном театре военных действий, где они предпочитают сражаться, идеал воина может казаться каким угодно, только не устаревшим. То же самое, как мы увидим, касается мира труда, о котором пишет Ричард Сеннет.

Признание Герберта, что он разделяет чувства возбужденной и испуганной женщины, изображенной Спиллейном, по-своему трогательно. Но его отношение к элементу мужчины-в-тренче внутри него самого служит симптомом сексуального насилия, делающего этот элемент достойным разве что отвержения. Герберт полагает, что «самообладание при дезориентирующей боли является, вне всяких сомнений, желанной чертой», обладатель которой, будучи оторванным от «своих и чужих эмоциональных уязвимостей, „становится грозным солдатом на любом театре войны“» [235]. Однако его не восхищают мужчины (и все чаще женщины), культивирующие эти черты, чтобы не страшиться ходить по злым улицам [236] ради нас или сражаться в наших войнах. Похоже, из-за своей сексуальной реакции на насилие Герберт стал слеп к его ужасающим красотам и неспособным претендовать на ту часть себя, которую он счел его потенциальным источником. Он хочет, чтобы жестокие люди покинули пространство любви, в том числе любви к себе. Но Арес и Афродита – тайные любовники. Любовь, хоть и ненавидит войну, все же любит воина, рискующего своей жизнью, чтобы спасти ее.

* * *

Воин должен уметь наносить смертельные ранения другим воинам, при этом рискуя получить такое же ранение. Он должен быть знаком с насилием и способен на него. И в то же время быть нежным с друзьями и близкими. Платон знал о проблеме, которую ставят перед воинами эти противоречивые требования: «Как же нам быть? Где мы найдем нрав и кроткий, и вместе с тем отважный? Ведь кроткий нрав противоположен ярости духа» [237]. Когда Гомер в первой строке «Илиады» просит богиню «гнев воспеть Ахиллеса», его просьба во многом отсылает именно к этому противоречию, его источникам и последствиям.

Гнев или ярость, согласно известному определению Аристотеля, суть «соединенное с огорчением стремление кого-то наказать за то, что представляется пренебрежением» [238]. Гнев связан с достоинством (aretê) и честью (timê), поскольку человек оскорбляется, если к нему относятся хуже, чем того требует (как ему кажется) его достоинство, и чувствует себя уважаемым при том отношении, которого он (как ему кажется) заслуживает. Таким образом, узы взаимоуважения являются ключевым компонентом эмоционального клея, объединяющего воинов. Но у этих уз есть и другая сторона, раскрывающаяся в оскорблении. Если друга воина оскорбляют, оскорбляется и он сам. Когда Парис похищает Елену, он оскорбляет Менелая. Но оскорбляется также Агамемнон и другие союзники Менелая. Своим поступком Парис фактически говорит: «Я не боюсь ни таких людей, как ты, ни тех, кто придет тебе на помощь».

Воины с развитым чувством чести, очевидно, наживают опасных противников. А также заводят ненадежных друзей. Как пишет Аристотель, «дух больше возмущается от оказываемого нам невнимания со стороны близких и друзей, нежели со стороны незнакомых» [239]. По Гомеру, это краеугольная проблема воинской психологии. Именно поэтому богиня, откликаясь на зов сказителя, сначала поет о гневе, направленном против друзей Ахилла, и только потом против его врагов.

Насколько велик Ахиллес, настолько велика разница между его достоинством и тем, которое приписывает ему Агамемнон, когда отнимает у него (по иронии судьбы, нарушая те самые устои, защищать которые он прибыл к стенам Трои) Брисеиду, военный трофей Ахиллеса. Чем больше разница, тем сильнее оскорбление. Поэтому Ахиллеса нелегко умилостивить или склонить на свою сторону. Разгневанный оскорблением Агамемнона, он отказывается сражаться, в результате чего его боевые товарищи мрут как мухи.

В конце концов его лучший друг Патрокл не выносит этого. Позволь мне, говорит он, надеть твои доспехи и сражаться вместо тебя. Ахиллес соглашается, демонстрируя тем самым свою заботу. Но вскоре речь вновь заходит о чести, которая затмевает собой заботу о друзьях. Отсылая Патрокла на поле боя, он говорит ему:

Но повинуйся, тебе я завет полагаю на сердце,

Чтобы меня ты и славой, и честью великой возвысил

В сонме данаев. И так, чтоб данаи прекрасную деву

Отдали сами и множество пышных даров предложили,

Брань от судов отрази и назад, Менетид, возвратися!

Даже когда бы и славы добыть даровал громовержец,

Ты без меня, Менетид, не дерзай поражать совершенно

Храбрых троян, да и более чести моей не унизишь [240].

Однако когда он узнает о гибели Патрокла, честь теряет для него значение и дружба вновь выходит на первый план:

Далеко, далеко от родины милой

Пал он; и, верно, меня призывал, да избавлю от смерти!

Что же мне в жизни? Я ни отчизны драгой не увижу,

Я ни Патрокла от смерти не спас, ни другим благородным

Не был защитой друзьям, от могучего Гектора падшим <…>

Я выхожу, да главы мне любезной губителя встречу,

Гектора! [241]

У Ахиллеса, как и у каждого из нас, много ценностей, и не все они хорошо сочетаются друг с другом. Под влиянием сильных чувств, вызванных некоторыми из дорогих ему вещей, он забывает, что ему дороги не только они. Как и каждый из нас, Ахиллес верен многим вещам, а значит, иногда предает самые любимые из них. Это можно было бы назвать изъяном, если бы только существовала лучшая альтернатива и не было настолько очевидно, что таков человеческий удел.

После смерти Патрокла Ахиллес становится грозным орудием разрушения. То, насколько зверски он обращается со своими жертвами, ужасает читателя. Однако эпос сподвигает испытать не просто ужас, а родственное ему чувство благоговейного страха, вызываемое не столько звериным, сколько возвышенным – тем, как пишет Кант, «в сравнении с чем все остальное мало» [242]. Некоторые основания для этого очевидны: Ахиллес – сын богини; он борется с богами (например, богом реки Скамандр); носит божественные доспехи, выкованные Гефестом; его несут в бой божественные кони; Афина направляет его действия. Другие различить сложнее. Зевс спрашивает Геру:

Злобная; старец Приам и Приамовы чада какое

Зло пред тобой сотворили, что ты непрестанно пылаешь

Град Илион истребить, благолепную смертных обитель?

Если б могла ты, войдя во врата и троянские стены,

Ты бы пожрала живых и Приама, и всех Приамидов,

И троянский народ, и тогда б лишь насытила злобу! [243]

Вопрос риторический. Зевс признает, что исключительное превосходство Геры оправдывает даже такую массовую людоедскую расправу. Вот почему в конечном счете он позволяет ей поступать так, как ей заблагорассудится. (Сравните с заповеданными Яхве разрушениями в Иерихоне, Айе или Хацоре и тем, как новозаветный Бог обрекает людей на бесконечные муки в аду за конечные проступки [244].) Именно на фоне этого божественного образца следует рассматривать безжалостное обращение Ахиллеса с троянцами, которых он так безжалостно убивает. «Тщетно ты, пес, обнимаешь мне ноги и молишь родными!» – говорит он Гектору, прежде чем убить его:

Сам я, коль слушал бы гнева, тебя растерзал бы на части,

Тело сырое твое пожирал бы я, – то ты мне сделал! [245]

Те черты Ахиллеса, которые сначала нам кажутся зверскими, на самом деле показывают, насколько он трансцендентнее других и похож на бога. Конечно, он ужасен, но ужасен не просто так. Каждый мертвый троянец служит мерилом любви Ахиллеса к Патроклу и необъятности утраты, которая его терзает.

Поведение Приама, умоляющего отдать ему труп Гектора, способно растрогать как Ахиллеса, так и всех читателей: «Я испытую, чего на земле не испытывал смертный: мужа, убийцы детей моих, руки к устам прижимаю!» [246] Тем не менее гнев Ахиллеса остается подспудной угрозой. «Старец, не гневай меня!» – предупреждает он Приама.

Смолкни ж, и более мне не волнуй ты болящего сердца;

Или страшись, да тебя, невзирая, что ты и молитель,

В куще моей я не брошу и Зевсов завет не нарушу [247].

Мотивы спутаны, ценности противоречивы – и назавтра Ахиллес вернется на поле боя, завоевывая честь и убивая троянцев.

В начале «Илиады» Ахиллес – благочестивый герой, способный сдержать свой гнев, когда его просит о том Афина. Ближе к концу ничего не поменялось. Он не усвоил какого-то важного нравственного урока, не стал другим человеком, менее склонным к гневу. Цена становления великим воином просто приравнена к его славе. Мысль, что славу можно обрести без расплаты, противоречит Гомеру. Думать так значит бежать от яркого солнечного света «Илиады» в сумерки спасительной фантазии.

В мире Ахиллеса перед Зевсом всегда стоят две чаши – одна наполнена для нас благами, другая злом. Нет ни окончательного торжества добра, ни небесной награды, ни адского наказания. Мир суть скоротечное, но повторяющееся достижение; война – повторяющийся, но преходящий кошмар. Безусловно, сила «превращает в вещь любого, на кого воздействует» [248], но она также «может возвысить свою жертву до статуса мученика или героя» [249]. Воинское превосходство – это обоюдоострый меч, одновременно возвышенный и ужасающий, как красота в Елене или сексуальность в Парисе. Бог в Ахиллесе, обеспечивающий его величие, составляет «неотъемлемую часть того божества, которое кричит „Мести!“», когда с ним поступят несправедливо [250].

* * *

В отличие от войны, где секс в значительной степени сублимирован, а насилие реально, садомазохизм (с/м) представляет собой форму консенсуального театра, где секс реален, а насилие ограничено договором, который «верхний» (хозяин) и «нижний» (раб) подписывают заранее. Вот почему с/м – это история о двух мазохистах. Как отмечает Октавио Пас, удовольствие истинного садиста «притупляется, если он понимает, что жертва одновременно является его сообщником» [251]. Но именно поэтому прав и Мишель Фуко, отрицавший какую бы то ни было связь с/м и настоящего садизма: «Идея о том, что S/M связано с глубинной жестокостью и что эта практика есть способ освободить эту жестокость и свободно распространить ее, является глупой идеей. Мы очень хорошо знаем, что занятия этих людей агрессией не являются; они изобретают новые способы удовольствия, используя определенные странные части своего тела, эротизируя это тело» [252].

Хотя с/м имеет отношение к известным точкам младенческой сексуальности, по Фуко, одним из его принципиальных свойств является «десексуализация удовольствия» [253]. Чтобы понять этот аргумент, необходимо учитывать лежащую в его основе концепцию секса: завершающегося эякуляцией и в контексте мужского доминирования. Удовольствие десексуализируется, когда оно отделяется от этих факторов. Возможно ли это вообще и так ли это в с/м – вопросы, безусловно, важные. Но не менее важен и другой вопрос, который ставит сам Фуко: «Сексуальность – нечто, что создаем мы сами <…>. Мы должны понимать, что посредством наших желаний и через них устанавливаются новые формы связей, новые формы любви и новые формы созидания. Пол не является неизбежностью, он – возможность достичь творческой жизни» [254]. Соответственно, проблема заключается не в том, отделим ли c/м от фаллоцентризма и мужского доминирования, а в том, действительно ли он представляет собой такую возможность.

В той же степени, в какой «ни одна сравнительно влиятельная литературная форма не связана с традициями сильнее, чем готическая», ни одна сравнительно влиятельная форма сексуальности не является настолько же постановочной, как с/м [255]. Посещая доминатрикс или разглядывая рисунки Тома оф Финланда [256], можно заметить, сколь ограничено садомазохистское образное поле. Поэтому, если речь идет о творчестве, с/м кажется не лучшим вариантом. Но проблема не в этом. Отличительной чертой с/м является то, что он позволяет флиртовать с могущественными силами, которые в иной ситуации мы не можем контролировать надежным (то есть согласованным) образом. Что делает это возможным в c/м, так это как раз отсутствие в нем креативности, его спланированность. Если в других случаях боль может выйти из-под контроля, в с/м этого не случится, поскольку всегда есть стоп-слово. Связанные и с кляпом во рту, мы получаем иллюзорный опыт пленника, жизнь которого находится чьих-то руках. Освобожденные, мы переживаем столь же яркую иллюзорную радость освобождения. Мы встретились лицом к лицу с Эросом и Танатосом – и остались живы.

Спланированность не только предполагает нужду в безопасности, но также говорит о с/м как о чем-то сентиментальном. Но поскольку причиняемая и испытываемая боль, несомненно, реальна, это влечет за собой приятный бонус: другие переживания, связанные с болью, тоже обретают ауру реальности. Когда столь мощные эффекты достигаются столь малыми средствами, нехватка креативности может показаться пустяком.

Хотя с/м – это всего лишь спектакль, он может вызвать экстремальную реакцию (даже у опытных). Марк Эдмундсон, например, обеспокоен тем, какое влияние с/м оказывает на практикующих его: «Подозреваю, то, что начинается как утонченный фарс, заканчивается чем-то гораздо более интенсивным – возможно, даже страстью, граничащей с трагедией» [257]. Беспочвенное беспокойство, если не статистика с отвращением, будет нашим проводником. Далее он обращает внимание на более глобальные последствия с/м: «В культуре, близкой к чистой с/м готике, человеческие отношения, особенно эротические, всегда определялись бы как отношения власти. Равенство в любви, равно как в политике и общественной жизни в целом, больше не было бы здравым идеалом. В такой культуре невозможно представить себе отношения с мужем, ребенком, соседом или другом никак иначе, кроме как с точки зрения господства и подчинения; в садомазохистской культуре любовь (если еще можно будет использовать это слово) всегда означала бы любовь к власти» [258]. Подразумевается, если бы с/м превратился из театра меньшинства в реальность для всех! В этом и есть главная проблема чистой с/м готики. Начитаетесь ее – и в голову уже лезут апокалиптические мысли. После этого вы волей-неволей начнете искать эффективную альтернативу, чтобы избежать апокалипсиса.

Альтернатива Эдмундсона персонифицирована в шеллиевском Прометее, которого он противопоставляет мазохистскому фрейдистскому эго: «По Шелли, мужчины и женщины должны делать больше, чем просто жить справедливо, иронично и разумно, как учит Фрейд. Мы нечто большее, чем просто эго, вынужденное вести переговоры между принципами удовольствия и реальности до конца наших дней. В своей лучшей форме мы крадем огонь, крадем первобытные силы природы, создавая с их помощью цивилизации. <…> Прометей – это человечество-творец, не только в искусстве, но и в науке» [259]. Это противопоставление, стравливающее готику и творчество в мифической битве добра со злом, упускает, что искусство и наука обеспечивают принципу реальности большую часть содержания, поэтому то, чего требует разумная жизнь, никогда не бывает заранее согласовано и прописано, оставаясь вопросом творчества, искусства и науки.

Мы не можем раз и навсегда преодолеть готику (или гота) в себе. Власть всегда будет эротически привлекательна. Эдмундсон понимает это. Чего он не понимает, так это того, что мы не обязаны даже хотеть преодолеть готику, когда она принимает форму c/м. Украденный у Юпитера огонь может быть настолько ярким, что иногда мы должны спускаться в самые мрачные подземелья, чем бы это ни грозило. Ведь есть места гораздо более опасные.

Глава 9

Работа и/как любовь

Гомеровская Калипсо – нимфа. Она вечно будет красива. Ее грудь никогда не обвиснет. Попа будет упругой, а волосы – пышными и шелковистыми. С ней всегда будет хорошо в постели – и она никогда не откажется провести там время. Она ближе к платоновским Формам, чем любая другая женщина: идеальная удовлетворительница мужских сексуальных желаний. Более того, своего возлюбленного она тоже может сделать Формой, наградив бессмертием и вечной молодостью. Регейн [260] или виагра никогда не понадобятся. Он будет вечно энергичным, мужественным и волосатым. Зачем Одиссею – да и любому другому мужчине – бросать все это ради простой смертной женщины, собственной старости и смерти?

Пенелопе около сорока. Она уже не малышка, вышла или вот-вот выйдет из детородного возраста. И все же более ста женихов (сто семнадцать, по моим подсчетам) – достаточно молодых, чтобы годиться ей в сыновья, – на протяжении трех лет ухаживают за ней, живут у нее дома, едят и пьют из ее запасов, пока все они стареют. Из всех женщин на свете им нужна именно она – не только в качестве миссис Робинсон [261] для утех на сеновале, но именно как супруга.

Погибший Ахиллес, узнав в Аиде, что его сын стал великим воином, на какое-то время примиряется даже со смертью, которую находит хуже рабства: покидая Одиссея (принесшего ему весть), он идет легкой поступью, «веселяся великою славою сына» [262]. Женившись на Пенелопе, женихи наверняка лишат себя такой радости. Что в таком мире, как их (где наличие сыновей гораздо важнее, чем в нашем), могло бы компенсировать это лишение?

Когда Одиссей был в возрасте женихов, он не крутился вокруг взрослой замужней женщины с кучей таких же юнцов. Он отправился в Трою, чтобы завоевать воинскую славу, которую стали воспевать еще при его жизни: когда Одиссей прибывает на остров феаков, там уже складывают песни о Трое. Мы никогда бы не услышали ни о женихах, ни о Телемахе, если бы Одиссей не убил первых и не зачал второго. В отличие от Одиссея, они не подходят для героической поэзии. Они даже не в силах натянуть его лук. Он же простреливает стрелою сквозь двенадцать колец, выстроенных в ряд. Он есть. Они лишь хотят быть.

И в первую очередь он есть великий, невероятно изобретательный воин – выживальщик. Как и его покровительница Афина, он умен, хитер и осмотрителен. Ему нравится сражаться, соревноваться в играх, похожих на сражения, пировать с друзьями и слушать, как аэды поют о великих битвах и воителях. Он любит рассказывать истории, которыми полна сама «Одиссея». Вот кто такой Одиссей. Если бы он не был таким, это было бы для него своего рода социальной смертью, почти столь же страшной, как настоящая.

Когда циклоп спросил пришедшего к нему в пещеру Одиссея, кто он, тот обманул его, ответив «Никто». Однако, ослепив циклопа и сбежав от него, он не может не раскрыть свою истинную личность, чтобы и этот триумф поспособствовал его славе:

Если, циклоп, у тебя из людей земнородных кто спросит,

Как истреблен твой единственный глаз, ты на это ответствуй:

Царь Одиссей, городов сокрушитель, героя Лаэрта

Сын, знаменитый властитель Итаки, мне выколол глаз мой [263].

Но Циклоп жалуется не земнородному, а бессмертному, а именно своему отцу, богу моря Посейдону. Штормы, задерживающие возвращение Одиссея на десять лет, – это его месть за ослепление сына. Останься он Никем, Одиссей избежал бы непогоды, но цена эта (даже в землях циклопов) была для него слишком высока.

Эпизод с циклопом особенно показателен. Но все остальные приключения Одиссея – от его отплытия из Трои и до того момента, как он покидает Калипсо, – представляет собой ту же самую историю. Цирцея, превращающая людей в свиней; лотофаги [264], заставляющие их забыть себя и родной дом; Аид, где мертвые влачат свою псевдожизнь, – все это несет угрозу идентичности Одиссея. Наконец, сама Калипсо – главнейшая из этих угроз. Ее остров настолько далек от морских путей, что многих вещей, ради которых Одиссей живет, там просто нет: ни больших пиров, ни песнопевцев, ни войн и состязаний, о которых те поют. Это лучшее, что есть в жизни, говорит уплывший от Калипсо Одиссей феакам:

Я же скажу, что великая нашему сердцу утеха

Видеть, как целой страной обладает веселье; как всюду

Сладко пируют в домах, песнопевцам внимая; как гости

Рядом по чину сидят за столами, и хлебом и мясом

Пышно покрытыми; как из кратер животворный напиток

Льет виночерпий и в кубках его опененных разносит.

Думаю я, что для сердца ничто быть утешней не может [265].

Платон хотел выбросить этот фрагмент из поэмы как развращающий будущих стражей и философов, которые должны есть и пить только в той мере, в какой это поддерживает здоровье [266].

Калипсо лишает Одиссея мира, который обеспечивает его смыслом жизни и, так сказать, координатами местоположения в реальности. Следовательно, вечная молодость, которую она сулит, обойдется ему слишком дорого. Навсегда остаться Никем – в этом нет никакой выгоды. Настолько безликого секса, пусть даже с нимфой, недостаточно. Одиссей страдает на Огигии и с нетерпением ждет, когда сможет выбраться с острова, чтобы снова стать Кем-то, кем он является в реальном мире.

На Огигии не хватает еще кое-чего. Калипсо и Одиссей занимались сексом каждую ночь в течение семи лет – около 2500 раз. Но детей у них нет. Их отсутствие сигнализирует и о другом. На Огигии один день неотличим от следующего, будущее от прошлого. Возвращаясь на Итаку, где живет его единственный сын, Одиссей возвращается туда, где есть будущее, открытое и непрописанное.

Огигия – нереальный остров, сказочное место, как и все остальные, которые Одиссей посещает по пути домой. Его путешествие пролегает не через реальные места, потому что и сам он, пребывая в них, не является реальным Одиссеем. Кажущаяся странной форма поэмы, в которой необъяснимым образом переплетены «Гамлет» (драма Пенелопы и женихов) и «Синдбад-мореход» (приключения Одиссея), на самом деле отражает саму ее суть.

Когда Одиссей покидает Калипсо и начинает наконец приближаться к Итаке, а не отдаляться от нее, промежуточным портом назначения служит страна феаков, на этот раз полуреальная: например, феакийские корабли плавают на автопилоте, но плавают они между реально существующими землями. На острове феаков он встречает свое истинное «я» в песнях аэда Демодока и вновь возвращает себе свою идентичность:

Я Одиссей, сын Лаэртов, везде изобретеньем многих

Хитростей славных и громкой молвой до небес вознесенный [267].

До небес, вне всяких сомнений. Но по всей земле под небесами тоже. В этом и заключается разгадка того, почему женихи так интересуются Пенелопой.

Как люди моего поколения выросли в 1950-х на рассказах о героях Второй мировой войны, Телемах и женихи росли, слушая о героях Троянской войны. Бессчетное число раз они должны были слышать, как аэды воспевают этих великих людей, чьи подвиги, должно быть, занимали их воображение. Как они хотели быть похожими на них, быть ими! Думаю, это объясняет, почему женихи так молоды и хотят Пенелопу. Они молоды, потому что представляют следующее поколение – тех, кто не сражался под Троей. А Пенелопу они хотят, потому что она жена Одиссея. Обладать ей – все равно что быть Одиссеем. Даже если они просто находятся рядом с ней и обивают пороги дома Одиссея, это приближает их к тому, чего они жаждут больше всего на свете.

Два эпизода свидетельствуют об этом в особенности. В первом Афина прибывает в Итаку в переоблаченном виде, чтобы побудить Телемаха разведать судьбу отца. Она спрашивает, действительно ли он сын Одиссея. Он отвечает:

Все расскажу откровенно, чтоб мог ты всю истину ведать.

Мать уверяет, что сын я ему, но сам я не знаю:

Ведать о том, кто отец наш, наверное, нам невозможно [268].

Его неуверенность продиктована сомнениями (чем же еще) в собственном достоинстве: «Достоин ли я быть сыном Одиссея?» Схожий вопрос и потенциальный ответ должны были приходить на ум каждому из женихов: «Если я могу завоевать сердце Пенелопы, я равен Одиссею; я так же хорош, как и поколение моего отца; я сын своего отца; я мужчина».

В другом эпизоде Антиной, один из самых выдающихся женихов, описывает, что его привлекает в Пенелопе:

Разумом щедро ее одарила Афина; не только

В разных она рукодельях искусна, но также и много

Хитростей знает, неслыханных в древние дни и ахейским

Женам прекраснокудрявым неведомых; что ни Алкмене

Древней, ни Тиро, ни пышно-венчанной царевне Микене

В ум не входило, то ныне увертливый ум Пенелопы

Нам ко вреду изобрел… [269]

Молодого человека привлекают странные черты. Дары Афродиты должны были бы волновать его больше даров Афины. В описании Антиноя Пенелопа напоминает Одиссея. Она так же хороша в женских делах, как он в мужских, – вот единственная разница. Что Антиноя (как и другие женихи) восхищает в Пенелопе, что влечет его, так это ее сходство с мужем. Одиссей – реальный (хоть и бессознательный) объект его эроса; Пенелопа же (наряду с прочими вещами, без сомнения) – замещающий объект.

Женщины, с которыми Антиной сравнивает Пенелопу, кажутся выбранными только ради того, чтобы польстить ей. Но дело не только в этом. Все они родили знаменитых сыновей: Тиро была матерью Пелея (отца Ахиллеса) [270], Алкмена – Геракла, Микена – Аргуса [271]. Поэтому, описывая Пенелопу, годящуюся ему в матери, Антиной воображает себя не только Одиссеем, но также – в эдиповом духе – знаменитым сыном. Или яблоня, как он говорит, или хотя бы яблоко.

Женихи разыгрывают из себя Одиссея. Но делают они это в мире, где Одиссей действительно существует. Этим и опасны их мечты. Когда Одиссей возвращается домой и полностью принимает свою идентичность, их фантазиям приходит конец, и ужасная реальность – его ужасная реальность – уничтожает женихов. Она показывает их такими, каковы они на самом деле: лишь тени людей, а не люди. Их наказание выглядит чрезмерным, но так реальность наказывает фантазеров. Оно не является справедливым или несправедливым – это просто неизбежный ход вещей.

Идентичность Одиссея – центральная тема поэмы. Это солнце, вокруг которого вращается все остальное произведение. Но его идентичность, как показывает Гомеру, находится в противоречиях с собой. Одиссей отправляется в Трою, чтобы отомстить Парису за похищение Елены, защитить дом и семью. Но для этого он должен оставить дом и семью без защиты. В этом кроется глубокая гомеровская мысль, сколь неуместен герой в собственном доме – и сколь плохо подходит дом героя для исполнения его жизненных целей. Возвращение Одиссея свидетельствуют об этом. Он возвращается домой не для того, чтобы быть мирным главой семьи, а чтобы вновь стать воином и защищать свой дом по тем же причинам, по которым разрушил Приамов. После этого ему придется опять отправиться в путь – на этот раз так далеко вглубь материка, что местные жители примут весло в его руках за веялку; так далеко, что никто там не слышал ни о греческом флоте, уплывшем к Трое, ни даже о море, на которое были спущены корабли; так далеко, что Одиссей снова станет Никем. Тогда он сможет вернуться домой – чтобы умереть.

Парадокс желания, с которым «Одиссея» оставляет нас, составляет часть ее необъятного наследия любви. Любовь создает пространство – дом Одиссея на Итаке – для интимной близости. Она размещает в нем объекты желания: Пенелопу, прекрасную кровать из пня оливы, на которой они спят с Одиссеем. Чтобы защитить это пространство от других желающих, любовь должна развить способности к насилию, тем самым сделав их обладателя неспособным к жизни в этом пространстве. Одиссей может любить Пенелопу только как человека, к которому он ненадолго возвращается. Он не может жить с ней постоянно. Ему быстро наскучило бы это и захотелось как-то доказать себе, что он есть тот, кто он есть. Муж, строящий уютный дом для своей семьи, а затем вынужденный покинуть его ради сурового, конкурентного мира работы, наследует многие из проблем Одиссея.

* * *

Один из таких наследников – главный герой фильма Лорана Канте «Тайм-аут» Винсент (в исполнении Орельена Рекуана). Его работа в качестве «консультанта» кажется ему настолько бессмысленной и депрессивной, что он не выдерживает. Вместо рабочих встреч он катается в комфортабельной машине, курит, слушает музыку и ни о чем не думает. В итоге его увольняют. На первый взгляд, фильм рассказывает о разрушительных для человеческой личности последствиях безработицы. В какой-то степени так оно и есть. Но, помимо этого, он посвящен представлениям Винсента о мужском достоинстве и любви и их влиянию на него.

Как и его отец, Винсент уверен, что хороший отец и муж – это прежде всего кормилец, добросовестно обеспечивающий материальное благополучие и комфорт. Но если его отец мог гарантированно обеспечить это в своем более предсказуемом и традиционном мире, Винсент на это не способен: у отца солидный дом, построенный на века; у него самого – просвечивающий насквозь, нематериальный, сделанный на скорую руку. Когда потеря работы ставит под угрозу его роль кормильца, Винсент старается гарантировать, что, по крайней мере, для его семьи ничего не изменится. Он врет, что уволился ради лучшей работы в ООН, офис которой находится через границу в Женеве.

Сначала он получает деньги, занимая у отца, затем втягивая друзей в финансовую пирамиду и, наконец, занявшись контрабандой контрафактных товаров из Восточной Европы. Призрачный характер большинства современных работ (все менее ясно, над чем на самом деле работают работники), все более условная грань между законным и черным рынками, настоящими товарами и подделками – одна из главных тем фильма.

Когда семья Винсента прознает об обмане, старший сын выходит из себя: «Ты обманул нас». Поддельные Reebok ничем не хуже настоящих – если цена подходящая. Но когда речь идет о любви, одной видимости недостаточно. Сын чувствует разницу. Его младший брат с говорящим именем Феликс служит еще более ярким примером. Еще не до конца социализированный, он рассматривает цену как функцию ценности, а не рыночных сил. Продавая свои игрушки на школьной ярмарке, он просит за одну меньшую сумму, чем за похожую, но не потому, что она более дешевая, а так как она ему меньше нравится. Поэтому, когда правда раскрывается, только Феликс продолжает относиться к Винсенту так же, как прежде. Папа для него по-прежнему тот, к кому ты испытываешь определенные чувства, а не тот, кто делает то, что отцы должны делать с социальной точки зрения. Сам Сам Винсент в конечном счете отказывается от своего обмана из-за того, как это влияет на его супругу Мюриэль (в исполнении Карин Виар) и грозит навредить обманутому другу, ущерб которому он хочет возместить.

Винсент завидует семье этого друга – хиппи и домашнего папы, который сидит в скромной квартирке, занимается музыкой и играет с дочкой, пока жена содержит их всех. Судя по всему, предполагается, что нетрадиционные, «феминизированные» мужчины избегнут участи Винсента. Однако акцента на этом не делается. Эта нетрадиционная семья – такая же часть мира главного героя. Ищущие (как и все остальные, кроме еще не социализированного мальчика) легкой наживы, они отдают свои скромные сбережения Винсенту в надежде разбогатеть: «Мы хранили их для тяжелых времен, но тяжелые времена, кажется, так никогда и не наступят». Винсент, для которого тяжелые времена уже наступили, знает как никто другой, в насколько уязвимом положении они находятся на самом деле.

В предпоследней сцене Винсент сбегает из своей жизни, уезжая в ночь на служащем для него убежищем автомобиле. Он останавливается на обочине, выходит из машины и, как кажется, идет навстречу смерти по шоссе с мелькающими автомобильными огнями. В заключительной сцене, после резкой склейки, Винсент проходит собеседование, организованное его отцом. Работа отождествляется со смертью. «Я работаю на энтузиазме», – говорит он собеседнику. Эмоция, которую он не показал ни разу.

Воспитание Винсента научило его проявлять любовь, обеспечивая благополучие семьи. Ему так же сложно отказаться от этого, как научиться летать. Но роль кормильца опустошает его, мешая любить каким-либо еще образом. Он не может бросить Мюриэль и детей. Однако остаться с ними означает, что он должен пожертвовать собой ради них. Это Одиссеево соглашение. Зритель чувствует, что вскоре Винсент вновь возьмет тайм-аут.

* * *

Подобно тому как Эдип, к своей погибели, стоял одной ногой в традиционной религии, а другой в новом мире секулярного знания, Винсент разрывается между традиционным миром своего отца и нетрадиционным миром детей. Именно это неудобное положение, как показывает фильм, подводит его. Если Ричард Сеннет [272] прав, он не одинок. В книге «Коррозия характера» Сеннет рассказывает похожую историю об отце, сыне и влиянии разных паттернов работы на их любовные истории. Энрико (отец) работал уборщиком: чистил туалеты и мыл полы в офисном здании в центре города. Он делал это безропотно, потому что «его работа имела одну-единственную и долговременную цель – служение своей семье» [273]. За пятнадцать лет он накопил достаточно денег, чтобы переехать из своего старого итальянского квартала в пригородный дом. Его жена устроилась гладильщицей в химчистку. В 1970 году, когда Сеннет впервые взял у них интервью, они откладывали деньги на высшее образование для двух своих сыновей.

«Что меня больше всего поразило в Энрико и его поколении, – пишет Сеннет, – так это то, насколько линейным было время в их жизни: год за годом, день за днем работа на одном и том же рабочем месте, трудовая деятельность, которая редко варьируется. В соответствии с этой линейностью времени все достижения оказывались кумулятивными». Более того, сама эпоха, в которую они жили, была предсказуемой: «Потрясения Великой депрессии и Второй мировой войны отошли в прошлое, профсоюзы защищали их рабочие места, и хотя, когда я познакомился с ним, ему было только сорок, Энрико точно знал, когда он уйдет на пенсию и сколько у него к тому времени будет денег. <…> Его жизнь имела для него смысл лишь как линейное повествование» [274].

У этого повествования политический фон: мир и процветание, наличие профсоюзов и системы трудового стажа, государственные пенсионные схемы и так далее. Но также и психологический. Энрико нуждается в дисциплине, умении отказываться от наслаждений и идти на жертвы ради семьи, что подразумевает наличие характера определенного типа: верного, трудолюбивого, твердого, самоотверженного. Чтобы проживать свое повествование, Энрико должен был обладать этими чертами.

Рико (сын) исполнил мечту отца. У него диплом в области электротехники и бизнеса и собственная консалтинговая фирма. Его жена руководит большой командой бухгалтеров. В масштабах всей страны их доход входит в высшие 5 %. Будучи равноправными партнерами, иногда они переезжают с места на место то из-за его работы, то из-за ее. За четырнадцать лет у них было четыре переезда. Это много, но впереди может быть еще больше: «Сегодня молодой американец, имеющий за спиной хотя бы два года колледжа, должен быть готов к тому, что за время его трудовой деятельности ему придется сменить рабочее место по меньшей мере одиннадцать раз, а базу своих навыков и умений по меньшей мере три раза в течение сорока лет трудовой деятельности». Это означает, что «из трудовой деятельности как бы исключается традиционное развитие карьеры – шаг за шагом, через коридоры одного или двух учреждений». Линейные повествования, в которых аккумулировались опыт, продвижение по службе и богатство, вышли из употребления. Работы заменили проектами, иерархии – сетями. Самый быстрорастущий сегмент американской рабочей силы состоит из «людей, которые работают по контракту с агентствами по временному трудоустройству». Всеобщим девизом стало «Ничего долгосрочного!» [275]. Такова мудрость мира, где «нестабильность воспринимается как норма», а «неопределенность существует без наличия какого-либо угрожающего исторического катаклизма» [276]. Действуя так, будто в мире имеется долгосрочная перспектива, вы просто не сможете гибко реагировать на стремительно меняющиеся и неопределенные обстоятельства, служащие залогом прибыли и выживания. Этот мир, в свою очередь, в значительной степени является продуктом рынка, «„влекомого потребителем“ как никогда до этого в истории». «Желание быстрого оборота» привело к тому, что средний срок держания акций за последние пятнадцать лет упал на 60 % [277].

Краткосрочное поведение и «хамелеоновские ценности», способствующие успеху на рабочем месте сегодня, вступают в противоречие с такими долгосрочными добродетелями, как «формальные обязательства, добросовестность, преданность и целеустремленность», которые Сеннет и даже Рико считают необходимыми в интимной сфере. Поскольку достойная жизнь включает в себя как работу, так и интимные отношения, обе эти сферы ставят трудные вопросы: «Как можно преследовать долгосрочные цели в обществе краткосрочного типа? Как могут поддерживаться в нем долговременные социальные отношения? Как может человеческое существо разработать нарратив своего существования и сконструировать историю своей жизни в обществе, составленном из эпизодов и фрагментов?» [278] Ответ Сеннета, приведенный в самом конце книги, состоит в том, что «режим, который не дает людям серьезных причин и веских оснований для того, чтобы заботиться друг о друге, не сможет долго сохранять свою легитимность» [279]. Похоже на правду. Что является спорным, так это предположение, что личности, являющиеся детищем современных рабочих мест, описанных Сеннетом, не имеют таких причин. Если это действительно так и если забота друг о друге является условием любви, ее будущее выглядит мрачно.

Но это лишь часть истории – относящаяся к простым работягам. Другая касается начальников и сильных мира сего: «Способность не держаться за свое прошлое, уверенное принятие фрагментации жизни – вот две главные черты характера, которые проявляются <…> у людей, чувствующих себя дома в этом новом капитализме». И это не просто разрозненные особенности. Как и добросовестность, преданность и прочее, они складываются в особый тип характера – в «того, кто себя уверенно чувствует в беспорядке жизни, кто процветает посреди всеобщего расстройства» [280]. С таким характером вы могли быть одним из биллов гейтсов, среди «правителей этого гибкого королевства» и «новых хозяев», которые «отвергли карьеру в старом английском смысле этого слова – как тропы, по которой люди могут путешествовать». Однако если вы из «тех, кто в системе гибкого режима находится „внизу“», если вы обычный человек, «те же самые черты, которые дают толчок спонтанности, становятся в большей степени саморазрушительными», так как они не могут «дать какого-либо руководства для ведения обычной жизни» [281].

Картина довольно шизофреничная и опять отсылающая нас к Одиссею: новые хозяева гибкого режима столь же не приспособлены к интимной жизни, как и старый воин. Тезис, что жизнеспособны только те любовные истории, которые традиционны, как у Энрико, проблематичен. Почему импровизация не может служить любви? Почему гибкая адаптивность, требуемая на работе, не может заложить основу нового стиля интимной жизни, в котором обычные люди развивают черты, присущие новым хозяевам? Это не может быть традиционным семейным стилем. Ну и что? Возможно, гибкость, которую приобретают дети, переезжая с одного места на другое, когда родители меняют работу, от одного родителя к другому, когда они разводятся, из одного Lebensraum в другой, когда люди меняют свои сексуальные предпочтения или доходную категорию, – это именно то, что им понадобится, когда они покинут дом и выйдут в мир, унаследованный от родителей.

«Думая о будущем мира, – пишет Людвиг Витгенштейн, – мы всегда представляем себе то, каким он станет, если все будет продолжать идти так, как идет сейчас. Нам не приходит в голову, что мир идет не по прямой, а по кривой, направление которой постоянно меняется» [282]. Любовь и семья тоже движутся по кривой – такой, которую мы не в состоянии ни рассчитать, ни проконтролировать. Это вызывает беспокойство, особенно у родителей. Существует тенденция (демонстрируемая Сеннетом и Рико) снижать это беспокойство тем, что Светлана Бойм назвала «восстановительной ностальгией»: мы придаем семейным традициям тот вид, который они имели (как нам кажется) в старые добрые времена [283].

Проблема в том, что эти традиции якобы привели нас к тем декадентским практикам, что мы имеем сейчас. Ностальгически восстановленные, они ведут лишь к тому, что В. С. Найпол [284] прозорливо предсказал для мобутовского Заира [285] более двадцати лет назад: «Королевство Мобуту <…> бесплодно. Культ короля уже губит интеллектуальное развитие едва сформировавшейся нации. Интеллектуальная путаница вокруг аутентичности, которая сейчас создает такую иллюзию власти, снова замыкает мир и несет еще большее отчаяние в будущем» [286]. Иллюзия власти, замкнутый мир, грядущее отчаяние – такова цена попыток убрать любовь и семью из кривой Витгенштейна, забальзамировать и платонизировать их.

* * *

В животном мире секс и репродукция настолько тесно связаны, что можно говорить о половом инстинкте как о репродуктивном. Изобретение эффективных контрацептивов (особенно противозачаточных таблеток) произвело революцию в нашей любовной жизни, отделив их друг от друга. Во-первых, секс стал тем, чем мы можем заниматься исключительно ради себя, безотносительно любви или брака. Во-вторых, мы больше не обязаны принимать за чистую монету феномен любви с первого взгляда. Это может быть просто похоть или романтическое увлечение, необязательно ведущее к созданию Lebensraum.

Отделенная от вожделения и романтической влюбленности, любовь предстает в более практическим свете. Она предполагает узнавание другого человека, проверку на совместимость, заботу об общих интересах, экономическую надежность партнерства и справедливое распределение домашних обязанностей. По мере того как место романтики занимает удовольствие, любовь начинает все больше походить на работу («мы должны работать над нашими отношениями»). Но любовь не ограничивается работой. Это также (что особенно важно) страсть и романтичность. Когда романтика улетучивается, мы сталкиваемся с необходимостью тем или иным образом вернуть ее обратно.

Популярной моделью для этого является прерывистое равновесие, в рамках которого любовь обеспечивает равновесие, а романтика – прерывистость. О ее популярности свидетельствует тот факт, что существуют целые отрасли, обеспечивающие эту прерывистость в виде «романтических интерлюдий». Интимный ужин с бутылкой хорошего вина? Ресторанная индустрия готова продать его вам. Отдых для двоих на тропическом острове? Туристическая индустрия тут как тут. Interflora, Hallmark, Victoria’s Secret… Нужна только кредитная карточка. Конечно, дело не в том, что у вас есть идеи, в чем заключается романтика, а рынок услужливо воплощает их. Скорее, посредством рекламы, кино, ТВ, журналов и других массмедиа рынок продает вам как эти идеи, так и (потребительские) способы их реализации. Как и мода, романтика – это штампованный продукт. Работа помогает любви и романтике (и самой себе, естественно) мирно сосуществовать.

Рутина, прерываемая дженериками, может показаться не такой уж и привлекательной. И все же, по словам Евы Иллуз [287], чередование этих факторов может вдохнуть жизнь в них: «Вопреки распространенным сетованиям, что браку угрожает угасание „начальных“ эмоций, согласно моему исследованию, повседневное (однообразное, нудное, прозаическое) суть символический полюс, из которого черпают свое значение мгновения романтической экзальтации. Такие мгновения важны именно потому, что в повседневной жизни они недолговечны и хрупки. Отнюдь не означая „угасания“ любви, вступление в „профанную“ сферу повседневной жизни (обычно в сферу брака) ритмично чередуется с „сакральными“ романтическими способами взаимодействия. Стабильность супружеской жизни зависит от поддержания этого ритма» [288]. Иллуз предлагает найти правильный ритм – и тогда любовь, работа и романтика сольются воедино.

Что ж, у кого-то, может, и сольются, но не у всех. «Образованный постмодернистский любовник», осознающий «повсеместное внедрение романтики для продажи потребительских товаров», видит, что «в наших интимных словах и актах любви мы разыгрываем культурные сценарии, авторами которых не являемся». Поэтому он «относится к своим романтическим чувствам со скептической иронией постмарксистского и постфрейдистского сознания». С другой стороны, «культурно депривированные» по-прежнему верят в «формулы романтики». Цена культурного багажа – «культурное отчуждение»; цена культурной депривации – неподлинность и, само собой, растущая кредитная задолженность [289].

Подобно тому как автобиография выводит конкретную человеческую жизнь «на дневной свет», культурный сценарий (как разновидность ритуала) подвергает тому же определенную сферу жизни. Нет никакой гарантии, что человеческая жизнь выдержит это испытание. И точно так же нет гарантий, что его выдержит определенная сфера жизни. Неудачная автобиография (представляющая достижениям не самопознание, но незнание себя и самообман) говорит о многом. Даже если мои романтические формулы принадлежат мне, создаваемая ими картина любви может не выдержать «выхода на дневной свет» и оттолкнуть «спокойное и твердое размышление <…> со стороны того, кто предлагает свое осознанное внимание» [290]. С другой стороны, сам факт использования романтических формул для продажи товаров не гарантирует, что они провалят испытание. Великое искусство тоже используется в этих целях и даже само стало товаром, но способно выдержать любое испытание.

«Книга – это зеркало, – пишет афорист Георг Кристоф Лихтенберг. – Если в него смотрится обезьяна, то из него не может выглянуть лик апостола» [291]. C культурным сценарием то же самое: мы видим в нем то, что вкладываем. Скажем, не мы изобрели формы пыток, распространенные в нашей культуре, и наша реакция на них едва ли оригинальна: мы кричим. И все же никакая ирония (никакой культурный капитал) не отчуждает нас от них. Физическая боль, как говорит Уайльд, «не носит маски», а значит, ее невозможно видеть насквозь [292]. Поэтому пытка – это зеркало, показывающее страдающее животное всем, кто смотрится в него. Наши романтические формулы, безусловно, подвержены ироническому разоблачению. Но даже в свете этого они, уходя корнями во младенчество, сохраняют часть своей силы доставлять боль или удовольствие. Так что и против них агрессивная защита иронии не так уж эффективна.

Используя такие термины, как «сакральное» и «профанное», Иллуз имплицитно сравнивает романтику с утренними и вечерними молитвами, отделяющими для верующих профанный рабочий день от семейной жизни. Эта аналогия подходит для рынка, поскольку изображает романтику как дискретную область опыта с ее особыми товарами и способами потребления. Возникающая в результате коммерциализация, угрожающая романтике (но в то же время, очевидно, способствующая ей), оказывает аналогичное влияние на духовность. Мы хотим иметь личные взаимоотношения с Богом. Но обращаемся к нему с теми же словами, с какими и все остальные. В христианских лавках вы можете купить молитвенники, составленные авторами джинглов.

Молитву можно рассматривать иначе: не как утренний и вечерний ритуал, а как действие, которое можно растянуть на весь день, посвятив его Богу посредством праведной жизни. Частично эта праведность состоит в том, чтобы не забывать о присутствии Божьем в пространстве, созданном нашей любовью, в том числе для друзей, семьи, игр и учебы. Вместо прерывистого равновесия, когда скука повседневности сменяется мгновениями романтики, эта скука преображается под влиянием наших целей. Работа ради любви (даже если это армейская служба в ходе войны) отличается от работы, выполняемой по другим причинам. Так или иначе, романтика бывает рыцарской. Она может сводиться к преподнесению не просто зарплаты, но (как в случае Винсента) дара любви – к преподнесению в дар (в качестве рабочего) себя. Другое дело, сколь высока цена такого дара.

Глава 10

Секс, демократия и будущее любви

В 1970-х, пишет историк Жерар Венсан, пары начали «выстраивать свои отношения вокруг сексуальной гармонии». Долг, взаимная преданность, дети больше не были важны. Ценности сместились «в пользу индивидуального и/или супружеского нарциссизма», что стало «главным событием в частной жизни западного общества в последние десятилетия». В результате пара оказалась состоящей из «троих: женщина, мужчина и third person, третье лицо (исповедник, психоаналитик, сексолог)» [293]. «Любовный роман» (интимный жанр par excellence) тоже был «вытеснен романом, исследующим примат нашей сексуальной идентичности» [294]. Как говорит романист Мартин Эмис, «практически первый вопрос, которым я задаюсь при создании персонажа: каков он в постели?» [295].

Если Венсан фокусируется на сексуальной гармонии, другие утверждают, что «люди все чаще ищут особой формы интимной близости, заключающейся в „самораскрытии“ – процессе, в котором партнеры взаимно стремятся к глубокому знанию и пониманию друг друга посредством разговоров, выслушивания, обмена мыслями и демонстрации чувств» [296]. Поскольку интимное самораскрытие не предполагает какой-то конкретной формы сексуальности, может показаться, что они никак не связаны. Однако, согласно социологу Энтони Гидденсу, это не так. Интимное самораскрытие влечет за собой «пластичную» сексуальность. Она должна быть освобождена от «от репродуктивных потребностей» и «правила фаллоса», превращена в вопрос «жизненного стиля», а не судьбы [297]. Выражаясь в дофрейдистском (то есть устаревшем) ключе, сексуальность должна быть перверсивной: «Мачо-гей, королева кожи, джинсовые группировки <…> являют собою видимую деструкцию мужественности, и в то же самое время они утверждают то, что отвергает фаллическая власть, принимаемая как само собой разумеющееся, что в современной социальной жизни самоидентификация, включая сексуальную идентичность, является рефлексивным достижением» [298]. Вместо того чтобы попирать законы природы, «перверты» показали нам: то, что считалось законами природы, на самом деле является личным выбором, проявлениями свободы, подчеркивающими «универсальную важность гомосексуального желания даже для тех, кто не руководствуется им» [299].

Для Гидденса любовная история, герои которой надлежащим образом раскрылись и обладают пластичной сексуальностью, – это «интимность как демократия». В общих чертах ее сюжет прост и взят из популярной психологии. Интимное раскрытие требует жестких личных границ, поскольку мягкие ведут к созависимости, угрожающей автономии партнеров. Оно требует взаимоуважения и свободы от насилия и принуждения, иначе раскрытие будет неминуемо затруднено или искажено. Открытость тоже важна, так как «индивид, чьи подлинные намерения скрыты от партнера», препятствует автономной «детерминации условий отношений». Но ни один из этих необходимых компонентов не может существовать без баланса власти, «возрастающей автономности женщин» и «пластичной сексуальности, более не служащей двойному стандарту» [300].

Поскольку пластичность предназначена для того, чтобы люди становились теми, кто они есть с сексуальной точки зрения, она не должна требовать от них крайностей, если им нравится быть обычными. Сексуальность, включающая в себя волю (которую Фуко приписывает адептам с/м) к изобретению новых способов наслаждения посредством необычных частей тела, подходит одним людям, но другие могут предпочитать нечто гораздо более традиционное. Даже если мы не любители того, что психотерапевт Элисон Карпентер называет ПИВМО (пенильной интромиссией в вагину с мужским оргазмом), кто мы такие, чтобы заставлять Джона и Мэри менять свои привычки, если ничто другое не доставляет им удовольствия (даже обоюдный оргазм)? Учитывая биологические и младенческие корни удовольствия, оно необязательно связано с транспарентностью, ненасилием и уважением – а это означает, что гендерные роли, отвергаемые нами на одном уровне, могут вновь войти через ту дверь, которую интимность-как-демократия обязывает нас держать открытой.

Сам Гидденс, хоть и признаёт возможность такого возвращения, относится к нему с осторожным оптимизмом: «В лесбийских отношениях (так же, как и среди геев-мужчин) могут быть потенциально осуществлены аттитюды и характеристики, „запрещенные“ в чистых отношениях, включая инструментальный контроль и реализацию формальной власти. Ограниченное рамками сферы сексуальности и обращенное в фантазию – скорее, нежели детерминированное извне – господство, возможно, помогает нейтрализовать агрессию, которая в ином случае ощущается где угодно еще» [301]. Коль скоро сфера (постфрейдистской) сексуальности не ограничивается спальней или любой другой легко изолируемой областью, осторожность, безусловно, уместна. Поэтому идея, что существует какое-то «извне», где находится все реальное господство, в то время как сфера сексуальности внутренне чиста, потенциально демократична и терпима только к фантазийному господству, скорее утешительна, чем убедительна.

Для раскрывающейся пары эротика – это «искусство давать и получать наслаждение», которое вырастает скорее «из дружбы и заботы друг о друге», чем из «страсти, смешанной со страхом» [302]. Учитывая глубокие корни сексуального наслаждения, это объясняет, почему такая пара склонна к трехсторонним отношениям, описанным Венсаном: психоаналитики, психотерапевты и сексологи нужны, чтобы помочь им раскрыть наслаждения, которые они должны давать и получать. «Для чего нужны пары, если не для удовольствия?» – спрашивает Адам Филлипс [303]. Однако как только эксперты проникают в интимную сферу, она превращается в полуобщественную, подчиненную моральным и политическим нормам. В результате наслаждения, которые мы даем и получаем, подвергаются нормализации. Как известно, то, что пластично, легко поддается лепке.

Жорж Батай, обеспокоенный растущей популярностью так называемой сексуальной революции, однажды сказал Октавио Пасу: «Эротика неотделима от насилия и трансгрессии. Эротика – это нарушение, и если запреты исчезли бы, она тоже исчезнет. А вместе с ней и человечество – по крайней мере, в том виде, в каком мы его знаем со времен палеолита» [304]. Не нужно соглашаться с Батаем, чтобы понять, сколь мертвенно-бледной рискует обернуться нормализованная эротика Гидденса.

В рамках метафоры раскрытия «я» представляет собой сущность, нуждающуюся прежде всего в понимании, а потому наиболее полным образом реализующую себя в интимных отношениях. Большой мир, в котором зарабатываются деньги, ведутся войны, политически преобразуется общество, создается искусство и совершаются научные открытия, настолько же далек от такого «я», насколько от архетипичного загородного дома. Не владеющее ничем, кроме своих интимных мыслей и чувств, это «я» тем не менее должно обеспечить по меньшей мере половину ресурсов, необходимых для поддержания отношений. Поскольку далеко не каждому по плечу такая задача, едва ли нужны детальные эмпирические исследования, чтобы убедиться в том, что «лишь немногие люди поддерживают отношения (даже дружеские), основанные исключительно на самораскрытии и лишенные взаимной практической помощи» [305].

Безусловно, близость часто предполагает раскрытие интимной информации и переплетение душ, возможное только в рамках совместной повседневной жизни. Но она также предполагает и наличие общих интересов, не сводящихся к интересам партнеров друг к другу. Обсуждая посмотренный совместно фильм или прочитанную нами обоими книгу, мы узнаем как друг о друге, так и об этих книгах, фильмах и людях. Наши возлюбленные (как и любые другие люди) интересуются нами, поскольку мы интересуемся какими-нибудь интересными вещами. Может, раньше и можно было сказать, что «для женщины любовь и жизнь – одно» [306]. Но сегодня она не является чем-то одним ни для кого (в идеале, по крайней мере). Если бы любовь и жизнь была одним для всех, мы умерли бы от скуки.

Возлюбленная видит в нас не то, что не видит никто другой, а нечто большее (включающее в том числе и то, что другие не видят). Интимное «я» – это не какая-то особая сущность с особыми потребностями и особой формой жизни, а знакомый человек, некоторые из нужд которого особенно важны. Одна из них – потребность в интимном общении и обмене сердечными тайнами. Но какой бы глубокой она ни была, не менее важна может быть потребность вообще не делиться ничем подобным. Самораскрытие – дело утомительное и беспокойное. Периодически мы должны отвлекаться от него (как и от рациональности, самоконтроля и множества других вещей в жизни). Таким образом, толерантные и устойчивые близкие отношения должны допускать защитные места, где партнеры смогут укрыться от самораскрытия, к которому эта близость вынуждает.

Как правило, секс доступен в рамках интимных отношений. (Многие считают, что он должен быть доступен только в них – или, что совсем не одно и то же, в рамках моногамного гетеросексуального брака.) Однако сам по себе секс не является интимным процессом, если под последним мы понимаем процесс, обязательно включающий интимное самораскрытие. В анонимном сексе нет ничего противоречивого, как и в коммерческом. Мужчина, просунувший член через дырку в туалетной кабинке, чтобы ему отсосали, раскрывает о себе не так уж и много. Иногда именно такого секса нам и хочется, даже если мы состоим в интимных любовных отношениях. Мы хотим служить анонимным пенисом (ртом, анусом) для женщины, выступающей анонимной вагиной (ртом, анусом) для нас. Пусть немногие желают быть секс-объектом, большинство из нас не отказались бы от партнера, который время от времени выступал бы в этой роли (и хотел бы, чтобы мы в ней выступали тоже). Такие желания становятся слишком ужасными, чтобы признавать или удовлетворять их, лишь в том случае, если мы чересчур топорным образом протаскиваем свою моральную и политическую идентичность в постель.

Лео Берсани считает, что любой секс по своей природе безличен, поскольку он расшатывает личность: «Мы желаем того, что практически сокрушает нас, и этот сокрушительный опыт не имеет никакого конкретного содержания – возможно, такова наша единственная возможность сказать, что об этом опыте ничто не может быть сказано, что он принадлежит к внеязыковой биологии человеческой жизни» [307]. Вот почему Кэндис Воглер характеризует его как «восхитительное противоядие от широко распространенного стремления запрягать сексуальность в тележки, везущие счастливые „я“ к эгалитарному товариществу» [308].

Совсем другой мыслитель, Саймон Блэкберн, недавно прибегнул к той же идее, но несколько иным способом. По его словам, оргазм деперсонализирует. Однако он не объективирует в морально негативном смысле: «Вероятно, это правда, что в кризисные моменты партнеры редко относятся друг к другу достойно и с уважением, как и полагается относиться к самостоятельным моральным агентам. Но так происходит потому, что, строго говоря, они вообще никак не относятся друг к другу – ни как к личностям, ни как к объектам. В исступлении они потеряны для мира, выходя далеко за его пределы. <…> Переполненное возбуждением и желанием, тело берет верх. Но это чудесно – даже если мгновения восторга означают паузу в разговоре» [309]. Думаю, Берсани и Блэкберн правы – и не только в том, что касается противоядия. И все-таки то, что сокрушает меня, необязательно должно сокрушать вас; а то, что ввергает вас в кризис, меня может оставить равнодушным. Когда мы заставляем друг друга кончить, мы оба можем быть сокрушены, неспособны посылать или принимать сигналы. Или же то, что мы посылаем и получаем, может не умещаться в слова. Но поскольку это именно ты заставила меня кончить так, как умеешь только ты (и наоборот), некая коммуникация все же происходит. Нет какого-то одного секса. Бывает очень личный секс или очень безличный – но важной частью интимных отношений может быть и тот и другой.

* * *

«Давным-давно мы клялись друг другу в верности на всю жизнь, – пишет журналистка Трэйси Кокс. – Это превратилось в серийную моногамию – серию долгосрочных преданных отношений, длившихся годами, но не всю жизнь. Нынешний тренд – отношения, основанные на потребностях: отношения, которые соответствуют нашим обстоятельствам в текущий момент и перестают отвечать требованиям, когда ситуация меняется» [310]. Это намеренно написано в вызывающем духе. Тем не менее Кокс просто предполагает, что наши потребности составляют единое (пусть и недолговечное) «я», удовлетворить которое может наилучшим образом другое такое же «я». Но зачем принимать ее предположение? Почему бы не предположить, что потребности послужат более тонкому различению класса партнеров: X для секса, Y для детей, Z для совместной жизни? Почему бы не предположить, что пара (даже недолговечная и основанная на потребностях) превратится в n-угольник? Спору нет, значение n не может быть слишком большим. Никто не справится с чересчур большим множеством. Но нет ни одной веской причины, почему оно должно равняться двум.

Одна из наших глубочайших потребностей, «столь же насущная, как физиологическая потребность в еде, воде и сексе», – это необходимость избавиться от скуки «посредством стимулирующей физической или умственной деятельности» [311]. Поэтому любовь, основанная на потребностях (да и любая другая форма любви), должна считаться со скукой всерьез. Когда люди умирали в тридцать лет, не имели свободного времени и надежных противозачаточных средств, это, возможно, не было обременительной эротической проблемой: жизнь была настолько коротка, полна забот и связана с выращиванием детей, что скучать не приходилось. Эротическая норма долгосрочной моногамной любви подходила для удовлетворения физиологических потребностей в стимуляции. Сегодня мы живем слишком долго, имеем слишком много выходных и слишком привыкли к постоянному возбуждению, чтобы принимать это за нечто само собой разумеющееся.

Угроза, которую несет скука, особенно остра, если структурным принципом супружеской пары действительно стала сексуальная гармония, как утверждает Жерар Венсан. Ведь из-за привычки даже почти бесконечное сексуальное разнообразие партнера может наскучить. В конечном счете мы приходим к тому, что хотим нового партнера, а не чего-то нового со старым. Тогда почему бы не отделить секс от парных отношений, чтобы пара нашла другой структурный принцип их связи или другую, менее бивалентную форму организации старого принципа? Это хороший вопрос, но в нашей политической реальности рискующий оказаться скандальным.

В Соединенных Штатах и других западных странах большинство людей согласны с тем, что в школах должно даваться сексуальное образование. Однако единого мнения относительно того, как оно должно даваться, нет. Традиционалисты (чьи взгляды часто, но не всегда основываются на религиозных учениях) считают, что «единственной дозволенной и морально уважаемой формой половой жизни является гетеросексуальный половой акт между супругами». Либералы (часто, но не всегда обладающие секулярными моральными воззрениями) считают «морально допустимым все, на что добровольно и осознанно соглашаются компетентные взрослые и что не причиняет вреда третьим лицам». Поскольку сексуальные ценности в какой-то степени определяют образ жизни в целом, родители, считающие сексуальные ценности своего ребенка неправильными, будут считать и жизнь, которую он ведет, «убогой и недостойной». Таким образом, в либерально-демократическом обществе, стремящемся к консенсусу между конкурирующими концепциями хорошей жизни, половое воспитание в государственных школах будет неизбежно содержать противоречивые посылы [312].

Однако даже если бы эти посылы были не такими противоречивыми, они (как и интимная демократия Гидденса) не изменили бы того, что не способно изменить половое просвещение как таковое. «Поначалу каждый ребенок, – пишет Адам Филлипс, – это единственный ребенок. <…> Иными словами, наши начальные представления, относящиеся к привилегиям и частной жизни, собственности и причастности, моногамны. Это материал, лежащий в основе моногамии» [313]. В той мере, в какой наши начальные представления моногамны, любая попытка изменить нормы традиционной любви рискует выплеснуть ребенка вместе с водой.

Несмотря на это, перед нами проблема курицы и яйца. Наши первые представления о любви являются моногамными и частнособственническими. Но когда Мамочка и Папочка весь день работают, даже своему ребенку они могут отдать лишь часть себя. Другие близкие, включая Папочку, должны помогать Мамочке. А это значит, что привычное младенческое па-де-де [314] меняется. Мы, может, и впитали моногамную, гетересексуальную, расово гомогенную любовь с молоком матери, но о наших детях и детях наших детей этого уже не скажешь. Они могут иметь двух отцов, двух матерей или биологического отца-гомосексуала, гетеросексуальную белую биологическую мать и евразийского бисексуального опекуна. Моногамия для них (как и сексуальная идентичность для демократических партнеров Гидденса) будет одним из жизненных стилей, рефлексивным достижением.

«Тайна того, что такое влюбленная пара, – это практически последняя оставшаяся нам настоящая тайна, и когда мы подойдем к ее разгадке, нужда в литературе – или даже в самой любви – отпадет», – пишет Мейвис Галлант [315]. Придем ли мы к тому, что отношения перестанут мыслиться как судьба? Сомневаюсь. Но даже если и придем, это место займет тайна n-кратных отношений. Им не будет свойственна моногамия, впитанная нами с материнским молоком. Но они будут не менее таинственными, не менее вдохновляющими на литературные произведения и не менее проблематичными для нашей любовной жизни.

Благодарности

Мои идеи о любви обрели первые очертания на семинаре (называвшемся «Любовный класс») в Рид-колледже, а затем получили развитие в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл. Стив Арконович, Нира Бадвар, Энн Бейкер, Дорит Бар-Он, Лючия Бинотти, Дженан Исмаэль, Рэйчел Кратц и Патрик Миллер обсуждали ранние версии рукописи, критикуя и вдохновляя меня. В частности, Энн запутала меня по поводу любви не меньше, чем я ее (или даже больше). Восемь анонимных читателей указали мне на работы, которых я не знал, и ошибки, которых не заметил, а также помогли увидеть написанное мною в новом свете (а один даже посоветовал не издавать эту книгу под моим собственным именем!). Мне хотелось бы поблагодарить каждого из них лично. По чистой случайности, в отношении одного это возможно. Итак, благодарю Кэндис Воглер за очень личную оценку рукописи. Пол Вудрафф не был анонимным, поскольку всегда считал себя моим другом. Он был и остается им!

Джанет Цвейг получила некую предшественницу этой книги в электронном письме. Как это обычно бывает, одно потянуло за собой другое, и в результате ее идеи о любви оказали серьезное влияние на мои. За эту электронную переписку и многое другое я перед ней в долгу.

Беседы за ужином в Panzanella с Рамом Нета воплощали интеллектуальную коллегиальность в лучшем ее виде. Последующие письменные комментарии Рама практически на каждой странице – еще одно доказательство его щедрости и проницательности. Дебора Уилкс, мой давний редактор в издательстве Hackett Publishing Company, была первой читательницей многих версий книги (и способной поддержать разговор за четверых!). Без ее веры и поддержки «Хаоса любви» не появилось бы. Мария Эшер и Линдси Уотерс из Harvard University Press обеспечили редакционную поддержку самого высокого класса. Благодаря продолжительным телефонным разговорам с Линдси я прочел новые книги, послушал новую музыку и пришел к новым идеям. Я глубоко благодарен им обеим.

Наконец, я благодарю двух замечательных психоаналитиков – Дуэйна Дейла и Джулию Данек.

Примечания

1

Мф. 22: 37–39.

2

Frankfurt H. Necessity, Volition, and Love. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. С. 133.

3

Constant B. Adolphe Harmondsworth: Penguin Books, 1964. С. 73.

4

Шекспир У. Король Лир / Пер. Б. Пастернака. Акт I, сцена 1.

5

Отсылка к афоризму Оскара Уайльда: «С социализмом одна проблема: он отнимает слишком много вечеров». – Прим. ред.

6

От др. греч. ἀγάπη – одно из греческих понятий для любви, обозначавшее для христиан высшую форму последней. – Прим. ред.

7

Agapêseis ton plêsion sou hôs seauton. – Прим. авт.

8

Kierkegaard S. Works of Love. Princeton: Princeton University Press, 1949. С. 47.

9

Там же. С. 48.

10

Там же. С. 37.

11

Там же.

12

Там же. С. 48.

13

Кант И. Лекции по этике / Пер. А. Судакова. М.: Республика, 2000. С. 155.

14

Лат. «половая связь». – Прим. ред.

15

Там же, c. 158.

16

Kuehn M. Kant: A Biography. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. С. 116.

17

Набоков В. Пнин / Пер. Г. Барабтарло. СПб.: Азбука, 2012. С. 36.

18

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла / Пер. Н. Полилова // ПСС. Т. 5. М.: Культурная Революция, 2012. С. 79.

19

Танидзаки Д. Любовь глупца / Пер. Г. Иммермана // Избр. произведения. Т. 1. М.: Художественная литература, 1986. С. 426.

20

Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1920) – австро-немецкий психиатр, чей основополагающий труд «Psychopathia Sexualis» (1886) стал первым подробным разбором таких сексуальных патологий, как парафилия, садизм и мазохизм. – Прим. ред.

21

Там же. С. 432.

22

Там же. С. 478.

23

Fisher P. The Vehement Passions. Princeton: Princeton University Press, 2002). С. 98–99.

24

Paz O. The Double Flame: Love and Eroticism. New York: Harcourt Brace, 1995. С. 125, 140.

25

Лабрюйер Ж. Характеры, или Нравы нынешнего века / Пер. Э. Линецкой, Ю. Корнеева. М.: Художественная литература, 1964. C. 86.

26

Forster E. M. The Longest Journey. Harmondsworth: Penguin Books, 2001. С. 330–331.

27

Камю А. Первый человек / Пер. И. Кузнецова // Сочинения. T. 4. Харьков: Фолио, 1998. С. 420.

28

Монтень М. Опыты. Т. 1, гл. XXVIII «О дружбе».

29

Nygren A. Agape and Eros (Chicago: University of Chicago Press, 1982). С. 78.

30

Paz O. The Double Flame. С. 153–154.

31

И. Кант. Основоположения метафизики нравов / Пер. Л. Д. Б. // Собр. соч. в 8 т. Т. 4. М.: Чоро, 1994. С. 169.

32

Murdoch I. Existentialists and Mystics. Harmondsworth: Penguin Books, 1998. С. 219–220.

33

Там же. С. 215.

34

Там же. С. 368–369.

35

Там же. С. 354.

36

Там же. С. 331.

37

Там же. С. 215.

38

Там же. С. 371.

39

Англ. unselfing. – Прим. ред.

40

Там же. С. 375.

41

Там же. С.378.

42

Wollheim R. On the Emotions. New Haven: Yale University Press, 1999. С. 15.

43

Murdoch I. Existentialists and Mystics, p. 321.

44

Там же. С. 384.

45

Лат. «согласно гипотезе». – Прим. ред.

46

Там же. С. 317–318.

47

Там же. С. 354.

48

Там же. С. 361.

49

Кутзее Д. Молодость // Иностранная литература. 2005. № 10. C. 7.

50

Филип Ларкин (1922–1985) – английский поэт и литературный критик, в течение тридцати лет работал библиотекарем Университета Халла, в 1961–1971 годах вел колонку о джазе в The Daily Telegraph. Большая часть стихотворений Ларкина проникнута одиночеством и автобиографична – как он говорил, «я люблю заурядное. Я живу совершенно заурядной жизнью. Мне дороги обыденные вещи». – Прим. ред.

51

Larkin P. Marriages // Collected Poems. New York: Farrar Straus Giroux, 1989. С. 63.

52

Baxter C. Saul and Patsy. New York: Pantheon, 2003. С. 300.

53

Форстер Э. М. Говардс-Энд / Пер. Н. Жутовской. М.: АСТ, 2014.

54

Пруст М. Беглянка / Пер. Л. Цывьяна. СПб.: Амфора, 2000. С. 300.

55

Рот Ф. Американская пастораль / Пер. В. Кобец, Н. Кулаковой. СПб.: Лимбус Пресс, Изд. К. Тублина, 2007.

56

Ницше Ф. Черновики и наброски 1869–1873 гг. / Пер. А. Жеребина //ПСС. Т. 7. М.: Культурная Революция, 2007. С. 103.

57

Фр. «бытие-для-себя» и «бытие-в-себе» соответственно. – Прим. ред.

58

1 Кор. 13: 12.

59

Velleman J. Love as a Moral Emotion //Ethics. 1999. № 109. С. 361.

60

Гёте. И. В. Годы учения Вильгельма Мейстера. Кн. 4, гл. 9.

61

Brookner A. The Bay of Angels. New York: Random House, 2001. С. 166.

62

Рот Ф. Другая жизнь / Пер. Ю. Шор. СПб.: Амфора, 2010.

63

Гибсон У. Распознавание образов / Пер. Н. Красникова. М.: АСТ, 2005.

64

Cosmides L., Tooby J. Cognitive Adaptations for Social Exchange // The Adaptive Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture. New York: Oxford University Press, 1992.

65

Castoriadis C. World in Fragments. Stanford: Stanford University Press, 1997. С. 155.

66

Форстер Э. М. Путешествие в Индию / Пер. А. Анваера. М.: АСТ, 2017.

67

Мориак Ф. Клубок змей / Пер. Н. Немчиновой. М.: Художественная литература, 1957.

68

Там же.

69

Там же.

70

Там же.

71

Miller W. Faking It (Cambridge: Cambridge University Press, 2003). С. 53.

72

Под самотрансценденцией, согласно психиатру Виктору Франклу, понимается состояние человека, предполагающее «отношение к чему-либо кроме него самого – к делу, которому мы служим, либо к человеку, которого мы любим». – Прим. ред.

73

Фрейд З. Неудовлетворенность культурой / Пер. М. Боковикова // Собр. соч. в 10 т. Т. 9. М.: СТД, 2008. С. 199.

74

Буч и фэм – термины ЛГБТ-сообщества, обозначающие маскулинного и феминного партнера в лесбийских отношениях. – Прим. ред.

75

Johnson M. “Butchy Femme”, The Persistent Desire: A Femme-Butch Reader (Boston: Alyson Press, 1992), p. 396.

76

Герцен А. Статьи из «Колокола» и другие произведения 1866–1867 годов // Собр. соч. в 30 томах. Т. 19. М.: Издательство Академии наук СССР, 1960. С. 184.

77

Бл. Августин. О граде Божьем, кн. XIV, гл. 16.

78

Фрагмент III песни «Илиады», в которой описывается первая в поэме битва между греками и троянцами. Во время строя войск Парис, заметив среди противников Менелая, чью супругу Елену он украл, в испуге прячется за рядами троянцев. После происходит приведенный разговор с его братом Гектором. – Прим. ред.

79

Гомер. Илиада / Пер. Н. Гнедича. III, 52–66

80

Джойс Д. Улисс / Пер. С. Хоружего. М.: Иностранка, 2014. С. 178.

81

Berlant L., Warner M. Sex in Public // Intimacy. Chicago: University of Chicago Press, 2000. С. 329.

82

Гидденс Э. Трансформация интимности. Сексуальность, любовь и эротизм в современных обществах / Пер. В. Анурина. СПб.: Питер, 2004. С. 58.

83

Phillips A. On Kissing, Tickling, and Being Bored: Psychoanalytic Essays on the Unexamined Life (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993), p. 4.

84

Lacan J. Écrits: A Selection. New York: Norton, 1977. С. 1–7.

85

Klein M. The Writings of Melanie Klein. New York: Free Press, 1984. Т. 3, с. 1–24.

86

Фрейд З. Я и Оно / Пер. М. Боковикова // Собр. соч. в 10 т. Т. 3. М.: СТД, 2006. С. 315.

87

Winnicott D. W. Playing and Realityэ. Harmondsworth: Penguin Books, 1974. С. 130.

88

Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности / Пер. М. Боковикова // Собр. соч. в 10 т. Т. 5. М.: СТД, 2006. С. 126.

89

Гидденс Э. Трансформация интимности. Сексуальность, любовь и эротизм в современных обществах / Пер. В. Анурина. СПб.: Питер, 2004. С. 133.

90

Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности / Пер. М. Боковикова // Собр. соч. в 10 т. Т. 5. М.: СТД, 2006. С. 97.

91

Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда / Пер. В. Старовойтова. М.: Гуманитарий, 1996. С. 310.

92

Rotkin K. The Phallacy of our Sexual Norm // Beyond Sex Role Stereotypes: Readings towards a Philosophy of Androgyny. Boston: Little, Brown, 1976.

93

Отсылка к стихотворению Э. Э. Каммингса Who Knows If The Moon’s. – Прим. ред.

94

Lear J. Love and Its Place in Nature. New York: Farrar Straus Giroux, 1990. С. 153.

95

Англ. acting out (отыгрывание) – психоаналитический термин, обозначающий неосознанное, часто импульсивное выражение бессознательных психических процессов. – Прим. ред.

96

Неруда П. Признаюсь, я жил. Воспоминания / Пер. Л. Синянской. М.: Издательство политической литературы, 1988. С. 42.

97

Ницше Ф. Несвоевременные размышления IV. Рихард Вагнер в Байрейте / Пер. В. Бакусева // ПСС. Т. 1–2. М.: Культурная Революция, 2013. С. 281.

98

Johnson S. The Rambler, August 7, 1750.

99

Larkin P. The Old Fools // Collected Poem. New York: Farrar Straus Giroux, 1989. С. 196–197.

100

Мёрдок А. Черный принц / Пер. И. Бернштейн. М.: Эксмо, 2009.

101

Пруст М. Беглянка / Пер. Н. Любимова. СПб.: Амфора, 2000. С. 153.

102

Ницше Ф. Черновики и наброски 1885–1887 / Пер. В. Бакусева // ПСС. Т. 12. М.: Культурная Революция, 2005. С. 169.

103

Англ. containment (сдерживание) – психоаналитическое понятие, под которым понимается способность управлять тревожными мыслями и эмоциями, возникающими в результате стресса. Было разработано в рамках модели «контейнер – контейнируемое»: младенец проецирует негативные эмоции (контейнируемое) на грудь матери (контейнер), которая «возвращает» ему эти эмоции в более переносимой форме. Та же модель применима к отношениям пациента и психоаналитика. – Прим. ред.

104

Фрейд З. В духе времени о войне и смерти / Пер. М. Боковикова // Собр. соч. в 10 т. Т. 9. М.: СТД, 2008. С. 45.

105

Нем. «роман воспитания». – Прим. ред.

106

Йейтс У. Среди школьников / Пер. Г. Кружкова // Винтовая лестница. М.: Книжный Клуб Книговек, 2012.

107

Из-за стихотворного перевода теряется оригинальный смысл. Автор ссылается на строку из Йейтса, где дословно говорится о «самопровозглашенных насмешниках человеческого дела», к которому он и отсылает в последнем предложении. – Прим. ред.

108

Miller W. The Anatomy of Disgust. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1997. С. xi.

109

Там же. С. 101.

110

Кант И. Лекции по этике / Пер. В. Крыловой. М.: Республика, 2000. С. 187–189.

111

Там же. С. 201.

112

Rush N. Mortals. New York: Knopf, 2003. С. 203–212.

113

Рождение свыше – протестантская богословская концепция. В отличие от крещения, происходит не по инициативе человека, а в ответ на божественное воздействие, которое приводит к духовному перерождению верующего. – Прим. ред.

114

Форстер Э. М. Говардс-Энд / Пер. Н. Жутовской. М.: АСТ, 2014.

115

Там же.

116

Там же.

117

Там же.

118

Там же.

119

Там же.

120

Там же.

121

Там же.

122

Нем. «жизненное пространство». – Прим. ред.

123

Рэнд А. Атлант расправил плечи / Пер. Ю. Соколова, В. Вебера, Д. Вознякевича. М.: Альпина Паблишер, 2016. С. 729.

124

Badhwar N. Love // The Oxford Handbook of Practical Ethics. New York: Oxford University Press, 2002.

125

Trollope A. The Way We Live Now. Oxford: Oxford University Press, 1982. С. 150.

126

С. Беккет. Пер. И. Карелиной.

127

Foot P. Virtues and Vices. Berkeley: University of California Press, 1978. С. 1–18.

128

Шапиро Д. Невротические стили / Пер. К. Айгон. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2016.

129

Манн Т. Волшебная гора / Пер. В. Станевич // Собр. соч. Т. 3. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1959. С. 48.

130

Meltzer D. Aesthetic Conflict: Its Place in the Developmental Process // The Apprehension of Beauty. Perthshire: Clunie Press, 1988. С. 16. Пер. по сайту psychoanalyst-spb.ru.[]

131

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто / Пер. В. Колядко. М.: Республика, 2000. С. 382.

132

Пруст М. Пленница / Пер. А. Франковского // В поисках утраченного времени. T. 2. М.: Альфа-книга, 2009.

133

Phillips A. On Flirtation. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994. С. xvii – xviii.

134

Boland E. Against Love Poetry // Against Love Poetry. New York: Norton, 2001. С. 16.

135

Crabb G. English Synonyms. London: Routledge and Kegan Paul, 1974. С. 464.

136

Бёрджер Д. Зачем смотреть на животных? / Пер. А. Асланян. М.: Ад Маргинем, 2017. С. 151.

137

Larkin P. Love Again // Collected Poems. New York: Farrar Straus Giroux, 1989. С. 215. Пер. по сайту zhurnal.lib.ru/k/kraskowskij_a_j/philiplarkin.shtml.[]

138

Пруст М. Беглянка / Испр. пер. Н. Любимова. СПб.: Амфора, 2000. С. 186.

139

Пруст М. Обретенное время / Испр. пер. А. Смирновой. СПб.: Амфора, 2000. С. 229.

140

Wilson A. The Middle Age of Mrs. Eliot. New York: Viking, 1959. С. 282.

141

James H. The Golden Bowl. New York: Oxford University Press, 1983. С. 281–283.

142

Kern S. The Culture of Love: Victorians to Moderns. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992. С. 272.

143

Там же. С. 265.

144

Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности / Пер. М. Боковикова // Собр. соч. в 10 т. Т. 5. М.: СТД, 2006. С. 56, 134.

145

Davidson A. The Emergence of Sexuality. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2001. С. 92.

146

Фрейд З. Три очерка по теории сексуальности / Пер. М. Боковикова // Собр. соч. в 10 т. Т. 5. М.: СТД, 2006. С. 93.

147

Беккет С. Моллой / Пер. М. Корневой. М.: Текст, 2008. С. 89.

148

Davidson A. The Emergence of Sexuality. С. 29.

149

Meltzer D. Sexual States of Mind. Perthshire: Clunie Press, 1973. С. 65.

150

Klein M. The Writings of Melanie Klein. New York: Free Press, 1984. Т. 3, с. 176–235.

151

Crabb G. English Synonyms, p. 464.

152

Meltzer D. Sexual States of Mind, p. 92.

153

Klein M. The Writings of Melanie Klein. Т. 1, с. 262–289.

154

Larkin P. This Be the Verse // Collected Poems. С. 180.

155

Freud S. Five Lectures on Psychoanalysis, in Standard Edition. Т. 11, с. 9–20.

156

Yeats W. B. The Brown Penny // The Collected Poems. New York: Macmillan, 1950. С. 96.

157

Hinshelwood R. D. A Dictionary of Kleinian Thought (Northvale, N.J.: Aronson, 1991. С. 343.

158

MacIntyre A. Dependent Rational Animals: Why Human Beings Need the Virtues. Chicago: Open Court, 1999.

159

Modell A. A Narcissistic Defence against Affects and the Illusion of Self-Sufficiency // Essential Papers on Narcissism. New York: New York University Press, 1986. С. 293–307.

160

Lawrence D. H. John Thomas and Lady Jane (Harmondsworth: Penguin Books, 1974), pp. 73–75.

161

O’Faolain S. Vive Moi. Boston: Little, Brown, 1964. С. 374.

162

Тургенев И. Отцы и дети // ПСС. Т. 3. М.: Гослитиздат, 1954. С. 262–263.

163

Хаксли О. Слепец в Газе / Пер. М. Ловина. М.: АСТ, 2009.

164

Уайльд О. De Profundis / Пер. Р. Райт-Ковалевой, М. Ковалевой // Собр. соч. в 3 т. Т. 3. М.: Терра-Книжный клуб, 2003. С. 510–511.

165

Уайльд О. Веер леди Уиндермир / Пер. М. Лорие. Собр. соч. в 3 т., Т. 2. М.: Терра-Книжный клуб, 2003. С. 137.

166

Доступно на английском по адресу (по состоянию на 1 декабря 2020 года): https://www.poemist.com/alexander-smith/barbara.

167

Leavis F. R. The Living Principle: English as a Discipline of Thought (New York: Oxford University Press, 1975. С. 125.

168

Кундера М. Невыносимая легкость бытия / Пер. Н. Шульгиной. СПб.: Культ-информ-пресс, 1996.

169

Фр. «дно мешка» – галлицизм, означающий тупик, тупиковую ситуацию. – Прим. ред.

170

Trilling L. Sincerity and Authenticity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971. С. 104.

171

Leavis F. R. Thought and Emotional Quality // A Selection from Scrutiny, vol. 1 (Cambridge: Cambridge University Press, 1968), p. 231.

172

Blake W. The Marriage of Heaven and Hell: Proverbs of Hell // The Complete Poems. Harmondsworth: Penguin Books, 1977. С. 183.

173

Ева Кософски Седжвик (1950–2009) – американский литературовед, специалист в области гендерных исследований и квир-теории. Исследовала скрытые гомоэротические мотивы в романах Чарльза Диккенса. В своей наиболее известной работе «Эпистемология чулана» (1990) утверждает, что бинарное представление о гендере ограничивает человеческую сексуальность. Майкл Мун – специалист по творчеству Уолта Уитмена и профессор департамента женских, гендерных и сексуальных исследований Университета Эмори. – Прим. ред.

174

Sedgwick E. A Dialogue on Love. New York: Beacon Press, 1999. С. 24–25.

175

Платон. Пир, 177e / Пер. С. Апта. Собр. соч. в 4 т., Т. 2. М.: Мысль, 1993.

176

Др. – греч. ἐγκώμιον – восхваление, хвалебная речь. – Прим. ред.

177

Платон. Лисид, 206a / Пер. С. Шейнман-Топштейн. Собр. соч. в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990.

178

Там же. 206c.

179

Там же. 218a – b.

180

Платон. Пир, 206e.

181

Там же. 209a, 209b – c, 210b.

182

Там же. 210c, 209a.

183

Платон. Законы, 817b / Пер. А. Егунова. Собр. соч. в 4 т., Т. 4. М.: Мысль, 1994.

184

Англ. Forms – традиционное англосаксонское наименование платоновских эйдосов, за которыми в русской историографии античной философии закрепилось название «идей». – Прим. ред.

185

Платон. Пир, 210d.

186

Ibid., 211d.

187

Ibid., 210b.

188

От лат. conatus (попытка, стремление), – относящийся к поведенческим, волевым процессам. – Прим. ред.

189

Там же. 210c.

190

Там же. 211d–212a.

191

Hirschman A. Shifting Involvements: Private Interest and Public Action (Princeton: Princeton University Press, 1982), p. viii.

192

Платон. Государство, 585e / Пер. А. Егунова // Собр. соч. в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994.

193

Paz O. The Double Flame: Love and Eroticism (New York: Harcourt Brace, 1995), p. 154.

194

Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа / Пер. А. Черноглазова. Семинары, кн. 2. М.: Гнозис/Логос, 2009. С. 315.

195

Там же. С. 323.

196

Аристотель. Никомахова этика, 10.1–5; Метафизика, 12.7–10.

197

Шекспир У. Антоний и Клеопатра, акт II, сцена 2. Пер. М. Донского.

198

Пруст М. Под сенью девушек в цвету / Пер. Н. Любимова. СПБ.: Амфора, 1999. С. 409.

199

Англ. appetitization – производное от глагола appetize (возбуждать аппетит). – Прим. ред.

200

Wollheim R. On the Emotions. New Haven: Yale University Press, 1999. С. 24.

201

Баллард Дж. Кокаиновые ночи / Пер. А. Токарева, В. Ахтырской. М.: Эксмо, 2005.

202

Китс Дж. Письма. 1815–1820 / Пер. С. Сухарева. СПб.: Наука, 2011. С. 291–292.

203

Bedau M. The Nature of Life // The Philosophy of Artificial Life. Oxford: Oxford University Press, 1996. С. 332–357.

204

Stevens W. Esthétique du Mal // The Collected Poems of Wallace Stevens. London: Faber and Faber, 1955. С. 325.

205

Касториадис К. Воображаемое установление общества / Пер. Г. Волковой. М.: Гнозис/Логос, 2003. C. 108.

206

Baudelaire C. Recueillement // The Flowers of Evil. New York: Oxford University Press, 1993. С. 346. Перевод автора.

207

Унамуно М. де. О трагическом чувстве жизни / Пер. Е. Гараджи. К.: Символ, 1996. С. 63.

208

Исп. «Да здравствует смерть!» – лозунг Испанского легиона и франкистов. – Прим. ред.

209

Williams B. The Makropulos Case // Problems of the Self. Cambridge: Cambridge University Press, 1973. С. 99, note 18.

210

Gilligan C. The Birth of Pleasure (New York: Knopf, 2002), p. 160.

211

Там же. С. 159.

212

Там же. С. 74.

213

Там же. С. 143.

214

Там же. С. 144.

215

Там же. С. 166.

216

Там же. С. 162.

217

Макинтайр А. После добродетели / Пер. В. Целищева. М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2000. С. 294.

218

Gilligan C. The Birth of Pleasure, p. 20.

219

Herbert T. W. Sexual Violence and American Manhood. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002. С. 4.

220

Там же. С. 5.

221

Там же. С. 40.

222

Real T. I Don’t Want to Talk about It: Overcoming the Secret Legacy of Male Depression (New York: Scribner, 1997).

223

Herbert T. W. Sexual Violence. С. 41–42.

224

Там же. С. 5–6.

225

Отсылка к английскому детскому стишку «What are boys and girls made of». В тексте использован перевод С. Маршака. – Прим. ред.

226

Там же. С. 53–54.

227

Там же. С. 102–103.

228

Там же. С. 198.

229

Tisdale S. Talk Dirty to Me: An Intimate Philosophy of Sex (New York: Doubleday, 1994), pp. 139–140.

230

Williams L. Hard Core: Power, Pleasure, and the “Frenzy of the Visible”. Berkeley: University of California Press, 1989). Marcus, The Other Victorians: A Study of Sexuality and Pornography in Mid-Nineteenth Century England. New York: New American Library, 1974. С. xiv.

231

Kramer L. After the Lovedeath: Sexual Violence and the Making of Culture. Berkeley: University of California Press, 1997. С. 132.

232

Herbert T. W. Sexual Violence. С. 147.

233

Mailer N. The White Negro // Advertisements for Myself. New York: Putnam, 1959. С. 339.

234

Hedges C. War Is a Force That Gives Us Meaning. New York: Public Affairs, 2002. С. 86.

235

Herbert T. W. Sexual Violence. С. 52, 80. Внутренняя цитата из Lisak D. Male Gender Socialization and the Perpetuation of Sexual Abuse // A New Psychology of Men. New York: Basic Books, 1995. С. 161.

236

Отсылка к фильму «Злые улицы» (1973) Мартина Скорсезе. – Прим. ред.

237

Платон. Государство, 375с / Пер. А. Егунова. Собр. соч. в 4 т., Т. 3. М.: Мысль, 1994.

238

Аристотель. Риторика, II.2 / Пер. О. Цыбенко. М.: Лабиринт, 2000.

239

Аристотель. Политика, 1328a / Пер. С. Жебелева // Собр. соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1983.

240

Гомер. Илиада, XVI.83–90. Пер. Н. Гнедича.

241

Там же. XVIII.99–115.

242

Кант И. Критика способности суждения / Пер. М. Левиной. Собр. соч. в 8 т. Т. 5. М.: Чоро, 1994. C. 83.

243

Гомер. Илиада, IV.31–36.

244

Вт. 20: 10–18; Нв. 6–7, 10: 11–14, 28–42, 11: 10–15; Мф. 5: 22, 25: 31–46.

245

Гомер. Илиада, XXII.346–347.

246

Там же, XIV.505–506.

247

Там же. XIV.568–570.

248

Weil S. “The Iliad, Poem of Might”, The Simone Weil Reader (New York: McKay, 1981), p. 153.

249

Сонтаг С. Смотрим на чужие страдания / Пер. В. Голышева. М.: Ад Маргинем, 2014. С. 14.

250

Logue C. War Music: An Account of Books 16–19 of Homer’s Iliad (London: Jonathan Cape, 1981. С. 72

251

Paz O. An Erotic Beyond: Sade (New York: Harcourt Brace, 1998), p. 73.

252

Фуко М. Секс, власть и политика идентичности / Пер. Н. Архипова. Источник: https://syg.ma/@nikita-archipov/mishiel-fuko-sieks-vlast-i-politika-idientichnosti

253

Там же.

254

Там же.

255

Edmundson M. Nightmare on Main Street: Angels, Sadomasochism, and the Culture of Gothic. Cambridge, Mass.: Harvard University Press. С. 130–131.

256

Финский художник-график (настоящее имя – Тоуко Валио Лааксонен), оказавший влияние на гомосексуальную субкультуру и кэмп. – Прим. ред.

257

Там же. С. 135.

258

Там же. С. 131.

259

Там же. С. 142–143.

260

Средство от выпадения волос. – Прим. ред.

261

Нарицательное имя для обозначения зрелой женщины, соблазняющей более молодого партнера. Отсылка к одноименному персонажу из фильма «Выпускник» (1967) Майка Николса. – Прим. ред.

262

Гомер. Одиссея, II.540. Пер. В. Жуковского.

263

Там же. IX.502–505.

264

Упоминающееся в IX песне «Одиссеи» племя островитян, «себя насыщающих пищей цветочной», которая дарует блаженное забвение. – Прим. ред.

265

Там же. IX.5–11.

266

Платон. Государство, 390a – b / Пер. А. Егунова // Собр. соч. в 4 т., Т. 3. М.: Мысль, 1994.

267

Гомер. Одиссея, IX.19–20.

268

Там же. I.210–212.

269

Там же. II.116–122.

270

Ошибка автора: Тиро была матерью не Пелея, а Пелия – царя Иолка, никакого отношения к Ахиллесу не имеющего. Матерью Пелея была Эндеида. – Прим. ред.

271

Heubeck A., West S., Hainsworth J. B. A Companion to Homer’s Odyssey, vol. 1. Oxford: Oxford University Press, 1988. С. 139.

272

Ричард Сеннет (р. 1943) – профессор социологии Лондонской школы экономики, исследующий влияние капитализма и городской среды на общество. Помимо той работы, на которую ссылается Рив, на русский также переведены «Плоть и камень. Тело и город в цивилизации Запада» об эволюции городского пространства и «Падение публичного человека», в котором исследует публичную жизнь и разновидности публичного пространства. – Прим. ред.

273

Сеннет Р. Коррозия характера / Пер. В. Супруна. Н: ФСПИ «Тренды», 2004. С. 2.

274

Там же. С. 3.

275

Там же. С. 14.

276

Там же. С. 32.

277

Там же. С. 15.

278

Там же. С… 23.

279

Там же. С. 251.

280

Там же. С. 90–91.

281

Там же. С… 250.

282

Ludwig Wittgenstein, MS 107 176 c: 24.10.1929, Wittgenstein’s Nachlass: The Bergen Electronic Edition. Oxford: Oxford University Press, 2000.

283

Бойм С.. Будущее ностальгии // Неприкосновенный запас, 2013. № 3.

284

Видиадхар Сураджпрасад Найпол (1932–2018) – британский писатель индийского происхождения, лауреат Нобелевской премии по литературе 2001 года. – Прим. ред.

285

Мобуту Сесе Секо – конголезский политик, в 1965–1997 годах президент Демократической Республики Конго, переименованной им в Заир. – Прим. ред.

286

Naipaul V. S. The Return of Eva Perón. New York: Knopf, 1980. С. 204.

287

Ева Иллуз (р. 1961) – израильский социолог, профессор Еврейского университета в Иерусалиме, занимается исследованием того, как капитализм меняет эмоциональные паттерны. – Прим. ред.

288

E. Ilouz, Consuming: Love and the Cultural Contradictions of Capitalism (Berkeley: University of California Press, 1997), p. 290.

289

Там же. С. 293.

290

Wollheim R. The Sheep and the Ceremony // The Mind and Its Depths. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993. С. 9.

291

Lichtenberg G. The Waste Books. New York: New York Review Books, 2000. С. 71.

292

Уайльд О. De Profundis / Пер. Р. Райт-Ковалевой, М. Ковалевой // Собр. соч. в 3 т. Т. 3. М.: Терра-Книжный клуб, 2003. С. 473.

293

От Первой мировой войны до конца XX века / Под ред. А. Про и Ж. Венсана; пер. О. Панайотти. История частной жизни, Т. 5. М.: НЛО, 2019. С. 339, 345.

294

Benedict E. The Joy of Writing Sex: A Guide for Fiction Writers (New York: Owl Books and Henry Holt, 2002), p. 23.

295

Morrison S. The Wit and Fury of Martin Amis // Rolling Stone. 1990. 17 мая. С. 101–102.

296

Jamieson L. Intimacy: Personal Relationships in Modern Societies. Oxford: Polity Press, 1998. С. 158.

297

Гидденс Э. Трансформация интимности. Сексуальность, любовь и эротизм в современных обществах / Пер. В. Анурина. СПб.: Питер, 2004. С. 31, 205.

298

Там же. С. 160.

299

Kramer L. After the Lovedeath: Sexual Violence and the Making of Culture. Berkeley: University of California Press, 1997. С. 12.

300

Гидденс Э. Трансформация интимности / Пер. В. Анурина. СПб.: Питер, 2004. С. 112.

301

Там же. С. 157.

302

Там же. С. 207, 113.

303

Phillips A. Monogamy. New York: Pantheon, 1996. Предисловие.

304

Paz O. An Erotic Beyond: Sade. New York: Harcourt Brace, 1998. С. 69.

305

Jamieson L. Intimacy, С. 174.

306

Байрон. Дон-Жуан, I.194. Пер. Т. Гнедич.

307

Bersani L. The Freudian Body: Psychoanalysis and Art. New York, 1986. С. 39–40.

308

Vogler C. Sex and Talk // Intimacy. Chicago: University of Chicago Press, 2000. С. 76.

309

Blackburn S., Lust. New York: Oxford University Press, 2004. С. 100.

310

Fox T. He’s Mr. Right – For Now // The Sunday Times [London]. 2003. 15 июня. Style Section. С. 24.

311

Scitovsky T. The Joyless Economy (New York: Oxford University Press, 1992), p. viii.

312

Archard D. Sex Education // A Companion to the Philosophy of Education. Oxford: Blackwell, 2003. С. 543.

313

Phillips A. Monogamy, p. 38.

314

Фр. pas de deux – одна из основных танцевальных фигур в балете. – Прим. ред.

315

Gallant M. The Affair of Gabrielle Russier. New York; Knopf, 1971. С. 15.

Content

Си Ди Си Рив
Хаос любви
История чувств от от «Пира» до квира

Предисловие

Глава 1 Агапе, эрос и воля

Глава 2 Видение, импровизация и любовь к себе

Глава 3 Первая любовь и ее эффекты

Глава 4 Тревога и этика интимности

Глава 5 Ревность, извращения и другие издержки любви

Глава 6 Сентиментальность и дар себя

Глава 7 Lebensraum, желание и тяга к вечности

Глава 8 Насилие, порнография и садомазохизм

Глава 9 Работа и/как любовь

Глава 10 Секс, демократия и будущее любви

Благодарности

Примечания