Нонна Менделевна Слепакова

Лиловые люпины

А почему?.. А потому! А потому, что жизнь такая!

(Из стихов Ники Плешковой)

Часть первая

Они все

Утро мамзели

Наступило воскресенье, «день веселья», как говорили в девятом-первом. В то время классы различались не по буквам, как нынче, — 9-а, 9–б, 9-в и т. д., — а по цифрам: 9–I, 9-II, 9-III, 9-IV. Я последовательно училась в первом-первом, втором-первом… шестом-первом, а теперь — в девятом-первом.

Но сегодня в школу не надо, и я до вечера решала, хорошо это или плохо. Так и не решила.

Неплохо проснуться самой по себе, без будничного, ответственного за меня, бабушкиного распева: «Ни-ка, вста-вай! Ни-ка, в школу! Ни-ка, черт пар-ши-вый! О-поз-да-ешь!» Сегодня опаздывать некуда, не нужно опрометью нестись по раннему морозу, поеживаясь и при-собираясь от холода, как на резинках, — это тоже меня радовало. Опоздание всегда было самым страшным страхом нашей семьи, особенно три года назад, когда отец еще работал и ездил на Правый Берег к восьми утра — два часа на двух автобусах отсюда, с Петроградской.

А сейчас не просыпалась пока даже бабушка, называвшая себя нашим «бесплатным петухом». Как будто бывают платные.

Филенки закрытой двери в родительскую спальню глядели прямо на мою кровать, словно четыре разновеликих прямоугольных глаза, правда как бы слипшихся и незрячих от многократных покрасок, с длинными щетининами от кистей, навеки влипшими в дверь и синевато ребрившимися сквозь вконец ожелтевшую «слоновку».

Я соскочила со своей уже взрослой узкой «девичьей» кровати и босиком добежала до отрывного календаря, что висел у самой этой полуослешпей двери.

Они все запрещали мне бегать босиком. Сперва потому, что я могла простудиться, а теперь и не только потому. Они все повели отчаянную борьбу с беганьем босиком, едва заметили, что я люблю болеть, пропуская школу и оправданно, безнаказанно нарушая их и свою жизнь, а главное, их отношение ко мне: во время моих болезней им всем, хочешь не хочешь, приходилось смягчаться. А еще бегать босиком запрещалось потому, что к моим рано ороговевшим подошвам, до того твердым, что я иногда писала на них своей шариковой ручкой, единственной в 9–I, отлично приставала и наша красно-рыжая мастика, и когда я возвращалась в постель, пачкала белье, а ведь не я его стирала, — оглобля вымахала, простыни за собой ни разу не выстирала. Вот они все и следили зорко, в тапках ли я, чтобы обезопасить белье и лишить меня болезней, так как меня воспитывали системой лишений всего, что только могло мне нравиться, и даже того, что едва успевало понравиться. На этот счет они все куда наблюдательнее и шустрее меня.

Лишали меня моих дней рождения, новогодних елок, семейных развлечений, денег на школьные культпоходы и физкультурную форму. Попробуй признайся перед классом, что родители не дали тебе денег, когда все они, поджимая губы, с сознанием исполненного приятного долга сдают их старосте Вале Изотовой и она крупным самодовольным почерком отличницы записывает фамилии и суммы!

Если же я имела неосторожность восторженно описать какую-нибудь безделушку, виденную у подруг, при этом, конечно, отнюдь не прося о ней в полном понимании свой недостойности, я могла быть уверена, что мои безнадежные претензии разгаданы и этой вещички мне не видать. Такие у них у всех становились запертые и торжествующие лица в эти минуты: знаем-знаем, на что ты разъехалась, да ведь нас не проймешь!

Надо признаться, что лишать меня было за что. Уже несколько лет училась я скверно, особенно по математике, физике и химии, домашних обязанностей не выполняла, им всем постоянно «отвечала», а порою и дралась. Наши скандалы разбрызгивались, как раскаленное масло со сковородки, по дому, и в нем меня звали «позор лестничной клетки». Ко всему я писала рассказы и стихи и невесть что о себе воображала, почему с меня и спрашивали особо. Будь я от рождения неспособной, как двоечницы Верка Жижикова и Клавка Блинова, или отпетой хулиганкой и второгодницей из неинтеллигентной семьи, вроде Галки Повторёнок, мне жилось бы легче. А я время от времени вдруг да удивляла всех непонятной пятеркой по алгебре — значит, дело заключалось в моей лени и распущенности, которые и выкорчевывались лишениями. То, что я попросту терпеть не могла точных наук, никого не интересовало: будучи неточной, неряшливой и ленивой, их-то как раз я и должна была любить во что бы то ни стало.

Я оторвала вчерашний календарный листок — 28 февраля 1953, суббота— и уложила в ящик буфета, где уже припухла порядочная стопка прошедших дней этого года на мнуткой, изжелта-серой газетной бумаге. Отрывание этих листков стало единственной домашней обязанностью, которую я выполняла с удовольствием. Казалось, чем больше я их оторву, тем скорее что-то изменится: я ли проснусь где-нибудь не здесь, он ли, родной мой дом, сгинет куда-нибудь в тартарары…

Когда произойдет и то и другое, я буду жалеть и этот дом, и эти дни на опильчатой бумаге, но до этого много укапает МОЕЙ в осклизлую коммунальную раковину, много уйдет в трубу печного МОЕГО, и еще тысячи махов от стенки до стенки футляра проделает бронзовый, обвитый томными маками маятник дедовских стенных часов, пока не будет остановлен мною навечно на половине третьего, часе смерти матери, которая уйдет последней из них из всех.

Тогда же, когда эти часы висели над календарем с объявившимся новым листком 1 марта 1953 года, воскресенье, я, как всегда, злилась на их осмотрительно равномерное пощелкивание, торопя их к чьему-нибудь телефонному звонку, приходу, к любому событию — и небытию, в далеком результате, моему в этом доме.

Я вернулась в кровать, с абсолютной наглостью наплевав на порыжевшие от мастики свои ступни, и из постели неприязненно и в то же время не без некоторой гордости разглядывала комнату, столовую для всей семьи и спальню для нас с бабушкой. Впрочем, в родительской спальне стоял мой простенький черный письменный стол, так что обмен мог считаться вполне законным: их спальня служила мне «кабинетом». Кровать же моя выселилась от них в столовую к бабушке, как только мне стукнуло шестнадцать, в ноябре прошлого, 1952 года.

Столовая была уставлена не пышной, но напыженной на величественность, громоздкой и многобашенной древтрестовской мебелью. Это все, счастливо сохранившееся с довоенных времен, они все важно именовали «обстановкой». «Обстановки» у большинства моих одноклассниц не имелось.

Их комнаты со следами послевоенного «абыкакства» в основном обставлялись хлипким барахлом, сбитым из фанеры, окрашенной бейцем, вроде моего письменного стола, а то и просто составленным из ящиков и прикрытым вязаными кружевными накидками.

Часы хлестко, точно железным прутом о железный противень, ударили десять. Бабушка зашевелилась и заохала на своей кровати, неуклюже приткнутой спинкой к боку буфета. По скрипу пружин я поняла, что она перевернулась на свой огромный живот и качнулась на нем туда-сюда (я все боялась, она когда-нибудь его раздавит). Потом она вжала крупное, трехстворчатое из-за толстых обвисших щек лицо между прутьями кроватной спинки, густо покрытыми казарменной практичной темно-зеленой краской. Оттуда она долгим ревизующим взглядом освидетельствовала мою кровать.

— Проснулся, облом? — спела она на свой другой, неторопливый, воскресно-воспитательный мотив. — Иди чайник ставь. Уже проснулись, сейчас выйдут. Слышишь, рупь-двадцать, рупь-двадцатъ. Это было редкое и ценное мгновение в наших с бабушкой отношениях.

В ее враждебном «сейчас выйдут», в ядовито-наблюдательном «рупь-двадцать» (она разумела раздавшиеся в спальне шаги отца, приволакивавшего ногу после болезни) таилось словно некое сообщничество со мной. Обе мы, ночующие в столовой существа низшего сорта, ущемленные— одна вследствие своего дурного нрава, а другая вследствие «иждивенчества», — как бы уравнивались этим ее тоном вечно обиженной и осуждающей прислуги, которую она неуклонно разыгрывала перед отцом и матерью. И хотя я знала, что меня выселили к бабушке, чтобы по ночам я была под ее надзором, и что она, едва выйдут родители, предаст меня и покажет, что она все же не моего поля ягода, я, продлевая миг, помедлила, пока она не спела с деланной командирской грозностью:

— Десять раз тебе повторять, халда?

Я повиновалась: бесполезно огрызаться «пускай сами ставят» сегодня, когда мне целый день придется быть у них на глазах. Может, и плохо, что сегодня не в школу. Я вышла на кухню. Ее углы отсырели после зимней изморози. Кухню у нас не топили: кому это надо тратить свои дрова на коммунальное помещение! Обмахнув лицо ледяной МОЕЙ, чтобы оно мокро блестело и доказывало, что умывалась, я наполнила над той же глубокой, ржаво-голубенькой, в косых черных отколах раковиной громадный медный чайник и с усилием бухнула его на керосинку, которую зажгла, привычно вдохнув из ее трубы усталого вчерашнего керосинового перегара.

Соседей на кухне не оказалось, но, возвращаясь в комнаты, я встретила в коридоре мать и отца, шедших умываться, и прижалась к стене, пропуская их, ступавших с тяжким, властным, хозяйским раздражением. Они сделали вид, что не замечают меня; я с удовольствием не поздоровалась и поспешила обратно, где небрежно набросила на постель розовое, опять-таки «девичье» покрывало и улеглась поверх него сызнова.

Вернулись родители. Вытянутое нервное лицо матери, иссушенное постоянным недовольством до едкой, страстной праведности, пуще обострилось, когда она увидела меня лежащей на покрывале. Видимо, решив нынче меня не замечать, она все же сорвалась:

— Аэта, — спросила она у бабушки, — эта мамзель, как следует предположить, считает, что залежать можно все: и двойки, и дырявые чулки, и воротничок неподшитый, и, если откровенно, свою неискоренимую порочность? Видите ли, валяется на розовом покрывальце и утопает в мечтах — о прекрасных принцах, естественно… Ей мало, что я стираю и глажу все ее замурзанное белье, так еще, понимаете ли, не свое покрывало замусоливает? Она его покупала, она его стирает?

— Мама, я же еще в школе. Что я могу купить? — бессмысленно напомнила я, хорошо зная ответ.

Мать ответила в третьем лице:

— Ну, между нами, это удача, что она ничего не может купить. Ей бы, вообразите, еще и деньги в руки! Но я попробую выразить то, что имею в виду, повразумительнее, для нее лично. Если она будет хорошо учиться, не грубить, мыть полы, убирать хотя бы за собой, ТО ВСЕ, ЧТО МЫ ДЛЯ НЕЕ ПОКУПАЕМ, ОНА СМОЖЕТ ИСКУПИТЬ.

Стеклянная вилка

Мать употребляла бранные слова редко, только в самых отчаянных случаях. Обычно она действовала убийственными светскими оборотами, игрой слов, склонность к которой я от нее унаследовала. Но у нее была небрезгливая помощница, все за нее договаривавшая до конца. Она уже давно мягко шастала в своих бесформенных шлепанцах, внося из кухни кашу в зеленой кастрюльке и яйца в алюминиевой миске, доставая то посуду из буфета, то масло из морозного междурамья, где возле масленки вечно валялись противные сухие палочки осыпавшейся оконной замазки.

— Обломов пакостный — неряха — лень-матушка раньше меня родилась — урод мокшанский — хабалка — дармоедка! — одним духом, в ускоренном опереточном темпе спела бабушка свой воскресный изменнический набор.

— Дура старая, — огрызнулась я.

— От молодой слышу! — привычной звонкой трелью откликнулась бабушка, по всей видимости даже довольная, что я участвую в дуэте. Но мать сочла необходимым внести в привычную и даже веселую перебранку трагическую ноту.

— Мама, простите меня, — надрывно выговорила она и, упиваясь находкой, продолжала: — Простите меня, это моя вина, это я родила вам внучку, которая беспрестанно вас оскорбляет.

Родители сели за стол, я тоже.

— А завтракать тем, что приготовила старая дура, она, представьте себе, не стесняется!..

— Отстаньте вы все от меня!

Странно: отец до сих пор не вмешивался, старался быть по-мужски безучастным, как раньше, до болезни. Но теперь это ему плохо удавалось. Его правый, суженный парезом глаз подергивался, пытаясь, наверное, как следует открыться, в то время как левый, нормальный, неотступно наблюдал меня, ловко перехватывая мое каждое движение.

Три года назад отца разбил паралич. У него отнялись тогда правая рука и правая нога и сузился правый глаз. А главное, он потерял речь. Он лежал в те дни в их огромной двухспальной кровати со множеством никелированных шариков и шаров, стоек и перемычек, весело и криво отражавших всю спальню, и не мог сказать ни слова. Мать, ставя ему мерзких толстых пиявок, всовывала в его левую руку карандаш и подставляла картонку, чтобы он хоть написал, что с ним происходит. Но он и писать разучился. Один раз попробовал левой рукой, и у него вышло каракулями: «Я скольжу скольжую сколь зуй».

Потом пошли бесконечные больницы с их беспощадно солнечными палатами и хлорированным запахом испражненческих щей, с «говорящими» соседями отца, вечно умилявшимися, что я, еще такая маленькая, живчик этакий, добросовестно отсиживаю вместе с матерью весь визит в их «тяжелых» палатах у койки отца и очищаю ему яблоки. Для своей подвижности, впрочем, я находила утехи и в этих огромных старинных больницах. Я каталась в добротных дубовых вертящихся дверях, ухватясь за медные прутья, защищавшие стекла, или разбегалась и проезжала на ногах по скользким двухцветным кафельным полам сумрачных и величественных вестибюлей, выстроенных, казалось, вовсе не для этих вонючих больниц, не для этого непрерывно хамящего и вымогающего рублевки персонала, не для переполненных палат, где щедрым было одно солнце, все это освещавшее, масляно-желто зажигавшее бок эмалированного судна, единственного в палате, под чьей-то кроватью и изумрудно игравшее в толстом стекле лекарственных рюмочек на тумбочках.

Все же за три года к отцу вернулись и рука, и нога (правда, теперь делавшая «рупь-двадцать»), начал он и говорить, но запас слов у него навсегда остался нищенским. В его речи преобладало слово «это». Еще он произносил наши имена и самые простые отрывочные слова, хотя порой у него выскакивало и что-нибудь сложное, неожиданное. Что бы он ни говорил, сначала пулеметной очередью вылетало «это-это-это», а потом одно-два слова, относящиеся к делу. По этим ошметкам нам приходилось реконструировать то, что он хотел сказать. Мать настолько навострилась, что могла служить ему переводчицей в разговорах с посторонними, особенно на частых комиссиях по пересмотру его первой группы инвалидности, которые пугали семью возможным уменьшением пенсии. В отцовских обращениях ко мне начальное «это-это-это» всегда означало справедливую придирку зоркого главы семьи, которого не проведешь, а затем уже он выбрасывал клочки, указывавшие, к чему именно придирался. Я чаще всего сразу понимала, к чему, но поскольку мне обычно было невыгодно понимать, то делала вид, что не могу додуматься. Так поступала и бабушка, и это тоже изредка нас объединяло. Но мать была начеку и с торжеством расшифровывала нам то, чего мы не хотели понимать.

Беда в том, что болезнь поразила не только отцово тело, но и характер. Прежде он презирал «дамские разговорчики и суетень» и однажды, посетив семью своего друга Коштана без матери, классически ответил на ее вопрос, что на сей раз надела тетя Люда: «Знаешь, она была в платье, если бы без, я бы заметил». Теперь он с настырной обстоятельностью встревал в каждую склоку, засекал всякую мелочь, неустанно следил за мной и рылся в моих тряпках и тетрадях, выискивая следы моих еще неизвестных преступлений. Он стал наводчиком всех наших скандалов, привлекая внимание к очередному моему бесчинству, порой не замеченному остальными, своими неумолимыми частыми пулеметными очередями.

Скандалы шли ему во вред, он хуже говорил и двигался после них. Ему бы устраниться, не лезть в их кипучую грязь, но он, как все инсультники, вечно подозревал, что его хотят обвести, объегорить, обштопать и поплясать на его увечье, и он неукоснительно варился и пекся в любом вареве и пекле, доканывая надорванные нервы. Но это я теперь понимаю — тогда же я, вместо того чтобы жалеть его и ненавидеть его болезнь, ненавидела его самого. Мое притворное непонимание его косноязычных обличений со временем переродилось у меня в издевательские переспрашивания с нелепыми домыслами-дразнилками, от которых он ярился еще гибельней, бедняга, замечавший и соображавший больше чем надо, но выразить умевший много меньше. Ненависть мою сопровождал еще и пригибающий, жгучий стыд за отца, когда, например, он при мне заговаривал с продавцами в угловом магазине, с дворничихой в подъезде, с новыми, не знающими о его болезни гостями. Особенно я боялась, что его увидят и услышат мои одноклассницы или учителя, и никого из подруг к себе не звала, ссылаясь на то, что отец у меня очень строгий и при нем не поболтаешь. Мне казалось, что к нему отнесутся так же, как к тому ужасному инвалиду, который ходил по Петроградской с полированным толстым костылем, украшенным медалями и красными ленточками, и на ходу внезапно весь переворачивался назад, закидывая бессмысленное чернявое лицо, и неудержимо проходил несколько шагов в обратном направлении, пока не соображал, куда ему надо идти.

Сейчас отец сидел, напрягая свое все еще значительное и важно помнящее об этой значительности горбоносое лицо, сдерживаясь (мать, видимо, его долго уговаривала после вчерашней заварухи), подергивая больным глазом, который так и не раскроется полностью никогда в жизни. Я видела, как от этих усилий подрагивали на его виске редкие темные волосы.

Слева от стола высился громадный желтый, истертый до белесости, с потеками красного лака (следами неумелых подновлений) двубашенный довоенный буфет. Бойницы башен были застеклены многими узкими граняшками, приятно ребристыми на мгновенный перебор рукой. В центре буфета темнело углубление вроде грота, в котором поблескивало тусклое зеркало, отсмотревшее без нас всю блокаду, веснушчатое от сырости и сотрясений и вдобавок кривое. Если зеркала способны запоминать, то это, бывшее нашим ежедневным мутным экраном, нашим попорченным семейным табло, запомнило нас дегенеративно вытянутыми во лбах и кургузо притупленными в подбородках, запомнило искаженными, как, может, и я.

Над зеркальным гротом буфета тянулся двустворчатый межбашенный переходах, тоже застекленный граняшками и по будням томивший в заточении наш неполный парадный чайный сервиз, материну «дамскую» розовато-золотую чашку и отцовский солидный хрустальный стакан. Все эти ценности сейчас виднелись сквозь рубчатую гармонику граняшек, но я знала, что еще там лежит незримая большущая вилка темно-вишневого стекла с тупо закругленными дюжими зубьями. Этой вилкой они все особо гордились, как совершенно бесполезным, но роскошным предметом, который мы «могли себе позволить» и который я с наслаждением сломаю, едва получу право что-нибудь ломать не нечаянно.

Бабушка, раздав нам яйца всмятку, положила в алюминиевую миску из-под яиц несколько ложек перловой каши-«шрапнели», распахнула и нижние, и верхние дверцы буфета и, прикрытая ими, села с миской на свою кровать — стала там есть с колен, согнувшись и торопливо хлюпая. Эту демонстрацию она устраивала так часто, что никто уже не жалел ее и даже не возмущался, но реагировать все же было нужно, хоть вытьем.

— Ма-а-ма! — именно взвыла мать тоже на особый, только для этих случаев, негодующий и урезонивающий мотив. — Сколько мо-о-жно!

Отец протянул к бабушке изобличающий указательный палец:

— Это-это-это-это… Со-фья Фе-до-ров-на… надо… надо…

— Что надо-то? — вспыхнула бабушка, подражая мне в непонимании и вдохновляясь своей позой. — Может, вовсе меня в богадельню сплавить надо? А? Что надо-то?

— Это-это-это… Надо… надо… ело! — вдруг радостно договорил он.

— Надоело, — с удовольствием перевела мать.

— Правда, бабушка, — сказала я. — Хуже горькой редьки — этот твой театр… театр Островского, только не остроумный, а тупой, как все у тебя!

— Нет! — хлопнула себя по коленям мать. — Откуда это у нее берется? Разговаривать, видите ли, начала! Шла бы лучше невыразимые свои отстирала, напрямик выражаясь!

Я и сама не понимала, почему сейчас не просто нагрубила, как всегда, а загнула что-то эдакое, с вывертом. Словно из слежавшегося навоза радиопередач, учебниковых определений, гостевых застольных разговоров прянул этот нежданно затейливый фонтанчик. Скорее же всего, сказалась школа матери. Фонтанчик вырос, окреп, набирая силу все в тех же пластах, распрямился и круто изогнулся у вершины, обдавая мать колючими брызгами. Я догадывалась, что говорю нечто уже немыслимое, смертельно-равноправное, но остановиться не могла:

— А что, мама? Тебе одной только можно, чуть что, выхваляться разговорной физкультурой? Или ты не выносишь конкуренции? Не надо завидовать, мама. Если поднатужишься, то, вполне вероятно, скажешь не хуже.

— Она, видите ли, полагает, — начала мать, — она полагает, что этой своей эскападой уязвит меня, в самое сердце поразит…

— Паразит, Надя, это ты точно, — вставила бабушка.

Мать, не обращая внимания на ее одобрительную вставку, понеслась дальше:

— Но она, скажем откровенно, глубоко ошибается. Эти ее фортеля не могут, естественно, вызвать к ней ни малейшего уважения. Неумытая, обленившаяся, вконец разложившаяся и в учебе, и дома — да еще с такими словесными пассажами! Писательница… Поэтесса! — выплюнула она, как самое страшное ругательство. — Сколько ни украшай кучу известно чего завитушками, она кучей этого самого и останется, говоря начистоту. Да и что такое ее так называемые проза, стихи? Мы же их читали! Набор слов. Бессмысленно, бесполезно. Разве что какой-нибудь дефективный идиотик из ее будущих поклонников, если можно так выразиться, отнесется к этому серьезно. И если быть справедливой, я не могу, естественно, не заметить, что, по совести говоря…

Она не закончила, видимо запутавшись в изгибах своих оборотов, и вдруг, безнадежно махнув рукой, быстрыми шагами вышла в спальню.

Лет через двадцать, когда ее тоже разобьет паралич, от ее сложно построенных тирад останется именно эта вводная светская шелуха с бесконечными «видите ли», «естественно», «говоря откровенно» и она будет четко, убедительно, с достоинством произносить ее, и только ее, никогда не доходя до сути, потому что необходимые слова, все-таки обрывочно застрявшие в поломанном мозгу отца, ее мозг покинут навсегда.

Но, повторяю, отец не был столь велеречив. Сейчас он и вообще молчал, чуть приподнявшись, опираясь руками о край стола и с какой-то гневной беспомощностью глядя ей вслед на захлопнутую дверь спальни. Там проскрипела дверца материного славянского шкафа, и мать появилась на пороге с чуть заметным румянцем на щеках, с плотно сжатыми губами. Ее карие «собачьи» глаза под треугольно сложенными домиком веками разбежались в стороны, к вискам, и она явно силилась отогнать их на место. Лицо ее стало словно чем-то переполнено, надуто изнутри, и его обычная умученная праведность казалась сейчас угрожающей, взрывоопасной. Может быть, этот взрыв она и пыталась остановить, до бледности сильно сжимая губы и безуспешно сводя глаза к переносице.

— Это-это-это… На-дя… это-это… опя-ать! — протянул отец, так же безнадежно махнув рукой, как только что она.

— Опять?! — голо, без вычуров крикнула мать. — А хоть и двадцать пять! Хоть и сто двадцать пять! С тобой-то! С мамой-то! С этой-то! — Она указала на меня.

Любопытство, конечно, большое свинство, хоть и не порок, как всем известно. Но я-то, порочная от природы, отлично знала не только что такое «опять», но и где оно таится. Преступно и часто обшаривала я шкаф матери, привлекавший меня сладким и затхлым запахом атласных коробок из-под давних духов и множеством никчемных и занятных вещиц: ломаными трофейными каретными часами с кнопкой, вызывавшей репетицию боя, никелированной трофейной же свинкой, в брюшке которой помещался свернутый сантиметр, фарфоровым Кузнецовским блюдечком для булавок с лиловым цветком на донышке, обнесенном низенькой железной решеточкой. Это все — на первой полке шкапа. А на второй, за тяжеловесными напластованиями чистого постельного белья, стояло «опять» в небольшой бутылочке с наклейкой, обнаруживавшей его настоящее название. В течение дня бутылочка постепенно пустела и вечером исчезала из шкапа. Сейчас «опять» только-только было начато, а то не миновал бы нас и более сильный взрыв. Отец кинулся предотвращать его, отвлекать. Я всегда оказывалась удобна для этого.

— Это-это-это, — застрелял он, выбрасывая в мою сторону справедливо карающий указательный, — это-это… по-ве-де-ни-е… это-это… не брать… не брать… ту… ту… ту…

— Эту? — кивая на меня, спросила мать— даже не сквозь зубы, а сквозь губы, сдавленно, точно боясь выпустить наружу то, что переполняло ее лицо.

— Это-это-это… не брать… Ту… ту… ту…

— Разве не понимаешь, Надя? — влезла бабушка. — Это он практикуется, как будет от радости дудеть, когда за моим гробом пойдет.

— Нет! Это-это-это… ту… ту…

— Тудыть? — осведомилась я, нарываясь на рожон, потому что уже все поняла.

— Тудыть! — удовлетворенно подтвердил отец. — Это-это… вер-но, Надя?

— Да, — так же сквозьгубно бросила мать и тут же вернулась к своей всегдашней манере: — Это будет только справедливо и, так сказать, вполне заслуженно. Да.

Последним ее словом будет такое же стиснутое «да», сказанное мне с плоской больничной подушки, только без всякого «опять». А сейчас праздничный, резковато-легкий запах «опять» все же долетел до меня.

СЕГОДНЯ ОНИ НАМЕРЕВАЛИСЬ ЛИШИТЬ МЕНЯ КЛАДБИЩА.

Смерть в нужнике

Единственной моей надеждой было то, что сегодня за ними за всеми зайдут сестры матери — тетя Люба с дочкой Жозькой и тетя Лёка с неким «очередным мужем» Игорем. Нынче планировался большой семейный поход на кладбище к деду, умершему еще до войны. В январе, в пятнадцатую годовщину его смерти, кто-то из сестер болел, потом поход перекладывался с воскресенья на воскресенье, и вот дотянули до 1 марта. День обещал быть удобным: первый день весны, еще морозный, но уже светлый — противоположный шестой этаж, самый верхний, косым четким срезом освещало солнце. Только так мы и привыкли распознавать погоду из глубины нашего узкого и окнастого, как вертикально поставленный вагон, темного двора. Мы жили на четвертом этаже, окна на север, всегда при электричестве, смугло озарявшем столовую из-под балеринской воланчатой юбки оранжевого абажура.

Я рассчитывала, что среди восторженных родственных восклицаний, раздевальной и застольной сутолоки, показной снисходительности их всех ко мне мои провинности будут забыты и я все-таки поеду с ними на кладбище. Я любила кладбище больше города, потому что из-за густых деревьев оно казалось как бы и загородом, и больше загорода, ибо там все же был город, да еще таинственно и мрачновато обстроенный и украшенный. Мою тягу к кладбищу они все засекли уже давным-давно, потому-то и хотели лишить меня кладбищенского похода. Они все, спроси их, конечно, изобрели бы что-нибудь возвышенное и грозное, вроде того, что я недостойна ступить на дедову могилу, но я-то знала их всегдашнее подкарауливание — ударить именно по тому, чего мне больше всего хочется. И по-моему, они тоже знали, что я это знаю, и гордились своей воспитательной хваткой.

Во всяком случае, предстоял еще второй завтрак для родни, «плотный перекус перед дорожкой», как выражалась бабушка, а значит, приподнятое, гостевое накрывание стола, во время которого я могла еще помочь, отличиться, заслужить чем-нибудь утраченное расположение — хотя бы, например, хорошо прочистив междузубья вилок при помощи полотенца, зажатого подбородком и жестко вытянутого рукой. Но даже на этот простейший хозяйственный жест я оказалась неспособна и занялась ерундистикой, несущественными добавлениями, без которых, как мне казалось, гостевого стола не может быть: наполнила на кухне граненую стеклянную солонку отсыревшей желтой солью, намолола мельничкой перца и всыпала его в донную дырку фарфоровой перечницы, специальной ложечкой переложила горчицу из государственной баночки в фарфоровую же горчичницу. А когда бабушка, занимавшаяся существенным, внесла облупленную суповую миску с белым винегретом— смесью картошки, лука и соленой трески, — я быстро выхватила из буфета вишневую стеклянную вилку и попыталась воткнуть ее в это существенное для пущей праздничности, но была тут же с негодованием оттолкнута. Вилку вытерли и вернули на место, в почетный плен, и мои усилия быть полезной вызвали лишь новое раздражение.

Тем временем мать подготовила на буфетной доске наш торжественный чайный бело-лиловый сервиз об уцелевших четырех чашках, присоединив к ним свою женственную розовую чашечку и официальный тяжелый стакан отца как хозяйские излюбленные сосуды. Любимая чашка имелась и у бабушки — огромная, толстостенная, вся в темных декоративных трещинах, со сценой медвежьей охоты, нанесенной на фаянс легкими, словно карандашными, штрихами, — еще дедова кружка, сегодня как нельзя более уместная и поэтому извлеченная бабушкой из башни буфета, куда ее изгнали за грубоватость, неподходящую для соседства тонких сервизных чашек. Любимой чашки не было у меня одной, а если бы и была, меня давно бы уже ее л и ш и л и.

Мать расставляла по столу мелкие тарелки с синей зубчатой обводкой и раскладывала возле них ножи и вилки — нож справа, вилку слева. К этому я тоже не допускалась, до сих пор позорно плохо соображая, где право, где лево. Снова делая вид, что не замечает меня, мать спросила:

— А все же, мама, интересно бы знать, где она, если это не будет слишком грубо, подцепила этого Игоря?

— Лёшка-то? — сказала бабушка. Так она называла свою младшую дочь, тетю Лёку. — А что, не говорила тебе она?

— Что вы, мама. Разве от нее дождешься? У нее, как вам хорошо известно, всегда тайны мадридского двора.

— Австрийского, — поправила бабушка. — Вечно я, Надя, забываю, что мои дочки все три как на скачках соревнуются — кто кого обойдет, и все с секретами своими лошадиными. Аверьяновские английские мисс — вас так все еще в девках называли. Ну да от матери-то Лёшка не скроет. Из Сочей возвращалась, заехала к приятелям в Харьков, и этого своего, — она запнулась: к имени «Игорь» не очень-то приклеивался пренебрежительный суффикс, не Игорька же! — Игорешку своего, — нашлась она, — там и оторвала. Семейный был, да худо лежал, должно быть. Артист кино какой-то, у них это легко. Беда, что на семнадцать лет Лёшки моложе, ей сорок один, а ему-то… недопёсок еще. А сынка маленького уже сделал, да ради нашей «гнёдиге фрау», как говорят в Вене, вмиг и бросил. Жена-то, видно, полоротая, упустила мужика. Не все же нашей Лёшке в раззявах ходить, вот и на нее раззявушка нашлась.

Бабушкины дочери, как дочери всякой Софьи, были названы последовательно — Вера, Надежда, Любовь. Но старшая, Вера, задолго до революции умерла от скоротечной чахотки, и родившуюся после этой смерти тетю Лёку бабушка с дедом для комплекта нарекли именем умершей сестры. Верой тетя Лека звалась, правда, лишь до восемнадцати лет. Во-первых, суеверная, она побаивалась имени покойницы, а во-вторых, имя «Вера» было страшно простонародно и несовременно, и вторая Вера Гавриловна, опубликовавшись в газете и заплатив довольно крупную сумму из первой своей получки, поменяла это неудачное имя. Теперь она называлась Диалектикой Гавриловной, тетей Лёкой.

— Артист кино-о! — с недоверчивым раздражением протянула мать. — Любка об этом знает? То-то, с позволения сказать, взбесится! — Имелась в виду средняя дочь бабушки, тетя Люба, а старшей теперь была моя мать. — Интересные, как говорится, шляпки носила буржуазия!..

— И Любовь не знает. Уж с ней-то Лёшка меньше всего язык чешет. Одна я знаю, — закреплялась в кратком своем превосходстве бабушка.

Я замерла, ликуя. Ожидался приход даже не просто незнакомого гостя и родственника, но еще и киноартиста! Навряд ли теперь они все решатся меня при нем не брать с собой и л и ш а т ь, позо-риться-то! Игра, скорее, пойдет под девизами «сор из избы не выносить» и «мы тоже не лыком шиты». Плохо только одно: отец при артисте, конечно же, заговорит на своем это-это-языке.

— А не слишком ли Лёка, так сказать, скоропалительно забыла Васю?

— Эк тебя, Надежда, принципами-то пучит! Лёшка уже восемь лет вдовеет, а мужем ей Васька и месяца не был. В середине апреля поженились — да как там еще женились, на фронте? — а девятого мая он уже и того… Знаешь ведь, как оно было. Пили они целую ночь по случаю Дня Победы, всей частью пили, карточка еще у нас есть, где Лёшка одна среди военных клюкнутых, а на обороте надпись: «Пиво в бочках немецкое, вино итальянское, пьют славяне-победители». Ну и взбрело победителям спьяну поутру в стрельбе посостязаться. Нарисовали мишень на дверке нужника, а нужники там беленькие, аккуратненькие, немецкие-то, и давай палить, офицерье победительное. Палили-палили, устали, опять за стаканы, а Васька Лёшкин в ту пору незаметно в нужник прошел, молодой жены стесняясь. И надо ж было им как раз в эту минуту снова начать! Не пикнул. Нашли простреленного, как решето худое. Вот те и муж. Каково Лёшке-то? Если разобраться да о ваших гонках кобыльих забыть, Лёшка в этих делах всегда была самая из вас несчастливая, пожалеть ее надо, а не ехидничать. До войны, когда она за Гришкой Мартьяновым была, помнишь, поселила она у себя подружку эту свою, Эричку эту. Глыбина такая всегда мрачная, как только что с погоста. Я, бывало, Лёшке говорю: не по душе мне твоя Эрика, чухонка, коровища завидущая, зря ты ее в свою семью жить допустила. А она мне: мама, что вы понимаете? Эричка эс-тон-ка, а не чухонка, она из Таллина, чуть ли не заграничная, маленький Париж. А я ведь как в воду глядела: увела у нее эта корова Гришку-то. Ну, а потом Лёшка всю войну провоевала, а баба на войне как соломина в огне. Потом Васька с нужником своим. Потом в Вене шесть лет, одна-одинешенька. И вот теперь, когда вернулась, этот Игорь. Ну, поглядим, что за Игорь. Что-то часто она его болваном зовет. Правда, по-австрийски, но зовет ведь.

Все это я уже слышала не раз, особенно предание о смерти никому не известного дяди Васи в нужнике. После его гибели тетя Лёка, прошедшая всю войну штабной машинисткой, осталась в оккупационных войсках в Австрии, все машинисткой же и служа. В Союз она вернулась только два года назад, а в прошлом году, после отдыха в Сочи, привезла осенью охапку жирных, бордовобархатистых, словно искусственных, цветов и этого самого Игоря, которого нам представлять не торопилась, выдерживая его в своей комнатушке на Фонтанке на испытательном сроке.

Служа в Австрии, тетя Лёка приезжала раз в год в отпуск и привозила замечательные вещи и вещицы, даже обернутые, даже пахшие не так, как наши магазинные. Сперва заводные игрушки для нас с Жозькой (ей - слон, лениво бродивший по столу, сгибая в коленях все четыре индийски-узорчатые ноги, мне — резво носившийся крокодил со взнуздавшим его негритенком на спине), потом — чудесные «девичьи» одежки, к примеру, нежнейшую бирюзовую шерстяную кофточку с треугольным вырезом, которая мне очень шла и которую мать, лишь увидев меня в ней, мигом спрятала в какой-то труднодостижимый чемодан от моего неряшества. Когда заболел отец, тетя Лёка привезла ворох лекарств в прекрасно хрустящих обертках и даже оранжевое надувное судно с грушей для накачивания в шелковой сеточке. Из Австрии приехала и моя шариковая ручка, пока что единственная в девятом-первом. Оттуда происходили и ходовые, усвоенные тетей Лёкой немецкие выражения, которые бабушка звала австрийскими. «Гнёдиге фрау» — так величала тетю Лёку ее венская соседка, и значило это «уважаемая дама». А «болваном по-австрийски» тетя Лёка раньше звала и меня. «Майн либер троттель, — любовно произносила она, когда я висла у нее на шее в дверях, — милый мой болван». Теперь, видимо, она перенесла это словечко на Игоря, но ничего в том плохого для него я не видела.

Высокая белая кафельная печь, достававшая почти до потолка столовой, редко топилась по причине большой прожорливости и малой отдачи (дармоедка была не лучше меня). Но бабушка, верно, нешуточно праздничное придавала значение предстоящим гостям, потому что вдруг предложила, указывая на белую печь:

— А не протопить ли, Надька, эту оглоедину хоть для виду?

— Дров мало. Дайте этой мешок, пусть в подвал слазает.

Они все очень удивились бы, узнав, что хождения в подвал я считала удовольствием, и лишили бы, конечно, но меня еще не усекли.

Бабушка выдала мне грубо-дерюжный, во многих местах рваный мешок, я надела высокие старые материны боты, телогрейку, взяла ключ от сарая, свечу и спички и вышла на черную лестницу. Наш дровяной сарай находился в подвале другой лестницы, через двор, поэтому требовалось сбежать по своей, миновать поленницы, войти в противоположный черный ход и там спуститься в ужасающие и манящие подвальные глубины.

Я терпеть не могла наш черный ход, смертельно надоевший, каждодневный, с непристойными надписями на стенах и нишами для помойных бачков на площадках. Пробивая грязный камень всех площадок, вдоль ниш проходила толстая фановая труба, обмотанная ржавой паклей, вечно почему-то растрепанной, как волосы безобразных троллей, несомненно, прятавшихся за трубой. На первом этаже располагалась домовая прачечная, на двери которой кто-то безграмотный крупно написал мелом «ПРАЧЕЧЬНАЯ». Дворовые грамотеи уж и стирали этот «Ь», и переписывали все слово, — оно неукоснительно появлялось опять, с тем же упрямым, самоуверенным «Ь». Наконец неугомонный автор ошибки обил очертания мягкого знака гвоздями. Тогда образованные отступили, сдавшись воинствующему невежде, и надпись соответствовала его убеждениям вплоть до упразднения прачечной.

Как всегда, в подвале по колено стояла МОЯ, сначала не видная, а только слышная и ощущаемая при ходьбе. Я чиркнула спичкой, зажгла свечку и лишь тогда увидела весь черный ужас неподвижной подземной МОЕЙ, в которой зыбко, волнисто поплыло отражение заостренного язычка свечного МОЕГО. Мне казалось не случайным, что МОЯ охраняет в подвале пищу для МОЕГО. Так у НИХ повелось, противоположности сходятся. Я воткнула свечу в заржавленную петлю замка, со скрипом повернула ключ и вошла в сарай, по обыкновению играя в погоню и спешно закрывая за собой щелястую, из горбылей дверь сарая. МОЯ стояла и тут, зато здесь меньше места для тех лернейских гидр и конан-дойлевских динозавров, что селились на остальном подвальном пространстве, дабы превращать эти будничные походы в острые приключения. Никто из чудовищ, однако, на меня не покусился. Я быстро наполнила мешок и пустилась в обратный путь. Мешок с силой оттягивал мне плечи назад; на свету двора мне подумалось: сейчас я уже не такая сутулая, тяжесть меня прямит и стройнит, пожалуй, стоит и посмотреть на меня за работой, жаль, некому.

В столовой я с заслуженным трудовым грохотом вывалила мешок на медный лист у белой печи, присела на корточки и набила печное хайло мокрыми дровами, проложив их газетами и смолистой лучиной. Бумага и лучина занялись скоро и споро, с легкомысленным треском и несерьезным светом. Дровам это было как слону дробина. Да где им и загореться, разве накормишь МОЙ МОЕЮ? Еще пласт газет, еще пучок лучин. На этот раз на безнадежных поленьях выступила крупная испарина МОЕЙ; растопка, догорая, потянула в трубу тонкий парок. С третьей попытки одно полено обросло низенькой, зубчатой, как спина дракончика, полоской настоящего МОЕГО. Она перекинулась на соседнюю чурку, та оказалась суше, и дракончик на ней подрос, показал уже подлинные свои зубцы с луковичным срезом горения— желтое, оранжевое, в сердцевинке синее. Печь затопилась, треща теперь деловито и упорно. Ближние поленья устья стали рушиться, оставляя остовы и развалины, похожие на пустырные послебомбежечные дома Петроградской, но жаркие и ослепительные. МОЙ пробирался все глубже в утробу печи, в самом деле как бы питаясь МОЕЙ: вечное, присущее ИМ, враждебным, объединение противоположностей.

Если читатель все еще не сообразил, я объяснюсь. МОИМ я звала огонь, МОЕЙ — воду. Я и сейчас-то не без дрожи пишу эти слова, а тогда старательно их избегала, применяя искусные ухищрения иносказаний и умолчаний. Огонь я именовала иногда «пламенем», «пыланием», воду— «влагой», «жидкостью». Но больше всего ИМ подходили краткие имена МОЯ и МОЙ, ибо я ИХ присвоила, сделала МОИМИ. Несколько лет назад, в трудную минуту, когда я впервые почувствовала, что никого-то у меня нет на свете, мне вдруг пришло в голову — пусть будут у меня ОНИ.

С тех пор я начала относиться к НИМ с внутренним трепетом, боясь выдать ИХ прямыми обозначениями, скрывая от семьи и одноклассниц, как нечто тайное, только мое. Лишь в зрелости я прочту, что точно так же поступают дикари, не решающиеся назвать истинными именами что-либо грозное, опасное или драгоценное, любимейшее.

А ОНИ были для меня и тем и другим. ОНИ принадлежат всем, так почему бы не мне в особенности? По справедливости— у меня же ровно ничего моего! Если ОНИ меня слышат (а ОНИ, бесспорно, слышат, так как оба — живые и находятся везде и всюду, во всех вещах, возникших из ИХ непостижимого слияния), ОНИ поймут, что я избрала ИХ, как никто другой, и не смогут не избрать меня, как никого другого. ОНИ должны ответить взаимностью, или это не ОНИ! Для верности я стала писать ИМ письма, размножая их копиркой, воруемой из бухгалтерских запасов матери. Письма эти я публиковала — разбрасывала экземпляры на пустырях и в сквериках Петроградской. Дождь и молния, например, на открытом месте тотчас заметят, прочтут листок и размоют, распепелят его повсеместно. Мои письма пели ИМ славословия, исчисляли ИХ могущество и просили о помощи в крайнем случае. Я часто предупреждала ИХ, что крайний случай близок, — вот-вот мне станет не к кому, кроме НИХ, обратиться. А с НИМИ я уже не бессильна. Каждое письмо я завершала некой полумолитвой, то ли краем уха слышанной, то ли подспудно мне присущей и потому сочиненной. В ней единственной я не робела звать ИХ так, как все. «СЛАВА ОГНЮ И ВЛАГЕ, ПЕРУ И БУМАГЕ ВО ВЕКИ ВЕКОВ. ПОКА», — прощалась я с НИМИ неизменно.

…Неблагодарная кафельная печка прогорела довольно быстро, дав комнате лишь внешнее, недолгое тепло. Когда я закрывала трубу, из кухни, куда выходила дверь черного хода, донесся один звонок: к нам! Мать пошла открывать и вернулась в столовую уже с тетей Любой и ее дочкой Жозысой, моей двоюродной сестрой. Они повесили пальто на вешалку у самой печки.

НЕТ, У МЕНЯ БЫЛИ НЕ ТОЛЬКО МОЙ И МОЯ, А ЕЩЕ И НАШ С ЖОЗЬКОЙ ПРИНЦЕССИНСКИЙ МИР.

Час превращений

Лицо теш Любы, правильное, как у матери, но красновато-загрубелое, всегда выражало какую-то устрашающую фамильярность. Крепчайшее здоровье, уверенность в этом здоровье и твердая убежденность в неполноценности всех прочих так и перли, чуть не прыскали из него. Со здоровым, нагловатым закрутом вились буйные золото-рыжие волосы над этим лицом, которое сейчас родственно сияло. Тетя Люба расцеловала бабушку и мать и подошла к отцу, молча сидевшему у трюмо и крутившему ручку трофейного приемника «Телефункен», рискованно установленного на дряблой, изъеденной жучком консоли. Приемник хвастливо перечислял на черной шкале роскошные названия мировых столиц, но ловил лишь разнузданный воющий грохот глушилок. Тетя Люба хлопнула отца по плечу:

— Эт’ что т’кое, Мишк, не встр’чайшь? — Она сокращала, заглатывала почти все гласные, и это тоже брызгалось свойской, но презрительной рабфаковской фамильярностью. (Но договоримся, что я только единожды покажу все ее заглоты апострофами; как-то это тяжеловесно читается. Дальше сами догадывайтесь, а я буду передавать ее брызганья минимально.)

— Это-это-это… ра-ди-о… Лю-ба… из-из-из…

Для ее убежденной полноценности тут было самое то что надо.

— Из Лондона, счетайшь? Фигос под нос! Из Новой Деревни! Там эти штуки стоят, в буддийском храме. Слушайшь, как они шерудят?

— Да он у тебя, Люба, извинения просит, — усмехнулась мать.

— Извиняю! Бедный Мишк, все еще «это-это» выговаривает! Придется те букварь купить, вдруг да поможет!

Она раскинула руки навстречу мне:

— Ника, Ник’ля! — Это означало «Никуля». — Поди сюда, радость моя, ласточка ненаглядная! — Она прижала меня к своему новому, мешковатому, но добротному костюму, еще хранившему кисловатый железный запах ткацкого станка. — Красотка подрастает! Растут девки, Надьк, нас поджимают!

— Не слышишь ты себя, Любовь! — возмутилась мать. — Нашла кем восторгаться! С позволения сказать, охломонка, разъевшаяся, плечистая, без талии, неуклюжая! И лицо белесое, словно красок, констатируем с удивлением, в нашем роду на нее не хватило! А уж косички! Колтун на колтуне! Расчесывается ведь, прямо говоря, из-под палки! Поставишь разве рядом с твоей Жозькой?

— Брось, Надьк, Жозефина— одно, Ника— другое. Каждой булочке полагайтся свой едок. Лапочка ты моя! Саечка сдобная!

Никто никогда не обласкивал меня такими словами, как тетя Люба, и все детство я считала, что она любит меня куда больше, чем мои, даже спасительницу в ней видела, когда она вот так прямо защищала меня от них от всех. Лишь с годами я стала понимать, что тут что-то не так, особенно когда пожила месяц у нее на даче в Рощино. Очень уж скоро остыла ко мне восторженная тетка, оставшись со мной вне поля зрения моих, слишком уж грубо зазвучали все те же упреки, к которым дома я привыкла и которые у нее оказались сдобренными вдобавок каким-то фабрично-слободским бесстыдством. Видно, ее нежность ко мне была ставкой в вечных «гонках и скачках» исконной сестринской недоброжелательности их друг к другу, и если бы она меня приручила, это очередной раз утерло бы нос моей матери. Правда, я так и не приручилась — что-то во мне всегда тихонько настораживалось и подозревало за ее чудесными словами — от всего отъединенный, сосредоточенный интерес только к своему здоровью, своей семье, своим вещам и всему еще своему, что у нее было.

Через семь лет, после похорон бабушки, когда мы с матерью в присутствии тети Любы заспорим, кому из нас жить в проходной столовой, а кому в изолированной спальне, и я переспорю, и мать согласится обосноваться в столовой, где тете Любе уже не так удобно будет посиживать с ней за сестринской бутылкой, и тетя Люба сильной рукой вдруг пригнет мою уже взрослую голову к валику дивана и долго будет волтузить меня по нему, тыкая носом и приговаривая «з’раза п’рпшвая», я смогу в этом убедиться окончательно.

Меж тем мать нетерпеливо теребила тетю Любу за рукав, отрывая от меня:

— Да оставь ты э т у! Лучше изволь сказать, не пыталась ли ты догадаться, кто такой Лёкин Игорь и на что он ради нее, как это ни смешно, решился пойти?

Тетя Люба бдительно оглянулась на Жозьку.

— Жозефина! — Она, как всегда, внимательно выговаривала это имя, не сжевывая и не усекая его. — Поди пойграй с Никулей.

Мы уже несколько лет как перестали играть, но я потянула Жозьку за руку:

— Идем, Финка! — Мое последнее изобретение, уже после того, как мне категорически запретили краткое американизированное «Жо», которым я начала было называть двоюродную сестру, и не уступили, сколько я ни доказывала им законность этого имени, как «ма», как «па».

— Что-о?! — вскрикнула тетя Люба. — Вон как— Финка?! Финка — холодное оружие, за ношение срок дают. Чтоб я больше не слыхала!

— Тетя Люба! Но если можно сокращать первую часть «Жозефины» на «Жозьку», почему нельзя вторую на «Финку»? Это же аналогично!

— Умна больно! Да чтобы я разрешила ради твоих изысков уродовать имя своей дочери?! — Бесцеремонное, скандалезное стояние за свое прорвалось и затопило все недавние ласковости. Не знала она, что Жозьку в ее школе вообще зовут «Фифой», — она бы им показала!

Мы отправились в родительскую спальню. Она была меньше, но гораздо уютнее и теплее столовой, отапливаемая круглой железной, как бы гофрированной, зеленой печкой, при открытых дверях обычно работавшей на обе наши комнаты.

В спальне Жозька стала медленно и плавно поворачиваться возле зеркала славянского шкафа, хранившего «опять». Ей было чем полюбоваться: хорошенькая, ярко-востроглазая, с прямым коротким носиком, с «точеной» фигуркой — покатые плечи, небольшая грудь, до предела хрупкая, тонкая, статуэточная талия; одним словом, не оглоедка и не охломонка— «барышня», одетая продуманно и модно. Я наконец-то детально рассмотрела ее новое платье, в столовой ослепившее меня только общей своей недостижимой изысканностью. Его плотный сиреневый шелк, ладненько и подтянуто облегавший Жозькин верх, широким, щедрым солнце-клешем падал к коленям. Самым невероятным в нем оказались плечи. То есть их не было вовсе. На их месте от предплечья до предплечья тянулось узкое заостренное овальное декольте, целомудренно затянутое розоватым газом, который при помощи изящных тесемок стягивался на шейке в пышный рюш. Сквозь газ смутно просвечивали серо-черные сатиновые лямки Жозькиного лифчика. Косы Жозьки, конечно, незнакомые с колтунами, плетены были свободно, чтобы казаться более толстыми, и их незаплетенные концы (без лент) небрежно спадали на грудь, не путаясь и не расплетая всю косичку, как это обязательно произошло бы у меня.

Жозька служила для меня едким живым укором. Мало того что хороша собой и опрятна в каждой складке одежды, так еще и круглая отличница, безотказно помогавшая тете Любе по хозяйству, старательно мывшая полы в коммунальную очередь и по первому требованию бегавшая в магазины. Если у нее и водились какие-нибудь недостатки, у нас о них не слыхивали, тогда как о моих-то вся родня знала досконально. Меня вечно попрекали Жозькой, желая вызвать зависть и здоровое соревнование, но вызвали лишь пристрастный интерес к сестре и болезненную, опасливую любовь к ней.

Между тем, по моим соображениям и тайным подсчетам, Жозефина была рождена из зависти к моему рождению, через девять месяцев после него. В альбоме у нас имелась фотография, на которой тетя Люба и дядя Боря, Жозькин папа, сидели надо мной, новорожденной, юные и чистолицые в коричневом тоне фотографии, со стиснутым умилением в улыбках. Я словно слышала их разговор наедине, наверное бывший после этого.

«Чего ж эт’ мы, Борьк, зевайм? — должно быть, говорила тетя Люба. — Вот Надьк’ с Мишк’ — уже, и заносятся, будт’ невесть что сотвор’ли, щенка-т’ не как-нибудь, Никой назв’ли, богиня победы — подымай выше!»— «Ну, так давай, — скорее всего, отвечал дядя Боря. — Было б от тебя заявлено, а уж я не подкачаю. У них еще неизвестно как, а у нашего к шестнадцати машина будет. Это я тебе, Любок, говорю!» Тут тетя Люба, по всей вероятности, добавляла: «А уж наз’вем так, чтоб они прям’ посинели. Додумаемся, тож’ не из к’рыта чайхлебайм, своего-то не обид’м». — «Переплюнем, Любок, какпить!»

И точно, через девять месяцев мое имя переплюнули на целых два слога, так что, желая нас уравнять, тетя Лёка частенько звала меня «Никанорой». Но это было бесполезно — фора в два слога явно давала Жозефине переплевывать меня все больше и больше, хотя о машине слышно пока не было. Правда, Жозьке еще не стукнуло шестнадцать.

— Дядя Боря сегодня придет? — спросила я, хотя и знала, что он по воскресеньям «закладывает» с дружками. Он работал кочегаром в той школе, где училась Жозька и служила счетоводом тетя Люба. Его отсутствие, впрочем, к лучшему: начался бы нескончаемый, настойчиво убеждающий монолог о политике, требующий постоянных доказательств слушательского внимания.

— Нет, Борис сегодня не может, — сказала Жозька, с очаровательной вольностью называвшая отца просто по имени, как ровесника. — У него встреча с друзьями в котельной.

— Опя-ать? — по-отцовски протянула я.

— Ты что? Первый день весны, скоро Восьмое марта, должны же они обсудить, что подарят своим возлюбленным? Ну, и пирушка, конечно. Понимаешь, мужская дружба… все обнаженные по пояс, мускулистые… вино, разговоры о любви… о женщинах.

Получалось, что в котельной сейчас предаются гульбе уже не кочегары какие-нибудь, а королевские пираты или синие кирасиры.

Такие превращения переполняли наши с Жозькой разговоры. Она в них была много изобретательней меня. Разговор требовал почему-то лежания, и мы, скинув туфли, улеглись лицом друг к другу поперек пышно застеленной родительской кровати. Ложась, Жозька рачительно подгладила под себя платье, я же, не глядя, плюхнулась так, что зазвенели бисерные подвески лампочки на ночном столике, и сразу безобразно измяла и свою малиновую бумазейную кофту, и обвислую «комбинированную» юбку бабушкиного пошива, сварганенную из зеленых полос разного оттенка и узора.

Наш разговор, как всегда, был увлекательным, с захлебами и перебиваниями, взаимным рассказом о нашей другой, подлинной жизни. Сегодняшнее в нем становилось всего лишь случайными и вынужденными буднями еще неопознанных принцесс. Все виденное, слышанное, а главное, вычитанное — в той блистательной жизни распушалось, как павлиньи перья, укрепленные сзади на высоком турнюре одного из тамошних Жозькиных платьев. Мы проживали в чисто эрмитажных анфиладах, окруженные неотступным поклонением рыцарственных книжных героев, скользивших во время наших выходов по наборным паркетам вслед за моим трехметровым шлейфом, катавшем на себе болонок, ангорских котов и маленьких пажей. Занимались мы в основном празднествами, переодеваниями и изящными искусствами. Жозька писала маслом, установив мольберт в сумрачно-золотом зале для послеобеденного отдыха, а я сочиняла стихи в двухсветной ротонде на круговом диване. Родных, учителей и одноклассниц, давно и публично раскаявшихся во всех когда-либо причиненных нам неприятностях, мы принимали только изредка.

Но если я со всей безнадежностью считала ту жизнь совершенно несбыточной для себя, то Жозька подходила к ней более хозяйственно, запасаясь кой-чем необходимым уже сейчас. Любая кроха интересного и приятного, перепадавшая нам сегодня и хоть мало-мальски достойная принцессинского будущего, бережливо подбиралась ею и разумно приспосабливалась к этому будущему, ускоряя тем самым его приход.

Известие об ожидаемом появлении неведомого киноартиста Игоря мгновенно претерпело лестное и практичное превращение. Игорь, как оказалось, стройный, тонколицый, с черными кудрями, моментально был сражен наповал прекрасной Жозефиной. Но, уже состоя с нею в кровном родстве, он быстро понял, что ему о ней не приходится и мечтать, и, компенсируя невозможное, окинул принцессу зорким профессиональным взглядом и заявил, что она прямо-таки создана для кино. Даже сниматься с ней вместе было бы высокой честью. И съемки начались немедленно, прямо в нашей резиденции. Жозефина обнаружила серьезный артистический талант и, играя роль молодой художницы, к тому же распевала, чаруя всех, песни на стихи талантливейшей своей сестры Ники. Игорь в этом фильме играл безнадежно влюбленного в художницу устроителя ее прогремевшей выставки.

Жозьку куда чаще, чем меня, пускали в кино, награждая за учебу и всегда своевременный вынос помойного ведра. Да и читала она больше меня, хотя в семье считалось, что я читаю бесстыдно много в ущерб занятиям и хозяйственной помощи. Тут же в спальне стоял мой небольшой шкафик с книгами, расставленными матерью следующим образом: на верхних, почетных полках— учебники и необходимая по программе классика, на нижних, презираемых— мои любимые книги, которые мать называла «прочётными». Они все очень следили, чтобы «прочётными» полками я пользовалась как можно меньше.

Сестра редко давала мне почувствовать свое первенство во всем. Вот и сейчас она великодушно, с радостью принимала в свой рассказ вставляемые мною сочные подробности. То ли Жозька все-таки любила меня, то ли мы, несмотря на все различия, обе были существами младшими, бесправными и вечно подозреваемыми, и это сплачивало нас.

Зеркало славянского шкафа отражало и многодельный никель кровати, и Жозьку, шелковой сиреневой рукой дирижировавшую очередным «превращением», и висячий, извилистого мутноватого стекла, колпачок лампы.

В свое время зеркало с тем же пристальным холодком отразит уже немолодую, но крепкую и полнотелую Жозефину, превратившую жизнь своей большой семьи в помесь научной фантастики, забористого детектива и полновесного диккенсовского романа, где героям достаются всевозможные несправедливости и унижения, но они все же скромно торжествуют в конце под простодушное ликование простонародных субреточных персонажей, сердечно им преданных, после непременных генеалогических открытий и мрачной гибели злодея где-нибудь в неумолимо засасывающей трясине или безвыходной шлюзовой камере с отвесными стенами, — частота этих поучительных водных смертей всегда заставляла меня подозревать, что английский классик страдал водобоязнью. При этом любую, даже самую стыдную подробность своей семейной каши Жозефина сумеет истолковать и оправдать при помощи романтизирующих и скрашивающих превращений, и тогда я припомню наши разговоры на кровати.

Наблюдая Жозькино отражение в зеркале, я с отвращением видела там и свое — бесформенная кувалда, зябко прикрывающая худые ноги измятой попугайской юбкой: из-под двери в переднюю ощутимо дуло. В отличие от торжественной двухстворчатой двери в столовую, дверь в переднюю была будничной, одностворчатой. Передняя выходила на парадную лестницу и принадлежала только нам, но мы почти не пользовались парадным ходом, закрывая его на мощный крюк, и ходили как все, через черный. Эта передняя при парадном ходе составляла предмет стойкого озлобления наших коммунальных соседей. Поскольку дверь из передней в столовую находилась как раз напротив двери из столовой в общий коридор и кухню, сама собой возникла всегдашняя соседская угроза «построить им перегородку и открыть парадное». Рыжие они, что ли, всю жизнь ходить через черный, когда у нас просто квартирка в квартире, даже с отдельным ходом? Кроме неудобств и фанаберии, соседей томило еще то, что наши гости при желании могли остаться для них незримыми. А главное, у соседей по одной комнате, а у нас две, а с передней и все три, хотя передняя, в сущности, представляет собой нелепый аппендикс: хоть и с окошечком, но узкий и весь в дверях — в столовую, в спальню и на лестницу; оттуда и шел холод. Наша полуотдельная коммуналка, отягощенная, как всё у нас, убогой и бессмысленной претензией, таила в себе напряженное ожидание нападения, тем более что в нижних квартирах уже существовали перегороженные комнаты, усеченные в пользу длинных коридоров от кухни до парадного.

В ту самую минуту, когда в нашей картине отвергнутый знатной молодой художницей (Жозефина) влюбленный импресарио (Игорь) после ее вернисажа решает отравиться, но художница, по-дружески милосердно посетив его, невзначай выпивает стоящий на столе роковой стакан и гениально умирает крупным планом на руках обезумевшего импресарио под негромкие звуки вальса на слова Ники, в фильме не снимающейся, но пишущей для него тексты песен, в дверь парадного неожиданно застучали. Шаги матери пролетели из столовой в переднюю, загрохотал крюк, — и в передней раздался необычно звонкий, девчонский какой-то, голос тети Лёки, сопровождаемый широким и вальяжным баритоном. Вот он и явился, неведомый, но чернокудрый артист Игорь, чьи отношения с юной артисткой Жозефиной, не начавшись, распались из-за близкого родства через тетю Леку. Гости сняли пальто в передней и прошли в столовую. Нам бы тоже бежать туда, но мы, стесняясь знакомиться с Игорем сразу после всего, что сейчас о нем наговорили (будто он мог это знать), пошли в столовую, лишь дождавшись ненатурально веселого, даже с называнием меня по имени, семейственного крика матери:

— Девочки! Жозя, Ника! К столу!

На столе, по родственной близости накрытом прямо на клеенке, в самом большом и скучном центральном ее ромбе уже стоял возле винегретной миски толстый графинчик в виноградных гроздочках, пупырчатых на ощупь.

У длинного края стола сидели на диване отец и тетя Лёка, лицо которой, не столь правильное, как у сестер, со слегка разбухшим носом, но по-иностранному выхоленное до интересности, выразило при виде нас ей одной свойственную чуть брезгливую приветливость:

— А, майне киндер! То есть не майне, а ихне, но все-таки майне племянницер! — Она неподражаемо гибко вмешивала свои немногие немецкие словечки в русские, ломая их друг о друга, и меня неизменно восхищала эта клоунада.

Мать и тетя Люба сидели напротив тети Леки, у такого же длинного края стола, спинами к буфету. Бабушка восседала на своем законном «разливательном» месте, перед громадным медным чайником, у дальнего от нас торцового края. И как раз против нее, возле моего всегдашнего торца стола, откинулся на спинку венского стула совсем еще молодой человек, старше нас не больше чем на семь-восемь лет, никак не годящийся в «дяди Игори». Черные кудри отсутствовали, но его каштановые, не слишком короткие волосы убегали назад приятной плотной волной. Не оказался он и тонколицым, наоборот, — полнолицым, но бледноватым, словно не пропеченным как следует. С такими, что называется, открытыми, мужественными лицами изображались на плакатах, деньгах и марках наши летчики и пограничники, прищуренно вглядывающиеся то ли в цель, то ли в грядущее и немножко косящие от нестерпимого света этого грядущего, — зеленоватые глаза Игоря с монгольским разрезом тоже капельку косили.

— Ну, пусть теперь молодое поколение обсмотрит моего Игоря Николаевича, — сказала тетя Лёка своим удивительным тоном малость высокомерной откровенности, в отличие от тети Любы выговаривая все слова с особой внятностью, как будто изо всех сил пробиваясь к чувству юмора недоумков-собеседников.

Нас стали усаживать по обе руки от Игоря, и пока мы, стесняясь, кобенились и повякивали, что хотим на диван, под бочок к обожаемой тете Лёке, она встала с места — высокая, худая, в простом сером, как бы бесформенном платье, плоским мешком обвисавшем с больших подкладных плеч на ее тощий живот, но зато сильно

зауженном под коленями. На шее у тете Леки висело ее единственное украшение — золотая цепочка с тоненьким золотым кружком, в который была вписана растопыренная пятиконечная звездочка— подарок неизвестного дяди Васи к их фронтовой свадьбе. Однако перед этой зарубежной простотой и даже небрежностью мгновенно померкла детальная тщательность Жозькиного наряда. Тетя Лёка развела руками, тоже не такими, как у наших женщин, не с выпуклой приятной полнотой от локтя до плеча, а, наоборот, с изысканной протяженной вдавлинкой, виденной мной лишь у западных актрис, — и демонстративно четко сказала:

— Ну, вы уж тут размещайте наших ди фройляйн, стало быть, младых девис, — она всегда так искажала это слово, — А Я ПОЙДУ ПОПИСАЮ!..

Накладка

Я почувствовала, что краснею, да и все за столом смутились. У нас это называлось «помою руки», и вообще, при мужчинах, при муже-артисте! И в то же время меня настолько покорила эта невозможная, мальчишеская выходка, что я мгновенно подыскала для нее серьезное и горестное обоснование: наверное, это вошло у тети Лёки в привычку после гибели дяди Васи — вот так шутливо предупреждать, куда пошла, чтобы не случилось того же, что с ним. Когда она, озорно взблеснув худощавыми ногами из-под сковывающей юбки, скрылась в коридоре, мать выдавила:

— Оригинальничать — это, видите ли, у нас в роду.

— Выдрющивайтся Лёк, и точк, — подхватили тетя Люба.

Игорь между тем внимательно разглядывал бабушкину толстую кружку с медведем, закалываемым мужицкой рогатиной.

— Айда чашечка! — пробархатилон. — А Топтыгин! Страшный, сейчас взревет! Прямо не кружка, а памятник Медведяде. А? Неплохо сказано? — Он поочередно подтолкнул локтями меня и Жозьку, в замешательстве усевшихся на предложенные места возле него.

— Лучше не Медведяде, а Медведеву, — улыбнулась бабушка, довольная его почтением к памятной кружке. — Кружка-то Лёшкиного отца, деда покойного, его нынче и поминаем.

Игорь вскочил и подбежал к бабушке. Он был огромен — высок и плотен, но при длинном туловище его руки и ноги казались коротковатыми — может, из-за чрезмерной мясистости. Он подхватил руку бабушки, блестящую от постоянной готовки, с неровными рубчатыми ногтями, и, изогнувшись, поцеловал ее. Одно слово — артист!

— Ох, экий же вы громаднющий, Игорёша, — сказала бабушка. — В худом-то мужчине что? И никакой чувствительности! — добавила она как бы в сторону. — Совсем вы как Гаврила мой, покойник! — И она снова уютно улыбнулась: дело ясное, он уже успел ей понравиться.

— Да уж не жалуюсь, Софья Федоровна, у меня фактурный корпус, фигура атлета.

— Атлет— объелся котлет, — поймала его фразу входящая тетя Лёка все с тем же лихим подростковым поддразниванием. Она взъерошила его волосы. — Майн либер, либер троттель!

Либер троттель вдруг схватился за голову и заорал:

— С ума ты сошла?! Забыла?!

Его волнистая шевелюра унылой лепешкой висела в руке тети Лёки.

— Да он у нее лысый! — вскрикнула радостно тетя Люба со своим обычным стремлением поставить все точки над «i», ничего на сей раз не сглатывая.

Действительно, во всю голову Игоря сверкала лысина. Только надо лбом топорщилась небольшая полянка его собственных каштановых волос.

— Это-это-это, — начал на своем языке отец. — Па… па… па…

Уж не мог помолчать! Но Игорь, видимо, знал о его болезни.

— Нет, Михаил Антонович, не парик, — мигом догадался он. — Специальная актерская накладка.

— Осмелюсь заметить, — сказала мать, — нагой череп вам еще более к лицу.

Она была права: лысина, так деликатно ею обозначенная, не уродовала и не старила Игоря, а, напротив, придавала ему более мужественный, воинственный стиль.

— Но позвольте спросить, — продолжала мать, — зачем в таком случае носить эту накладку? В кино, как можно предположить, вас обеспечат париком на любую роль!..

— Это резонно, Надежда Гавриловна, — ответил он. — Но видите ли, конфиденциально говоря, актер, который претендует на главные роли, должен быть эстетичен и в жизни. Образ артиста, понимаете ли, образ предстающего перед публикой. Я не женщина, я не кокетничаю, но внешность — мой инструмент.

Я заметила, что Игорь говорит с каждым на его языке, на лету угадывая характер собеседника и непринужденно, незаметно втекая в его манеру. Наверное, и это входило в «образ артиста».

Он явно старался сказать именно то, чего от него ждали, но, подобно тете Лёке, никак не рассчитывая на понимание собеседника, пытался объяснить и разжевать все до предела.

Между тем тетя Лёка встряхнула его накладку, состоявшую из чьих-то каштановых, темнее, чем у него, волос, искусно нашитых на жесткую марлю, из которой со всех сторон торчали клейкие тряпицы, похожие на изоленту, и с их помощью привычно и нежно приладила съемную шевелюру мужа на место.

— Пардон, — сказал Игорь, садясь между мною и Жозькой, — но я опять и молод, и свеж, и влюблен. Кстати, в каком же я цветнике! Девочки у вас просто как нарисованные! Вот эта, например, — повернулся он к Жозьке, — да с таким личиком ей прямо на экран! А как твоя фамилия?

Я ощутила, как обмерла, похолодела всем телом Жозька. Сбывался наш недавний разговор! Но, еще обалдевшая, она замешкалась.

— Ну, ну, твоя фамилия? Ведь не Аверьянова, наверное, как моя супруга, тетушка твоя? Папина, должно быть, фамилия?

— Жозефина… Кролищева, — упавшим голосом сказала Жозька.

— Для экрана не ахти. Придется взять псевдоним! Какую бы ты хотела фамилию? Жозефина… а дальше?

— Наваррская, — смело выговорила Жозька.

Мне тоже вдруг стало просто: он так естественно говорил это «ты», не снисходя, как взрослый, а словно ожидая в ответ того же.

— Жозефина Наваррская? Отлично! Меньшего я не ожидал! Ну а ты, — обернулся он ко мне, — ты бы какой псевдоним выбрала? Ника… ну?

— Иванова, — сказала я.

— Отчего же так бедненько?

Я молчала. Иванова, Петрова, Сидорова— все было лучше, чем мое ужасное сочетание — Ника Плешкова. И не выплескивая ни Анжуйской, ни Бретонской, повисших на языке, я уклончиво ответила:

— А я не собираюсь сниматься в кино.

— У нее, Игорь Николаич, — совершенно светски заговорила Жозька, — у нее совсем другая стезя. Она пишет стихи и прозу. И потом, хотя она более миловидная, чем я, зато я более яркая.

— Писательница, значит? Поэтесса? — расшифровал, как я и ждала, как я и боялась, Игорь.

Сейчас начнется! И началось немедленно.

— Поэтесса, — подтвердила бабушка. — Такая поэтесса, что в булочную за хлебом ремнем не выгонишь, на столе ее письменном сам черт ногу сломит, а уж коли на ее тряпки поглядеть — стошнит, да и только.

Мать еще продолжила эту характеристику по существу:

— Только не подумайте, прошу вас, что я преуменьшаю ее способности из воспитательных соображений, но ее писания, особенно, с позволения сказать, стихи, — это же сущая чушь. Этакий бред растленной, самовлюбленной барыньки, которая возомнила, что за неимением прислуги ее должна обихаживать вся семья. А темы, прошу прощения, темы! Никому не нужные, абсолютно нежизненные, вне нашего времени! В ее годы— про какую-то любовь! А ведь, как ни огорчительно признаваться, еще и двоечница!

— Это-это-это, — дал очередь отец, — это ах… ах… ах…

— Ох-ломонка? — на этот раз не догадываясь, что он имеет в виду, поинтересовалась я.

— Ах… ах… это ахва… ахма…

— Михаил Антоныч хочет сказать — Ахматова, — перевела мать. — Да уж ничем не лучше ее, если только не хуже, чего вполне можно опасаться, — заключила она с торжественной внятностью.

ХУДШЕГО ОСКОРБЛЕНИЯ, ЧЕМ «АХМАТОВА», НИКТО ИЗ НИХ ИЗ ВСЕХ ПРИДУМАТЬ УЖЕ НЕ МОГ.

Лиловые люпины

Крайний случай приблизился вплотную.

Если бы Игорь оказался чопорен и неприступен, я бы легче снесла позор. Именно его веселая и мальчишливая простота, наверное, и сделала стыд таким невыносимым.

Они все завспоминали историю с Ахматовой, которую несколько лет назад «так умело пригвоздил товарищ Жданов», причем мать выразила надежду, что «и на эту найдется, дайте срок, столь же авторитетная критика и управа, на ином только уровне, естественно» (ни я, ни мать не предполагали, что и критика, и управа уже существуют совсем рядом и ждут своего часа). Я воспользовалась переменой разговора и ускользнула в тихую спальню. Там я села за свой письменный стол, добыла из безобразного хаоса его ящиков пару двойных тетрадных листков в клеточку и воровски припасенную копирку и принялась за письмо:

«ЗДРАВСТВУЙТЕ, МОИ ДОРОГИЕ И ЕДИНСТВЕННЫЕ МОЯ п МОЙ.

Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ И ЗОВУ ВАС НА ПОМОЩЬ. МОЙ! ПРИХОДИ И СДЕЛАЙ ВСЕ, ЧТО УМЕЕШЬ. ПУСТЬ У МЕНЯ НЕ БУДЕТ БОЛЬШЕ ЭТОГО ДОМА, А У ЭТОГО ДОМА НЕ БУДЕТ МЕНЯ!

ИЗВИНИ МЕНЯ, АО? ЧТО ОБРАЩАЮСЬ ТОЛЬКО К МОЕМУ. ТОБОЙ, МОЯ, ГОРАЗДО ТРУД НЕЙ РАСПОРЯЖАТЬСЯ. ЭТО МОЖЕТ ОДНА «КАЗНА», КАК ГОВОРИТ БАБУШКА ОНА ЗАКЛЮЧАЕТ ТЕБЯ В ТРУБЫ И В КРАНЫ, А МНЕ ЭТО НИКАК. А ВОТ СПИЧКА ИЛИ УГОЛЕК У КАЖДОГО ЕСТЬ. ТЫ, МОЯ, НЕ СЕРДИСЬ. ТЫ ВЕДЬ ПРИХОДИШЬ, КОГДА ЗАХОЧЕШЬ, И САМА УСТРАИВАЕШЬ НАВОДНЕНИЕ, НО РЕДКО. А МОЙ МОЖНО ВЫЗВАТЬ В ЛЮБУЮ МИНУТУ. ТАК-ТО ТЫ СОВСЕМ НЕ СЛАБЕЕ МОЕГО, ВЫ ОБА МОГУЧИЕ, И ВАС НЕ ОСТАНОВИТЬ.

МОЯ. ТЫ ГАСИШЬ И УНИЧТОЖАЕШЬ МОЙ. МОЙ. ТЫ СУШИШЬ И ГУБИШЬ МОЮ. И ТОГДА, И ТОГДА ПОЛУЧАЕТСЯ ПАР, В КОТОРОМ ВЫ СЛИВАЕТЕСЬ И ПРОНИЗЫВАЕТЕ ВСЕ НА СВЕТЕ. ВЕСЬ МИР СОСТОИТ ИЗ ВАС, ПОТОМУ ЧТО ВЫ ХОТЯ И ВРАЖДУЕТЕ, НО ДО ТОГО ДРУГ ДРУГА ЛЮБИТЕ, ЧТО ВАМ ДРУГ БЕЗ ДРУГА НЕ ПРОЖИТЬ. ГДЕ ТЫ, МОЙ, ТАМ И ТЫ, МОЯ. ВЫ ВСЮДУ И ВЕЗДЕ, И В КАЖДОМ, И ВО МНЕ ТОЖЕ, И НЕТ НИЧЕГО СИЛЬНЕЕ ВАС. МОЙ. ТЫ ВСЕГДА РВЕШЬСЯ ВВЫСЬ. МОЯ. ТЫ ОБРУШИВАЕШЬСЯ ВНИЗ, СО СКАЛЫ ИЛИ ИЗ НОСИКА ЧАЙНИКА— ВСЕ РАВНО. ФОНТАН ПОХОЖ НА ФЕЙЕРВЕРК, ВЗРЫВ — НА ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ВВЕРХ НОГАМИ ВОДОПАД. И ВСЕ ЭТО ЕСТЬ ВО МНЕ, ПЕРЕМЕШАННОЕ, КАК ВЫ ОБА В МИРЕ, ТАК ЧТО МНЕ ИНОГДА ТРУДНО ОТЛИЧИТЬ ВАС ДРУГ ОТ ДРУГА. ДА МОЖЕТ, ВЫ ОДНО И ТО ЖЕ, КАК ЗНАТЬ?

ПРОСТИТЕ, ЧТО СЕГОДНЯ НЕ ОЧЕНЬ РАЗМНОЖАЮ ПИСЬМО И ДАЖЕ НЕ СТАНУ ЕГО ПУБЛИКОВАТЬ: Я ВЕДЬ ЗОВУ МОЙ ПРЯМО В ДОМ, НА ЧТО ЖЕ РАЗБРАСЫВАТЬ КОПИИ В САДИКАХ? ВЫ ОБА — ВСЮДУ: В СНЕГУ И В ДОЖДЕ, В МОЛНИИ И В ПЕЧКЕ, В ВЕТРЕ И В ВОЗДУХЕ КВАРТИРЫ. ЗНАЧИТ, ПИСЬМО ПРОЧТЕТЕ.

МОЯ. ПОЖАЛУЙСТА, БУДЬ ПОБЛИЗОСТИ, КОГДА НАЧНЕТ СВОЮ РАБОТУ МОЙ. ВДРУГ И ТЕБЕ ЗАХОЧЕТСЯ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ, ПОМОЧЬ ИЛИ ИСПРАВИТЬ? ДА ЧТО Я ТЕБЯ ПРОШУ, ТЫ И ТАК ВСЕГДА РЯДОМ С МОИМ, И ТЫ УСЛЫШИШЬ МЕНЯ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ.

МОЙ СЮДА! Я ТЕБЯ ЖДУ!

СЛАВА ОГНЮ И ВЛАГЕ, ПЕРУ И БУМАГЕ ВО ВЕКИ ВЕКОВ. ПОКА.

…Я подписалась и поставила число. Осталось сделать последнее, решающее движение. Я подошла к зеленой сборчатой печке спальни, которую бабушка затопила еще до завтрака, и открыла дверцу. Сейчас там мерцал самый что ни на есть мощный МОЙ, насытившийся и ставший пышущей сокровищным жаром залежью красных углей. Я взяла кочергу и присела у печки. На ближайшей паркетине с довоенных времен темнело выжженное пятно: когда-то такой же уголек нечаянно выпал и выжег, но был схвачен заколелыми, нечувствительными пальцами бабушки и брошен обратно в печь. Вот как оно просто — одно прикосновение кочерги…

…ДОМ ПЫЛАЛ. УГОЛЕК ПОДЖЕГ ПАРКЕТ, И ОН, ВЫ-СОХШИЙ, ТРЕЩАВШИЙ ОБЫКНОВЕННО И ПОД НОГАМИ, СЕЙЧАС ЗАТРЕЩАЛ ОГЛУШИТЕЛЬНО, ПРЯМО-ТАКИ СТРЕЛЯЯ. МОЙ ПОДПОЛЗ К ДВЕРИ В СТОЛОВУЮ, РАСПАХНУЛ ЕЕ И ЖАДНЫМИ ОРАНЖЕВЫМИ ЯЗЫКАМИ, ЧЕРНЫМ ДЫМОМ ВОРВАЛСЯ К НИМ КО ВСЕМ. РАЗДАЛИСЬ ВОПЛИ; СЛЫШНО БЫЛО, КАК ОНИ ВСЕ, ТЕСНЯСЬ, РИНУЛИСЬ К ДВЕРЯМ В КОРИДОР, ХВАТАЯ ПО ПУТИ САМОЕ ДОРОГОЕ ИЛИ ПРОСТО ПОПАВШЕЕСЯ НА ГЛАЗА. МОЙ НА ПРОСТОРЕ ПРИНЯЛСЯ ЛАКОМИТЬСЯ ВСЕМ СУХИМ И СТАРЫМ, ЧТО БЫЛО В СТОЛОВОЙ. ОН ПРОГЛОТИЛ ЛЕГКУЮ И ТОНКУЮ ОРЕХОВУЮ ТРУБУ ДЕДОВСКОГО ГРАММОФОНА «ПИШУЩИЙ АМУР», ПОСЛЕ ЭТОЙ ВКУСНОТЫ РАСПАЛСЯ НА ЧАСТИ И НАЧАЛ ЕСТЬ ПЛОТНОЕ, СУЩЕСТВЕННОЕ. НА БУФЕТЕ ОН РАСКАЛИЛ И РАССАДИЛ КРИВОЕ ЗЕРКАЛО И ЗАЛЕЗ НА ПОЛКИ, ГДЕ ТОТЧАС ГРОМКО ТРЕСНУЛА СТЕКЛЯННАЯ ВИЛКА. МОЙ ДО ЧЕРНОТЫ ОБЪЕЛ ДИВАН, МОЮ И БАБУШКИНУ КРОВАТИ И ВЫБРАЛСЯ ПО КОРИДОРУ В КУХНЮ, ОТЫСКАВ В ЧУЛАНЕ КЕРОСИНОВЫЕ БАЧКИ И ОЧЕНЬ ВООДУШЕВЯСЬ. КВАРТИРА СТАЛА КАК БЫ ОГРОМНЫМ ПЕЧНЫМ ЖЕРЛОМ. СНИЗУ, СО ДВОРА, ДОЛЕТЕЛИ ИССТУПЛЕННЫЕ КРИКИ ИХ ВСЕХ. В ТУ ЖЕ МИНУТУ (А КАК — НЕ СКАЖУ) Я ОЧУТИЛАСЬ ТАМ ЖЕ, ВНИЗУ, СРЕДИ ПОЛЕННИЦ.

ОНИ ВСЕ РЫДАЛИ, УМОЛЯЮЩЕ ВЗДЫМАЯ РУКИ К ЧЕРНЫМ, БЕЗ ШТОР, НАШИМ ОКНАМ, ОТКУДА ВРЕМЕНАМИ ВЫГЛЯДЫВАЛИ ЯЗЫКИ МОЕГО, ВЗЛИЗЫВАЯ ПО СТЕНАМ ВВЕРХ, К ПЯТОМУ ЭТАЖУ. БАБУШКА СМОТРЕЛА НА МОЙ ПОЧЕМУ-ТО СКВОЗЬ СТЕКЛЯННОЕ ПАСХАЛЬНОЕ СИНЕЕ ЯЙЦО С НАРИСОВАННОЙ ПТИЧКОЙ (ДАВНИЙ ДЕДОВ ПОДАРОК). ИЗ-ЗА ПАЗУХИ ОТЦА ШИРИЛ СЛЕПЫЕ БЕЛЫЕ ГЛАЗА И ТОПЫРИЛ ГИПСОВЫЕ КУДРИ БЮСТ ПУШКИНА, НЕДАВНО ПОМЫТЫЙ МНОЮ В ТЕПЛОЙ МЫЛЬНОЙ МОЕЙ. МАТЬ ПРИЖИМАЛА К ГРУДИ ГРАФИНЧИК С «ОПЯТЬ». ТЕТЯ ЛЮБА С ЖОЗЬКОЙ ДЕРЖАЛИ ЗА ОБЕ РУЧКИ ЛАТКУ С ТУШЕНЫМ МЯСОМ. ИГОРЬ МУЖЕСТВЕННО И ОБЕРЕГАЮЩЕ ОБНИМАЛ ЗА ТАЛИЮ ТЕТЮ ЛЁКУ В БАБУШКИНОМ ЗАСАЛЕННОМ, ГУСТО СЛОЕННОМ ВАТОЙ, СТАРОМ ПАЛЬТИШКЕ.

ОНИ ВСЕ БЫЛИ ТАК ЖАЛКИ, РАСТЕРЯНЫ И БЕЗДОМНЫ, ЧТО Я НЕ ВЫДЕРЖАЛА И ПОЗВАЛА МОЮ (А КАК — ОПЯТЬ НЕ СКАЖУ). ОНА УСЛЫШАЛА, МГНОВЕННО ПОЛИЛАСЬ ИЗ ВСЕХ КРАНОВ ДОМА, ПРОРВАЛА ТРУБЫ, ТЕМНЫМ ЗАТХЛЫМ ОЗЕРОМ ВСПУЧИЛАСЬ ИЗ ПОДВАЛОВ.

КОЛОДЕЦ ДВОРА НАПОЛНИЛСЯ ПАРОМ. КАЗАЛОСЬ, ЕЩЕ МИГ — И ДВОР УМЧИТСЯ, КАК ПАРОВОЗ, В ДАЛЕКИЙ СИНИЙ КВАДРАТ НЕБА. НО МОЙ И МОЯ ОКАЗАЛИСЬ ОДНОЙ СИЛЫ, И ДВОР ОСТАЛСЯ НА МЕСТЕ, ОБГОРЕЛЫЙ, ЖУТКИЙ, С КЛИНОВИДНЫМИ ЗАЛИЗАМИ КОПОТИ НА СТЕНАХ, СО ВСПЛЫВШИМИ ВНИЗУ ДРОВАМИ ПОЛЕННИЦ, БЕСПОРЯДОЧНО КИШАЩИМИ И ТОЛКАЮЩИМИ ВСЕХ В КОЛЕНИ.

ВСЕ БЫЛО КОНЧЕНО. У МЕНЯ НЕ СТАЛО ЭТОГО ДОМА, У ЭТОГО ДОМА НЕ СТАЛО МЕНЯ. ГДЕ ТЕПЕРЬ НОЧЕВАТЬ?

— Обло-ом! Иди винегрету поешь! — раздалось в столовой.

— Чем, интересно, эта там занялась?

Я с усилием оторвала взгляд от печного устья. Все в спальне имело привычный вид, непоколебимо стояло на месте. Я встала, подошла к столу и разорвала письмо к МОЕМУ и МОЕЙ. На том меня и застукала тетя Люба, всунувшись в дверь.

— Поэтесничайт, кажется. Разрывайт неудачный черновик. Муки творчества. Иди, Никуля, бабушка беснуйтся.

— Я сейчас, только трубу закрою. Печка прогорела.

— Какая предупредительность! Вот вам ее двуличие. С нами — агрессивное, если говорить в открытую, чудовище, при посторонних — чистая конфетка, — донесся до меня материн голос.

Теперь требовалось доказывать, что я и вправду закрываю трубу. Печь в самом деле дошла до нужного состояния: в ней потемнели, припудрились серой золой недавно кровавые угли; лишь кое-где, перебегая, набухали лиловые сгустки засыпающего МОЕГО, похожие на сытые, упоенные летней МОЕЙ бобы люпина. Я вдруг зачуяла свежий, сумрачный, фасольный люпинный запах, перекрывающий паленый дух печки, — дуновение о г л я д к и, часто меня посещавшей.

…Июнь 1950 года. Я в лагере на Оредежи. Путевку мне выхлопотал отец от своего комбината, где больше уже не работает, но, как бывший начальник ФЗУ и инвалид, пользуется кое-какими льготами. Лагерей я не терплю, да «нам теперь не по бюджету снимать для тебядачи».

Лагерь как лагерь: ангинный утренний горн, занудная линейка с подъемом отсыревшего за ночь флага, завтрак с тарелкой серой овсяной каши, в середку, в пупок которой налита строгая норма масла. После завтрака — омовение всем отрядом под обрывистым красным берегом Оредежи. Здесь я однажды обучаюсь плаванию — оступаюсь при мытье и иду ко дну, в яму. Барахтаясь, я успеваю прохрипеть соседке, чтобы дала руку. Та протягивает, но уже не нужно: я плыву, я выплываю сама, с торжествующей легкостью держась на быстрой МОЕЙ.

Чтобы не простаивала зря бесплатная пионерская сила, нас до обеда гоняют за два километра в ближайший колхоз собирать с картошки вредителя, «колорадского жука», с диверсионными целями запущенного на наши поля американским империализмом. Каждый должен осмотреть несколько длинных, уходящих за горизонт гряд. Мы переворачиваем пахучие листики картофельных кустов, ища жука, встречающегося лишь на плакатах в Пионерской комнате. Работая, мы распеваем на мотив из «Кубанских казаков»:

Ой, цветет картошка,

Зеленеет лук.

Полюбил картошку

Колорадский жук!

Он живет — не знает

Ничего о том,

Что Трофим Денисыч

Думает о нем.

Здешние все они — такие же, как все они только что оконченного 6–1 класса. Те же шелестящие сплетни, хождения под ручку, та же полнейшая отделенность от мальчиков: раздельное обучение, раздельный и отдых. Мальчишек здесь так заинтересованно презирают, что никому из них и мельком нельзя бросить словечко — девочки тебе мигом споют:

Темная ночка, комарики кусают,

Ника и Саша по садику гуляют!..

Но главное, что отличает этот лагерь, — мое ощущение абсолютной беззаконности своего тут существования. Дом, о н и в с скажутся умершими, безвозвратно исчезнувшими. Их нет — как же я живу? Зачем? А ведь в придачу живу еще и под угрозой продления на вторую и третью смены, то есть на все лето, о чем предупреждали при отъезде. Конечно, если в комбинате отцу выдадут добавочные путевки для меня.

Эта отстраненность, ненастоящая жизнь после какой-то неизвестной катастрофы, произошедшей со всем моим, особенно невыносима в «мертвый час», когда лежишь среди чужих всех их в образцовой, голой чистоте палаты, в девчонских щекочущих шепотках и резких окриках дежурной вожатой.

Но комбинат, очевидно, посчитал вторую и третью путевки чересчур жирными для дочки уволившегося работника. В конце первой смены меня и таких же непродленных впихивают с вещами в открытый пыльный кузов грузовика, и через час мы уже въезжаем в город, утром словно не бывший на свете.

…Лечу в грузовике. С Большого поворот — и Гатчинскую вдруг я возвращаю глазу: дом номер двадцать два и подворотни рот, булыжным хлебушком набитый до отказу. Соскакиваю я у дома с колеса. Подвальный тлен двора, фон радиохорала… Без этого прожить невмочь и полчаса! И — месяц не было? На месяц умирало?! По черной лестнице взбираюсь я к себе, спасая по пути бачки, ступеньки, окна, и паклю трогаю на фановой трубе: она лохматится и ржавенько подмокла. Погибшего звонка несбыточная трель в квартирном далеке звучит, очнувшись, резво. И щелкает замок: я дома! Но ужель все это сгинуло и только что воскресло? Свет не зажгли еще, и в летней полумгле они все в целости — так любящи, любимы — в столовой, за столом. И в вазе на столе — меж них высокие лиловые люпины. Мой ангел Зрение, Слух, чуткий мой дружок, их вызволили в Жизнь. Смерть больше их не схватит! Ловлю фасолевый люпинный запашок, ерошу шелуху, опавшую на скатерть… А ЧТО, КАК Я САМА НА МЕСЯЦ УМЕРЛА И ВЫБРАЛАСЬ НАЗАД, И ЛЕЗУ ВОН ИЗ КОЖИ, ЧТОБЫ ЖИВОЙ ПРЕДСТАТЬ ОЖИВШИМ У СТОЛА?.. ИЛЬ, МОЖЕТ, Я, ОНИ— КАК ЗНАТЬ— ОДНО И ТО ЖЕ?..

Тень перевода

…В столовой речь все еще шла о нас с Ахматовой.

— Очень все же надеюсь, что Ника не успела настолько прогнить, — заступался за меня Игорь. — А булочная и прочий быт… от поэта трудно требовать. Поэт всегда немного не от мира сего. — Еще раз он попал в самую точку: «не от мира сего», говорили обо мне и в школе, и дома, разумея под этим «недотепу» и «раззяву». А Игорь не унимался: — Интересно бы ознакомиться с ее произведениями. Не прочтешь ли что-нибудь, Ника?

Я затрясла головой. Еще чего — читать после всего! Не угодно ли, чтобы и на стул встала, как в детстве, когда еще не расцвела так пышно моя порочность и не начали разлагаться стихи, которыми тогда можно было повеселить гостей, ту же семью Коштанов, или дать ими щелчка по Жозькиному носику. Тут Жозька встряла:

— Игорь Николаевич, а вы знаете такое танго — «Дождь идет»? Жутко очаровательный мотив, а вот слова — даже не поймешь, на каком языке, не то… на английском, не то на испанском. — И Жозька запела эти слова на всем известный мягкий, нежащий мотив: — «Ифлэтью лаву-у-зо…»

— «Лочо равелу-узо», — подхватил Игорь. — Как не знать! Мы в Харькове именно под это танго впервые станцевали с моей Диа… А? — Он снова толкнул обоими локтями меня и Жозьку. — Недурное сокращение от «Диалектики»? В придачу Диа — по-английски «дорогая». Вот! Двух зайцев разом!

Он опять угадал! Я уже несколько раз нынче думала: как же он сокращает невероятное имя тети Леки, когда они вдвоем? Ведь иначе, чем мы? Но до такого я никогда не додумалась бы.

— Видать, никогда не пойму, — вздохнул а бабушка, — зачем надо было от родного имени отказываться, язык ломать? Чем «Вера» плоха?

— Да что бы я, Софья Федоровна, делал с именем «Вера»? Ну, Верочка, Веруня, Веруша— совершеннейший банал, никакого простора, никакой Диа.

— И никакого банана тут нету, — ответила бабушка, — а коли я Софья, у меня одна дочь обязательно Верой должна быть. А где ваш этот простор да бананы растут, там, может, и Диалектики кругом так и порскают!

— Я вам уже объясняла, майне муттер, — вмешалась тетя Лёка. — Если уж менять имя, так до полного наоборотнершафта. «Вера» и «Диалектика» философски понятия прямо противоположные, я или найн?

Выслушав ее, Игорь уважительно крякнул и вспомнил о Жозьке:

— Но мы отвлеклись! Так что же насчет танго «Дождь идет»?

— А то, что Ника написала на этот мотив русские стихи, и теперь все всем понятно, можно петь.

— Ты хочешь сказать — она перевела?

— Да нет, она этого языка не знает, и никто не знает. Она сочиняет русские слова по догадке, ну, примерно о чем там идет речь. Вот, — Жозька укоризненно глянула на мою мать, — вот, тетя Надя, не такие уж ее стихи ненужные. Весь Никин класс теперь поет, а я и в свою школу притащила. Да Ника не один «Дождь», она и «Похищенное сердце» переделала, и «Рио-Риту». Ведь танцевать-то Ника еще не научилась, а мы все давно танцуем, так нам ее слова ужасно нужны.

— И мне тоже! — воскликнул Игорь. — Так бы здорово напевать это по-русски, когда мы танцуем, верно, Диа?.. Слушай, Ника, продиктуй мне свой «Дождь идет», я запишу и выучу. Вы позволите, Надежда Гавриловна?

— Ну, если вас интересует то, что она изготовляет для девчоночьих танцулек, милости прошу. Очевидно, это единственное дело, где ее вирши находят, так сказать, полезное применение.

— Отойдем, Ника, в сторонку, чтобы не мешать. — Игорь встал и потянул меня за руку прочь от стола, в укромный угол между моей кроватью и трюмо, на котором стоял отцовский приемник. Высоко над кроватью висел большой портрет — то есть сама-то овальная темная гравюра, с которой, улыбаясь, смотрел очень молодой и очень красивый товарищ Сталин, была совсем невелика, — но помещалась она в центре огромного, чуть пожелтевшего картона, оберегаемого большущим толстым стеклом.

Это стекло нам с матерью лет через семь будет нелегко разбить ногами, чтобы добраться до картона и, вместе с гравюрой изорвав его в клочья, бросить в печь; сложить все: и стекло, и бумагу — в ведро и вынести на помойку мы побоимся.

Игорь взглянул на портрет и одобрительно сказал:

— Как живой вождь-то! Вождь краснокожих. А? Остроумно сказано, Диа?

В зеркало трюмо я вдруг увидела, как все за столом хором замолчали, особенно тетя Лёка, которая в этот момент положила на тарелку свой нож с беззвучной, напряженной плавностью. Игорь, должно быть, тоже увидел их молчание.

— А что? Я ошибся? Сами рассудите: он— вождь всех народов, а краснокожие чем не народ? Целая раса, тем более угнетенная. А он угнетенные народы особенно любит. Да и мы сами! Что мы, белые, что ли? Мы красные! У Маяковского, помните, «моя краснокожая паспортина». Вот я и прав: вождь краснокожих! А? Изобретательно, Диа? Ну, Ника, диктуй же!

Он положил пухлую кожаную записную книжку на крышку приемника, достал красную, такую же, как у меня, шариковую ручку (наверное, тоже дар тети Лёки) и приготовился писать. Я приткнулась по другую сторону приемника, на своей кровати, и, что поделаешь, начала диктовать:

Светлый дождь струится,

В листьях серебрится,

Нам не разлучиться,

Милая моя!

Под сырой листвою

Мы сидим с тобою,

Мы говорим о любви —

Двое, ты да я!

Припев:

Пусть светлый дождь идет,

Он нам не преграда!

Ведь нам же так надо

Быть вдвоем!

Теплый дождь струится,

В листьях серебрится…

Мы о любви говорим,

О любви поем!

Я диктовала довольно долго. Игорь переспрашивал точки и запятые, то и дело вскрикивал: «Нет, как в мелодию попадает! Не убавишь, не прибавишь!», «Ну, талант!», «Прямо как у нас с Диа в Харькове!», пел каждый продиктованный кусок, сильно хлопал меня по плечу. И все это время молчание за столом не прекращалось. Только раз, когда Жозька хотела встать и подойти к нам, тетя Люба дернула ее за рукав и прошипела: «Нет, уж ты-то посиди, Жозефина!» А между тем теперь, когда мы с Игорем оказались в стороне от всех и словно наедине, мне с ним стало еще проще, да и приятнее — такие похвалы за слова, которыми я действительно гордилась, да еще от кого? От взрослого человека, киноартиста! Сумел же оценить красоту и утонченность этих стихов! Записав все, Игорь бережно спрятал книжку и ручку и сказал, торжественно повернувшись ко всем:

— Ну, поздравляю! Девочки у вас— одна лучше другой! Одной — прямая дорога на экран, другой— в Гослитиздат! Нет, на славу Финики! Жозефина и Ника, если сложить, ведь получается — Финики! А, Диа? Плохо разве? Диа!.. Да где же Диа?

Но тети Лёки за столом не было. Мы и не заметили, как она исчезла.

Игорь схватился за голову — нет, вру, за щеки схватился, помня о своей накладке, — и выбежал в переднюю. Чуть погодя пошла туда и я, побрела как-то сонно и машинально, сама не зная, зачем. Там, возле лестничной двери, о чем-то спорили, с чем-то резко возились Игорь и тетя Лёка и вгорячах сперва меня не заметили. Да и я шла вовсе не за ними, а, войдя, сразу прилипла к тому, к чему, оказывается, и направлялась, — к старому висячему зеркалу с волнистой хрустальной гранью и с отбитым правым нижним углом, единственному, впрочем, ясному и верному зеркалу в нашем доме. Мне вдруг приспичило срочно рассмотреть свое лицо; и я разглядела его во всей неприглядности: безбровое, невыразительное, и вправду лишенное всяких красок, с невзрачными, небольшими серыми глазами, длинноватым утиным носом, узким и плоским ртом и довольно крупными ушами, за которыми тощие, плохо заплетенные косички были подколоты одна под другую при помощи больших черных зажимок с откровенными грубыми замочками. Когда я в который раз убедилась, что в этом лице нет, да и быть не может ничего привлекательного, до меня донеслись слова тети Лёки:

— Нет, я пойду, а ты оставайся. Тебе же тут интересно, майн гросс кляйн хунд, щенок ты мой великовозрастный!

Она стояла уже в своей козьей австрийской шубе, топорщившейся как бы неопрятными, но элегантными клочками длинной пестрой шерсти, а Игорь старался снять с нее эту шубу и отобрать странную длинную сумку из мягкой красной кожи, треугольную, зауженную вниз, и другую, маленькую коричневую сумочку, которую она зажимала под мышкой.

— Ты меня ставишь в идиотское положение! Поняла? Вечно придумываешь всякие глупости! Поняла? Забываешь, что ты для меня значишь! Поняла? И себя, и меня роняешь! Поняла? — говорил Игорь, и это — через каждую фразу — «поняла?» звучало как-то страшно убедительно и в то же время сокровенно, только для двоих. Тут тетя Лёка наконец увидела меня.

— Ах, наша Никочка тут! — Она так никогда меня не называла. — В зеркальце смотрится, майне цыпхен! А ну-ка, Никочка, реши задачку, простенькую, класса так для третьего! Надеюсь, теперь-то, в девятом, ты ее решишь, двойки очередной не схватишь! Дано: дорога от населенного пункта А до населенного пункта Б составляет семнадцать километров, дорога же от населенного пункта В до пункта А — восемь километров. Спрашивается: какой из этих пунктов ближе к пункту А, какая дорога короче и на сколько километров?

— Я не понимаю, тетя Лёка…

— А тебе и не надо понимать, тебе считать надо. А мне, старой кретинке, соображать, — добавила она почему-то невесело, выпадая вдруг из своего тона. — Ну? Ответ?

Задача и в самом деле была такой легкой, что даже мне удалось мигом решить ее в уме, и я ответила по школьной привычке «развернутым ответом» — так, как спрашивалось:

— Пункт В ближе к пункту А, чем пункт Б. Дорога между В и А на девять километров короче, чем между Б и А.

— Зер гут! Пять с плюсом! А говорят, двоечница, тупица! Быстрый ум! Из молодых, да ранняя! Вот то-то и оно, что на девять короче! Всегда, майне кляйне, старших слушайся. Уж меня ли муттер не вразумляла? — прибавила она уж вовсе не из той оперы и, словно успокоенная этой своей задачкой и моим ответом, сама повесила шубу на темную дубовую многоотростковую вешалку дедовских еще времен и бросила на стул обе сумки.

Мы втроем вернулись в столовую как раз когда мать говорила:

— Что, Лёка, кажется, и собираться уже решила? Правильно, пора! На кладбище чуть ли не к вечеру попадем. Отец там, у себя, если, конечно, можно допустить такое поповство, на нас рассердится…

— Чем мы только, Наденьк, не оправдывайм свойго характера! Все средства в ход пускайм! — отвечала тетя Люба. — Ты всегда была у нас за короткое гостевание. Вечно из дому выставляйшь.

— Так ведь это, Любочка, как нельзя лучше подтверждает тот факт, что мы— родные сестры и великолепно дополняем друг друга, — парировала мать. — Мое, как ты выразилась, быстрое выставление — и твоя увесистая усидчивость.

Крепкие ногти тети Любы в ярко-красном лаке, оставившем белеть лишь ровные лунки возле самой кожи, тупо забарабанили по краевому узору клеенки, по мелким его ромбикам, таким же скучным, как большой центральный. В тот же миг мать, державшая вилку между средним и безымянным пальцами, стала ею позванивать о свое обручальное кольцо. Эти два звука и молчание длились, пока тетя Лёка не подсела к сестрам, сказав с грубоватой горечью:

— Так что ж, девки, так оно и будет у нас продолжаться? Еще с войны тянется, юбилей скоро, десять лет! Все не можете поделить да забыть, майне швестер?

Дело заключалось в том, что во время войны тетя Лёка послала моей матери с фронта в Узбекистан, где мы жили в эвакуации, денежный перевод «на очень приличную сумму», как говорилось у нас.

Мать должна была выслать половину денег тете Любе и Жозьке под Саратов. И то ли перевод не пришел, то ли мать не поровну его поделила, то ли с отправкой замешкалась, но «сумма» навсегда осталась лишней щепоткой перца на саднящих ранах сестринских отношений. Все три оказались на подозрении: мать — в том, что присвоила общие деньги, тетя Люба — в том, что претендовала на посланное не ей, а тетя Лёка — в том, что вообще никакой «суммы» не отправляла, ведь ни квитанция, ни извещение не сохранились. Тема этих денег возникала при каждой родственной встрече — то в виде намека, то в форме бессмысленных колкостей, сопровождаемых грозными постукиваниями и тяжелым молчанием, особенно если на столе было «опять». И как всегда в таких случаях, я вдруг увидела, как на шелковом волане абажура повисло, приколотое ржавой английской булавкой, старое, шершавое, побуревшее извещение о переводе, заполненное фиолетовыми прилежными кудряшками, — то самое, так и не найденное извещение.

— Это-это-это, — не выдержал отец. — Хва… Хва!

— Верно зятек толкует, — поддержала его бабушка, пряча в буфет сахарницу. — Еще бы не хва! В кои веки собрались деда помянуть, так нет — то одна фефела сдуру вон выбегает, то другие две, что кошки, цапаются, что крысы, крысятся… Ну ладно, если и нынешний блин комом, давайте через недельку приходите, на бабий день. Кулебяку вам, так и быть, испеку, гуся зажарю. А после гуся— сама нагнуся, — выдала она одну из своих, так и оставшихся для меня таинственными, поговорок. — Сегодня-то все кувырком, хоть на кладбище бы успеть. Собирайтесь, не тяните.

— Ну, Софья Федоровна, спасибо, уважили! — восхищенно вскричал Игорь, снова целуя ей руку. — Диа как раз со мной спорит, куда мы Восьмого марта подадимся. Недаром ваше имя означает Мудрость! — закончил он именно тем, чего все и ждали.

А бабушка договаривала, успокоительно заглаживая:

— Вот и посидим семейно да мирно, как до войны. И поедим не то что сегодня, а солидно, как при коммунизме.

«КАК ДО ВОЙНЫ» И «КАК ПРИ КОММУНИЗМЕ» — БЫЛИ ДВЕ ВСЕГДАШНИЕ, ОДИНАКОВО ТОЧНЫЕ И БЕЗОШИБОЧНЫЕ БАБУШКИНЫ МЕРКИ СЧАСТЬЯ.

Дедов парк

«Четверка», последний из трех трамваев, с пересадками довезших нас до кладбища, широконькая, еще по тому времени непривычная «американка» с особым расположением рубчатых скамеек, объехала вокруг желтого трамвайного домика, с шипом распахнула свои гармошки и вывалила нашу семейную гурьбу на грязноватый снег окраины. Летом все здесь зарастало двуличной мать-мачехой, сверху глянцевито-лягушачьей и прохладной, снизу пыльно-байковой и теплой, грубыми дерматиновыми лопухами и низкорослой муравчатой лечебной ромашкой. Ее свежий желчный запах почему-то необыкновенно отчетливо вспомнился мне сейчас, на тяжелом, закопченном мартовском снегу, — запах сладостной забвенности и ничейности этой земли. Кольцевой пустырь был с трех сторон сжат сгущенными рощами Лютеранского, Армянского и Смоленского Православного кладбищ. Но даже Смоленское Православное, родное, дедово, наше, я так и не изучу как следует за всю жизнь, что уж говорить о соседних.

Мы двинулись к кладбищенским воротам по коротенькой подходной улочке, пролегавшей между покатыми огородиками берега Смоленки и рядом плюгавых загородно-приземистых домишек. Единственный «городской» высокий домина улочки углом выходил на трамвайную линию, заключая в себе гастроном и нося на стене мраморную доску с отметкой уровня наводнения 1924 года, что сообщало и ему замирающую предкладбищенскую таинственность, а в придачу свидетельствовало о давнем стихийном могуществе МОЕЙ.

У тройных ворот кладбища — о двух узких пешеходных коридорчиках в желтой толще арок и широком центральном въезде, через который когда-то ввезли сюда моего деда, — сидели на ящиках бабки, торговавшие венками. Тетя Люба и мать остановились возле них, покупая одинаковые, толсто напластованные лапчатые еловые вязанки, украшенные отчаянно яркими, кондитерскими парафиновыми розами (хоть и воскресенье, да зима, час поздний, выбор небогатый). Однако я приметила в сторонке стоящий, на мой взгляд, венок и потянула к нему мать за рукав, указывая: такие же сдобные розы, но не разбросанные в беспорядке по плотной еловой подстилке, а равномерно насаженные на прутяной плетеный полукруг; без хвойных лап, голый, но аккуратно пестрый, ибо цветы на нем чередовались строго по цвету.

— Ведь характерно же, заметьте, — сказала мать, — что ей понравилась самая распоследняя безвкусица, к тому же, конечно, недешевая. Не надо забывать, она и знать не желает, что такое семейный бюджет, лишь бы удовлетворить свое очередное низкопробное желание.

— Дай хватит уже, Наденьк, — вмешалась тетя Люба, — я три штуки купила, твой бюджет не пострадайт.

Действительно, тетя Люба прижимала к животу три пахучие, щедро слоеные вязанки. Мать, у которой пока имелась только одна, вдруг быстро повернулась к хозяйке полюбившейся мне цветочной дуги — как я теперь понимаю, более похожей на хомут свадебного коня, чем на венок, — не раздумывая, купила его и надела мне на шею, сказав негромко: «Носи на здоровье» — и успев с вывертом ущипнуть меня за ухо. Я не ойкнула, потому что была к этому готова.

— Полно, — урезонивающе бросила бабушка, — достаточно, кобылы, этак и в ограду не поместится.

Тетя Лёка не участвовала почему-то в покупках, стояла поодаль, с высокомерной усталостью опираясь на руку Игоря.

— А Нике к лицу эти розочки, — шагнул ко мне Игорь. — «А девушке в шестнадцать лет какая роза не пристанет!» — Процитировав с поправкой, он тут же осекся и снова отшагнул к тете Леке.

За всю дорогу он ни разу ко мне не обратился, и я опять начала страшно стесняться его и старалась держаться к нему правым боком, где мое (то есть материно довоенное) пальто было не таким белесо вытертым.

Бабушка взяла у тети Любы одну из ее трех вязанок и пошла впереди всех, косо оттопыривая венок непомерным животом. Другую вязанку отобрала у тети Любы Жозька, пристроила ее на золотисто-коричневом плече новенькой мутоновой, для меня несбыточной, шубейки, полузарыла лицо среди роз и засеменила рядом с Игорем, делая все время утыкающийся, упрямый жест своим точеным профилем. Но Игорь не глядел уже ни на что, кроме плывущего значительно ниже его плеча клочковатого меха козьей тети Лёкиной шубы. Я тащилась за ними бок о бок с матерью, бросавшей брезгливые взгляды на мой шуршащий безвкусный хомут. За нею шла с последней оставшейся вязанкой тетя Люба. В общем получилась целая процессия, которую замыкал мой отец, качая на ремне странную красную треугольную сумку тети Лёки.

Мы уже были на кладбище, и «дедов парк» обступил нас своими скульптурами, беседками, затеями, чуть ли не аттракционами. Сумрачной бирюзой просвечивала сквозь ветки старенькая кладбищенская церковь. Ее окружали гробницы знати, тщеславно щедрые на каменную резьбу и ржавый металлический ажур. Надгробия, казалось, вступали меж собой в соревнование. Женские памятники старались затмить друг друга мелочной, детальной выделкой мраморных цветов и уныло свисающих скульптурных одежд, мужские — давили соседей громоздким величием и мрачной, основательной немногословностью. У самой церкви тяжко возлежала скала в форме знаменитого петровского «Гром-камня», но поменьше, естественно. Я, радуясь, что Игорь только что заговорил со мной, как бы возвращая прежнюю простоту, установившуюся было дома, сказала ему:

— Игорь Николаевич, а на этом камне стихи есть. Смотрите, вон кто-то их белым помазал, чтобы на черном лучше читались!

Игорь снова, как дома, достал свою толстую записную книжку и красную ручку и начал усердно переписывать высеченные в камне строки:

В министре здесь мы видим человека.

Все сказано! Достаточно двух слов.

На радость всем в теченье полувека

Он шел вперед под бременем трудов,

Противуречья жизни соглашая,

И в сфере дел и благородных дум

Труднейшую задачу разрешая,

Как надо жить, чтоб с сердцем ладил ум.

И ниже подпись: «Бенедиктов» — фамилия, смутно мне знакомая, но явно не по школьной программе, а по моему беспорядочному урыванию из полузапретных «прочётных» книг.

Что же касается министра, то ни имени, ни дат его жизни на камне не значилось. Лишь через много лет я вычислю, что могила, вероятнее всего, принадлежала Канкрину, министру финансов при Николае I и покровителю поэта Бенедиктова, которого в школе не проходили и про которого я и позже узнаю только одно — что он «эпигон Пушкина».

Бабушка нервничала — скоро стемнеет, да и другие досадовали на задержку возле «дурацких стишков», кроме меня, конечно: меня-то очень ободрил серьезный подход Игоря к надгробной поэзии, и когда мы пошли дальше, я то и дело с настырной, рекламной приветливостью гида окликала его, ничего здесь не знавшего и тем самым обязанного поражаться.

— Смотрите, сейчас будет статуя дамы на коленях! А сейчас — каменный гроб с ножками!

И точно — в тесноте деревьев, крестов, округлых порфировых колонок, угрюмых вертикальных стел вслед за моими словами появлялся и коленопреклоненный ангел, вековечно плачущий в мраморный платочек, и тяжеленный, натуральнейший гранитный гробище на львиных лапах (удивительно, к чему было воздвигать этот памятник, если покойников хоронят в таких же приблизительно домовинах!). Но Игорь накрепко уставился в плечо тети Лёки и не только не поражался — вообще не оборачивался. Его словно не интересовал больше этот парк мертвых, досужливо разукрашенный живыми, но и этим живым понадобившийся совсем ненадолго. Живые девятнадцатого века давно сами стали мертвыми и невесть где похороненными, а нынешние живые редко посещали кладбища. К тому же Смоленское Православное после войны было закрыто, — здесь никого уже не хоронили, и кладбище становилось все малолюднее и запущеннее: мрамор крошился, железо ржавело, надписи стирались. Я, однако, продолжала указывать Игорю то затянутый рыжей металлической сеткой склеп с куполом, похожий на зоосадовскую вольеру для хищных птиц, то многоместную могилу-платформу с хозяйской надписью по каменному фундаменту: «МЕСТО СИНЯКОВЫХЪ», — экскурсо-водствовала, словом, пока не расслышала шепот тети Любы:

— Ты замечайшь, Надьк, замечайшь? И ведь не умейт еще ничего, а туда же, уже к себе внимание привлекаете! Ну, слопайт же с ним Лёка фунт перца! Задумайтся, когда умелые-то за дело возьмутся!..

И покрывающий этот шепоток, четкий, по обыкновению обильный вводными вежливостями, ответ матери:

— Я тебя убедительно прошу, Любовь, конечно, если тебе не слишком трудно, оставить твои вечные пошлости. А этой, — обернулась ко мне мать, — этой бы не мешало помолчать скромности ради. Взяли ее к деду на могилу, а таких, как она, туда и близко подпускать не следовало бы, ей бы спасибо сказать, так она еще, видите ли, разглагольствует. Не понимает, что тут никто в ее указаниях и разъяснениях, прямо говоря, не нуждается.

То, что я почувствовала, бывает, когда, поднимаясь по темной лестнице, высоко занесешь ногу, чтобы поставить ее на ступеньку, и вдруг ощутишь под нею ровную площадку: внезапное стыдное замешательство, сбой и оплошку во всем теле. Стало так неприятно, что я, торопясь заглушить в себе эту оплошку, затеребила Жозьку:

— Жозька, а к Куинджи-то не сбегали! Давай скорее!

Но Жозефина не двинулась, снова утапливая подбородок среди алого и бирюзового парафина своего венка: при взрослых она старалась по-взрослому и держаться, не то что я. А ведь это с ней мы открыли сказочно прекрасную могилу художника Куинджи, и каждый раз, улучив минуту, бегали к этой огромной открытой раковине, своды которой, расписанные изнутри травами по золоту, с шатровой восточной пышностью осеняли надгробие, обвитое подробной каменной гирляндой поникших цветов.

Тогда я метнулась к могиле одна, отлично зная, что она вон там, между гладким черным крестом и позеленевшим склепом с выбитыми стеклами. Но ни могилы, ни каких-либо ее следов там не оказалось — один ровный, плотный снег, усыпанный темной древесной трухой. Шурша о надгробия развевающимся своим хомутом, я побегала вокруг… напрасно: могила исчезла, да и что ее искать, не иголка, такую громадину издали видно. Я обескураженно догнала своих, даже не сообщая им об этой потере, — знала, опять на что-нибудь нарвусь, — и поплелась со всеми, до самой могилы деда ни с кем больше не заговорив. Мать совершенно права: никто из них не желал делить со мной радость встречи с кладбищем, оживление разглядывания и узнавания.

…Странные все же словечки приходят ко мне для описания кладбища— радость, оживление, затеи, аттракционы… не слишком ли странные? Не противоестественно ли, что кладбище с раннего детства сделалось для меня удовольствием, что я так любила здесь бывать?

Не в том, я думаю, дело, что тут отовсюду топырилось пускай жеманное, пускай бессмысленно хвастливое, но все же искусство.

Старую архитектуру и скульптуру можно найти и в городе, и в музеях, да еще и гораздо получше. Там, правда, искусство неусыпно охраняется смотрительницами, свирепыми от маленькой своей властишки, или исступленными знатоками, постоянно ждущими нападения сегодняшнего на старинное, или, наконец, попросту милицией. На кладбище же оно, искусство, оставлено на полной свободе — можно близко подходить, надолго задерживаться, даже трогать руками любые его изгибы и выкрутасы, которые обычно созерцает лишь упитанная здешняя растительность да мимоходно оглядывают редкие посетители, — и выходит, что тут оно принадлежит всем и никому.

И не в том дело, что, не будь кладбища, я никогда не отрою в библиотеке у моей чудаковатой старушки Александры Ивановны стихов Бенедиктова и не отыщу в Русском музее картин Куинджи, фосфоресцирующих до полной иллюзии включенной позади холста лампы, и не покажу их Жозьке — картины того самого Куинджи, чья гробница тогда исчезла со Смоленского (спустя много лет мы все же узнаем, что ее именно в те годы перенесли на Волково кладбище, укрупняя и профессионализируя некрополи города: писателей — к писателям, художников — к художникам, и что самое поразительное — перенесли не только гробницу, но и сам прах, ТО, ЧТО ТАМ ВНИЗУ).

Но и о ТОМ, ЧТО ТАМ ВНИЗУ, я никогда на кладбище не думала, как бы знать не желала об этом ужасном, о котором, впрочем, хорошо была осведомлена. У нас в семье испытывали острое и зоркое любопытство к смерти и всему, что за нею следует. И бабушка, и мать, и тетки любили с едким сладострастием обсудить знакомых покойников: как они умирали, что последнее сказали, как выглядели на смертном одре и как — в гробу, во что их одели, полиловели или пожелтели их руки… Порой они все до таких содрогательных тонкостей доходили, что отец, когда нормально говорил, требовал «прекратить мерзкие сплетни о покойничках», но тетя Люба все же успевала вставить: «Надьк, так не забудь у меня у мертвой вены перерезать, больш всего боюсь, живую зароют, подстраховаться не мешайт». А тетя Лёка прогрессивно добавляла: «А меня сожги, вдруг на мое счастье крематорий к тому времени выстроят», и меня пугала сама мысль о предаче МОЕМУ даже мертвого тела. Часто все эти кошмары слыша, на кладбище-то как раз я и забывала о них начисто. О ТОМ, ЧТО ТАМ ВНИЗУ, красноречиво свидетельствовали особо картинные кладбищенские деревья и травы — бабушка не разрешала брать отсюда домой ни цветочка, ни веточки, — и этого хватало.

Но и не в вольготно жирующей природе дело. Существовал, в конце концов, огромный ЦПКиО, тогда не вытоптанный массовыми гуляньями, где деревья чередовались с зелеными лужайками, испятнанными резкой желтизной лютиков, и где попадались статуи пловчих, слепящие серебрянкой и ядреными формами, так и рвавшимися из гипсовой спортодежды, не говоря о гипсовых же слонах и лягушках, оживлявших берега прудов. Не то! Все-таки кладбище, наше кладбище!

Может, в том-то и дело, что наше? Тоже нет, потому что никому из них из всех, а нам с Жозькой тем более, не суждено покоиться на нем, закрытом, — один дед успел получить здесь место. Но в каком-то смысле и наше, в смысле не этого именно, а кладбища вообще, не напрасно всех ждущего, как ждал нас, должно быть, дед с тысячами своих соседей — там, за устрашающей и одновременно притягательной чертой.

Вот, рассуждала я, я боюсь родителей и учителей, отец боится ВТЭКовских комиссий, мать — главбуха своего Ленлестреста, а те боятся еще кого-то, а те кто-то — кого-то еще. А тут, за чертой, лежит такое множество людей, никого уже не боящихся, хоть и превратившихся в ТО, ЧТО ТАМ ВНИЗУ. Но ведь ТО — это давно не они, говорившие, думавшие, делавшие. Ну не могло же все это истлеть вместе с ТЕМ, ЧТО ТАМ ВНИЗУ? Теперь-то, когда они избавились от ТОГО, ЧТО ТАМ ВНИЗУ, которое боялось, хитрило, унижалось и унижало других, им стало только легче, потому что все им сделалось все равно и нет на них ни страхов, ни унижений, ни бдительной охраны каких-нибудь смотрительниц или милиции, ни смачно обсуждающих смертные подробности любительниц «сплетен о покойничках», ни даже деловитых переносителей их гробниц и праха, неизбежно запускающих при переноске пальцы в пустые глазницы их черепов. Там, за чертой, казалось мне, какая-то не очень понятная, но явственная свобода.

Наверное, эта-то черта безбоязненной свободы и нерушимого ее постоянства и манила меня на кладбище. Она-то и пронизывала неким уютным своеволием и независимо разрушающиеся гробницы, и несмущенно пресыщенную кладбищенскую природу.

Думаю, что эту черту ощущали и другие, только каждый берег свои чувства для себя одного, не выхлестывая их наружу, как я. Перемещаясь внутри нашей процессии, я ловила на лицах бабушки, матери и теток следы потаенного волнения, интереса и ожидания. Чего они ждали, приближаясь к могиле деда? Что там сейчас июнь среди марта и расцвели посаженные в прошлом году многолетние цветы? Что там все ухожено к нашему приходу и не придется ни подметать, ни выгребать слежавшийся снег? Что там для нас поданы серые «Победы», которые без пересадок, ожиданий и замерзаний на трамвайных скамейках мягко, плавно и бесплатно развезут нас по домам, как только мы возложим венки? Что там, наконец, за накрытым столом дожидается нас воскресший дед, чтобы потребовать у бабушки ее прославленную кулебяку «на закусь»? Ребячьи фантазии, — просто черта была совсем рядом, она здесь-то и пролегала.

Равнодушными оставались только лица отца, которому, должно быть, казалось, что он уже ступил за черту одной ногой, той, делавшей «рупь-двадцать», и Жозьки, все еще как бы со стороны наблюдавшей, насколько ей идут пронзительные цветы венка. А у Игоря сквозь его природную бледность проступила новая, опасливо-досадливая, словно он побаивался явиться «на смотрины» к давно умершему Гавриле Аверьяновичу и не понимал, зачем это нужно.

Когда я уже в своей взрослой жизни, одолеваемая романтической дурью, буду вот так же, как тетя Лёка, приводить к дедовой могиле своих поклонников, я и у них замечу эту робость и скрытую раздраженную непричастность, — что им, в самом деле, это кладбище и могила никому не нужного деда, вообще этот гробовой визит, странновато, довольно неприятно, и только. Тогда лишь я пойму, что должен был чувствовать молодой муж тети Лёки, с ней «спасибо хоть не записанный», на нашем кладбище, в чужом пиру похмелье.

Кладбище между тем становилось все скромнее и однообразнее. Пышные состязающиеся надгробия по мере удаления от церкви встречались реже, пошли стандартные лежачие плиты, крестики и раковины-цветнички, выложенные скучными серо-белыми камушками, — мы были уже не на главной, а на дедовой, Поперечной дорожке Смоленского. Памятник деда, простой невысокий обелиск серого гранита с прочерченной золотом раскрытой книгой над краткой надписью «Гаврила Аверьянович Аверьянов», казался здесь самым представительным.

— А хорошего все-таки вкуса памятник. Без липшей скромности скажем, отчетливо видно, что его ставила Академия наук, — не преминула заметить мать, и бабушка горделиво поджала нижнюю губу.

Дед мой Аверьянов, начав простым наборщиком в типографии «Печатный Двор», был на склоне лет поставлен красным директором этой типографии, а за три года до смерти переведен в директоры издательства «Академия». Этим и тогдашней его служебной машиной многие годы после его смерти козыряли они все, и даже мы с Жозькой.

Могила была сравнительно недавней (всего пятнадцать лет), с невытершимся золотом и необломанными копьями чугунной ограды. Она располагалась выше дорожки, к ней вели три каменные ступени. Мы стали внизу, созерцая; что ж, ничего не изменилось, все как всегда: плотный холмик снега, обломки веток, мусор — надо разгребать, выметать.

— Давайте, девки, — скомандовала бабушка, — пришли чуть не к ночи.

Тетя Люба и мать поднялись в ограду, достали из-за памятника специально припрятанные там огрызок просяного веника и мою еще детскую проржавелую лопатку и принялись за уборку, мешая друг другу и сердито толкаясь задами, как соседки в тесной коммунальной кухне.

Остальные вынуждены были бездействовать внизу, уж особенно я — непременно шуганули бы, недостойную. Нетерпеливые взгляды нашей замерзшей, перетаптывающейся под памятником компании, должно быть, увеличивали раздражение работающих сестер: снег и мусор яростно летели сквозь прутья ограды на соседние могилы. Наконец они кончили прибираться, спустились к нам, сняли с меня мой пестрый хомут, собрали венки-вязанки и снова поднялись с ними на могилу. Вязанки они сложили на цветник к подножию памятника, а хомут надели прямо на обелиск, симметрично развесив его хвосты вдоль надписи, и присоединились к нам. Довольная своей работой, мать отошла чуть подальше, чтобы обозреть результаты в целом, и достала из кармана очки, славившиеся тем, что были когда-то заказаны в главной городской «Оптике» на Невском, 13. Теперь у них отсутствовала одна оглобелька, замененная веревочкой, носовая перемычка, которую замещала алюминиевая проволочка, и половина левого стекла— ее ничто уже восполнить не могло. Пенсне, ранее ею носимое, давно вышло из моды, и даже жалостливо-ехидные уговоры тети Любы не заставили мать вернуться к нему. Может, оно и к лучшему: пенсне, ущемлявшее длинный лоскут кожи от переносицы до середины лба и оставлявшее после себя болезненно-красный след, придавало лицу матери выражение озлобленной, застарело оскорбленной «интеллигентности». Нелепые же останки очков делали ее лицо удивленным и растерянным, смягчая его. Как раз в ту секунду, когда она, наконец, присобачила на себе очки, вступила в дело тетя Лёка, до сих пор устало и надменно молчавшая.

— Ну, девочки, — спросила она тетю Любу и мать, — вы все там довели до ума? — Это прозвучало так, как если бы она прямо сказала: «Коли вся черная работа выполнена, наведу-ка я последний лоск, сделаю то, что вам не дано».

Она взяла у моего отца свою треугольную красную сумку и, сжав пальцами язычок молнии, с аппетитным вжигом обвела им вокруг сумки, оказавшейся не сумкой, а футляром. Тетя Лёка откинула его верх. Внутри, на чем-то глянцевитом и ярко-синем, сверкали заткнутые за кожаные ремешки никелированные грабельки, узкая изящная лопаточка, изогнутые ножницы и какой-то изысканно вытянутый флакон с пульверизатором. Гладкие, полированные древки инструментов пучком сходились в зауженной части футляра. Мы остолбенели. Тетя Лёка бережно выпростала из футляра грабельки и поднялась в ограду, оставив открытый футляр в руках Игоря.

— Да она там всем запаслась! — прошипела тогда тетя Люба. — На все случаи жизни!

— Восхитительный кладбищенский несессер, — сказала мать, склоняясь над футляром, который медленно застегивал Игорь. — И обратите внимание, так сочетать красоту и удобство умеют, если откинуть соображения слепого патриотизма, только за границей. И все блестящее, новенькое, чистенькое! Лёка, признаемся честно, умеет держать вещи в порядке.

— Да уж, она у нас известная аккуратистка, — ответствовала тетя Люба. — Чистюля прям осатанелая! Знаешь, Надьк, она ведь мясо перед готовкой щеткой с мылом мойт!

Тем временем тетя Лёка в ограде со снисходительным пренебрежением разглядывала наведенную там сестрами красоту. Потом она махнула рукой, словно извиняясь, но не умея превозмочь требования своего вкуса, и начала энергично разрушать эту красоту. Вязанки быстро перекочевали с цветника за памятник, цветочный хомут слетел с обелиска и спланировал на ближайшую могилу, очень украсив безымянный бугорок, никем никогда не посещавшийся и не убиравшийся. Тетя Лёка отогнула полу шубы и вытащила из длинного внутреннего кармана что-то продолговатое, упакованное в хрустящую бумагу. Это была необыкновенной пушистости сизо-голубая еловая ветвь с густыми, редкостно крепкими иглами, как нельзя лучше подходившая по цвету к серому дедову памятнику. Сосредоточенно сложив и спрятав хрусткую упаковку, тетя Лёка положила ветвь по диагонали на цветник вместо бесформенных упраздненных вязанок. В одинокой этой ветви было что-то строго, торжественно и всенародно знакомое, что-то… я узнала ее! Такие голубые елки растут только на Красной площади! Тетя Лёка там ее достала! И тут у меня перед глазами ни к селу ни к городу промчалась оглядка — воспоминание.

…Первая послевоенная осень. Дома холодно, но мы пока не топим, экономим, — дрожа, жмемся друг к другу, отец, я и мать, на нашем диване, еще обитом довоенной, прадедовской тканью сдержанного зеленого цвета и скромного рисунка, не чета теперешней коврово-бордово-клоповой обивке. Бабушка со своего места за чайником читает нам вслух письмо от тети Лёки: она сообщает в нем, чтобы мы скоро ее не ждали, она остается работать машинисткой в штабе оккупационных войск в Австрии.

— Как же так? — неведомо у кого горестно спрашивает бабушка. — Все вернулись, вот и вы, Миша, дома, а ведь мужчина. На что же бабе в чужом государстве после войны торчать? Да еще одна, мужа нового в нужнике укокали, и шляпа вдобавок она, раззява природная.

Я чувствую, как руки отца и матери встречаются у меня на спине, сплетаются, спорят: каждая тянет меня к своему боку, чтобы согреть. Но мне не до них. Я думаю, что, значит, в этом году не увижу тетю Лёку, которую они всегда так расхваливают: и умница-то, и веселая-то, и пи… как это?., пи-кантная. Я еще не видела ее после войны, а до войны хоть и видела, да не помню — считай, вообще не видала.

Отец свободной рукой берет у бабушки письмо, читает про себя.

— Это с ее стороны нечестно, — заявляю я, ученица 2–I класса. — Нечестно, мы же ее так ждали.

Отец указательным пальцем прижимает, слегка расплющивая, кончик моего носа.

— Ничего ты не понимаешь, глупундрик. И вы, мама-тещенька, — поворачивается он к бабушке, — и вы тоже, извините, недопонимаете вашу дочь. Лёка-то — шляпа?! Лёка — раззява?! Бросьте вы! Нигде ваша Лёка не пропадет! Ваша Лёка, — он многозначительно вскидывает свой указательный, — ваша Лёка, это — о-о! Ваша Лёка — голова!..

— Два уха, — не удерживается, добавляет бабушка «типично аверьяновский довесок». Так называет мать эти ее бессмысленные, но выразительные добавки…

…Тетя Лёка меж тем успела провести грабельками вокруг цветника множество красивых дугообразных линий, и снег на могиле стал волнистым, как песок на пляже, где прибой. Я уже об этом слышала — тетя Лёка говорила, что так украшают землю на кладбищах в Австрии.

Легко, по-девчоночьи, чуть не припрыгивая, встряхивая непокрытой, молодежно встрепанной головой, тетя Лёка сбежала по ступеням, промчалась сквозь растерянную родню и повисла на крепкой шее Игоря, замоталась на ней влево-вправо, как невесомая распушенная меховая шкурка, резво и непринужденно поджимая сзади к шубе согнутую в колене стройную фильдекосовую ногу. Затем она в объятиях Игоря повернулась лицом к памятнику, откинула голову на плечо мужа, окончательно сминая свою кудрявую округлую прическу «венчик мира», и победительно оглядела место вечного покоя деда.

— Вот теперь, — сказала она удовлетворенно, — ТЕПЕРЬ У НАС ЭЛЕГАНТНАЯ МОГИЛА!

Кормушка для голубей

Мы были до того ошарашены этим определением, что никто не сказал ни слова, — наоборот, все опустили глаза, делая вид, что ничего не слышали. Одна только мать подняла лицо к трем березам, росшим над могилой деда, и, прижимая пальцем к переносице алюминиевую проволочку-перемычку очков, разглядывала рас-хлобыстанное в ветвях среднего дерева большущее воронье гнездо, которое через два года погибнет вместе со всеми березами в наводненную бурю.

— Престранное сооружение, — резюмировала она с великосветским недоумением и тронула за плечо подвернувшуюся Жозьку: — Как ты полагаешь, Жозефина, что можно делать в таком гнезде?

Жозька зашлась беззвучным, распирающим хохотом и, преодолев его, ответила в тон:

— Я полагаю, тетя Надя, — высиживать птенцов.

И пошел общий разговор о воронах — сколько лет они живут, по скольку птенцов выводят, как легко обучаются говорить, что могли бы рассказать обо всех виденных здесь похоронах особо древние птицы. Так все, не сговариваясь, старались замять чрезмерно пряное впечатление от «элегантной могилы».

Но это в тот момент. А впоследствии «элегантная могила» сделается прозвищем тети Лёки на целых тридцать пять лет, до самой ее смерти в нервно-психиатрическом интернате, короче, богадельне, где она скончается при явлениях нарастающего старческого маразма, состоящего в воровстве полотенец у соседок. Тетя Лёка, хорошо помня, что у каких-то сотрудников с ее «старой работы» очень длинные руки, которые могут достать ее и в этом «фешенебельном санатории» за то, что она оставила ту работу, «кое-что интересное о ней зная», не припомнит даже имени своего Игоря, — он вскоре после нашего кладбищенского похода вернется в Харьков к своей жене-ровеснице и маленькому сыну.

Но тогда я, не подозревая, что вижу Игоря в первый и последний раз, всю обратную дорогу до ворот оживленно болтала с ним, повеселевшим оттого, что тетя Лёка повисела у него на шее. Говорили мы, конечно, о стихах. Оказалось, что Игорь коллекционирует все поэтические редкости, которых не найдешь в книгах, в том числе и надгробные строки Бенедиктова, и мой текст, точнее, стихотворную догадку о тексте танго «Дождь идет». Польщенная, я отошла от Игоря к Жозьке лишь перед самой церковью. Предстоял еще один, самый приятный, кладбищенский ритуал — кормление голубей в нарочно выстроенной здесь для этого кормушке, — не зря мы с Жозькой дома запасливо набили карманы хлебом.

Кормушка, собственно, была большой, вытянутой в длину против церковного крыльца, помпезной беседкой. Стройные чугунные столбы, под самой крышей неожиданно бессильно свешивавшие свои лилиевидные навершия, поддерживали ее железный навес, а желто-синий шахматный кафель ее пола, такой же, как в нашей парадной, отгораживала от посетителей невысокая решетка. По полу, приподнятому на солидном каменном фундаменте, бродили, хотя уже ощутимо смеркалось, самодовольные толстые голуби. Странно было, что для них, таких обыкновенных, обильно расплодившихся по городу с тех пор, как выяснилось, что они — символ мира, возвели некогда столь роскошную беседку. Еще страннее выглядели зачем-то нацепленные кое-где на железные шишки решетки знакомые венки-вязанки, разноцветные ленточки, одинокие парафиновые розаны… ведь кормушка, не могила!

Мы с Жозькой, навалившись животами на решетку, стали бросать голубям хлеб. Взрослые ждали нас в стороне, у кладбищенских ворот, стояли кучкой, о чем-то разговаривая, смирившись, — что ж поделаешь, такова наша традиция: в семейном альбоме существовала еще довоенная фотография, где мы с Жозькой, двух-трехлетние пигалицы в одинаковых капорах с петушино-сборчатыми рюшиками, кормим голубей в этой беседке, просовывая куски сквозь решетку снизу.

В это время за спинами у нас ударил церковный колокол и начал жиденько побрякивать с большими перерывами. Я оглянулась и увидела, что дверь церкви открыта и в нее поодиночке вползают старушечьи фигурки. Должно быть, начиналась вечерняя служба.

Бывая на кладбище, я всякий раз просилась у старших зайти в церковь посмотреть, что внутри, но, как правило, получала в ответ что-нибудь вроде «Еще чего придумаешь! Тут тебе не цирк!» или «Обойдешься, времени и так в обрез». Сейчас, пожалуй, подворачивался отличный случай все же заглянуть туда: наши в стороне, спрашиваться не у кого, может, даже и не заметят. Я бросила Жозьке: «Погоди, я сейчас», прыжком взлетела на церковное крыльцо, нырнула в двери и встала, прислонясь к косяку.

Я простояла там каких-нибудь три минуты, но успела ухватить, урвать основное впечатление, как порою урывала общий образ новой книги, когда уже слышалось материно: «А мамзель опять за чтением!» То была мерцающая темнота, пробитая точками раздробленного живого МОЕГО и насыщенная сладковатым запахом сизого клубящегося дыма, густой, распевный, окающий мужской голос, читающий что-то русско-нерусское, и дребезжание слабенького женского хора в паузах (скорее всего, пели одни старухи). А главное, мне удалось ощутить полную отстраненность и неразрешенность всего этого для меня, отчего особенно хотелось разведать, что здесь все-таки происходит и чем привлекает. Я уже хотела выйти, когда меня вдруг схватила за рукав какая-то старуха в длинном и темном.

— Нет, деточка, ты не уходи, постой, уж коли пришла. Это, значит, тебя, деточка, ждут, тебя, деточка, зовут.

— Правда, ждут, зовут уже, наверно, потому и надо бежать.

—: Нет, деточка, потому и не надо бежать.

Испугавшись почему-то ее ласковых слов, я рванулась в дверь и невольно вытащила ее за собою на крыльцо. Тут я ее разглядела. Она была очень высокого роста, в черном ватнике, простроченном ромбами (такой же ватник с художественной строчкой сшила себе сразу после войны мать). Из-под ватника до самых ступней спускалась узкая и прямая черная юбка. Голова, кругло и туго обмотанная темным платком, для такого длинного тела казалась слишком маленькой, как у змеи. Да и в лице ее, хотя и старом, дрябловатом, с четкими и мелкими чертами, сохранилась миловидность, тоже словно змеиная, узкая и зловещая.

Меня и в самом деле уже ждали и звали: все толпились вокруг Жозьки и, видно, расспрашивали ее, куда я делась, гневно вертели головами, осматриваясь. Когда я сбежала с крыльца к кормушке, отец, направив на меня указательный, зачастил:

— Это-это-это хра… хра…

— Храбрая, Мишеньк, говоришь? — попыталась перевести тетя Люба. — Правильно, тольк вот не чересчур ли? Так и лезет куда не требуйтся, гляди, скор совсем обнаглейт.

— Нет, это-это хра… храм, — отчего-то боязливо вымучил он.

— Ты что, орясина, в церкви была? — спросила бабушка грозно.

— Ну, была. Минуточку только и пробыла.

— Прошу убедиться, — сказала мать, — ее так и тянет в любую грязь, к любым, с позволения сказать, отбросам.

— Да генуг вам ее костерить, — великодушно вступилась тетя Лёка, — хватит. Имейте снисхождение к детскому возрасту. Недоросток еще, недоумок, вот все и любопытно, даже и в храм не грешно заскочить, ладана понюхать. Малявке простительно.

— Моя Жозефина еще и моложе, а не заскакивайт, — возразила тетя Люба.

— Жозефина всегда была взрослее, нацеленнее на реальную жизнь, — ответила тетя Лёка. — А Никанора у них в развитии задержалась, ну и мечтает себе, дурешка.

Я почувствовала, что тетя Лёка по отношению ко мне избрала какую-то новую тактику. Вместо того чтобы, как всегда, восхищаться тем, как я выросла и «оформилась», она теперь явно старалась преуменьшить мою зрелость, а главное, умственные данные. Потому она и стала снова называть меня давнишним, детским прозвищем — «Никанорой».

— Вот и ты, — погладила она по плечу Игоря, — такой же у меня мальчишечка. Как только тоже в церкву сбегать не ухитрился? Коллекционирует что-то вечно, собирает, в книжечку заносит. Благо хоть стихами, а не марками увлекается, а то бы сущий кляйн хунд, щеночек девятого класса! С Никанорой серьезно собеседует. Небось, Жозефину на это не подцепишь.

Жозька только плотнее налегла на перила решетки, повторяя сосредоточенно: «Гули-гули-гули-цып!»— и подтверждая тем самым свою «нацеленность» на реальное дело, пускай и маленькое. Я тоже принялась крошить голубям завалявшуюся в кармане горбушку и краем глаза вдруг заметила рядом с собой ту старуху.

— Попитай, попитай их, деточка, может быть, это тех, убиенных, душеньки смертное место помнят, — пробормотала она что-то непонятное, достала из-за пазухи розовую ленточку, совсем как для косичек, и привязала к ограде. — Посчитаем-ка, сколько тут голубков. Двадцать должно быть… Нет, всего нынче четырнадцать. Не все, наверно, слетелися.

— А почему должно быть двадцать?

— Потому что расстрелянных батюшек, детка, было ровно двадцать.

— А чьих батюшек?

— Эх, дитя мира, дитя нового времени, — как-то по-книжному укорила она меня. — Ты не знаешь самого простого. Батюшки — они всем батюшки, священники, значит. Их тогда осенью, в ноябре, двадцать со всего города собрали, сюда вот привезли и в ночь расстреляли.

— А почему расстреляли?

Она передразнила:

— А почему, а почему… А потому! А потому, что жизнь такая! После переворота это было.

— После какого переворота?

— В семнадцатом году, когда все ставили с ног на голову. Только памятуй, детка, голове это вредно, кровь к ней прильет, голова и лопнет. Так вот, казнили их здесь, здесь же и зарыли.

— А почему здесь? — не унималась я.

— Место глухое, а тогда еще глуше было. Кладбище — чем не место? Могилой больше, могилой меньше. Удобно. Да народ все одно разведали где, и потом эту часовню им народ и отгрохали. Все памятное место, почитаемое, хоть и с фальшью, что кормушка для голубей. Видишь, народ вешают здесь венки, цветочки воскладывают.

Сзади давно уже подошла бабушка и слушала наш разговор.

— Ну, ты, — с неслыханной даже мною, совершенно уличной грубостью ошпарила бабушка старуху, — кончай свою пропаганду поганую, кончай моей девке отраву в голову пихать!

Шея старухи внезапно вытянулась, словно желая выпрыгнуть из ворота ватника. Сейчас вся она окончательно уподобилась змее, которую долго, может быть, всю жизнь, дразнил хлыстиком заклинатель и додразнил, — она разъярилась, готова была распрямить свою потайную пружину и, наконец, броситься. Сощурив глаза, старуха вбрызнула, казалось, в них весь свой яд и взглянула этим ядом на бабушку, свою, должно быть, ровесницу. — Девушка, понятно, не макана, — зашипела она, — и не на ней грех, на тебе, старой. Или и ты нехщёная?

— Отчего ж, крещеная, — ответила бабушка. — Кого тогда спрашивали, — окунали несмышленышами, только не все, видно, как я, потом своим умом до правды добрались, не все слепоту с себя свели. Молодым хоть бельма не насаживай, мокрица ты церковная. А как меня окунали, я того не помню, да и помнить-то не желаю.

— Что ж, ты и с мужем невенчана жила, и не отпевала никого?

— Мужа не отпевала, ему бы за такие пережитки работа памятник не поставила, а венчаться венчалась, не злоехидствуй, в девятисотом году венчалась, у князь-Владимира на Петроградской. — Бабушка неожиданно всхлипнула. — Гаврила-то в черном сукне, я-то в белом атласе, к кушаку часы золотые цепкой привешены. Подходим к аналою, а хор ка-ак грянет: «Гряди, гряди, голубица!». Ох, — решительно прервала она себя, — разнюнилась я из-за тебя, кошки ризничной. На то вы и метите, так и ловите, кто зазевается. Ладно, пошла прочь и больше не встречайся.

Тут старухина пружина и сработала, — змея кинулась, хотя яд ее укуса был мне не очень внятен:

— Зачем так, может, и встретимся. Гореть будешь, я маслица подолью.

И, резко отпрянув — совсем ужалившая змея, — она отошла, растворилась в сумерках между кормушкой и церковью, но в церковь вроде не зашла; вытащенная мною из храма, она пропала неизвестно куда.

Все уже собрались возле нас с бабушкой и переживали эту сцену.

— Вот вам прямое подтверждение моих слов, — сказала мать, — к ней так и липнет все дурное. Не успела она, обратите внимание, заглянуть в это болото, как подцепила какую-то постную гадючку.

— Разрешите осведомиться, Надежда Гавриловна, а бывают скоромные гадюки? — спросил Игорь, и все засмеялись, а тетя Лёка нежно подтолкнула его к нам, как бы еще раз представляя.

— Ну разве он не майн либер троттель? Он именно майн, — она подчеркнула это слово, — майн натюрлихь либер троттель!

Входя в ворота, я оглянулась на темнеющее кладбище, на туманную колючую тесноту деревьев и крестов, на таинственную церковь и страшную кормушку для голубей.

Спустя шестнадцать лет, когда я приведу сюда кого-то из приятелей, чтобы показать кормушку и рассказать ее историю, я с изумлением обнаружу, что «почитаемое место с фальшью, что кормушка», как некогда могила Куинджи, бесследно исчезло вместе со всеми своими столбами, голубями, кафелем и венками.

Но в тот миг кормушку еще можно было видеть от ворот, куда уже доносились трамвайные звонки и звуки радио. Кладбище соседствовало с заводом, постоянно претендовавшим на его территорию, так что кладбищу приходилось придумывать самые разные причины своей неприкосновенности: то, что здесь похоронена пушкинская Арина Родионовна, то, что содержание некоторых старых могил оплачивается валютой из-за рубежа и приносит доход. Посреди маленького заводского стадиончика высился столб с неумолчным репродуктором, всегда повернутым в сторону Смоленского Православного. Сейчас радийный чтец удоволенным послеобеденным голосом вещал оттуда на кладбище чьи-то стихи:

Сквозь испытанья, трудности, ненастья

Маяк нам светит сталинских забот,

И мы идем, рожденные для счастья,

По замкнутому кругу, но — вперед!

Игорь не стал записывать этих стихов, видимо устыженный тетей Лёкой, зато сказал мне о чтеце, как артист об артисте:

— Слишком пережимает чувство. Так и замирает на рифмах. Легче надо, тогда и зазвучит. И голосом чересчур играет. Прост, как правда… которая колет глаза.

Но я, не обращая внимания на эту драгоценную профессиональную критику, в последний раз обвела взглядом наше кладбище.

И никакого нерушимого и независимого постоянства тут не было. И никакой такой особой свободы. Заброшенный и безлюдный, напыщенный и слащавый, широко раскинувшийся и вечно обороняющийся от посягательств промышленного соседа, ГОРОД МЕРТВЫХ ЖИЛ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ, ЗАВИСЯЩЕЙ ОТ ЖИВЫХ.

Мление

Давным-давно уже мы расстались на остановке с родней, вернулись вчетвером домой и поужинали, давным-давно затих ежедневный вечерний скандал (мать прикончила утреннее «опять»), давным-давно они с отцом ушли в спальню, а бабушка, каторжно охая, завалилась на свою казарменную зеленую койку; я все не спала: лежала с открытыми глазами, то вытягиваясь под одеялом в струнку, то поджимая колени к подбородку. Уже и радио замолчало, передав «бой часов кремлевской башни», гимн и «шахматный выпуск последних известий», а длинный смутный день никак не мог осесть во мне, искал дна, как ищут его крупицы кипящей каши, не хотел угомониться.

Сначала мне не давали покоя слова кладбищенской старухи:

А почему? А потому!

А потому, что жизнь такая.

Беспокоил меня не их смысл, а скрытый напев, словно это были две бесхозно повисшие строчки какой-то песни. Они будто ждали, чтобы их к чему-нибудь приделали, определили на место. Должно было быть что-то до них, но что? Я попробовала прикрепить их к себе, вот как я лежу с открытыми глазами в темноте: «лежу-гляжу в ночную тьму». Рифма к «потому» есть! Дальше? Рифма к слову «такая»? «Намекая»? «Развлекая»? «Смыкая»? Нет, в моем случае — «не смыкая». Что-то вроде «глаз каких-то не смыкая». Каких глаз? «Усталых», естественно.

Лежу-гляжу в ночную тьму, Глаз усталых не смыкая…

Не то. Вторая строчка слишком коротка и не поется. Да и «глаза» больно обыкновенное слово. А если покрасивей? «Очи» если? Другое дело!

Лежу-гляжу в ночную тьму,

Очей усталых не смыкая…

А почему? А потому!

А потому, что жизнь такая.

Куплет вышел, но сон не шел. Пить, что ли, хотелось? Я тихонько встала и в темноте совершила обычное преступление: попила прямо из носика заварочного чайника, «спивая чай и оставляя на чайнике своих микробов». Но и это не утихомирило меня, только оставило на языке мерзкий привкус соды: бабушка экономила чай, добавляя соду для цвета. Чтобы заесть этот вкус, я совершила еще более преступное деяние — черпнула песку из сахарницы и обсосала общую ложку. Кроме микробов, тут был и вредительский перевод песка. Как раз на прошлой неделе мы отстояли за сахаром в узком, забитом тарой и людьми дворе соседнего магазина, где для получения четырех килограммов песку требовалось предъявить живьем весь состав семьи у обитого цинком заднего оконца лавки, под непрерывной черной капелью и руганью.

Нет, явно хотелось есть. Но не идти же разогревать перловую шрапнель на мерзлой кухне?.. Бабушка похрапывала, и я рискнула зажечь маленькую лампочку над изголовьем. Бабушка не проснулась от света. Тогда, беззвучно двигаясь босиком, с замиранием открывая буфет, я добыла здоровенную луковицу, хлеб и бутылку постного масла, до непрозрачности захватанную бабушкиными мучными пальцами. Луковицу я искрошила, посолила, залила маслом и стала есть, макая хлеб в тюрю. Под еду выскочил второй куплет:

Лук с постным маслом я возьму

И сяду, хлеб туда макая…

А почему? А потому!

А потому, что жизнь такая.

То, что я сделала, наевшись луку, мне неловко рассказывать и сейчас. Хоть и было холодно, я сбросила байковую ночнушку и, совершенно голая, принялась смотреться в зеркало. Ничего хорошего там не отражалось. Непропорционально расширенная вверху, фигура узко сходилась к ногам — морковка да и только, к тому же покрытая гусиной кожей. К такому телу справедливо подходили все «обломы», «коровы» и «оковалки», которыми меня обычно аттестовали дома. В школе, как правило, обо мне говорили хоть и нежнее, но ядовитее. Смотреть самой было противно, однако я все смотрела и смотрела, точно оторваться не могла, — даже отступила малость, чтобы отражаться целиком, чтобы моих прелестей не загораживал приемник, покоившийся на консоли трюмо.

Ненавистнически созерцая себя, я с наслаждением представляла, что они все сейчас изрыгнули бы, если бы застали… Материно коронное словцо «порочность» не только подтвердилось бы — слабоватым бы оказалось. А бабушка, верней всего, громко плюнула бы, выдав одну из своих складных и загадочных поговорок. Я вспомнила, как она сегодня говорила про свое венчание… Венчаются в фате… Я сорвала с приемника грубую кружевную дорожку из толстых ниток и накинула на голову. И венец надевают, потому и венчание… Венца негде было взять, но я быстро нашла ему замену. На полочке, что над диваном, под фигуркой зайца, лишь смутно выявленного в куске фаянса, лежала желтая круглая шерстяная салфетка с объемно вывязанными по краю четырьмя пыльными, красными, топырчато стриженными красными розами. Я осторожно вытащила ее из-под зайца и водрузила на макушку поверх «фаты». Это был уж вовсе ни на что не похожий, отвратительный маскарад: голая охломонка, благоухающая луком, в пропитанных пылью дорожке и салфетке на башке…

Да если бы только они знали!.. Расправу, которую они учинили бы, я не могла себе представить. А Игорь, — вдруг подумалось мне, что сказал бы Игорь?.. Мление у зеркала кончилось: трюмо отразило «оковалок» явственно порозовевшим, и я, сбросив подвенечные причиндалы, юркнула под одеяло.

Если мне хоть сейчас поверят, — я за весь день ни разу об Игоре в этом роде не подумала. Эти мысли были размытыми, направленными повсюду и никуда конкретно; всегда подкарауливавшие, они строго запрещались самой себе. Игорь оказался первым взрослым мужчиной, серьезно заговорившим со мной, и только. Куда уж мне до этого, с моим-то только что виденным венчальным отражением в трюмо?.. Один лишь бесстыдный шепоток тети Любы на кладбище дал мне понять, что наши разговоры с Игорем могут быть истолкованы чем-то вроде этого.

Вообще, и домашнее, и школьное отношение к этому состояло из сплошных противоречий. Укоризна «взрослая бабища, в твои годы прежде детей имели» спорила с «огрызком» и «соплей». На уроках русского наша Наталья Александровна, диктуя нам список «однако ж, уж, замуж, невтерпеж», оглядывала класс с выражением снисходительного бессилия (ничего, мол, не попишешь, коли оно так), а получив в 8–1 учебники по анатомии, мы обнаружили, что в них весь отдел «Размножение» наглухо заклеен, видимо еще в типографии. Может быть, как раз поэтому многие наши девы чуть не до сих пор продолжали играть в куклы, которые безумно влюблялись, женились, производили детей, маленьких пупсиков по 11 рублей, а если у них не клеился брак, разводились, по-тогдашнему в обязательном порядке давая объявление о разводе в «Вечёрке» (такие объявления, набранные пренебрежительно мелким шрифтом, у нас дома читались вслух ради смешных фамилий вроде «Пляжкина» или «Тракторсон»).

Когда в прошлом году наш вдруг затанцевавший 8–1 ходил на вечер в 51-ю мужскую школу и там Людку Дворникову приглашали танцевать десятиклассники, девочки с уважением говорили потом: «она пользовалась успехом», добавляя ужасное: «еще бы, известная мальчишница». Мне, неумехе, на танцы не ходившей, казалось: ничего более позорного о девочке не скажешь. Кто были мальчишки для нас, учениц женской школы? Быстрые хулиганские тени в ушанках, что мелькали в темных проулках, с нарочитым визгом выскакивали из разбомбленных руин, из-за ларьков, могли вырвать портфель, сорвать шапку, толкнуть в сугроб и умчаться в вихре колючей поземки… это с ними не вязалось, что узнала каждая, улепетывая от них по улицам и дворам. И не о них, конечно, я писала для единственной читательницы Инки Иванкович нескончаемый роман «Межпланка». Инка не умела, как Жозька, устно придумывать приключения вместе со мной, но с восторгом принимала мои фантазии и, дабы в них не запутаться, заставляла меня записывать все, что происходило на наших экзотических землях, куда всё те же герои книг и жгучих трофейных фильмов летали на межпланетном корабле, сокращенно «Межпланке». Корабль, одновременно и машина времени, переносил героев на любую планету, в любую эпоху; герои, снабженные смуглой мускулатурой и куртуазными манерами, жили среди пагод и небоскребов, птеродактилей и лощеных подлецов, повелевали стадами мамонтов и сердцами героинь, которых я подробно одевала по витринам лучшего в городе ателье «Смерть мужьям» или по эрмитажным репродукциям. Нечего объяснять, что героини — были мы, предававшиеся под их масками этому, недоступно одевавшиеся и оглушительно мстившие за обиды.

К завтрашнему дню Инка ждала от меня новой порции романа, которую я не успела написать из-за кладбища. Ее придется создавать завтра на уроках в толстой тетради по геометрии, где первые страницы заняты задачками с красными парами, а на последних вверх ногами начата увлекательнейшая глава— «ПОД СЕНЬЮ ЭВКАБАБОВ».

Девишник просвещения

Да, я здорово успела наприбедняться. Мне принадлежали МОЙ и МОЯ, наша с Жозькой принцессинская резиденция, наша с Инкой научно-фантастическая страна! Мало кто в 9–I мог похвалиться таким! Но мало того: я, в отличие от одноклассниц и даже Жозьки, оказалась еще в 6–1 по-настоящему просвещенной в этих вопросах. И просветили меня не сверстницы где-нибудь в дровяных сараях, не мальчишницы какие-нибудь. Это было три года назад.

…Тетя Лёка только что приехала из Австрии в очередной отпуск. Еще нет в помине Игоря; до окончательного возвращения тети Лёки на родину — целый год. Уже разобран волшебный австрийский чемодан с подарками для меня и лекарствами для отца, который сейчас в больнице. Я выгнана в спальню делать уроки, бабушка возится на кухне. В столовой сидят только три сестры за виноградным графинчиком с «опять», которое покуда зовется, как у всех, «московской». Я тщательно притворяюсь, что решаю задачи, на самом же деле читаю «Блеск и нищету куртизанок», положив книгу в выдвинутый ящик стола, который постепенно закрываю по мере прочтения страницы. Если кто-нибудь войдет в спальню, я успею спихнуть в ящик поверх романа задачник Шапошникова и прилежно замакаю вставочку в чернильницу. Это что, на уроках я читаю сквозь щель между партой и ее откидной крышкой, перемещая под ней книгу построчно! Это что, Горький в людях вообще читал на кухне ночью, при отсвете луны в надраенном боку кастрюли… Читая, я вдобавок стараюсь уловить хоть слово из разговора матери и тети Любы, но они толкуют негромко, и через дверную щель из столовой до меня досачивается лишь запах их обычного «девишника» — запах табачного дыма и «московской», не резкий и легкий, каким он бывает в начале питья, а обремененный сытным смешанным духом свекольного винегрета и тушеного мяса.

— Никанора, — вдруг слышу я важный и в то же время сюрпризно-обещающий голос тети Лёки, — выйди, осчастливь старушонок.

Я не верю своим ушам, но фамильярные заглатывания тети Любы подтверждают этот зов:

— Иди-к, иди-к, Никуля, дельце к те есть.

И наконец раздается чуточку принужденная, словно смущенная, тирада матери:

— Удостой, Ника, в самом деле, — (еще не прошли времена называния меня по имени и прямого обращения во втором лице), — тебя, видишь ли, требуют для дальнейшей беседы, и не хочешь же ты нас уверить, будто так уж поглощена домашним заданием? Мы, прошу учесть, не настолько легковерны.

Я выхожу к ним. Все три на диване, курят. Перед матерью ее неизменная «Звездочка», грубый желтоватый коробок с красной расщеперенной звездой, из которой выезжают два бойца на мотоцикле, перед тетей Любой — такая же неказистая и шершавая коробка «Беломора» с картой канала, вырытого какими-то преступниками, а возле острого локтя тети Лёки — прелестная, вся в фольге и целлофане, еще не открытая пачка ее любимых сигарет «Джебел», которые мне иногда позволяется вскрывать специальной аппетитно отлипающей узкой ленточкой, обводящей верх пачки, и потом забирать себе эту клейкую иностранную полоску (у меня, на зависть 6–1, промокашки во многих тетрадях приклеены к таким держалкам). Может, меня для этого и звали?

Сесть я не решаюсь — стою перед ними, уперевшись в угол стола. Виноградный графинчик почти пуст, но «московская» пока не вызывает ни жутких постукиваний вилкой об кольцо, ни глухой дроби ногтей по клеенке, и тень старого спорного побуревшего от времени почтового перевода, всегда в моем представлении подколотого ржавой булавкой к абажурному волану, еще не видна. Сестры миролюбивы, но почему-то пристально, словно затаив подозрение, разглядывают меня — устанавливают, что ли, мою пригодность к чему-то.

— Нет, девочки, может еще рано, если быть объективными? — с остатками неизвестных сомнений в голосе вопрошает мать.

— Что ты, Надьхен, — возражает тетя Лёка, — где там рано! Еще немного, еще чуть-чуть — и ей напоют невесть что уже не свои, а посторонние, и очень может быть, что в виде какого-нибудь искаженного непотребства. Сама знаешь, девочки-мальчики… на пальцах объяснят, под одежку залезут.

— Да ты взглянь, Надьк, на свою красотку, — говорит тетя Люба. — Готовенькая совсем, вон какое хозяйство. Да и девочка она у тя трудная, ее по-родственному надо просветить.

— А твою Жозефину? — ощетинивая слово «Жозефина», выталкивает мать.

— Моя Жозефина — существо мыслящее, тонкое, она и своим умом доберетсь, такой ликбез ее тольк покарябайт, — уверенно отвечает тетя Люба и подбородком указывает на меня, — а Нику-ля, смотри, и встала-т как для наибольшего удобства демонстрации!..

Я не понимаю, на что она намекает, но чувствую в своей позе какой-то чудовищный смысл и поскорей отстраняюсь от стола.

— Ну, девочки, вам со стороны, естественно, видней. Бейте, коли уж замахнулись, образно говоря.

— Никанора, — с шутливой торжественностью приступает к делу тетя Лёка, усаживая меня возле себя на диван, — поведай нам, майне кляйне, знаешь ли ты, откуда берутся дети?

Я уже смекнула, что речь пойдет об этих делах, но нести малышовую чушь о капусте и аистах не собираюсь.

— Догадываюсь, — говорю я.

— А что я те говорила, Надьк? Рано! Гляди, как бы не поздно!

— Так вот, Ника, откровенно говоря, именно для того, чтобы ты не догадывалась ошибочно и не понимала превратно, мы и затеяли этот разговор.

— Никуля, — прочувствованно и осторожно произносит тетя Люба, — ты уже большая, за тобой скоро мальчики будут ухаживать. Так если кто из них те скажет: «Давай, Никуля, сделайм ребеночка», ты смотри, не соглашайсь.

Нужно будет прожить целую женскую жизнь, чтобы удостовериться, что никакой мальчик, начиная отношения с девочкой, не сделает такого предложения. Может быть, такое и говорится в многодетных семьях, когда дело идет о следующем ребенке, но матерью-героиней мне не бывать.

— Что ты сразу о ребеночке, Любхен, — вмешивается тетя Лёка, — она еще не представляет себе, что, куда и как, не знает, каковы механизмы.

И «механизмы» деторождения, стыдные и бесстыжие, приманчивые и омерзительные, обжигающие и ознобляющие, открываются мне полностью за какие-нибудь полчаса при помощи голых анатомических терминов и бесследных рисунков черенками ножей по клеенке.

Я давно подозреваю, что тайны этих дел кроются в чем-то похожем, давно ловлю обмолвки взрослых и читаю стенопись дворов, понимаю, что недаром в книгах нельзя бесконечно наслаждаться сценой пламенного свидания: обязательно погасят свет, — и меня не слишком поражают откровения сестер, но зато потрясает сообщение, что это делают и делали всегда и все. Так потрясает, что я переспрашиваю:

— Правда? Все-все взрослые?

— Все, у кого есть дети, — затрудненно отвечает мать.

— У многих наших учительниц есть дети. Выходит, они тоже?

— И они.

— И дядя Саша? — (Это брат отца).

— Конечно, ведь у него Славик и Ниночка.

— И у товарища Сталина — сын и дочь. Неужели и он?

— И он. Он человек, и ничто человеческое, как то и подобает гению, ему не чуждо.

— А скажите, это без ничего делают, или как? В ночнушке?

— Уж как придется, — говорит тетя Лёка, — по обстоятельствам.

— Лучше в ночной рубашке, — быстро произносит мать.

— Постой, но для этого же ночнушку придется задирать. Страшно некрасиво и стыдно, так нельзя! Ну, ничего, я, когда буду это делать, надену халат. Его расстегнешь — и все.

— Вот чего, девочки, я боялась, — заявляет мать. — Она уже прилагает все это к себе. У тебя еще до этого нос не дорос. Открыли, можно сказать, шлюзы!

— Ничего не поделайшь. Начала, так терпи.

— Удовлетворяй здоровое отроческое любопытство, — поддерживает тетя Лёка.

— Мама, если все это делают и если я у тебя родилась, значит, и ты с папой этим занималась? — задаю я, наконец, вопрос, который возник первым, но на который я не сразу решилась.

Она опускает глаза в только что налитую рюмку, багровеет, но деваться ей некуда.

— Да, и я, — чуть ли не со скрежетом выдавливает она.

— Один раз, чтобы меня родить? — надеюсь и помогаю я.

— Х-ха! Понимайт она что-нибудь! — смеется тетя Люба. — Стоит ради одного раза замуж ходить! Считайшь, это делают тольк чтобы вас, гниденышей, наплодить? А удовольствие — шиш? Нет, видно, словами это не объяснить! Одна жизнь научит!

Понимая, что спрашиваю уж совсем непозволительное, я все же говорю:

— Мама, а ты в ночнушке это делаешь?

Мать резко отворачивается:

— Ну, знаешь! Посади свинью за стол!..

— Надьхен, не сердись, на то у нас и девипшик, — вступается тетя Лёка, — девишник просвещения.

— Видишь ли, Ника, — выправляется мать, — когда мы завели об этом речь, я, собственно говоря, и опасалась, что ты внезапно возомнишь себя совсем взрослой. А между тем, к твоему сведению, это от тебя еще очень и очень далеко. Для этого надо хорошо кончить школу, поступить в институт, получить профессию, а не тужиться стать вровень со взрослыми женщинами, которые только случайно удостоили тебя откровенным разговором и предупредили о возможных опасностях этого. Учти, это ни в коем случае не будет главным смыслом твоей жизни. Есть, без сомнения, дела поважней. И твое дело — учиться, слушаться старших и во всем помогать им.

— Яволь! Конечно, учеба, потом работа и всегда— добросовестное подчинение старшим. Ты слушаешься родителей— это часть твоего служения Родине. Пойми, что и детей мы рожаем для Родины, стало быть, ей подчинено и это, — заключает тетя Лёка, настороженно поглядывая на тетю Любу.

Но та не возражает. Она хохочет нагловатым, подминающим разговор, слободским своим смехом.

…Первые дни после девишника я торжествовала, что мать со всеми своими замысловатыми обиняками была так прижата к стенке и выдала свою причастность к этому. Но когда я попробовала наедине с нею вернуться к этим вопросам, меня встретило столь брезгливое недоумение, что я даже подумала: а вдруг она налгала на себя в угоду сестрам и общему ходу моего просвещения и я все-таки родилась не вследствие этого!

Когда вернулся из больницы отец, я напряженно вслушивалась по ночам, стараясь уловить когда-то звучавшие непонятные шебуршания на родительской постели, позвякивания никелевых кроватных сочленений, — напрасно: они навсегда умолкли.

Тогда я, чтобы доказать самой себе, что я не подкидыш и не найденыш, стала с бандитской сноровкой рыться по всем закоулкам дома и нашла в темном пространстве между нижним ящиком и дном славянского шкафа голубую, истершуюся на сгибах «карточку беременной», из которой следовало, что эта беременность (мною — год и месяцы совпадали) протекала нормально с момента зачатия. Опять эти противоречия: я — вот она, я: родилась, все это знают, чего же стесняться? Существует и документ, что была зачата. Я не могла взять в толк, почему при малейшей попытке коснуться этих тем мать так отшатывалась от меня, будто я вдруг демонстрировала ей «кучу известно чего». Даже когда ей пришлось говорить со мной по поводу известных девичьих дел, вскоре нагрянувших, она ограничилась заверением, что это бывает у девочек, а у мальчиков не бывает.

В тесном подшкафном закутке, среди отцовских полевых сумок и ремней, обнаружилась еще и зеленая книга с подчеркнуто сухими буквами названия — «Половой инстинкт». Это оказалась дотошная научная тягомотина, медицински стерильно разжевывавшая то, что рассказывали на девишнике сестры, перебивавшие друг друга, оживленные и словно подщекотанные. Тем не менее книгу я тщательно, конспиративно прятала, меняя места, и в школу ходила гордая обширностью своих познаний, просвещая на переменах свою тогдашнюю подругу Лорку Бываеву, которая в кино как-то шепнула мне после поцелуя героев, обмирая: «Теперь у них родится ребенок». Лорка была жестоко посрамлена и посвящена мною во все тайны, причем особенное удовольствие мне доставляло щегольски оглоушивать Лорку вычитанными из «Полового инстинкта» словечками типа «фаллопиевых труб».

Мать не подозревала о моих подвигах. Она и без того после девишника стала обращаться ко мне в третьем лице, избегая называть по имени. Еще и раньше взяв со мною тон светской издевки с изощренными вводными оборотами, она вдруг заговорила о «врожденной испорченности и порочности» э т о й, с ее, видите ли, мечтами о прекрасных принцах». Казалось, не у меня на это открылись глаза на девипшике, а у матери — на меня.

Ни девишник, ни «Половой инстинкт», ни утонченные неги нашей с Жозькой резиденции, ни любовные похождения экипажа «Межпланки» не приближали меня к этому. Оно оставалось таким же далеким, как до девишника, и они все продолжали свои вечные эксперименты с моим возрастом, постоянно изменяя его в нужную им сторону. Все зная, я ничего не должна была знать.

Удивительно, но если что и подтолкнуло меня чуть поближе к этому, так именно сегодняшнее стояние голышом в «подвенечном» уборе перед трюмо. Мление дало мне понять, что во мне появился новый сорт, новый вид МОЕГО, обжигающий, одинокий. Но зеркало показало мне всю мою отвратность в тот миг, когда я вспомнила об Игоре. Почти уже засыпая, я сочинила:

Я НИКОГО НЕ ОБНИМУ,

ЧТОБ НЕ УЗНАЛИ, Я КАКАЯ…

А ПОЧЕМУ? А ПОТОМУ!

А ПОТОМУ, ЧТО ЖИЗНЬ ТАКАЯ.

Часть вторая

Все они

Предбанник

Первым уроком сегодня значилась физра. Я давно затащила в класс из Жозькиной школы обычай называть уроки так, как писалось в расписании: «физ-ра», «лит-ра», «англ, яз.», «триг.» (тригонометрия), сливая все в одно и свободно склоняя все эти обрубки. 9–I, за многое мною пренебрегая, добытый мною способ усвоил. Недаром мать говорила, что дурные примеры (а хороших от меня исходить не могло) заразительны. Класс часто орал такую, допустим, ахинею: «У меня в четверти по литре пять, а вот трита с англязом подкачали — четвёры!»

Физру я старалась пропускать. Не то чтобы это не каралось — наоборот, учитывалось и накапливалось, но каждый пропущенный урок в отдельности можно было оправдать устно, ну хоть делами, справки не требовалось. Вот мне во второй четверти и вывели, единственной в истории школы, пару в четверти по физ-ре. Прежде всего, я попросту ленилась. Во-вторых, не хотелось разоблачаться в маленькой физраздевалке на глазах у 9–I, обнаруживать свое замурзанное тряпье, когда все они, отстраненно и чистенько пошмыгивая носами, разворачивают хрустящую кальку свертков с физкостюмами. Осенью физкостюмы закупили разом для всего класса — черные облегающие трико, застегивающиеся белыми пуговками на плечике, слитно закрывающие все неприличное и контрастно отчеркивающие приличное: руки от плеч, ноги от бедер и шею от корпуса. К трико полагались черные кожаные спортсменки. Но в сентябре за какую-то провинность меня лишили денег на физкостюм, и я, как в 8–I, продолжала щеголять в серых сатиновых шароварах и довоенной голубой отцовской футболке, весьма удачно дополняемых стоптанными сплющенными тапками свекольного цвета. В-третьих, не улыбалось мне и выполнять упражнения, всегда оказываясь самой неуклюжей и бестолковой, да еще первой по росту, под хохот класса и окрики Луизы Карловны, моложавой подтянутой училки физры, отличавшейся холодной крупнокалиберной прибалтийской красой. Лучше было явиться в физраздевалку с опозданием, когда все они уже уйдут в физзал, и пересидеть там урок.

Поэтому я не бежала в школу, боясь опоздания, а еле тащилась, опоздать-то и стремясь. Голову ломило, после полубессонной ночи, видимо, выглядела я желто — причины пропуска налицо, без вранья.

Я миновала дощатый синий барак Деряпкина рынка, нашу булочную, куда меня посылали из-под палки, тоскливый рыжеватый дом, тянувшийся от Ораниенбаумской до Колпинской, затем низенькое строение с застарелой вывеской «ФУРАЖ» (когда его снесут, в скверике на этом месте долго будет всходить овес), как всегда, прильнула к дверям керосиновой лавки, вдыхая любимый густой, жирно льющийся запах… Булыжники Малого проспекта Петроградской, тогда еще не проспекта Щорса, подвели меня к кривой, круто впадающей в Малый, Большой Зелениной. На углу следовало внимательно оглядеться: тут шла трамвайная линия, трамвай резко выскакивал из-за поворота, и в младших классах, провожая меня в школу, бабушка всегда выкрикивала мне вслед привычную формулу: «Осторожно через дорожку!» За линией, возле Ропшинской улицы, вечно под одним и тем же окном жалась ничейная трехлапая беспородная собачонка, догадавшаяся, что в школу мы несем завтраки в модных у нас тогда оранжевых пластмассовых бутербродницах (чтобы мне купили такую, пришлось выдержать немало семейных битв).

Я остановилась, радуясь задержке, выдала собаке свой бутерброд и, пройдя длинный желтый забор, увидела наконец плоский снежный пустырь, именуемый пришкольным участком, а за ним — школу, простиравшую мне наждачные объятия. Именно наждачные, ибо школу облицовывал черно-серый пористый камень, помесь шлака с бетоном, о который можно было до крови ободрать руку, и именно объятия, потому что школа представляла собой букву «П», правда с короткими, нелепо усеченными ножками, словно тянувшимися мне навстречу. В левой ножке находилось крыльцо главного входа с официальной зеленой доской: «50-я средняя женская школа».

Смутный утренний свет, еле проталкивавшийся сквозь грязные стиснутые стекла дверей, лоснил пол вестибюля и делал его гранит с аккуратно срезанными квадратиками кварцевых вкраплений похожим на серый зельц. Здесь я сдала пальто в гардероб и получила номерок с цифрой на плоской узкой железке, обводящей большую дырку. Я продела в него лямку передника, и он повис у меня на груди. Так делали все наши, — целые дни ходили вот так окольцованные, чтобы не потерять номерков: по словам скандальных гардеробных нянечек, номерок стоил три рубля!

Кругом повисли те пугающие тишина и пустота, как бы ломящиеся в виски, которые ощущаешь, только зная, что повсюду полно народу, занятия начались и ты — единственная нарушительница и опоздальщица. Чтобы не попасться на глаза училке англяза Тамаре Николаевне, сокращенно Томе, бывшей уже два года нашей классной воспиталкой, я быстро шмыгнула в «предбанник», как называл 9–I раздевалку перед физзалом, опять же с моей легкой, точнее, нелегкой руки. Никем, по счастью, не замеченная, я очутилась в тесной комнатушке без окон, мебель которой состояла из двух досок: одна была прибита к стене и усеяна множеством крючков для одежды, а другая поставлена на хлипкие ножки, чтобы служить скамьей. На ней одна-одинешенька сидела Людка Дворникова, мотающая физру вроде меня. Ее темно-русые волосы, подкрученные на нагретом гвозде, мелко-мелко вились надо лбом до самых косичек, подколотых сзади калачиком, и эти дробные волночки придавали ее круглому личику хитренькое упрямство. Концы глянцевитого белого китайского шарфика свешивались с шеи, прикрывая передник и, очевидно, надетый на лямку номерок. С Людкой я не водилась: она, второгодница, держалась взрослее и отчужденнее других, — но обе мы обрадовались друг другу, не одинокие теперь в своем нарушении. Из-за тонкой стены физзала доносились посвистывания спортивного свистка Луизы Карловны, ее резкие командирские возгласы и многоногий шум движения наших.

— Только десять минут физры прошло, Никандра, — сказала Людка, употребляя мое самопридуманное для школы прозвище. Она потянулась, показав из-под шарфика небольшую, сдобненькую фигурку. — Тридцать пять минут еще высиживать, тощища! — Людка с выражением сладкой лени откинулась к стене и неожиданно добавила: — И нацеловалась же я вчера!

— Ноги прыжком в стороны, руки через стороны вверх! — донеслось из физзала. — Хлопок над головой! Иванкович! Почему не слышу хлопка? Плохо позавтракала? Хлопаем, хлопаем! И-раз, и-два, и-три!

Оглушенная внезапной и отчаянной Людкиной откровенностью, я не сразу спросила:

— А с кем… нацеловалась?

— С кем? Да с Альбертом, — ответила Людка, будто я знала, о ком речь.

— А кто он?

— Кто? — переспросила она. — Стиляга, у меня других не бывает.

Она переспрашивала каждый раз. Я давно замечала, что так делают многие, и девочки, и взрослые, чтобы, во-первых, выгадать время и лучше обдумать ответ и, во-вторых, чтобы дать понять вопрошающему, что он задает дурацкие вопросы. А о стилягах я уже слышала. Это были тогда только-только появившиеся молодые люди, которые изо всех сил старались вести себя на заграничный манер и выработали для этого новый, судорожно скрестившийся с нашим бытом стиль, — он сказывался в специальных опознавательных детальках одежды и в особом, небрежном, но замкнутом языке, полном условных названий и странных полуанглийских словечек. Стиляги даже имена свои переделывали по западному образцу.

— А ты тоже стиляга, Людка?

— Я само собой, но только не Людка, а Люси. Видишь, шарфик? Такие носят все стиляги. И еще обязательно — узкий поясок поверх пальто, видала, может, — они пластикатовые, в мелкую дырочку. У меня — беленький, как раз под шарфик. Это — стиль.

— А твой Альберт в каком классе?

— В каком? А ни в каком! Ему восемнадцать, он в ФЗУ, в ремесленном.

— Нак-лоны не сгибая ног на-чали! Ладошки на пол! Ноги прямые, прямые, Иванкович, а не волнистые! И-раз! И-два!

Если бы я была там, чаще всего раздавалась бы «Плешкова», но раз меня нет, беспрерывно будет слышаться фамилия моей Инки.

Так вот, значит, как — Людка целуется с фэзэушником! ФЗУ меня часто стращали дома, оно стало постоянной угрозой, боевым кличем: «Переведем в ФЗУ!» Туда попадали самые неспособные и отстающие ученики, перейти в ФЗУ — неслыханный позор. ФЗУ вообще сыграло в нашем доме роковую роль. До болезни отец работал начальником ФЗУ при ткацком комбинате, и там одна бестолковая фэзэушница погибла, попав головою в станок, после чего директора комбината уволили за плохую технику безопасности, а отцу влепили строгий выговор с занесением, из-за которого его разбил паралич.

— А ты давно с ним целуешься?

— С кем? С Альбертом? Уже второй раз, а знакомы неделю. Это — стиль.

— А где ты с ним познакомилась?

— Где? На Броде, конечно.

— А что это такое?

— Брод? Ты даже Брода не знаешь, Плеша? — Этим прозвищем меня наградили еще в 7-I-м — самый легкий способ сокращения фамилии и подчеркивания ее безобразия; так не меня одну сокращали, Людку Дворникову, к примеру, тоже звали «Дворником». — Брод — это Бродвей, кусок Невского, где все наши чувы и чуваки ходят, а называется так по самой клёвой улице Нью-Йорка.

— Левой, правой, раз, два, три! У швед-ской стенки— стоп! Равняйсь! Смирно! Иванкович, я еще не сказала «вольно»! Руки по швам!

— Люси, а как ты не боишься мне про все это рассказывать?

— Тебе? С тобой бояться о новом чуваке трёкать? Не для меня это слово — бояться. Бойтесь вы, детки, а стиляги не из пугливых. Знаешь, — решительно сказала она, — я, наверно, скоро вообще из школы ухряю.

— Куда, Люси? — ужаснулась я.

— Куда? К Альберту в ремеслуху, он приглашает. Что мне тут с вами делать? Третий год в девятом сидеть? Знаешь, ведь у меня сплошные пары. У тебя хоть по литре пятеры. Школка — это не стиль.

— Люси, а что твоя мама скажет?

— Ма-а-ма? — удивленно протянула Люси. — Ну, скажет, мол, одной такой, как она, больше, одной меньше, велико дело. Ей же лучше: не буду у нее монету на каждую ерунду клянчить — разве это стиль? Хватит, побыла я бэби, пора и свой танец в жизни сбацать. В ремесленном все-таки зарплата. Да если мама что, я вообще из дому сдеру, и ай лав ю вери-вери. Альберт меня на великую стройку Волго-Дона с собой возьмет. Колоссально, а? Не стиль, скажешь?

— Так тебе для этого надо за него замуж, а еще рано, не запишут.

— Не запишут? А мы и без записи железно проживем! Не жили, не жили, а потом взяли и зажили! От записи дети не родятся, меня и саму мама без записи выродила. — Люси, очевидно, тоже знала, откуда дети. — А ты, Плеша, не лупи глаза, что я тебя за свою взяла. Тебе хоть до стильной чувы и далеко, а чувствую я, что и ты не такая, как все они. И учишься не так чтобы уж очень лучше. И трёкать много не будешь: кто тебе поверит? Скажут, хуже себя захотела найти.

В этом прозвучало пускай презрительное, но все же предложение дружбы, во всяком случае от всех скрытого сговора, признание равенства, на которое я ответить не могла: у меня была Инка Иванкович, да и знобило меня почему-то от каждого слова Люси. Я опустила глаза к своим порыжелым мальчиковым ботинкам с неверно перекрещенными шнурками, влажно разбухшими от снега, и мы обе замолчали.

— К уп-ражнениям на шведской стенке при-ступили! За перекладину беремся! Жим всем телом вверх на обеих руках! Раз! Два! Вис на левой руке! Три! Четыре! Вис на правой! Собранней, собранней висим, Блинова! Иванкович, как висишь? У мужа на шее так висеть будешь! Раз! Два! Спрыг на мат. Руки вперед при спрыге!

Чтобы прервать молчание, я задала Люси очередной идиотский вопрос:

— А где вы с ним целуетесь?

— С кем? С Альбертом? В парадной, где же еще, — уже неохотно ответила Люси, наверно догадываясь, что не с той связалась. Но гордость, однако, все еще продолжала распирать ее, и она уточнила: — Мы знаешь как стильно все обмозговали? В первый-то раз целовались внизу, в подъезде, а внизу, сколько есть жильцов, все мимо шлендрают, лаптями шаркают, так и зырят от делать нечего. А на второй раз мы доперли — поднялись выше пятого этажа, там маленькая лестница на чердак, на ней и засели, и целовались аж до жути. Ведь в одиннадцать вечера никто на чердак не полезет.

Я даже не сумела выразить восхищения их находчивостью, до того меня ошеломило все, что говорила Люси. Она отдалялась на глазах. Что я могла сказать, чем с ней сравняться? Знакомством с киноартистом Игорем? Киноартист — это, конечно, звучало, это был стиль, но он же никуда меня не приглашал, не говоря уж о поцелуях. Семейная встреча дома, родственный поход на кладбище, ни Брода, ни пластикатового пояска, никакой клёвости.

— Схожу-ка, что ли, в убортрест, — сказала Люси и вышла.

«Убортрестом» звалась единственная в школе одноместная, с унитазом и стульчаком, запирающаяся изнутри учительская уборная. Остальные, наши, на каждом этаже по две, представляли собою длинные загоны, разгороженные фанерными стенками на открытые стойла, где зияли в полу дырки, осененные с двух сторон ржавыми шипастыми подставками для ног великанского размера. Посещать учительский убортрест считалось делом необычным, почетным и бесстрашным, туда можно было бегать только во время уроков, а значит, прогуливая, что очень подходило для абсолютно отпетой Люси. Когда я впервые вошла в убортрест, я прежде всего поразилась: уборная для учителей, значит, они тоже ходят туда, как мы?.. Убортрест находился тут же на первом этаже, неподалеку, но Люси все не возвращалась — должно быть, окончательно уразумела, что «трёкала с бэби». И правильно. Нас разделяла пропасть. Всего лишь на год старше меня, она УЖЕ ЦЕЛОВАЛАСЬ! И мало того, собиралась уйти из школы и из дому! Я, скорей всего, не смогла скрыть боязливого почтения, и Люси догадалась, что я ей не пара. И вот результат: после такого интересного разговора я — одна, кругом только тряпки наших «дев» да крики из физзала:

— На месте бе-гом! Раз-два-три! Раз-два-три! Локтями, локтями энергичненько работаем! Иванкович, тебе что, толкаться не приходилось? Представь, что бежишь в буфет за коржиками! Раз-два-три! Выше коленки! А теперь бе-гом — марш!

Послышался топот, потом вдруг чей-то вскрик — и в физзале стало надолго тихо. Скучая и злясь на себя, я принялась рассматривать платья «дев», пустые, уныло свисавшие с крючков. Я уже так хорошо их знала, что могла определить, которое — чье.

Нам всем предписывалось носить совершенно одинаковую форму— строгое коричневое платье с воротником-стойкой и черный передник. Чулки полагались в резинку, туфли или сапожки — без малейшего признака каблука. В качестве единственного украшения допускался белый воротничок, которым обшивали стойку, и белые манжеты — возможные, но необязательные. Формы, пожалуй, придерживались лишь я да еще две-три девы, вернее, это придерживались наши родители. Матери остальных, не выходя из рамок коричневого с черным и белым, старались всеми способами смягчить, разнообразить и унаряднить форму дочерей. Платье старосты Вали Изотовой было благородной плотной, глубоко-коричневой шерстяной ткани, не похожей на уходящую в крысиную рыжину штапельную материю моего платья, истертого на швах до противной перхотной белесости. С черного шелкового передника бывшего нашего комсорга Наташи Орлянской ниспадали изящные полупрозрачные «крылышки» — передник казался бабочкой, — это вам не мои черно-серые сатиновые лямки с тощей перемычкой на груди. Зато Наташка не могла продеть свои крылышки в номерок. На стойке платья Лены Румянцевой сиял белоснежный просвечивающий воротничок, окаймленнный восхитительными мелкими, как бы жемчужными, кружевными зубчиками. Такие же зубчики перламутрово светились на манжетах, для Лены — обязательных. Все это никак не могло оказаться грубым, заношенным, косо подшитым, как у меня. Чулки, висевшие на нижних крючках вешалки, были в основном фильдекосовые, пусть и многократно подштопанные, еще материнские довоенные. Прочее белье, аккуратно завернутое на время урока в кальку из-под физкостюмов, оставалось незримым, но скорее всего, очаровательным. Я с отвращением глядела на свои заляпанные чулки в резинку, бесчисленными скривившимися бороздками утекавшие в плохо чищенные жерла низеньких сапог, с не меньшим отвращением помня, что чулки держит, правда, новый и розовый, но уже обтрепанный, со многими нравоучениями купленный «девичий» пояс, чьи металлические машинки погнулись от того, что я, часто забывая ключ, открывала ими наш французский замок, вытягивая их на резинке из-под платья. Под вешалкой, построенная ровной шеренгой, ждала владелиц обувь — большей частью вполне приличные черные баретки с перепонкой поперек подъема, у некоторых даже на микропорке.

Наконец вернулась Люси и села с другого края скамейки. Но заговорить с ней я не успела: за дверью вдруг послышались странные встревоженные голоса, даже вроде чей-то стон…

— Лажа там у них какая-то вышла, — бросила Люси. И в предбанник вошли четыре девочки, бережно ведя и поддерживая пятую, длинненькую и черноватую, которая заметно прихрамывала.

Одна из ведущих охромевшую, круглолицая, румяная и ровно стриженная, что нам вообще-то запрещалось, нежно приговаривала:

— ДЕРЖИСЬ, ДЕРЖИСЬ, ПОДЖАРОЧКА! СЕЙЧАС ПРОЙДЕТ, РОДНЕНЬКИЙ. НИЧЕГО-НИЧЕГО, ДРУЖОЧЕК. ОЧЕНЬ БОЛЬНО, ПОЖАРЧИК?

Начало Пожарника

Ира Пожарова появилась в 9-I всего несколько месяцев назад, в начале октября прошлого, 1952 года. Ее привела на англяз наша классная воспиталка Тома, велев любить и жаловать новенькую. Пожарова приехала с юга, где ее отец служил офицером, и оказалась новенькой и в городе, и в школе, поэтому от нас требовалось особое внимание к Ире, которую почти весь первый день так и звали, церемонно, по имени и даже без частицы «ка».

В те дни я, рассаженная за болтовню с Лоркой Бываевой, сидела одна на своей второй парте средней колонки — тут, перед учительским столом, мне было самое место: всегда под присмотром. Я не слишком переживала разлуку с Лоркой — к тому времени я уже ходила на переменах и поочередно провожалась после школы с Инкой Иванкович, да и Лорка здорово от меня удалилась, войдя в ОДЧП.

Тома посадила Пожарову ко мне, хозяйственно оповестив класс, что Пожарова Ирина, судя по ее южным отметкам и характеристикам, может подтянуть отстающую по всем статьям Плешкову Нику.

Пожарова, черноватая, узенькая и высокая, казалась еще длиннее и уже от южного загара и от особо заплетенных косичек. Она начинала их плести высоко над затылком, и эти исходные бугорки торчали с двух сторон, как рожки. Лицо ее выражало какой-то постоянный порыв вперед и вверх, словно ее иссушал и вытягивал невидимый внутренний МОЙ, подхватывавший своим вихрем худенькую фигурку. Когда Пожарова села ко мне, я тотчас выложила на середину парты двойной листок в клеточку для переписки и накарябала: «Ты где живешь? Хочешь, пойдем после школы вместе?» Ответа пришлось ждать долго. Ира с достойной и обстоятельной бережливостью устраивала на парте чистейший, обернутый калькой учебник англяза, образцовейшую тетрадь с ровно наведенными по линейке полями, и, в желобке возле чернильницы, прозрачную розовую плексигласовую вставочку с 86-м пером. Потом она оторвала кусок первозданно незапятнанной промокашки и домовито обтерла нашу общую теперь чернильницу, которую я безобразно заляпала фиолетовой гущей, уже засохшей и отливающей павлиньей зеленью. Возле вставочки она положила специальную фланелевую кругляшку для вытирания перьев, и очень кстати, потому что, обмакнув перо и вытянув на нем ком разведенной мною в чернильнице грязищи, ей немедленно пришлось обтереть перо и вновь, осторожнее, обмакнуть. Лишь тогда, косясь на листающую журнал Тому, Пожарова вывела под моим вопросом одно только круглое, аккуратное слово «подожди». Делать нечего, я стала ждать. Но, внимательно и безукоризненно прямо отсидев англяз, Пожарова не приблизилась ко мне и на перемене.

Выйдя из класса, она встала напротив дверей, у коридорного окна, прижавшись задом к батарее, — такая подтянутая и безупречно одетая, что мне, сутулому и нескладному облому с посеревшим полуоторванным воротничком, нечего было к ней и соваться. Между тем все они окружили ее, и я, независимо прогуливаясь по коридору под ручку с Инкой Иванкович, ловила обрывки пожаровских рассказов. Сухонько-информационным, но горделивым тоненьким голоском Пожарова повествовала всем об Абхазии: какие там горы, какие черные лебеди плавают в курортных прудах, разевая алые злые клювы, какие пещеры, похожие на дворцовые залы, таятся в горе Афон, где сталактиты и сталагмиты осеняют неживую зеленоватую МОЮ подземных озер. 9–I всегда неутолимо и скрытно тянулся ко всему экзотическому, и к концу дня Иру уже называли просто «Пожаром», что очень ей подходило, — на сей раз у меня даже не вызвал раздражения всеми ими принятый способ сокращения фамилии, «ширпотребный способ», как именовала его я за неимением в своем тогдашнем лексиконе слов «банальный» или «тривиальный».

На следующих уроках Пожар не сказала и не написала мне ни слова, а на последней перемене сдержанно предупредила, что домой договорилась идти с нашим комсоргом Наташей Орлянской («Орлянкой»): им по дороге. Я пошла, как обычно, с Инкой; была моя очередь провожать ее.

Пожар оказалась круглой отличницей, но списывать мне на контрольных не давала, наверное считая, что так не подтянет, а лишь еще пуще развратит меня. Только однажды, на черчении, на котором всегда из-за растерянной мягкости Ольги Ивановны болтали чуть не в голос, перекидывались в открытую записками и шапками для примерки, даже подходили друг к другу под предлогом передачи циркулей и рейсфедеров (готовальни были далеко не у всех), Пожар вдруг предложила мне:

— Хочешь, покажу, каких мы в Сухуми чертей под горку запускали?

— Конечно, хочу, Пожар!

Пожар взяла листок, по обыкновению тщетно заготовленный мною с начала уроков, сложила из него толстенький двойной треугольник, внизу, в его расширенной части, вырезала бритвой две маленькие, широко расставленные ступни и поставила его на скат парты. Черт по гусиному разлапо заковылял вниз, к откидной крышке, так уморительно, что я до конца черчения не переставала хохотать, особенно когда Пожар нарисовала на треугольнике вытаращенные глазки и самодовольный вздернутый носишко. Делать чертей я не научилась, но девы, привлеченные моим хохотом, раскрыли чертов секрет мигом, и в этот же день черти, наводнив класс, косолапили вниз уже по всем партам. Но попалась на чертях, естественно, я одна, со смехом запустив на англязе под горку пожаровского черта, снабженного к тому моменту еще и словом «Тома»: она, кругленькая и низенькая, обычно расхаживала между нашими колонками точь-в-точь такой походкой.

— Стэнд ап, Плешкоува! — раздался надо мной сытный голос Томы, которая большинство русских слов, в том числе и наши фамилии, прослаивала добротным англязным акцентом. Я поднялась и стояла, пока Тома под злорадный хохоток класса изымала черта, читала надпись и упрятывала улику в разбухший рыженький портфельчик.

— Пожароува, — обратилась она к моей соседке, — ты не оуправдала моих надежд. Как по-английски «надежда», Бывае-ва? — Наше воспитание Тома постоянно совмещала с практикой в англязе, и ответившая, таким образом, как бы примыкала к воспитательной работе Томы. Лорка Бываева брала на дому у какой-то старой учительницы англяза дополнительные уроки, и Тома очень одобряла ее дорогооплачиваемое первенство.

— Эхоуп, — браво примкнула Лорка.

— Вери гуд, Бываева. Так вот, Пожароува, ты не оуправдала май хоупз. Я полагала, что под твоим добрым влиянием Плешкоува изменится, но ты, очевидно, не вняла, и Плешкоува по-прежнему… Дрот, — бросила Тома Тане Дрот, сидевшей с Лоркой и посещавшей ту же, что и она, дополнительную англязку, — плиз, образуй от существительного «надежда» прилагательное «безнадежный».

— Хоуплиз, — не столь лихо, как Лорка, примкнула Таня.

— Плешкоува из хоуплиз гёл, — развернула фразу Тома, — совершенно безнадежная девочка, на уроках постоянно где-то витает и в придачу не уважает ни свой клэсс, ни даже свою учительницу и клэссную воспитательницу. Вы помните, гёлз, в прошлом году, в восьмом клэссе, Плешкоуваради меня, бедной, переделала «Евгения Онегина»? — Тома со смаком продекламировала под грохот класса:

С портфелем Томочка спешит,

Под ней пол крашеный трещит!

— Тихо! Сайленс! — прикрикнула Тома, унимая класс, протянула ко мне пухлую ручку с длинным переливающимся красно-зеленым камешком на золотом колечке. — Дневник, Плешкоува, плиз!

Я подала дневник, и в нем появилось очередное из прославленных Томиных замечаний: «Играла на уроке агл. яз. треугольной бумажной игрушкой с личным выпадом против преподавателя». И подпись: Т. Смирнова.

— А тебя, Пожароува, — продолжала воспитательный процесс Тома, — придется отсадить от Плешкоувой, не то ведь влияние может быть и оубратным, и Ника испортит тебя своими безобразными уыдумками.

Это уж было нестерпимо. Кто, как не Пожарова, обучил меня, да и весь класс, запускать чертей? Но ябедничать… Я колебалась. Вдруг Пожар схватила свою прозрачную розовую вставочку и быстро, не вытирая пера, со сгустками грязи написала на очередном моем листке для переписки: «Не тяни, Плешь. Что от тебя такой и ждать, кроме такого?»

После этого я и пикнуть не посмела, съела все: и несправедливость, и грядущий домашний скандал, который придется претерпеть из-за замечания в дневнике.

Тома меж тем приступила к организации рассадки:

— Пожароува, тебя, как новенькую в клэссе, я хочу перед пересадкой спросить. Скажи, плиз, с кем бы ты хотела сидеть? Ведь наверное, ты уже присмотрела себе кого-нибудь попорядочней?

— Йез, Тамара Николаевна, — подражая Томе, ответила Пожар, — с Наташей Оурлянской, плиз.

И Пожар немедленно перекочевала к Наташке-Орлянке. Получилась подходящая пара: обе одинаково примерные круглые отличницы (Наташка еще и посильнее, к тому же — наш тогдашний комсорг), да и место на Орлянкиной парте как раз было — отчаянную хулиганку и двоечницу Галку Повторёнок только что отсадили от Орлянки за откровенное списывание на контрольной по алгебре, и теперь она маялась на постыдной задней парте средней колонки, ранее совмещенная с Наташкой для вечной цели — подтянуть двоечницу соседством с отличницей. Сажанием по контрасту в школе очень увлекались. Но мало кто знал о втором, скрываемом лице Орлянки: она, как и я, писала стихи и прозу, класс называла, подобно мне, «все они», а давным-давно, еще в 1–I, вообще дружила со мной и даже клялась. На уроках мы потом часто переписывались в стихах, и прекратилось это только в 6–I, когда Наташка стала совсем уж непогрешимой отличницей и сделалась абсолютным примером для тыканий носом. А в 7–I с ней, назначенной комсоргом, я и переглядываться уже не решалась.

Наташка встретила Пожар приветливо — сразу раскрыла оранжевую бутербродницу, угощая новую соседку конфетой, и та успела ее взять до Томиного крика: «Вэа ви ар, гёлз, ин зе клэсс-ум ор эт зе динэ?!» Тогда, как бы с тихой совестливостью соглашаясь, что и правда, не за обедом, а в классе, Наташка мягко убрала бутербродницу в парту. Она все делала плавно и мягко, словно стараясь казаться как можно незаметнее, и, будучи довольно неуклюжей, развалистой толстухой, даже на физре держалась так исполнительно и собранно, что ей редко доставалось от Луизы Карловны. Орлянка и Пожар сели чинно и прямо, внимая Томе, посасывая незримо конфеты и не глядя на меня, вновь оставшуюся в одиночестве на своей подконтрольной парте.

Пожар поразительно быстро для новенькой стала в классе своей: выучила словечки, прозвища, усвоила общие симпатии и антипатии к учителям, поняла, на какие группы распадается 9–I и как они друг с другом ладят, побывала на всех маршрутах послешкольных провожаний и на всех местах длительных разговорных простаиваний перед тем, как разойтись. Но она еще долго оставалась просто «Пожаром» — ДО САМОГО ПУБЛИЧНОГО РАЗОБЛАЧЕНИЯ ОДЧП.

ОДЧП

Записки с этими буквами залетали по классу еще весной прошлого года, когда мы кончали 8–I, примерно в апреле. Чаще всего буквы ОДЧП включались в непонятные и влекущие фразы: «Коллоквиум ОДЧП! Сбор в 14.30 у третьего барбарисового куста от уборной», а порой увенчивались загадочным рисованным гербом — поверх черной полумаски три перекрещенные флейты, или там свирели, кто их знает.

ОДЧП было тайным обществом, впрочем не таким уж тайным. 9–I хорошо знал составляющую его четверку: старосту Валю Изотову, Таню Дрот, Лорку Бываеву и Лену Румянцеву. Давно замечали, что они держатся вместе, провожаются после школы, бывают друг у друга дома. Представляли даже, где происходят их «сборы» — в Зеленинском садике, на аллейке барбарисовых кустов с кислыми, красными под осень листьями, что выводит к желтому домику общественной уборной, которая останется единственной памятью о садике, когда через сорок лет его погребет под собой станция метро. Догадывались, что каждая из четверки — носительница одной какой-нибудь буквы, потому как географичка Раиса Леонидовна Лев («Крыса Леонардовна») перехватила однажды на своем уроке и огласила классу записку от Лорки Бываевой к Лене Румянцевой: «Ч есть что сообщить О, Д и П».

Но никто не знал, что означают эти буквы, чем занимаются четверо, так объединенно уединяясь и с таким постоянством не подпуская посторонних. «О», вычисляли в классе, конечно, «Общество». А дальше? «Общество Девочек Чрезвычайно Предприимчивых»? «Общество Дур, Чучел, Пугал»? Но обе расшифровки казались явными натяжками. Четверо были и первыми ученицами, и первыми красотками 9–I, и никакой чрезвычайной предприимчивости не проявляли, всегда состоя на отличном счету у преподавателей. К тому же их возглавляла сама староста Валя Изотова, идеал всевозможной хорошести, прекрасно сознававшая свою идеальность. В чем же секрет? Толки о тайном обществе, естественно умолкнув на летние каникулы, осенью возобновились с новым пылом. Тайна реяла в воздухе совсем близко и безобидно, как залетевший в класс воробышек, чудилось, вот-вот дастся в руки, но все не давалась и не давалась, и от этого взмахи ее крыл, овевающих класс, становились зловещими и неисследимыми, точно у летучей мыши.

Как-то раз географиня Крыса Леонардовна послала меня во время урока за картой Западной Европы в учительскую, где хранились учебные пособия. Учительская помещалась на третьем этаже, а мы занимались тогда на четвертом, и чтобы достичь этой устрашающей длинной комнаты с пустынным зеленым столом, сборчатыми белыми шторами на окнах и узорчатым бордовым ковром, я миновала два одинаковых (стена дверей против стены окон) безлюдных коридора, полных уже упоминавшейся насыщенной и пугающей тишиной, нынче — законной.

С уютным сознанием законности и даже избранности я учтиво, но уверенно постучалась, вошла, благонравно поздоровалась, извинилась и объяснила «развернутыми предложениями» причину своего прихода трем учительницам, сидевшим в креслах под огромным, во весь рост, портретом товарища Сталина, который, зорким орлиным взглядом пробегая какую-то бумагу, стоял в сапогах на ковре, казавшемся продолжением ковра учительской, оторванным от него внизу глухо-зеленой масляной полосой стены: кремлевский ковер словно слегка воспарял от этого над школьным.

Учительницы, не занятые в этот час, были наша Тома, преподавательница литры Наталья Александровна Зубова и сама директриса школы, Мария Андреевна Хромцова, преподававшая новую историю и прозванная по инициалам МАХой (а уж когда Наташка Орлянская занесла в класс сведения о картинах Гойи, — «МАХой одетой»: никого из учителей, а МАХу тем более, мы никак не могли бы представить себе обнаженными, ну, моющимися в бане, — они ведь не мы и не наши матери и бабушки, а существа совсем другой породы). МАХа, глубоко уйдя в кресло и в свой официальный, словно чугунный, черный костюм, выглядывала оттуда с нацеленным выражением худого носатого лица, всегда готового податься вперед и клюнуть прямо в цель, ничуть не смягчаемого встрепанными надо лбом полуседыми шестимесячными кудряшками. Целью была в этот момент Тома, как-то избалованно-вольно сидевшая перед ней нога на ногу, покачивая толстенькой оплывшей стопой в серебряных ремешках явно заграничной босоножки. Мое появление прервало какой-то горячий разговор между ними, но едва я начала рыться за шкапом среди рулонов карт, отыскивая Западную Европу, они негромко возобновили его с привычной взрослой уверенностью, что я вряд ли что-нибудь пойму.

— Вам пора бы все это выявить и проработать на классе, Тамара Николаевна. P-рекомендую незамед-длительно, — с нажимом на согласные говорила МАХа Томе, — ваш недосмотр, моя дорогая, вам и ликвидировать.

— Но Ма-арья Андре-евна, — с избалованной ученической виноватостью взныла молоденькая рядом с нею наша Тома, — вы же знаете, какой это класс! Тяжелое наследие Мавры Аполлоновны, однородная, но очень своенравная группа, терпенниковское формирование, — пояснила она без малейшего англязного акцента.

Я мигом сообразила — речь о нас, о 9-I. К нашей первой классной воспитательнице, ныне заслуженной учительнице на пенсии, Мавре Аполлоновне Терпенниковой, когда-то в 1944 году особым образом сформировавшей наш 1–I класс, имелись давние претензии. Об этом уже девятый год судачили родители, да и учителя иной раз в досаде проговаривались на уроках. Считалось, что Мавра Аполлоновна намеренно, ради каких-то личных целей набила класс девочками из приблизительно интеллигентных и сравнительно обеспеченных семей, — от этого и происходили все трудности нашего воспитания.

Нарочито громко шурша картами, я замедлила поиски и стала вслушиваться.

— Чье бы ни было наследие, теперь они ваши, м-милочка, — нанесла ласковый клевок МАХа и приступила к серьезному клеванию: — Н-настоятельно советую р-разобраться, не т-то дымок от этого в-варева может подняться и п-повыше и на вас повиснет обвинение в п-профессиональном уп-пущении! Начало декабря, а заварилось в апреле! Да вас еще до каникул д-должно было н-насторожить наличие каких-то т-тайных группировок. Это же, м-милочка, ЧП!

— ОДЧП, — робко поправила Тома.

Тогда Наталья Александровна Зубова, до сих пор молча слушавшая, блеснув стеклами пенсне, откинула на спинку кресла голову, благородно залитую серебряной гладью прически с круглым штурвальчиком уложенных сзади кос, из которых черными рукояточками торчали шпильки, и внезапно рассмеялась:

— О ДА, ЧП!.. ХМ!.. МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО И ЕСТЬ ДОЛГОЖДАННАЯ РАСШИФРОВКА?

Пожарник полыхает

О подслушанном в высших сферах разговоре никто, кроме, разумеется, Инки Иванкович, не узнал. А незадолго до Нового года Тома на своем уроке порекомендовала Наташке Орлянской провести очередное комсомольское собрание, или, как грубовато, но экономично сокращали в 9–I, «комсобрание». По Томиным словам, назрели многие существенные вопросы, да и Орлянке пора было отчитаться в комсомольской работе за полугодие.

В комсомол весь класс вступил, как полагалось, когда нашим девам стукнуло по четырнадцать, стало быть в 7–I. «Весь класс», конечно, сильно сказано, это — «мы пахали». Я, например, даже заявления не подавала, считая дело безнадежным по многим причинам, в частности потому, что в четверти у меня было три трешки, а с таким количеством трешек в те времена в ВЛКСМ не принимали. Не вступил вместе со мною и весь прочий «балласт класса» — закоренелые и отпетые двоечницы Клавка Блинова, Верка Жижикова и Галка Повторёнок — эта, по слухам, была еще и крещеная, даже, кажется, ходила с матерью в церковь!..

Вступившие некоторое время заносились перед «балластом» значками, билетами и комсобраниями, хотя последними-то гордиться уж никак не приходилось: они были принудительно открытыми и на них полагалось «в обязательном порядке приглашать», то есть загонять силком, и всех некомсомолок, дабы мы знали, чем занимаются настоящие люди, завидовали бы и старались исправиться. Но там не оказалось решительно ничего такого, ради чего стоило бы исправляться. Насильственно «приглашаемая», я быстро поняла, что никакой этой романтики гудящего МОЕГО трудовых подвигов, бьющего в честно открытое лицо ветра странствий или вдохновенной жертвенности пылающего сердца Данко там нет, а есть все та же, по пионерским и классным собраниям отлично знакомая, нудная болтология об успеваемости и дисциплине, а порой — въедливое и ругательное обсуждение отдельных проступков, о которых и так уже все знали. Поэтому, если у меня в следующих четвертях случалась всего одна тройка в табеле и Орлянка советовала мне подать заявление, я отказывалась от сомнительной чести быть как все они. Нудятину я получала и без всяких заявлений, значков и билетов.

Специального помещения для комсобраний не выделялось, и они по старой памяти происходили в Пионерской комнате, где всегда малость пахло затхолью: это все-таки разлагались понемногу бесчисленные гербарии, коллекции насекомых, ракушек, крабовых скорлупок и других познавательных останков природы, собранных в свое время нами и теми, кто уже окончил школу. Над длинным председательским столом, горизонтальным по отношению к двери, висела яркая, завлекательно отлакированная карта великих строек коммунизма, намеченных в нашей стране; степи и лесостепи, пустыни и полупустыни на ней были по линейке разграфлены аккуратнейшими кудрявыми полосами лесонасаждений, обязанных задерживать МОЮ и препятствовать выветриванию чернозема. Страна выглядела совершенно ровной, плоской и беспрепятственно удобной для этого сулящего изобилие чертежа полезащитных лесов и синих, идеально прямых перемычек каналов. В шкафах по обе стороны карты тискались пожелтевшие макеты всего на свете— от древнеегипетского колодца до здания университета на Ленинских горах в Москве. Многие вечера кропотливой, упрямой, ревнивой возни и клянченья того-сего у раздраженных домашних словно топорщились из их уже осыпавшейся бумажно-лучиночной мелкотинки. За правым шкафом стояло красное плюшевое знамя дружины, редко выносившееся и потому настолько пропитавшееся пылью, что, давно утеряв свой боевой цвет, оно казалось сероватым, унылым ворсистым коконом. Возле него на полочке покоились дружинный барабан с облезлыми палочками и горн, из глотки которого всегда торчала скомканная конфетная обертка.

На табуне желтых официальных стульев с черными дерматиновыми вставками на спинках и сиденьях уже сидели все они, когда «балласт», и меня в том числе, загнала в Пионерскую староста Валя Изотова. Я, как всегда, села у дверей, чтобы первой сорваться домой после комсобрания, и оттуда со скукой наблюдала недостижимую жизнь «настоящих людей». За председательским столом сидела, как комсорг, одна только Наташка-Орлянка, по обыкновению в такие минуты ужасно смущенная полной невозможностью быть незаметной. На стуле поодаль от стола, но все же отдельно от массы, подчеркивая своей позицией, что здесь наши, самоуправляемые дела и она всего лишь почетный гость, восседала Тома. Наташка встала и, потупясь, пробубнила:

— Комсомольское собрание объявляю открытым. На повестке дня — два вопроса. Пункт первый. Успеваемость и дисциплина за первое полугодие в свете комсомольской работы и личной ответственности комсорга. Пункт второй. — Наташка растерянно огляделась, очевидно сама еще не зная, в чем будет состоять пункт второй. — Сообщение необычайной важности и секретности, имеющее большое воспитательное значение.

9-1 зашевелился на стульях, завозил по коленям портфелями. Усталость и скуку — еще целый час после уроков! — как рукой сняло: волшебное слово «секретность» произвело свое действие. Класс с терпеливым выжиданием слушал, как неуклонно повышалась его успеваемость и укреплялась дисциплина в первом полугодии, сколько хлопот пришлось принять комсактиву и лично ответственной Орлянке, всемерно поджигая души отстающих комсомолок и закостенелого «балласта» МОИМ продуманной комсработы. Все знали, что никакой работы Наташка на самом деле не ведет, а кое-кому дает списать, кое-кому же, кто попросит, мягко и терпеливо объясняет непонятое, но в классе любили Наташку и не сомневались: она не врет и не хвастается, а просто комсоргу положено так докладывать, выдавая обычную школьную жизнь за некую особую «активную работу», — на то она и комсорг. Так, Наташка назвала всех, кто совершенно независимо от этой работы исправил двойки в четверти, и всех, кто хоть ненадолго, как я например, повысил отметки по отдельным предметам. Затем Орлянка перечислила тех, кто их подтягивал и «поджигал», то есть объяснял или позволял у себя сдувать, и они тут же скромно уткнули подбородки в номерки, блестевшие на лямках передников. В этот момент я заметила, что Пожар передала Орлянке записку.

— По пункту второму, — объявила Наташка и прочла по записке: — О раскрытии тайны ОДЧП сообщение сделает Ирина Пожарова.

9-1 буквально подскочил на стульях: что за штуки? Что может знать об этой неразрешимой тайне новенькая, пусть уже и ставшая своей, но еще и двух месяцев не проучившаяся с нами?!

Пожар, сидевшую в первом ряду, мгновенно взметнуло за стол сильным, почти зримым порывом ее обычно стиснутого внутреннего МОЕГО. Она встала на место Наташки, тут же ушедшей на ее освободившийся стул, и с обострившимся лицом и надвисочными кудряшками, точно отдутыми назад тем же пламенным вихрем, вытягиваясь вперед и вверх, начала говорить:

— Все вы знаете, девочки, что у нас в 9–I есть ОДЧП. Оно организовалось давно, еще в прошлом учебном году, еще до моего приезда сюда. Тем удивительнее, что вы показали себя такими медлительными, такими безразличными к этому явлению, такими, извините, инертными. — Пожар легко и привычно выговорила взрослое слово. — Неужели нужно было ждать меня, новенькую, чтобы разоблачить это общество? Неужели вас ни капельки не обижало, что вами пренебрегают и скрывают от вас какие-то тайны? А они ведь совсем простые и, к счастью, почти безопасные. ОДЧП, к вашему сведению, это Опера, Драма, Частушка и Песня. Четыре девочки, активные комсомолки и хорошие ученицы, — Валя Изотова, Лена Румянцева, Таня Дрот и Лора Бываева— зачем-то решили организовать тайное общество для того, чтобы собирать и записывать, например, новые частушки и песни. Частушка — Лора Бываева, Песня — Лена Румянцева.

— А что делают Оупера и Драма? — поинтересовалась небрежно Тома.

— Опера, Таня Дрот, и Драма, Валя Изотова, ходят на оперы и на просто пьесы, без пения…

— На драматические спектакли, — вставила Тома.

— Да-да, на драматические, собирают программки и фотокарточки известных артистов, даже использованные билеты копят, и ведут тетрадку с кратким содержанием опер. Все, что узнали и достали, они рассказывают и показывают Частушке и Песне, а те им читают или поют новые достанные слова песен и частушек. Для этого они и собираются в Зеленинском садике после уроков, а потом идут к кому-нибудь домой, чаще всего к Лоре Бываевой. И не стесняются называть эти свои посиделки таким красивым научным термином — кол-ло-кви-ум, — с трудом на этот раз выговорила Пожар, — что означает собеседование.

— Но откуда, — твердым голосом, раздельно и веско, будто бронзовую каплю, роняя каждый звук, спросила Валя Изотова, — откуда, спрашивается, она все это берет? Кто дал ей эти сведения? Она ни разу не ходила с нами к Бываевой.

Наша староста и сама казалась бронзовой, увесистой: невысокая, крепкая, словно в гирьку слитая, со смуглым лицом волевой мужской складки, с бронзовыми проволочками жестко вьющихся волос между пробором и тяжким медным замком косичек; даже губы, сейчас сильно вбираемые вовнутрь суровым движением, представлялись тоже бронзовыми. Веская сила и собранность этого лица и сумрачно-золотистый его оттенок были по-своему привлекательны.

Лорка Бываева приподнялась со стула навстречу этим грозным, как начиненные порохом старинные бронзовые ядра, но одновременно беспомощно сознающимся вопросам Изотовой.

— А помнишь, у нас в комнате на дверях такие зеленые бархатные портьеры? — сказала она. — Так Пожарова за ними пряталась и французскими булавками к ним изнутри прикалывалась: устанет подслушивать, повисит на булавках и отдохнет.

9-I захихикал готовно: Лорка состояла его признанной и неизменной клоуншей.

— Не время, Бываева, — снова бронзово и четко уронила Изотова. — Не до булавок и всех этих твоих штучек.

Широкая, круглая и бледная рожица Лорки, покрытая до того сухой кожей, что мельчайшие ее частицы порой осыпались на черные лямки передника, обмякла под взглядом старосты. Исчезла, не успев разрезать лицо от уха до уха, и ее простодушно-лукавая, лунообразная, заготовленная уже улыбка, не раз выручавшая владелицу.

Как только в пожаровской обвинительной речи рядом с именем Бываевой прозвучали слова «собирают» и «копят», я поняла, что Пожар говорит чистую правду. Лорка всегда копила и собирала: книги, открытки, маленькие дешевые статуэтки зверюшек, даже отростки комнатных растений, которые она воровала вечерами в пустой школе, ощупью пробираясь по темным классам к окнам, где стояли горшки, и заготовив на случай встречи со сторожихой объяснение, будто ищет забытый в парте синий шарфик, — «за него жуть как попало дома!». Когда-то в 7–I она приглашала и меня в свои авантюрные походы, и это звучало так: «Сегодня, Никандра, идем искать синий шарфик» (или зеленую шапку, — код варьировался). Я не помню, правда, чтобы хоть одна ее коллекция осуществилась по-настоящему: желанной домашней оранжереи, например, ей развести так и не удалось, отростки стояли в баночках по всему дому, пуская худосочные корни, семена лежали в блюдечках на мокрых промокашках, обреченно прорастая. Лорка легко меняла увлечения и много раз на моей памяти переходила от одного коллекционирования к другому. Но и лет через двадцать пять, в семидесятые годы, она не оставит собирательских страстей, копя все: иностранные языки, с полдюжины которых изучит без последующего применения; занятия различными видами спорта, что не помешает ей после тридцати рыхло располнеть; мужей, коллекция которых последовательно разбежится или будет растащена подругами; полезные знакомства (нужников), каковые никогда и ни в чем ей серьезно не помогут; импортную одежду, обувь и украшения — они выстарятся и выйдут из моды от долгого лежания; фарфор, красное дерево и припасы: в прихожей ее квартирки взгромоздятся штабеля ящиков с кетчупом, закупаемых оптом через поклонника, ресторанного официанта; на что Ларисе Николаевне, живущей весело, азартно, безмужно, бездетно и безбедно, все эти кетчупы и сапожки-дутики, останется для меня тайной.

Между тем Таня Дрот, со стуком сбросив с колен портфель, вскочила и, резко перешвырнув с груди за спину толстую длинную золотую косу, слезным срывающимся голосом закричала на всю Пионерскую:

— Ну и что ты тут видишь плохого, Пожарова? Да, ходим в театр, да, записываем песни! Да, собираем карточки и программки! Это же культура, если ты знаешь такое слово! Что тут надо разоблачать, что тут может кого-нибудь обидеть?

— Полегче, Дрот, — вмешалась Тома, — это же не ариозо Ярославны! Но все же, Пожароува, уместно было бы разъяснить Дрот, в чем все-таки нежелательность тайного оубщества в условиях вашей коумсомольской группы?

Создавалось впечатление, что Тома, умиряя рыдательный и негодующий крик Тани Дрот, по сути дела разделяет ее недоумение и как бы подыгрывает ей.

— Чем тебе не понравилось это, как ты говоришь, «явление»? — продолжала Дрот уже тише, но все еще плачуще. — Чем оно тебя так зацепило?

— Как гвоздь в фанере, — не удержалась Лорка Бываева, вызывая смешки.

— Дело не в фанере, а в манере, — неожиданно срифмовала Пожарова. — Если хочешь знать, /фот Таня, мне не нравятся здесь тайны, которыми вы все это окружали, что вы близко никого не подпускали и даже завели особенные слова и гербы.

— Гербы — это символы каждого члена ОДЧП! Полумаска — символ Драмы, а поверх нее три дудочки: Опера, Песня и Частушка! Что в них страшного?! Просто… ты завидуешь! — снова повысила Таня голос. — Просто тебя злость берет, что ни ты, ни кто другой до такого не додумался! А тайны — ты же сама их только что назвала безопасными!

— Почти безопасными, — твердо поправила Пожарова.

— Почему почти?! — искривляя плачем свое красивое, считавшееся в 9–I классическим, лицо, выкрикнула Дрот.

— Тише, я уже просила тебя, Дрот, — сказала Тома. — Тайны и гербы сами по себе, ов коз, ничего страшного не представляют. Но тайна и все сопровождающее отгораживает ваше оубщество от остального коллектива, тогда как без тайны ваша уыдумка могла бы служить пользе клэсса.

— Вот именно, Тамара Николаевна, — подхватила Пожар, — они же смогли бы вовлечь в свои культурные дела весь класс, рассказывать о них тем, кто не может ходить в театры и скупать в Союзпечати фотокарточки, прос-ве-щать могли бы и обо-га-щать, — с поучительным рассечением слов договорила она. — А Таня сейчас недаром проговорилась о зависти и злости, которые нас, остальных то есть, берут. Это значит, что в замыслы ОДЧП входило… входило…

— Пренебрежение к клэссу и проутивопоуставление себя коллективу, — выговорила Тома.

Таня Дрот в бессилии опустилась на место, закрыв лицо руками: сквозь ее длинные стройные пальцы поблескивали слезы, просачиваясь наружу и заметно отбеливая чернильное пятно на указательном.

Таня была моей давней любовью, кажется, еще с 4–I класса. Не я одна, весь класс почитал ее образцовой красавицей за канонически правильные, удлиненные тонкие черты, яркие брови, большие синие глаза и золотую косу. Никого не смущали даже строки из «Евгения Онегина», где Пушкин, перечисляя упомянутые черты, составлявшие портрет Ольги, неожиданно категорично заявлял: «Но надоел он мне безмерно». Ведь до этого стояли слова «он очень мил, я прежде сам его любил…». Сам Пушкин любил, а потом почему-то разочаровался— его дело! У нас равной ей красавицы не было! Лишь Танино тело не соответствовало, пожалуй, идеалу. Высокая, только чуточку ниже меня, Дрот и к 9–I осталась ровной и плоской, словно тело ее никак не желало превращаться в фигурку, но при этом не становилось неуклюжим и обломистым, как мое, — напротив, казалось все более хрупким и беззащитным, может быть, немного вялым и медлительным в движениях. Она носила его среди нас осторожно и трепетно, как будто стараясь, подобно Орлянке, быть незаметнее при всей своей заметности. В 6–I мы с ней ненадолго сблизились, даже провожались, точнее, это я провожала Таню до ее дома на Петрозаводской, у самого 18-го отделения милиции. В крохотном милицейском садике мы простаивали с ней часами, прислонясь к серой трансформаторной будке, похожей на высокую надгробную стелу, украшенную круглым железным неразборчивым барельефчиком с какими-то молниями. Таня близко к тексту пересказывала мне роман «Аэлита», книгу, тогда недостижимую, таинственную и откровенно любовную, которую Танина мама запрещала выносить из дому, как редчайшую. Таня вообще много читала, в отличие от меня хорошо учась. Многодневная провожальная «Аэлита», млеющая апрельская теплота, прекрасное оживленное лицо Тани — все это было моим коротким счастьем в последней четверти 6–I и напоминало другое, тоже короткое и тоже апрельское счастье в 1–I, когда я дружила с Орлянкой. Мне постоянно хотелось хвастаться Таней, «Аэлитой», нашей трансформаторной будкой, и как-то раз я не удержалась и проболталась Лорке Бываевой о наших провожаньях. В тот же день Лорка увязалась за нами и у трансформаторной терпеливо слушала финал «Аэлиты», знать не зная, что там в начале.

Дворничиха Таниного дома, давно уже взявшая нас с Таней на заметку, метлой сгоняла к нашим ногам весенний мусор, рыжевато курившийся вонючей тонкой пылью, очевидно рассчитывая таким образом разогнать нас. Думаю, она боялась, что ей в случае чего придется «отвечать»: мы подпирали будку, в которой, судя по молниям, таились электроопасности, подозрительно долго задерживались в непосредственном соседстве с милицейским зданием (наверное, это почему-то запрещалось), да еще нас вдруг стало трое! Мы никак не понимали дворничихиных мусорных обиняков, терпели. На том самом месте, где герой после марсианских подземелий, полных тайн и огромных ногастых пауков, возвращается на Землю и слышит радиопозывные с Марса — голос разыскивающей его во Вселенной Аэлиты, раздалась громкая брань с «хулиганками» и «недоносками» и дворничиха замахнулась на нас метлой. В бессловесной ярости я выхватила из кучи мусора полусгнившую башмачную подметку и запустила ее в дворничиху — промахнулась, конечно. Тут уж заверещал свисток, послышался вопль: «Участ-ко-о-вый!», и мы с Лоркой бросились бежать. По телефону потом мы весело гордились своей быстротой и ловкостью: если погоня и была, нас не схватили. Не учли мы только одного — Таня осталась там, дворничиха ее хорошо знала. Таню-то на следующее утро первую и вызвали к директрисе МАХе, а нас с Лоркой — чуть погодя. Дворничиха, когда мы вошли, еще сморкалась перед МАХой в косынку, жалилась на грошовые заработки, а тут ее еще кроют последними словами и забрасывают каменьями во время работы!.. Наши попытки оправдаться директриса сочла лишь свидетельством изощренной лживости и настрого запретила нам троим провожаться. Тем не менее я после уроков предложила Тане проводить на сей раз меня, но она с неожиданной враждебностью заявила, что если и нарушит запрет, то только с Лоркой, ибо я, оказывается, высмеивала Танин пересказ «Аэлиты» и досадовала, что из-за такой «чуши» попала в переделку. Это была Лоркина работа, воистину изощренная ложь. Сама виновата: зачем хвасталась? Сама вызвала Лоркин замысел — рассорить нас с Таней.

Обеспамятевшая от горя, примчалась я домой, забилась в родительскую спальню и часа полтора тупо ревела, — прижималась лицом к нашей зеленой гофрированной печке и наблюдала, как слезы ровно сползают вниз по железным желобкам-бороздкам, точно для того и сделанным, для того и прогретым угасшим МОИМ. Бабушка почти в испуге стояла надо мной, получая в ответ на расспросы непонятные всхлипы клятв и проклятий. Прозвучало предположение, что я рехнулась и надо вызвать врача. Только никакой врач мне не помог бы: Таню не вернешь, Лорку не уличишь, унизительного стоянья меж МАХой и дворничихой с противной дрожью в подколеньях не отменишь. Все, безвыходно, не отключишь, не вывинтишь из себя, придется с этим жить. «Без-выходно? — поймала я себя на слове. — Нет, выход есть: можно просто не жить. Как это сделать, успею придумать, но если уж станет вовсе невмоготу, вот он, выход. Надо его запомнить». Я успокоилась.

Лорка провожалась с Таней еще меньше, чем я. Вскоре она от Тани почему-то отошла и в один прекрасный день отправилась провожать меня. Я находилась в полнейшем одиночестве, с единственным выходом про запас, и не стала обличать Лорку, выяснять отношения. Про себя я понимала, какова Лорка, но не мне быть разборчивой и требовательной, нужно уметь довольствоваться и плохоньким. Пи на секунду я не предположила, что Лорка устроила нам раскол, чтобы не Таню заполучить, а меня. Не допускаю этого и по сей день. То, конечно, была очередная Лоркина коллекционерская проба: наряду со всем прочим, Бываева коллекционировала и отношения, и в классе уже не оставалось девочек, с которыми она не провожалась бы. Я продержалась в ее коллекции довольно долго, до самой моей Инки. А Таня больше ни разу не заговорила со мной. С Лоркой-то она, наверное, снова сблизилась в ОДЧП, но точно об этом я никогда не узнаю. Не узнаю я и о послешкольной, взрослой жизни Тани. Если о других наших девах до меня станут порой доходить семейные или служебные сведения, то Таня, призрачно просквозившая между нами «как сон, как утренний туман», так же призрачно и исчезнет, вероятнее всего «выедет», как кратко и многозначительно будут в семидесятых обозначать эмиграцию.

Пожар меж тем располыхалась вовсю.

— И неизвестно, — пылко, прикладывая руку к сердцу, убеждала она, — куда бы они зашли в своих тайнах, особенно если бы к ним постепенно присоединились слабые ученицы, на которых легко плохо повлиять и которые с удовольствием разложатся. — Пожарова вытащила из-под передника узкую, но толстую тетрадь, из тех, что 9–I считал модными. Валя Изотова при этом ахнула громко, зажимая рот рукой. — Вот, посмотрим, например, какие песни переписывают они в этот свой песенник. Одни названия чего стоят! — Быстро, веерообразно листая тетрадь, она принялась читать мелькающие заголовки, выделенные аккуратной изотовской рукой при помощи красного карандаша: — «Матрос и леди», «Джон Грей», «В притоне много вина», «Девушка из Нагасаки», «Роз-Мари» и даже… даже «Измятая серая юбка»!

— Я… я слышала эту песню, — покаянно склонив голову, призналась Тома. — Но, май гёлз, это же неприлично, это же поушло, мелко…

— Мелкобуржуазно, — отлила в законную форму оборванное Пожар. — Это мелкобуржуазное разложение, правда же, Тамара Николаевна? — Пожалуй, если тут кто кому и подыгрывал, так это Тома с Пожар. — Замечаете, девочки, у них здесь ни одной нашей песни, ни одной из тех, что мы слышим по радио или на концертах! Только заграничные или о загранице. ОДЧП преклоняется перед иностранщиной! Они вконец испортили бы класс, если бы показывали свой песенник всем: ведь у них стали бы переписывать!..

— Интересное кино, — с места, широко улыбясь, прервала ее Лорка. — Ты, Пожарова, только что говорила, что мы должны просвещать и обогащать. Чем же? Буржуазным разложением и преклонением перед иностранщиной? Правда же, Тамара Николаевна? — передразнила она Пожарову.

Тома, явно припертая к стенке, скомандовала, напирая на английский акцент:

— Инаф, Бываева, довоульноу. Прекратить циркоуые эскэпэдз! Пожар, нескрываемо выручая Тому, бешено залистала песенник: — И представьте, им мало одной только западной пошлятины. Они переписывают еще и русские слова танго и фокстротов, которые придумывает для пластинок, где поют по-нерусски, Плешкова Ника.

Все они, включая и ОДЧП, слаженно и осуждающе оглянулись на меня: это было удобно, я сидела у самой двери.

— Сейчас я вам зачитаю образец ее поэзии. ПОХИЩЕННОЕ СЕРДЦЕ, медленный танец. В скобках: «На пластинках, выпущенных до войны, называется «Танго ЦЫГАН». «Русские слова Н. Плешковой, 9–I класс.

Пожар начала зачитывать, именно читать, а не напевать, — должно быть, нарочно, чтобы слова выглядели глупее, лишившись мотива, который отлично знал весь 9–I, и уж конечно Пожар, ходившая с нашими девами на танцы.

Цыган я,

Я по степям блуждаю.

Влюблен в цыганку,

А она холодна.

Цыганке

На скрипке я играю.

Пока на картах

Мне гадает она.

Ты меня отгоняешь,

А я терплю.

Знаю я, что ты знаешь.

Что тебя я люблю!

Цыганка

Мое украла сердце,

Под шалью скрыла.

Алым шелком сожгла.

Цыганка

Хотела лишь согреться,

А мне без сердца

Стала жизнь тяжела.

Кто поверит цыгану?

Он вор, злодей!

Конокрадом я стану

Для воровки моей!

Цыган я,

В селе коней ворую.

Меня цыганка

Отгоняет, браня.

Цыганку

Я выбрал бы другую.

Да нету сердца

Для другой у меня!..

— Целый роман! — не переводя дыхания, воскликнула Пожар. — И какой, я бы сказала, характерный выбор тематики! Цыганский табор, карты, кричащая красная шаль, конокрадство и просто воровство, которое, замечаете, ничуть не осуждается, а наоборот, воспевается у Плешковой. И какой интерес к этой теме… ну, этой…

— К любовной, — продолжила Тома. — Оучень скуерно.

— Спрашивала ли ты себя, Плешкова, — обратилась ко мне через головы всех их Пожар, — почему ты сочинила именно такие слова к этой пластинке? И спрашивала ли себя ты, Валя Изотова, что толкнуло тебя переписывать их и украшать название цветными завитушками? И ты, Лена Румянцева, которая заведовала в ОДЧП «Песней» и не могла об этом не знать? Я тебя спрашиваю, Румянцева Лена!

Лена, до сих пор молчавшая с застывшей на губах неуместно мирной и рассудительной улыбкой, встала. Ростом с Таню Дрот, она, не в пример ей, была уже гармонично, плавно оформившейся. Ее широкоскулое лицо с чуть косящими, странного индейского разреза глазами сияло здоровым плакатным румянцем, так что ей необыкновенно подходила ее фамилия. Лицо это плотно и ровно обрамляла темная короткая стрижка, лаково лоснящаяся и опять-таки какая-то индейская. Короткая стрижка у нас негласно допускалась для одной только Лены. В ней вообще было что-то, заставлявшее подразумевать, что все исключительное, особенное и недоступное для других должно доставаться ей. К Лене Румянцевой меня, без взаимности конечно, тоже издавна тянуло, — правда, далеко не так, как к Тане Дрот. Существовал некий барьер или знак предостережения, всегда останавливавший меня на подходе к ней. Так иногда настораживает чересчур картинное, румяное яблоко, вызывая подозрение, что плод на деле каменно-тверд и кисл или же там, внутри, у самой сердцевинки, таится черный, мерзко разлохмаченный ход червя, хорошо, если пустой, без хозяина. Верно ли это, я все так же никогда не узнаю. Взрослый путь Лены, как и Танин, останется скрытым от класса, о нем смогут лишь догадываться. Муж Лены, скорее всего, будет человеком необыкновенным и знаменитым, — совершенно неважно, чем — влиятельностью и демагогией или талантом и гонимостью. Одно ясно: Лене выпадет исключительное, ей одной подобающее, и хлопоты по квартире, даче и заграничным турне или же по ротапринтной распечатке сочинений мужа и по смягчению его участи не оставят ей времени даже на телефонное общение с бывшими соученицами. Ее розовое лицо либо сольется с румянцем нашего неукоснительного процветания, либо растворится в пламенных отсветах несгибаемого инакомыслия.

— Тебя, тебя, Румянцева! — совсем уже по-учительски повторила Пожар.

— Ну что, дружочек, я могу сказать? — неожиданно ласково спросила Лена. Ее низкий и глубокий голос, казалось, состоял из двух слоев. Верхний слой пушистился и нежил, точно теплая оренбургская косынка, которую Лена порой носила в холода, перекрещивая ее на груди и завязывая сзади поверх формы (только Лене это и разрешалось). Нижний, грудной слой уверенно и неторопливо протекал под верхним, как плотная медовая струя. — Понимаешь, Ирчик, мы включали в песенник все необыкновенное, все непохожее на жизнь, чтобы было интереснее. А слова Плешковой мы переписывали просто потому, что гордились — у нас в классе есть девочка, которая умеет писать песни.

— Чтобы отличалось от жизни? Чтобы было интереснее? — захлебнулась негодованием Пожар. — Вам, стало быть, неинтересна наша жизнь?! Гордились? Чем?! Что одна из нашего балласта, вместо того, чтобы применить свои способности в стенгазете, карябает песенки о «красивой» любви в преступном мире, в мире…

— Уголоущины, — опять договорила Тома. С каждым таким договариванием она словно разрешала Пожаровой все большую словесную свободу, и Пожар в своей следующей тираде воспользовалась разрешением.

— Ты должна была подумать, Румянцева, куда ведет путь, на который вы вступили. Там — презрение к подругам, к родителям, к учителям, а значит, и ко всему нашему обществу. Вы дошли бы до преступления против общества и в результате до колонии для несовершеннолетних преступников! — Все это было мне знакомо. Дома, наряду с ФЗУ, меня постоянно пугали колонией. — А кроме того, — продолжала Пожар, — каждая из вас, наверное, прошла бы через свое собственное падение, через полную безнравственность. Ведь случилось же в сорок восьмой школе, что одна из девятиклассниц… оказалась… ждущей ребенка.

Пожар потупилась и покраснела, столь неловко выразив свою мысль. Между тем ее сообщение было правдой. Мы с Инкой совсем недавно встретили эту девочку, позор всей Петроградской, на трамвайной остановке, и нарочно сели вместе с нею в трамвай, чтобы убедиться, что пальто ее сильно оттопырено на животе. Навсегда останется, опять же, неизвестным, родился ли ребенок, носимый в таких условиях.

— Ну, Румянцева? — требовательно подняла глаза Пожар.

— Родненький, — плеснула медом Лена, — мы, честное слово, так далеко вперед не заглядывали. Ну, не подумали, не сообразили…

— Значит ли это, Румянцева, что сейчас ты поняла весь ужас того, что могло бы произойти? Значит ли это, что ты признаешь свою ошибку?

— Признаю, дружочек, конечно признаю, — легко пропушистила верхним голосовым слоем Лена, и Пожар коротким преподавательским взмахом руки посадила ее на место.

— Таня Дрот! А ты? Ты признаешь свою вину перед обществом, которое кормит и учит тебя?

— Признаю, — сквозь пальцы, чуть слышно, всхлипнула Таня.

— А ты, Лора Бываева?

Лорка сократила до минимума народившуюся было улыбищу и с неподражаемой логической торжественностью ответствовала:

— На ошибках мы учимся, Пожарова. «Учиться, учиться и учиться», — говорил сам Ленин. Я не против учебы и уважаю Ленина, поэтому признаю.

9-1 грохнул, но Пожар прорезала хохот новым вопросом:

— А ты, Ника Плешкова? Ты раскаиваешься в том, что писала такие песни?

Хоть я и не ожидала вопроса, после Лорки мне было нетрудно отвечать.

— Во-первых, здесь, кажется, комсомольское собрание, а я еще не вступила в ВЛКСМ. Во-вторых, я и в ОДЧП не вступала. В-третьих, я пишу для себя самой и никому своих песен не подсовываю. Если просят переписать, даю, а кто просит и зачем, какое мое дело? Многие просят, а потом друг у друга еще списывают. В чем же мне раскаиваться, не пойму!

9-1 с прежним слаженным осуждением оглянулся на меня. Им, наверно, казалось, что я хочу выгородить себя за их счет. Их же дурами изобразить, а самой чистенькой остаться!.. Это я-то, написавшая «Похищенное сердце», корень «ужаса, который мог бы произойти»!..

— Увиливаешь, Плешкова, — выразила общее осуждение Пожар. — Пользуешься тем, что с виду, ты и правда, ни при чем. Удивление разыгрываешь, глаза в кучу собираешь.

Это был ее юмор, ее от кого-то перенятые, заученные и обкатанные выраженьица. Она выбрасывала их целыми сгустками, когда была чем-нибудь довольна. Значит, и сейчас в целом довольна, хоть и злится на меня.

— Ладно, с тобой еще работать и работать, — махнула она рукой. — С тобой дело ясное, что дело темное. С тобой…

— Со мной, Пожарова, факир был пьян и опыт не удался, — подбросила я ей еще одну ее излюбленную фразочку.

Делая вид, что не расслышала, Пожар занялась забытой Валей Изотовой:

— Староста класса! А ты почему молчишь? Ты осознаёшь свою ошибку?

— Если надо, я осознаю, — тяжело выкатила пару бронзовых ядер Изотова. — Но скажи, Пожарова, как у тебя оказался наш песенник?

— Мне его вчера дала Наташа Орлянская, — мигом ответила та.

— Орлянская?! — вскрикнула Изотова и бросила Наташке: — А ты где взяла?

— Это я виновата, родненький, — сказала Лена Румянцева. — Я на прошлой неделе ей показала, а Наташа попросила домой, чтобы подробней посмотреть, а она теперь сидит с Пожаровой. Ну подумай, дружочек, не могла же я Орлянской отказать? Она хотя и не в ОДЧП, но мы ее с первого класса знаем, не ее же бояться!..

Орлянская носила очки, и закрыть лицо руками, как Таня Дрот, не смогла. Слезы у нее брызнули на стекла, затуманили их и оттуда поползли по пятнисто покрасневшим Наташкиным щекам, закапали на белый воротничок, кругляшами вбивая в него пыль целого дня, так что воротничок тоже скоро стал пятнистым.

Изотова, протиснувшись меж стульев, приблизилась к Наташке, встала над ней и заговорила сердито и печально, нет, гневно и скорбно, вбирая внутрь узкие бронзовые губы, что делало ее речь отрывистой, разбитой вескими паузами. Она, как картечь, осыпала сутулую повинную спину Орлянки:

— Как же ты// могла// Орлянка?!// Тем более ты// знала про ОДЧП// знала// что это тайна// и наверно// Румяшка сказала тебе// чтобы песенник никому не показывать?

— Сказала, Валюша, раза три сказала, дружочек! — пушисто подтвердила Румянцева.

— И вот// ты знаешь// что песенник// ОДЧП// и все-таки даешь его// чужой?! Даже на дом дала// вчера!// И даже говоришь ей// что это// наш песенник!// И сообщаешь// все подробности// о нас!// Я сама тебе все// про ОДЧП// рассказала!

— Пожарова увидела у меня, — прорыдала Наташка, — и попросила домой, списать пару песен! Я сказала, чтобы она была осторожней, что это ваша тетрадь, она стала расспрашивать… пришлось объяснить! Разве я могла подумать?!..

— Нет// разве это мы// могли подумать// что ты// выдашь нас// неизвестно кому?!// Ведь ты со всеми нами// ходила// провожалась// и клялась!

Эти три слова в 9–I выражали все степени дружбы и всю последовательность ее развития. Ничего удивительного не было в том, что отличницы ОДЧП льнули к комсоргу, тоже отличнице, всегда одинокой и скромной первой ученице, идущей на золотую медаль, но в глубине души меня задело изотовское признание, и я ревниво припомнила нашу с Наташкой клятву в 1–I. Я-то с тех пор ни с кем не клялась, только ходила и провожалась. Даже с Инкой не клялась, надо бы в ближайшее время это сделать, ведь у нас над всеми, кто дружит, вечно висит опасность!..

— Орлянская Наташа! — не улыбаясь, со страстью, явно пародируя Пожар, заговорила Лорка. — Признаешь ли ты свою вину перед ОДЧП, к которому была ближе всех в классе и которое предала? И ты, Румяша! Спрашивала ли ты себя, Румянцева, спрашивала ли ты себя хотя бы сегодня, во время разоблачения, что ты натворила, дав песенник Орлянке? А ты, Дзот, — с этим артиллерийским, пожалуй, самым удачным в классе прозвищем она адресовалась к Изотовой, — осознала ли ты вред, причиненный ОДЧП тем, что ты разболтала Орлянке все подробности тайны? ОДЧП, — зашлась она в пародировании, — кусочек нашего класса. Класс — кусочек школы. Школа — кусок города. А город — уже кусище всей нашей страны, всего общества, которое награждает и наказывает нас! Стало быть, вина перед ОДНИ — вина перед всем обществом, перед которым ведь у каждого найдется вина! Я еще раз признаю свою вину — это даже приятно, раз вина есть у всех. Я виновна в том, что брала у Плеши слова «Похищенного сердца», а потом отдавала их переписывать Румяше и Дзотику. А Татти, — Лорка указала на Таню Дрот, в изумлении поднявшую заплаканные синие глаза, — Татти читала эту песню у меня через плечо и ахала — что, мол, ни говори про Плешу, а талант у нее есть! Все мы виновны перед ОДЧП, перед классом, перед страной, и все мы должны осознать…

— Моулчать! Сайленс! — прервал ее низкий крик Томы. Она поднялась со стула и, обеими руками ухватив подмышки узкого оранжевого свитера, обтягивавшего ее трехэтажные жиры, трясла ткань, проветриваясь. — Мне боульно, гёлз, видеть, что мой воспитательский клэсс похож скорее на шайку ов бэндитз. Клэсс, поющий ужасные воуровские песни, называющий бдительную коум-сомолку «чужой» и «неизвестно кем», клэсс, способный превратить коумсомольское собрание в эстрадное представление с цирковыми уыкрутасами! Клэсс, в котором друг другу дают оутвратительные блатные прозвища! Клэсс, коумсорг которого давно осведомлен об организэйпш ОДЧП и не разоублачает ее! Должна поставить вам на вид, что коумсомольская работа у вас до предела запущена. Когда вы вступали в коумсомол, в седьмом классе, я сама назначила вашим коумсоргом Оурлянскую за ее оутличную учебу. Это моя ошибка, моя вина перед вами, гёлз. Видите, я тоже могу признать свою вину перед клэссом и оубществом. Сейчас я особенно ясно вижу, что коумсорга нельзя назначать по оутметкам, он еще должен быть поудкованным энд соузнательным. Оурлянская, ов коз, не отвечает этим требованиям, к тому же занимает пост коумсорга уже два года…

— И к тому же, — добавила Пожар, оставшаяся стоять сбоку от стола, — к тому же, как мы видели, ей нельзя доверять и просто по-дружески: она не умеет хранить тайну, какой бы эта тайна ни была.

Кто-то потрясенно ойкнул. Тома продолжала:

— Мой соувет коумсомолкам— переизбрать Оурлянскую. Оурлянская! Приведи себя в порядок, гоу за стол и проводи голо-соувание. Квикли, быстро!

Наташка выхватила из кармана платок, продетый в дырку номерка (так она хранила номерок, не имея возможности пропустить в него широкие крылышки своего передника), протерла глаза под очками, а потом, отдельно, стекла, спотыкливо прошла за стол и, повернув к 9–I красное, распаренное лицо, спросила:

— А как? Как это — проводить голосование? — Голос ее смешно и страшновато булькал в горле.

— Коумсорг, который не знает, что такое голосоувание! Да это одно говорит о его непригодности! Спроси у клэсса: кто за то, чтобы меня лишили поста коумсорга, поднимите руки! Потом поудсчитай. Потом спроси, кто против. Поудсчитай. И сравни результаты. Плиз!

— Кто за то, чтобы меня лишили поста комсорга? — повторила Наташка.

— Девочки! — крикнула Пожар. — Не забудьте: голосуют только комсомолки!

Одна за другой стали подниматься руки. Тонкая, с почти отмытым слезами чернильным пятном — Тани Дрот. Сухо белесая — Лоркина. Бронзовая и увесистая— Изотовой. Нерешительные, плавно разведенные пальцы Румянцевой. Выше других— узкая, обугленная абхазским загаром рука стоящей Пожаровой. А за ними — все остальные, кроме балластных, в том числе и знакомая веснушчатая кисть моей Инки.

— Кто против? — спросила Наташка. Не поднялось ни руки.

— Единогласно, — сказала Тома. — Итак, Оурлянская Наталья Ефимовна, ты больше не коумсорг и можешь сесть на место. — Наташка плюхнулась на стул, а Тома встала на ее место, уперев в стол жирненькие кулачки. — Пока вы, гёлз, без коумсорга, вести собрание придется мне. Кого вы изберете коумсоргом, найн-фёрст клэсс? Попрошу называть фамилии! Смелей, гёлз!

9-I (найн-фёрст клэсс) в растерянности молчал. Целых два года все они считали идеальным комсоргом Орлянку, круглую отличницу, щедро и нетребовательно многим помогавшую, да еще гибко умевшую выдать помощь за комсомольскую работу. Теперь этот уютный, домашний идеал требовалось усложнить. Комсоргу подобало быть впридачу подкованным и сознательным. Да есть ли в классе такая комсомолка? Стало ясно: когда все они голосовали за уход Наташки с поста, никто не предполагал, что придется искать ей замену. У всех у них одно с другим как-то не связывалось. Вдруг я заметила, что Лена Румянцева медленно поднимает руку. Она возносила ее открытой ладошкой вверх, с нежной убежденностью поддерживая в воздухе что-то невидимое, но несомненное и шарообразное, как Земля. Оба слоя ее голоса, пух и мед, прозвучали одновременно.

— Что тут долго думать, Тамара Николаевна? У нас только одна такая девочка. — Лена сделала паузу и, к величайшему моему удивлению, договорила, выпустив мед поверх пуха: — Пожарова Ирина.

— Верно// она как раз подходит// во всех отношениях, — выкатила три ядра Изотова.

— Особенно потому, — улыбясь шире обыкновенного, поддержала Лорка, — что вовремя разоблачила наше ОДЧП. Мы должны быть благодарны ей за бдительность.

— Вери гуд! — одобрила и Тома. — Кто за избрание нового коумсорга Пожароувой Ирины, поднимите руки! Плиз!

9-I с облегчением отреагировал единоручно.

— Единогласно, — как бы поправляя мою формулировку, сказала Тома. — Кто против? Никого? Бьютифулли! Прекрасно! Коумсорг Пожароува Ирина Федоровна, за стол, плиз!

Порыв внутреннего МОЕГО вновь взметнул Пожар за стол.

— Благодарю за доверие, — с отчетливым сухим удовлетворением проговорила она. — Позвольте закрыть собрание.

В начале собрания я собиралась первой рвануть к двери, но теперь сидела, не в силах встать: этот час каким-то душным отупением навалился и придавил к месту, и в с е они валили мимо меня.

Таня Дрот, проходя, с обычной опасливостью придержала рукой юбку, чтобы нечаянно не задеть меня — не замараться, что ли. Наверно, я для нее навсегда связалась с едко пылящим весенним сором, со скандальной бранью, с гнилой подметкой, брошенной в дворничиху, — со всей грязной убийственной обыкновенностью того давнего происшествия. Изотова шла с Орлянкой.

— Пойми// мы все// перестали бы// с тобой// разговаривать// но ты и так// хорошо наказана. Дошло?

— Дошло, — послушно отвечала Орлянка, и староста отделилась от нее и присоединилась к Румянцевой и Бываевой, сопровождавших Пожар. Пожар в этот миг бросила портфель и специальный мешочек для шапки и шарфа на свободный стул возле меня и принялась копошиться в вещах. Достала из мешочка фетровый черный берет, вытащила из портфельного карманчика круглое зеркальце с ромашками на обороте и надела берет слегка набекрень.

— Пожарник! Скорей! Ты что застряла, Поджарочка?.. — донесся из коридора отдаленный медовый всплеск Лены Румянцевой.

— Сейчас! — полунедовольно, полугорделиво крикнула Пожарник и добавила то ли для себя, то ли даже для меня: — Подождут.

И не без кокетства распушила перед зеркальцем желтый меховой помпон на берете, напевая негромко:

ТОЛЬКО УТРОМ В КАЮТЕ НАШЛИ

КАПИТАНОМ ЗАБЫТУЮ ТРУБКУ,

И ЕЩЕ, ПОД ДИВАНОМ В ПЫЛИ,

ВСЮ ИЗМЯТУЮ СЕРУЮ ЮБКУ…

Тридцатое апреля

Я сижу в средней колонке, увенчанной учительским столом, от этого стола довольно близко, хоть далеко еще то время, когда мне придется постоянно находиться под присмотром учителя. Наташка Орлянская — на второй парте третьей колонки, что вдоль окон.

Все три окна класса, нестерпимо яркие от полуденного весеннего солнца, отражаются в черноте доски поверх ее наведенных по трафарету вечных косых линеек, в которые вписано удивительно стройным и твердым почерком Мавры Аполлоновны: «ПЕРВОЕ МАЯ — НАШ ПРАЗДНИК». Окна отражаются и в наших партах, в сентябре сиявших беспорочно черным глянцем, но ставших белесоватыми, с заметными при солнце царапинками, шероховатостями и потертостями, сейчас прогретых светом до слабенького деревянного запаха. Видно, что прогрелась и ржавая крыша жилого дома напротив, со всеми ее перильцами, воронками труб и избушками мансард (у каждой своя крыша), со всеми ее воробьями, пушисто растопорщившимися навстречу теплу. Этот дом, в котором живет одна из наших, Галка Повторёнок, дочь школьной нянечки, — наш ежедневный экран погоды, времени дня и хоть чего-нибудь нешкольного: воробьев, цветочных горшков на фоне белого оконного тюля мансард, тупо лоснящихся бочонков из фаянса «под дуб», стоящих между рамами.

Пыль — надо же, сколько ее в классе, пыли! — кипит в лучах, неутомимо танцуя и не опускаясь. Через проход между колонками, сквозь самую гущину солнечной пыли я передаю Наташке записку, пользуясь тем, что Мавра Аполлоновна поминутно унимает вертящийся и ровно подшумливающий 1–I. Но ее меткий зеленоватый взгляд, как раз вовремя прянув с бледно-морщинистого, суженного привычной строгостью лица, все же улавливает мое движение.

— Ника Плешкова! Я тебя для этого учила писать? Сюда записку! — тут она видит протянутую за посланием Наташкину руку. — Ну, если это тебе, Наташа Орлянская, возьми и подай мне, а уж вслух прочту я сама.

С оглашением вслух наших перехваченных записок мы будем сталкиваться все десять предстоящих нам в школе лет. Учителя станут заниматься этим в расчете найти в записках орфографические ошибки, глупые выражения и дурацкое откровенничанье, обнажающее наши приязни и неприязни и помогающее держать их под контролем. Но в моей записке ничего такого нет. Мавра Аполлоновна, читая ее про себя, задавливает сильной окологубной мышцей готовую всплыть довольную усмешку. То, что она делает потом, другие преподаватели многие годы будут называть «рискованными педагогическими приемами», «поисками дешевой популярности» и тем не менее не устанут безуспешно подражать заслуженной учительнице М.А.Терпенниковой. Никогда у них широта и добродушие не пробьются через корку расчетливой театрализованной шуточки. Или просто у них не случится широты и добродушия?

— Поди к доске, Наташа Орлянская! Я передумала, вслух читать не буду, а ты у меня сама сейчас перепишешь на доске Никину записку. Я вам обеим за нее выставлю отметки. Пиши — мы заодно еще раз полюбуемся твоим почерком.

Наташка берет записку, еще не ведая, что в ней, и идет к доске. Пригнутая виноватостью и ожиданием, она, плотненькая коротышка, становится еще короче и еле достает до пустой линейки под прописью о 1 Мая. Она пишет, заглядывая в записку:

«Завтра первое мая. Может быть, отпустят раньше. Пошли гулять?»

Наташкиным почерком и впрямь можно полюбоваться. Он мало чем отличается от прописи Мавры Аполлоновны: те же кудрявые навершия букв, изящные утоньшения и утолщения, тот же умеренный наклон вправо — вот разве что соединительные черточки меж буквами чуть боязливо подрагивают.

— По письму и по чистописанию я бы поставила тебе, Наташа, пять. А Нике — четыре, потому что чистописания у нее в записке вообще ни на грош, как курица лапой, зато без ошибок. Но за поведение, за постороннюю переписку на уроке, обеим вам — по единице. На эту единицу и снизятся ваши оценки. Орлянская получает четыре, Плешкова — три. В журнал ради завтрашнего праздника я эти оценки не занесу. А теперь, — обращается Мавра Аполлоновна к 1–I, — читайте мой ответ на записку Ники.

Она отбирает у Наташки мел, отстраняет ее от доски и, вкладывая в писание все свое твердое каллиграфическое совершенство, выводит на нижней линейке:

«Отпускаю. М.А. Терпенникова. 30 апреля 1945 г.»

Мавра Аполлоновна поворачивается к недоумевающему 1–I:

— Непонятно? Я вас отпускаю. Вы свободны до третьего мая. Можете катиться, погода на славу. Дежурная! Не забудь перед уходом открыть фрамуги!

Суматоха, торжествующие визги. Резкие деревянные аплодисменты откидных крышек парт. Дежурная Валя Изотова стирает с доски, одну за другой открывает фрамуги, оттягивая их на крепких витых шнурках. Ведь у нас теперь во всех окнах новенькие стекла и широкие фрамуги — даже в третьем, дальнем от двери окне, что всю зиму было забито фанерой с круглым вырезом наверху для трубы маленькой печурки, топившейся прямо в классе. Труба эта, вся в серо-синих переливчатых пятнах и коричневых потеках какой-то смазки, вплоть до весенних каникул коленчато изгибалась над нашими головами, затемняя и суживая класс, делая его похожим на тесный вагончик, но зато — согревая. Пока мы в марте отсутствовали, печку с трубой убрали, окна заново застеклили и поставили под ними батареи.

На улице — парное тепло. Его можно не только чувствовать, но и нюхать. Оно пахнет самим собой, теплом, хотя этот запах составной, сложный. Пахнет не летним, устойчивым и безразличным теплом, а особым, начинающимся и подначивающим. В нем есть и настораживающий свежий дух не растаявшего где-то снега, и рыбно-йодистое веяние проснувшейся МОЕЙ, и привкус зеленого терпкого сока природы, далекой, дающей о себе знать лишь пучками травинок в щелях меж домами и тротуарами да яростно-желтыми кляксами одуванчиков на пустырях. Вся Петроградская — система обширных, насквозь проходных пустырей; по ним, если взять вправо наискосок от Малого проспекта, легко добраться до первой нашей с Наташкой цели — Парка, в котором спрятан Зоопарк.

Я несу портфель в левой руке, Наташка — в правой. Портфели прижаты боками друг к другу, так, чтобы они как можно больше сплющились и их ручки оказались бы рядышком. Это позволяет равноправно нести вдвоем оба портфеля, держась вдобавок за руки. А устанем — поменяемся местами, сменим руки. Мы идем по пустырям, загроможденным мусором послебомбежечных развалов. Дома, совершенно выпотрошенные прямыми попаданиями, ажурные на просвет из-за выбитых с обеих сторон окон, обнесены серыми деревянными заборами: в развалинах опасно, можно попасть под обвал. Но мы не из трусишек, не раз там, за заборами, бывали. Чего только нет в стеклянно-кирпичной земле вокруг развалин и внутри их! Особенно много отменных черепков для игры в классы. Кажется, вся довоенная, а может, даже задолго до нас бывшая посуда лежит там в осколках. Мы в них хорошо разбираемся, не всякие берем. В 1–I, например, совсем не ценятся фаянсовые, ржавоватые на сломе треугольные тарелочные отколы с сухим геометрическим орнаментом или с невыразительными, тоже почти геометрическими, никакими цветочками, как на нашей сахарнице. Они зовутся у нас «зубья» и годятся только для вычерчивания классов по земле. Гонять их ногой, прыгая, нельзя, — они для этого и тяжеловаты, и некрасивы, а у нас в классе с осени идет борьба за самый красивый черепок. Заслуживают внимания только фарфоровые, сахаристые на отколе черепки с цельным, ярким, а главное, подробным изображением. Сейчас мы с Наташкой, наверное, переплюнули всех: в карманах наших пальтишек прячутся два идеальных черепка: у меня — с желтой, пышной и сочной, как кочан, розой, а у Наташки — с павлином, сидящим на ветке и свесившим нераспущенный хвост. Наташкин черепок драгоценен именно тем, что павлиний хвост скромно сложен ДО ВРЕМЕНИ. Ведь можно ожидать, что павлин когда-нибудь раскроет его блистающий веер и черепок тогда станет воистину сказочным. Честное слово, если бы павлин был нарисован с уже распущенным хвостом, черепок не имел бы столь высокой цены. Ведь ни один художник не нарисует хвост таким, каким мы его предчувствуем. Это вроде как с завтрашним праздником. Одно Первое мая, 1 мая 1944 года, мы в Ленинграде уже видели, хоть и были еще дошкольницами, вернувшимися из эвакуации: Наташка — с Урала, я — из Катта-Кургана Самаркандской области. Мы с Наташкой не были тогда знакомы и сейчас пересказываем друг другу все, что должно быть ЗАВТРА: все эти кумачово волнящиеся знамена и лозунги, скачущие, пестрые, сверкающие фольгой раскидан, увы, набитые обыкновенной опилочной трухой, пышно-бумажные, радужные китайские сборки, приобретающие при разворачивании самые невероятные формы, бархатные и пластмассовые розы и незабудки, прикалываемые к отворотам пальто, стеклистая и приторная вата «снежков» с черносливом, пискливые до зуда в губах «уйди-уйди» и, конечно, «именное» мороженое — плоские кругляши, зажатые между двух вафель с выпуклыми именами, мужским и женским. С «Наташей», наверное, что-нибудь найдется, а вот с «Никой», как мне по опыту известно, — шиш! Все это сбудется ЗАВТРА, но СЕГОДНЯ, еще не сбывшееся, оно куда привлекательней. Для того чтобы увидеть готовящийся к празднику город и попредвкушать вместе с Наташкой завтрашнее, я и затеяла нынешний поход. Путь до нашей окончательной цели, еще пустынной Дворцовой площади, нам обеим отлично знаком, мы обе уже не раз проделали его поодиночке, и вся штука в том, чтобы пройти его вместе.

Цепь пустырей обрывается тесно застроенной Зверинской, которая выведет нас прямо в Парк. Мы движемся вдоль жилых окон первых этажей. Вата между их рамами, усыпанная рубленым елочным дождиком и украшенная малышовыми пластмассовыми рыбками, уточками и пупсиками, за зиму совсем пожелтела. Окна чаще всего плотно задернуты, и лишь изредка можно увидеть закастрюленную масляную голубизну кухонь или сумрачную, тесную от чужой мебели, картин и абажуров, глубь комнат, — задерживаться и разглядывать неприлично, и тем более притягивает эта таинственная непонятность чужого жилья, это мимоходное прикосновение к нему. Широкое беззанавесочное окно булочной, не той, в которую мы обычно ходим, но совершенно такой же, наоборот, не привлекает меня из-за своей знакомости. Я слишком хорошо знаю и темную россыпь очереди, и стеклянные витринные цилиндрики с мукой и крупой, и навал хлеба и батонов за спиной продавщицы, однообразно работающей огромным вделанным в прилавок ножом, то взлетающим над буханкой, то ныряющим в свою оцинкованную щель. Мне всегда кажется, что этот нож, грубо руша на крупные части буханку и в то же время умея безошибочно вырезать тонкие треугольники и квадратики довесков, до того вкусных, что их не донесешь до дому, режет на секунды и само время, выстоянное в булочной.

Мы уже в глубине Парка, перед зелеными деревянными воротами Зоопарка. Слева — окошечко кассы, почему-то закрытое. Я тащу Наташку в ворота, решив, что можно, стало быть, пройти без билета, но нам преграждает дорогу рубчатый ватный рукав невесть откуда взявшейся сторожихи:

— Просушка! Закрыто на просушку!

Мне тут же представляется слон, который лежит на боку и сушит под солнцем свою каменисто-серую шкуру, и от нее идет пар, как от мостовой. Слона нам с Наташкой хочется повидать больше всего. Мы обе видели его только до войны, да и то это просто нам рассказывали, как мы видели.

— А разве звери промокают? — спрашиваю я. — У клеток же есть крыша!

— Вы гуляете, а зверям нельзя? Не хуже вас! Пусть-ка от вас отдохнут. У всех Первое мая ЗАВТРА.

— Ну, хоть скажите, тетя, что слон сейчас делает? — просит Наташка.

— А слона у нас нет. Ее осколком убило в блокаду. И главное, — хозяйственно добавляет сторожиха, — ученая часть в эвакуацию уехала, и не у кого было спросить, можно слонятину есть или нет. Вот и зарыли бедную Бетти на месте. Это сколько ж мяса пропало, в такую голодуху! Вот подождите, будет новый слон, тогда и приходите.

— А когда он будет?

— СКОРО… А то и двух слонов заведем.

Мы снова сцепляем портфели и руки и отходим от ворот Зоопарка, споря о слонах — сколько их будет. Я настаиваю на двух, Наташка — на трех.

— Если три, — убеждаю я, — они ссориться будут. Вот как ты, я и Лорка Бываева. Лучше два.

— Нет, три!

— Ладно, пускай три, — уступаю я. — Два больших слона и…

— Хорошо, два, — перебивая меня, уступает и Наташка. — Больших два, но зато…

— Маленький, их слоненок, — договариваем мы вместе.

Вроде обе уступили друг дружке, примирились на слоненке, но мне все-таки неловко перед Наташкой. Это я придумала такой маршрут — через Зоопарк на Дворцовую площадь, и теперь я как будто виновата, что Зоопарк на просушке, а слон убит. Надо чем-то искупить вину. Слоновая семья будет хоть и СКОРО, но неизвестно когда, а искупить надо сейчас. Я веду Наташку к обрывистому берегу речушки, текущей в Парке и еле видной из-за деревьев, растущих до того внаклонку, что их стволы почти лежат на МОЕЙ и по ним легко перебраться на тот берег, на самый заброшенный и странный пустырь Петроградской. Я тут уже бывала с бабушкой прошлой весной — мы собирали щепки для растопки. Но только мы с ней бродили у самой речонки, далеко не заходили, а сегодня с Наташкой осмотрим пустырь поподробней, — это и есть выкуп.

Мы переползаем на животах по шершавым стволам на другой берег, напряженно держа портфели в вытянутых руках и стараясь не обмакнуть полы пальтишек в жутковатую мутно-зеленую МОЮ.

Сразу видно, что здесь редко ходят: одуванчики крупнее и ярче, чем на других пустырях, травы больше, она гуще и даже лихо курчавится, зелеными мысками раздвигая кучи щебенки, дырчатые кирпичины и обгорелые деревяшки с угрожающе торчащими гвоздями. По бабушкиным словам, тут, в соседстве с Зоопарком, размещались до войны аттракционы: качели, карусели и «американские горы», по которым весь город катался в вагонетках на тросах, «так, что дух захватывало». Кажется, мне даже вспоминалось, как у меня захватывало дух, но бабушка ведь говорила, что меня, маленькую, боялись брать на эти катанья. Скорей всего, дух у меня захватывало от ее рассказов среди отрешенной тишины безлюдного пустыря, — разве могли тут когда-нибудь крутиться пестрые шатры каруселей, шуметь веселые воскресные толпы возле кассы «американских гор», провожая глазами вагонетки с визжащими счастливчиками и знать не зная об этом, таком просторном и таком захламленном пустыре?

Развалин, впрочем, не видно, одни невысокие кучи мусора да вдали — красная круглая и толстая башня. Мы идем к ней. Башня зачем-то обвита ржавой лестницей без ступенек, но с перилами. Перилами обнесена по кругу и вершина башни. Смотрели, что ли, оттуда? Кто смотрел? На что? Не на эти же невысокие холмики щебенки, в которых остро взблескивают на солнце стекляшки, не ведающие, что были сообщающимися сосудами для вишневого сиропа, манившими под фестончатую сень газировочных ларьков возле «американских гор»?

Мы обходим вокруг грязной, облупленной, но совсем еще крепкой, не тронутой бомбежками башни. Двери в ней нет, и не известно, цельная она или пустая внутри. За башней мы натыкаемся на разрушенный фонтан из розового пористого камня. Парапет его совершенно цел, но в центре фонтанной чаши, забитой смесью влажной земли, камней и еще чего-то неаппетитно пованивающего, сохранились лишь обломки какой-то скульптуры: огрызок зубчатого хвоста ящерицы и плоская перепончатая ступня лягушки. Мы долго разглядываем их. Это так же, как с Наташкиным черепком или как с Первым мая: можно восстанавливать в воображении фигуры лягушки и ящерицы так, как нам хочется, и они всегда получатся лучше тех, что БЫЛИ на самом деле. Только Первое мая будет СКОРО, ЗАВТРА, а фонтанных зверей не будет уже никогда. Но если каменные фигуры оказались такими хрупкими, что нежданно-негаданно разлетелись на куски от взрыва, перестав БЫТЬ и не достояв до своего неизвестного ЗАВТРА, почему нельзя предположить, что вдруг да НЕ БУДЕТ и завтрашнего Первого мая? Так что, в сущности, между БЫЛО и БУДЕТ нет разницы…

Когда-нибудь, лет через сорок пять, я это для себя сформулирую по-другому: 30 апреля 1945 года, как, может быть, и все наше детство, проходило между предвкушением и восстановлением, которые в общем-то одно и то же. Именно предвкушение и восстановление заставили нас на всю жизнь запомнить этот день, даря нам чувство необычной свободы и власти над замусоренной пустырной землей, да и над всем искореженным и предпраздничным городом.

Но сейчас мы это ощущаем смутно, мы просто наслаждаемся. Усевшись на теплый розовый парапет фонтана спинами к его неприятному запаху и лицами к Парку, оставшемуся за речушкой, мы разговариваем.

— Интересно, — замечает Наташка, — почему маленькие деревья и кусты там всякие уже совсем зеленые, а большие деревья еще голые?

— Не знаю… А знаешь что? Наверное, старые деревья — недоверчивые. Они думают: «Вдруг зима еще вернется? Подождем пока!» А маленькие — торопятся, ведь им расти надо.

— Откуда ты знаешь, что они думают? — трезво и недовольно говорит Наташка. — Молодые просто ниже, и старые их заслоняют от ветра.

Слово «деревья» крутится у меня в голове, переставляя свои буквы и образуя рифму к самому себе. Я машинально бубню:

Эти старые деревья —

Нет к весне у них доверья…

Наташка, секунду помедлив с прикушенной пухлой нижней губой, продолжает спор:

Молодым куда теплей,

Распускаются смелей.

Наташкина рифма гораздо обычнее и проще моей, но здравая мысль, выраженная на сей раз стихами, убеждает меня, что я, как всегда, «увлекаюсь глупыми выдумками». Наташка владетельно обводит пустырь рукой:

— Слушай, тут как будто необитаемый остров. Давай это будет наш остров?

Здесь действительно остров: пустырь замкнут между речушкой, через которую мы перебирались, и рекой пошире, Кронверкой, за нею тянется мощная и угрюмая красноватая стена Петропавловской крепости. Уж не крепость ли и выплеснула на наш пустырь непонятную круглую сторожевую башню? Она ведь тоже мрачная и красная!

— А как мы назовем остров, Наташка?

— Успеется, это ты придумаешь. Главное, что наш.

Для Наташки главное, что наш, для меня — как назовем: назвать — как раз и значит выразить наши хозяйские права. Но назвать остров я не успеваю. Слева слышится резкий голосок:

— Андрей-воробей, гоняй голубей! Андрей-воробей, не трусь, не робей!

От Кронверки к нам идет молодая женщина в рыхлой черной плюшевой жакетке и цветастой крепдешиновой юбке, вялыми сборками плещущейся вокруг ее высоких и грубых мужских сапог. Перед нею вприпрыжку бежит мальчик лет шести, еще дошкольник, черненький, тощий-претощий и от этого длинненький, почти с Наташку ростом. Когда он замечает нас, в его песенке начинает звучать то, что и мы чувствуем внутри, — ревнивая тревога. Меняется и его припрыжка: он встает на руки, бежит колесом, отчего его тоже плюшевый пиджачок, видимо сшитый из остатков материнского жакета, съезжает ему на лицо, — потом он вдруг садится на шпагат, потом высоко сигает в воздух.

— Мама! — не выдерживает он. — Чего они тут?

Это же наше место! — И, сообразив, что раньше времени выдал себя, снова напевает нападательно: —Андрей-воробей, гоняй голубей!..

Мать не обращает внимания на выкрики, лишь озабоченно кидает: «Тихо ты! Руки поранишь, штаны изорвешь!»; но мы невольно поднимаемся и отходим от фонтана. Мальчишка тут же вскакивает на парапет и выделывает свои кренделя по каменному кругу, особенно стараясь на том месте, где сидели мы, и поминутно крича:

— Мама, гляди, как я умею! Мама, правда здорово?

Он опять не получает ответа, но не унимается, и ясно, что он совсем не к матери обращается, а к нам, большим девочкам, то ли напугать, то ли восхитить нас желая. Наташка произносит покровительственным тоном:

— Замечательно. Ну, а как тебя зовут?

— Андрей. Вот я же и пою!

— И молодец! — говорит Наташка, набухая важностью. — А почему ты говоришь, что это твое место?

— И не место, а весь остров!

«Вот как, даже знает!» — с обидой думаю я и пытаюсь подловить его:

— Если это твой остров, как он называется?

— Остров Свободный! — говорит Андрей, не задумываясь.

— Почему это? — все так же высокомерно спрашивает Наташка.

— Там на берегу, — он показывает в сторону нашей речушки, — есть куча вара, ну, такой черной смолы. Если жевать вар, зубы становятся белые без всякой чистки два раза в день! Значит, от чистки зубов я освободился, значит, мой остров — Свободный!

Хотя Наташка явно старается подчеркнуть, что он маленький, меня обжигает нестерпимая ревность, и я отвечаю на равных:

— И ничего подобного! Это Одуванчиковый остров! — Я говорю первое попавшееся. На самом деле у меня заготовлено приблизительное пышное название «Остров Лягушки и Ящерицы», просто я не до конца его обдумала.

— Какой еще Одуванчиковый? — вскипает Андрей-Воробей. — Как хочу, так и зову! Мой остров! Мы тут всю блокаду куски от каруселей собирали, печку топить! Даже вывеску стопили, «Катание детей и взрослых с 10 часов»! — Он с неожиданной горделивой враждебностью добавляет: — А вы еще неизвестно где в блокаду были!..

Крыть нам нечем, мы обе находились в глубоком тылу, в эвакуации, а о каруселях и знала-то одна я и только сегодня о них Наташке рассказала. Мы уходим, и Наташка нарочито громко бросает мне:

— Кто же с малышами связывается?

Мы идем, не оглядываясь, смиренно предоставляя Воробью наш несостоявшийся Остров Лягушки и Ящерицы с его таинственной башней, разоренным фонтаном, ослепительными одуванчиками и алмазным сверканием стекла в кучах щебенки. Переправляясь через речушку, мы снова ложимся животами на обратный, перекинутый вершиной к Парку, ствол дерева, но на этот раз я от огорчения вороню и сильно задеваю МОЮ донцем портфеля. Наверное, там подмок мой металлический пенал, сделанный из какой-то части настоящего снаряда, несъеденный завтрак в газете и, самое ужасное, довоенный букварь, по которому мы учились в этом году втроем с Лоркой Бываевой, — букварь на сероватой бумаге, с черно-белыми картинками, где люди, хотя и все на одно лицо, красивы и одеты не как сейчас, а город, хотя и не наш, а неизвестный и безразличный, этакий средний город, чист и цел.

— Наш букварь! — вскрикиваю я.

— Ничего, — отвечает Наташка, ползущая позади, — мы СКОРО переходим во второй, букварь больше не будет нужен. А во втором, говорят, учебники будут у каждого. После летних каникул, уже СКОРО!..

Выбравшись на крутой берег речушки, мы тут же, на широкой аллее Парка, находим кучу вара, о которой говорил Воробей. Вар сверху серый от пыли, но если копнуть — черный, глянцевито блестящий, как парта. Мы берем по куску и жуем. Вкус у вара солнечный и немного резиновый, Наташкины зубы мгновенно белеют, прямо сияют. Значит, и мои тоже. Значит, Воробей сказал правду — мы освобождаемся от чистки зубов.

Никакой досады на мальчишку, никакой собственнической ревности мы уже не чувствуем. Чтобы Наташка забыла о моем минутном равенстве с дошкольником, я говорю с небрежной взрослостью:

— Смешной мальчишка, правда?

— Совсем как ты, — проницательно замечает Наташка.

…Через те же сорок пять лет, во время ежегодного нашего с ней созванивания, которое мы заведем, чтобы выкладывать друг другу годовой запас неприятностей, болячек и безнадежных сетований на полную невозможность встречи, она среди прочих «а помнишь?» спросит, как я думаю, где сейчас тот самый Андрей-Воробей. Я тут же представляю себе два варианта. Воробей вполне мог сидеть в одной из черно-сверкающих, как вар, машин, на час нынче преградивших мне путь через Кировский, старательно оцепленный милицией. А мог нынче же стоять среди зачуханной группки приветливеньких бомжей, ночующих у нас на чердаке и регулярно опохмеляющихся возле сожженных почтовых ящиков в сырой мгле парадняка. Возможно, это он обычно и слащавит мне вслед: «Дамочка, то есть гражданочка, добрый вечерочек, то есть, доброе утречко!» И, кто его знает, может быть, он, утолив первыми глотками утренние мучения абстяги, в разнеженном трендеже с дружками называет теперь «своим островом» этот парадняк на трамвайной остановке, парадняк со всеми ВЬГГЕКАЮЩИМИ из его местоположения последствиями, с навечно замазанными снаружи при ремонте фасада дореволюционными витражами, некогда зелеными и темно-красными, словно трава и башня спорного Острова. Оба этих человеческих варианта одинаково экзотичны и загадочны для меня, оба друг без друга не существовали бы, и уж не представляют ли они собой по сути одно и то же, как мои давнишние предвкушение и восстановление?..

…Жуя вар, мы выходим из Парка к трамвайной остановке. Напротив ее — громадный шестиэтажный домина без нутра. Таких высоких пустых домовых коробок на Петроградской мало. Мы разглядываем чудом не падающие, но местами шелудиво осыпавшиеся стены этого скелета и аккуратно граничащие друг с другом разномастные обои внутри него, там, где были перегородки.

— Фугаска, прямое, — классифицирует кто-то из ожидающих трамвая. — Его СКОРО отремонтируют. Нельзя же, такая громадина — и на самом виду.

Сквозь дом видны два рукава Невы, две Ростральные колонны и два моста, а за ними — голубой Зимний дворец. Дворцовая площадь уже близко, СКОРО!

Времени у нас уже не так много, надо же когда-нибудь и домой вернуться. Мы торопливо перебегаем по первому мосту, простенькому, дощатому Биржевому, кисловато пахнущему разогретым деревом, на закругленный язык Стрелки Васильевского. Здесь-то, казалось бы, и разглядывать изваяния на портике Биржи и на Ростральных, всех этих богов, русалок и гидр, с бесхитростной и грозной старинной хвастливостью выставляющих свои зубы, формы, мускулы и жезлы; но мы не задерживаемся: тут места знакомые по походам с родителями, места парадные, не заброшенные, не только наши. Делаем лишь безнадежную попытку сосчитать ступени громадного широкого крыльца Биржи, — серые и пологие, обкусанные временем и обстрелом, они плавно сливаются в бесчисленность. Спустя девять дней я буду стоять на них в густой ночной толпе с матерью, жадно ловя каждый залп, сотрясающий всех и меня до невольного нутряного аханья, каждый вспых звездчатых салютных кусочков МОЕГО в рыжеватом, раскачанном небе Победы.

Мы поднимаемся на второй мост, Дворцовый, вымощенный камнем, с узорной пышной чугунной решеткой. Этому мосту оказывается гораздо большее почтение: какая-то девушка прикрепляет к его перилам флажки — для СКОРО, для ЗАВТРА, для Первого мая. Прикрепит флажок — он от ветра выпрямится и волнисто затрепещет. Мы даже расцепляем руки и портфели, чтобы по пути подставлять ладони под жесткое коленкоровое трепетание флажков.

Вот и Дворцовая площадь, конец похода. В ней ничего особенного — просто очень большая, словно серое каменное озеро. По площади, как лодочка, плывет странная машина, оставляя за собой толстую и ровную белую линию. Мы удивляемся, и рядом с нами раздается:

— Линейка — чтобы ЗАВТРА ровнее шли колонны на параде.

Это говорит дядька, подкрашивающий трибуну. Он макает большую кисть в ведро с краской, белесо-голубой, как сегодняшнее разомлевшее от тепла небо. С кисти капает, камни вокруг ведра сплошь в голубую горошинку.

— Смотри, он как будто небом красит, — говорю я.

Наташке, вижу, нравится это сравнение. Она оглядывается по сторонам, точно приискивая, что бы еще с чем бы еще сравнить, не находит и заявляет довольно громко:

— Тем более зачем же он небо проливает? — В этот момент она замечает рядом спящего пирожком на булыжнике рыжего кота, чья шкурка блестит на солнце, жаркая и сухая, точно песок на пляже, и добавляет осуждающе: — Того гляди и кота закапает.

— Краска жидкая, — неожиданно оправдывается дядька, — и кисть квёлая, совсем не держит. Вот выдадут СКОРО хороших кистей и олифы…

Вдоль длинной, бело-голубой, разнообразно-подробной и незаменимой для будущих разглядываний стены Зимнего дворца к нам подъезжает низенькая тележка, которую везут две тетки и еще один дядька. В тележке — складная лестница и множество непонятных красно-мясных, но выцветших матерчатых свертков, узких и словно присыпанных пылью или хлоркой. Возле нас тележка останавливается, дядька расставляет лестницу, взбирается на нее со свертком и укрепляет его в железной держалке на стене. Сверток тяжело разворачивается, опадая, и оказывается красным флагом, из тех, которыми ЗАВТРА будет «полыхать город». Сейчас он в здешнем застенном безветрии вовсе не полыхает, а равнодушно обвисает белесоватой кумачовой тряпицей. Тетки снизу командуют: «Выровняй! Теперь вправо его подай!» — дядька выравнивает флаг, слезает, тележка едет дальше, и у следующей держалки все повторяется сначала.

Мы покидаем площадь, идем обратно, и на набережной, отдыхая, приваливаемся к теплому граниту парапета.

— Сегодня целый день все СКОРО и ЗАВТРА, — говорит Наташка и загибает пальцы: — Слон СКОРО, разрушенный дом СКОРО, второй класс СКОРО, учебники СКОРО, кисти и краски СКОРО…

— Большие деревья СКОРО распустятся, — помогаю я, но Наташка не дает мне места, выпаливает:

— Первое мая СКОРО, даже ЗАВТРА!.. И СКОРО мой папа вернется!

Она не подозревает, что горестно ошиблась.

— И мой! — не отстаю я. — Война СКОРО кончится!

Я не подозреваю, что ничуть не ошибаюсь.

Наташка на миг задумывается: ее мирный карий зрачок добродушно и стыдливо косит на меня. Она тянет нерешительно:

— Хо-очешь, Ника-андра, да-авай каждое тридцатое апреля так ходить? И во втором классе, и в третьем, и потом?

Очевидно, она, как и я, ощущает какую-то незначительность и незавершенность нашего путешествия. В самом деле, шли-шли к Дворцовой площади, а там — белая линия для парада, голубые горошинки жидкой краски, тележка с поношенными, может еще довоенными, флагами, обыкновенный рыжий кот— и всё?.. Нет, нужно что-то особенное, торжественное!..

— Тогда надо поклясться, что каждый год, ВМЕСТЕ, — подчеркиваю я. — И чтобы — никому!

— А как клясться?

— Пойдем на мост и там скажем клятву. И бросим в Неву самое-самое красивое, что у нас есть. Чтобы не просто так клясться.

— Наши черепки! — мигом схватывает Наташка.

— А не пожалеешь?

— Не пожалею, не жадина! — Наташка обстоятельно дополняет: — Только лучше, знаешь, напишем клятву на бумаге и завернем в нее черепки. Бумага размокнет и пропадет, конечно, зато черепки не разлетятся, так и утонут рядышком.

— И бумага, ну, то есть клятва, не пропадет. Еще и лучше: клятва растворится в Неве, Нева ее запомнит. Вот клятва и будет в ней всегда течь.

— Верно! Давай, пиши клятву!

Все через те же самые сорок пять лет Наташка позвонит мне в особенно мрачном настроении и предложит мне с той же легкостью: «Слушай, Никандра, напиши по нам реквием», и когда узнает, что я его уже пишу и что это — проза, скажет обиженно: «А я-то хотела, чтобы стихи, вот уж не думала, что ты поленишься»…

…Но сейчас я и вправду не то что ленюсь, а, как всегда, не очень-то на себя надеюсь.

— Наташка, у меня же чистописание никуда не годится. Ты пиши!

— Хорошо, напишу, а ты придумай. Ведь придумывать труднее.

Она достает из портфеля тетрадку по русскому письменному, в косую линейку. Мелькает розовая промокашка на синей ленте. Лента приклеена к промокашке выпуклой и аппетитной, как цветной пряник, картинкой, где «белочка при всех золотой грызет орех». (Листы с картинками по сказкам Пушкина продаются в писчебумажных, и каждая уважающая себя ученица 1–I украшает свои промокашки этими до съедобности нарядными изображениями, которые в листе отделены друг от друга специальными тоненькими перемычками для разрезания.) Наташка отчаянным, жертвенным жестом вырывает из середины тетради двойной чистый лист, вынимает из пенала длинный, остро заточенный карандаш (не чета моим огрызкам) и, прислонив портфель к парапету, пристраивается писать. Теперь движения ее медленны и усталы, карий зрачок с неохотой переползает по белку за строчкой. Хоть она и сказала, что придумывать трудней, по всему видно, что писание — настоящая работа, а придумывание — скорее игра.

Я диктую, а она записывает:

«Сегодня, когда всё СКОРО и ЗАВТРА, мы клянемся всегда в этот день, 30 апреля, вместе ходить на площадь и никому не выдавать нашу тайну».

— А теперь, — говорю я, — припиши внизу большими буквами: «ВМЕСТЕ — ВСЕГДА — НИКОМУ — НИКОГДА». И подпиши: Наталья. Ника. 30 апреля 1945 года.

— Хоть подпишись сама, — ворчит измученная тяжким трудом Наташка.

Я подписываюсь, как обычно сердясь на свое дурацкое имя, от которого нельзя образовать уменьшительное и даже пренебрежительное. Больше того, оно в своей краткости — полное, значит, настоящего полного у него тоже нет, и для него всю жизнь придется придумывать несусветных «Никулек», «Никишек», «Никандр» и «Никанор».

— Последние слова, которые крупно, — объясняю я Наташке, — нужно успеть сказать ВМЕСТЕ, пока черепки еще летят.

Мы на самой середине Дворцового моста. Бумажный комок с драгоценными черепками зажат у меня в кулаке.

— Бросай! — кричит Наташка, и комок летит в реку.

Мы быстро-быстро шепчем ему вслед:

— ВМЕСТЕ — ВСЕГДА — НИКОМУ — НИКОГДА!

Наташкин павлин на черепке вовеки не распустит хвост, всегда будет СКОРО и ЗАВТРА, тяжелая МОЯ надежно прижмет ко дну предвкушение и восстановление. Только так, наверное, можно сберечь зыбкие БЫЛО и БУДЕТ.

На Стрелке Васильевского мы, не сговариваясь, оглядываемся, чтобы еще раз увидеть мост Клятвы. Но моста нет! Есть две его взлетевшие вверх половинки с фонарями, перилами, рельсами и флажками. Мост точно поставил торчком два огромных крыла, пока мы не глядели. В коридор между ними вплывает серый военный корабль.

— ЗАВТРА морской парад, — говорит Наташка. — Кораблей много придет. А мама говорила, пушки для салюта еще вчера привезли.

— Слушай, а как же на фронте? Пушки ведь там нужны? И корабли!

— Ну, на один день привезти можно! А СКОРО они вообще не понадобятся!

— Еще одно СКОРО!

Мы снова на Петроградской — глядим сквозь разбомбленный прозрачный дом на две Ростральных колонны, два моста, два рукава Невы, на дне которой вечно будут покоиться клятвенные черепки, а в МОЕЙ — без конца струиться слова нашей растворившейся клятвы.

Из нее до дня написания этой главы не нарушится только вторая половина:

НИКОМУ — НИКОГДА.

Мези-Пиранези

В сухие дни рыжая глина обширного пришкольного пустыря, утрамбованная до каменности, годилась для «воротиков», «классиков», «Али-Бабы», для простой и круговой лапты. В дождь глина, раскисая, густо и неотвязно облепляла ботинки до самого верха и, не отлепляясь даже на горбушкообразных булыгах Малого проспекта, подсохшими лепешками добиралась на ботинках домой и вызывала, если не обтереть ноги, дополнительные семейные скандальчики. В тот день, покрытая сероватым снегом, она оставалась невидимой, зато с высокого крыльца школы плоский и светлый в сумерках пустырь отлично просматривался, являя мне нынешнюю перегруппировку 9–I, еще в Пионерской, после комсобрания, наметившуюся.

ОДЧП в полном составе (Таню Дрот вела под руку Румянцева) провожало Пожар, до этого преданно провожавшую Орлянку, — пять их спин, миновав пустырь, уже перебирались на Малый, чтобы следовать к Рыбацкой, где и жил теперешний комсорг. Дальше, вразброд, парами и поодиночке, но как бы невольно следуя за притягательной этой пятеркой и не спеша сворачивать в свои улицы, двигались остальные спины наших. Одна мохнатая серенькая спина моей Инки повернула в Большую Разночинную: Инка на сей раз не провожалась со мной, посланная матерью за анализами в поликлинику. Я вывалилась на крыльцо самой последней. Ближе всех ко мне замедленно перемещалась сутулая, плотная спина Орлянки, то и дело недоуменно приостанавливаясь, подрагивая, словно чего-то ожидая, и снова продолжая путь в одиночестве. Из-под синей вязаной Наташкиной шапки уныло свисали две косицы, не уложенные в калачик, но и не укрепленные лентами: волосы у Орлянки были до того густущие и мелковьющиеся, что косички держались и так, широконькие, темно-рыжего хлебного отлива, еще в 1–I, тысячу лет назад, прозванные мною «халами» в честь известных булок-плетенок.

«Халы» выглядели так знакомо и так сиротливо, что я пошла за Наташкой, совершенно не представляя, зачем иду и о чем заговорю, если она обернется. Но она не оборачивалась и, свернув в свою пустынную Пионерскую улицу, безрадостно застроенную казармами, больницами и заводскими зданиями, больше не приостанавливалась: все они остались на пустыре и на Малом, за темным шлаковым телом школы. Единственным живым местом на Пионерской был сгусток магазинов возле угла Геслеровского. Тут я прибавила шагу и догнала Наташку в зримом декабрьском пару, вырывавшемся вместе с электричеством и сладковатым духом мороженой картошки из раскрытой двери «Плодоовоща». Я тронула Орлянку за рукав. За очками на ее обернувшемся лице вишенками метнулись, перекатились два изумленных миролюбивых глаза.

— Никандра? Ты откуда? Тебе же тут не по дороге!

— Просто я гуляю. Давно здесь не была.

— Может, тогда догуляешь со мной до моего дома? — вырвалось у нее, и она сразу отвела глаза.

— Ладно. Ты не переживай, Наташка. Утро вечера мудренее.

— Да, — с неожиданным ядом подтвердила она, — и ты еще забыла «возьми себя в руки», «не принимай близко к сердцу».

Я не меньше ее ненавидела эти безразличные шматки житейской мудрости, которые выбрасывают, ленясь найти настоящее утешительное слово — только для этого человека и только по этому случаю. Но искать значило бы заново перебирать и обсуждать комсобрание, и я не то что поленилась, а побрезговала, сказала лишь:

— Вот увидишь, завтра уже будет легче.

— Но СКОРО и ЗАВТРА больше не будет, — ударила она меня не со злостью, а с горечью.

Я опустила было голову, но тут же, встряхнувшись, подняла. В конце концов, не я одна клялась и не я одна не сдержала. Если у меня были то Таня, то Лорка, а теперь — Инка Иванкович, то Наташка, как выяснилось, «ходила, провожалась и клялась» со всем ОДЧП. Значит, кроме тех же Тани и Лорки, еще и с Изотовой, и с Румянцевой. Скоро восемь лет, как наши забытые черепки лежат в Неве под буро-зеленым студнем ила, что неизбежно покрывает любую вещь на дне, как об этом можно судить по камням и деревяшкам, которые снизятся на мелководье у Петрокрепа.

Всего этого я не сказала, а только подумала, и пока думала, мы подошли к Наташкиной парадной — знакомой мне еще попровожаньям в 1–I узкой бордовой двери в беленой грязной стене жилого дома завода «Вулкан», где когда-то работал Наташкин отец, так и не вернувшийся с войны. Я остановилась, готовая привалиться к косяку и вступить в долгий провожальный разговор — судя по Орлянкиному упреку, все же с обсуждением случившегося и с выяснением отношений. Но Наташка то ли передумала, то ли побрезговала, как я, — старалась держаться, словно не было ни комсобрания, ни наших общих восьми изменнических лет.

— Зайдем ко мне?

— Что ты, неудобно…

Я никогда у нее не бывала, вообще боялась показываться родителям подруг: меня уже несколько раз объявляли неподходящей для них. Наши дружбы тщательно контролировались с двух сторон. Родители и классные воспитатели пристрастно обсуждали их на родсобраниях, обмениваясь ценнейшей, утаиваемой девочками, взаимной информацией. Это вызывало не только крушения наших отношений, но и вражду между родителями, естественно, оскорблявшимися, если их дочь публично признавали недостойной дружить с такой-то, могущей эту такую-то испортить и обучить всему дурному. Но хуже всего приходилось недостойной. Она не просто теряла подругу, когда Тома при всем классе запрещала достойной с нею водиться, — она была обречена и на домашние гонения от униженных на родсобрании матерей и отцов. Я, например, в таких случаях слышала: «Ко всему еще и позорище за нее принимать… Не совалась бы к порядочным со свиным рылом!..» Тут Наташка подбавила мне страху:

— Мне нужно будет маме все это рассказать…

Стало быть, она меня звала на роль громоотвода, в расчете моим присутствием смягчить мать. Она будет оправдываться, вилять, а я — подтверждать и заступаться. Перепадет и мне, — даже, пожалуй, все происшедшее сочтут следствием моего дурного влияния. Надо отказываться наотрез и бежать!.. А зачем потащилась

за Наташкой? Покрасоваться, значит, хотела: вот, мол, когда ее все бросили, я… Стоп, почему «покрасоваться», перед кем? Перед Наташкой? Но она ведет себя как ни в чем не бывало, будто я к ней каждый день захожу. Выходит, я хотела даже не перед зрителями благородством пощеголять, а перед самой собой, этак тихонечко услаждаясь, словно конфеты под одеялом лопая. Нет, не может быть, чтобы я так подло и противно планировала! У меня и мысли подобной не мелькало, когда я поворачивала за Орлянкой в ее улицу! Однако все же зачем-то пошла!.. И если кому-нибудь такое истолкование придет в голову (пришло же мне!), это будет куда страшнее, чем встреча с Наташкиной матерью. Шалишь, отказываться нельзя, — покажешь и свою трусость, и расчетливую попытку вернуть старую подругу грошовым, пятиминутным благородством, только до дверей дома. Сама поперлась, вот и попала теперь как кур в ощип. Расхлебывай, что заварила.

— Хорошо, зайду. Ну, тебя и не похвалят!..

— А поглядим, — задорно и загадочно ответила Наташка. — Вдруг да похвалят!

Этого никак не могло быть, разве что чудо какое-то? Так, меряя на свой семейный аршин, заранее трепеща, стесняясь и приготавливаясь глядеть в пол, как всегда при встречах с родителями одноклассниц, думала я, поднимаясь с Наташкой по ее крутой лестнице. Наташка открыла дверь своим ключом.

Но это и вправду был дом чудес.

Лишь крохотная прихожая и видная за ней темноватая кухонька выглядели как у всех: высоко подвешенные над настенным телефоном велосипед, ванночка и санки, несколько разномастных вешалок и электросчетчиков, а вдали — мерцающие слюдяные экранчики двух керосинок на стандартных двустворчатых кухонных столах, закрывающихся деревянными вертушками, как везде. Но едва мы вошли из этой коммунальной похожести в жилые Наташкины комнаты, я попала в непохожесть. Кроме короткого, явно Наташкиного, диванчика, маленького обеденного стола и старинного небольшого рояля с бронзовыми завитушечными подсвечниками, в комнате были только книги. Они не прятались, как у нас, в шкафах, а стояли на открытых полках, очевидно пылясь, на что здесь, очевидно, плевали. Полки закрывали все стены, и на них перед рядами книг теснились сотни безделушек— звериных и человеческих статуэток, кедровых шишек, каких-то засушенных круглых плодов, раковин, коралловых кустиков, ярких картинок в рамках и без. Комнату переполняло откровенное, разнообразное и пестрое веселье — при всей ее пустынности.

Откуда-то из-под полок, а может, из приоткрытой в соседнюю комнату двери, выскочил и подбежал к Наташке обыкновенный серый кот с белой грудкой и по-разному обутыми в белое лапками: на одной высокий, до грудки, «чулочек», на другой — коротенький, низко спущенный «носочек». Наташка в восторге схватила его, прижала, так что он мявкнул, и повалилась с ним на диванчик, пачкая форму линючей шерстью.

— Мурзик! Мурза! Мурзенок! Муренок! Мурыльце! — запричитала она, изощряясь. — Мерзость моя золотая! Мурятина! Ми-лятина! Мермулька! Мерзи! Мези! — Она просто захлебнулась. — Мези! Мези-Пиранези!

Эти непринужденные страсти совсем не подходили к моменту, и я с опаской поглядела на приоткрытую дверь. Оттуда раздался басовитый, сиплый женский голос:

— Что, котодрание происходит? Котомуки? Котисканье?

К нам быстрой походкой вышла немолодая, коротко стриженная блондинка, намного ниже Наташки и намного худее — спичка да и только, притом спичка веселая, как бы азартно и задиристо горящая. Спичка курила папиросу. Дым застревал в ее светлых, незавитых, но пышных, перисто лежащих внахлест друг на друге волосах. Большие красные каменные бусы тяжело свисали с ее плоской груди.

— Стоило мне отпрашиваться пораньше у Анны Петровны, — сказала она, — чтобы побольше пообщаться с ненаглядной дщерью! Приходит аж под вечер, на мать ноль внимания, весь избыток нежности — Мурёшке. Анна Петровна мне это припомнит! Больных сейчас — масса, у первоклашек прямо эпидемия! Отольется мне ее благодеяние!

От Наташки я знала, что ее мама работает педиатром в поликлинике при больнице Эрисмана.

— Мама, а это Ника.

— Ника? Значит, Никандра? Та самая, клятва и все такое прочее? Поэтесса? — У нее это звучало не обидно, а шутливо. — Сейчас буду питать. Супа, правда, сегодня нет, сварю вам картошки и винегрета накрошу.

— Винегре-ет? — неуместно капризно в предвидении неизбежного, на мой взгляд, скандала, протянула Наташка. — Это же утреннее, винегрет. Ты говоришь, он, чтобы зарядиться витаминами.

— А ты представь, будто сейчас утро. Ты уходила — меня уже не было, значит, сегодня не виделись, вот и считай — утро.

— Утро так утро, — бодро сказала Наташка и пропела: — Утро кра-сит вине-гре-том…

— Тихо! — остановила ее Спичка. — Не пой, красавица, при мне…

— Ника, мою маму зовут Элеонора Григорьевна, — запоздало оповестила Наташка.

— Здравствуйте, Элеонора Григорьевна, — тут же откликнулась я, опуская глаза в пол.

— Мам, пойдем, я тебе помогу готовить и все расскажу. У меня неприятности. И Мези-Пиранези заодно покормим.

— А что такое «Пиранези»? — спросила я.

— А какие неприятности? — спросила Спичка встревоженно, но с еще полыхающим сквозь тревогу оживлением. — Надеюсь, не связанные с… — Она не договорила.

— По-моему, нет. Про ТО ничего не было. А Пиранези, Никандра, это итальянский художник восемнадцатого века. Он больше всего рисовал дома и церкви — громадные, каких и не бывает. Вот, посмотри.

Наташка, прижимая одной рукой кота к груди, другой выхватила с полки большущую, но не очень толстую книгу и подала мне.

Когда они обе вышли в кухню, я начала листать эту серую, с золотыми буквами «ПИРАНЕЗИ» на обложке, книжищу— она оказалась альбомом с черно-белыми картинками, нарисованными густо и с силой. Они ломились от фантастической, вряд ли осуществимой в жизни, величественной и грандиозной архитектуры. Казалось, ее колоннады, портики, шпили, башни, купола рисовались с дерзкой и нескрываемой целью удивить и подавить само окружающее пространство, самое природу, которую Пиранези тоже изображал рядом, — набухшие грозные облака, мощные, с выпирающими корнями, деревья, воинственно ощеренные скалы. Но два этих огромных, соперничающих и наседающих друг на друга мира — природный и архитектурный — были, повторяю, чернобелыми, не красочными, а стало быть, не столь уж привлекательными для меня. И ничего общего между помпезным Пиранези и симпатичным Мурзиком я к тому же не находила.

Из-за двери в кухню доносились приглушенные голоса Орлянских. Иногда вдруг резко вырывалось какое-нибудь школьное словцо или прозвище — Дзотика, Румяшки, Пожар. Рассказывает, значит. Скоро вернутся с винегретом, и тогда начнется!… Меж тем меня томила приоткрытая дверь в соседнюю комнату, — заглянуть, а как там. Наконец я на цыпочках подкралась к двери. То была, конечно, спальня Спички, тоже просторная, несмотря на обилие приманчивых мелочей. Я успела заметить, что трельяж прохладно, остро и блестко топырится металлом маникюрных инструментов и пробками хрустальных флаконов, что кровать узка и белоснежна, а над нею висит картина, где молодая красавица в монашески глухом, но не монашески красном платке совершенно неизвестно куда идет по тропинке среди синей деревенской зимы с заиндевелыми березами и туманными контурами изб. Ближе ко мне, у окна, стояла прямо на полу в большом горшке разлапая пальма, и к ее ветке… была привязана веревочкой искусственная веточка с двумя оранжевыми мандаринами! А на другой ветке сидели две крохотные, нежные китайские птички из голубой и желтой пушистой синели, продававшиеся тогда в магазинах, но для меня, естественно, недостижимые.

Я поняла, что нагло заглянула в запечатленный и чуждый тропический сад, где плоды и безделушки обитают на полной свободе, не стиснутые опасливо в душных шкафах, не замкнутые ни на какие ключи. А Спичка, увешавшая обычное комнатное растение мандаринами, пускай из ваты, приладившая к ветке микроскопические коготки пичуг, пускай из бархатистой синели, не могла не быть чем-то вроде феи, — так я непременно подумала бы в 1–I, а то и позже… Из кухни долетел приближающийся густой Спичкин голос. Я отпрянула от двери, села на диванчик и сжалась, готовясь. Гнев феи Спички, пожалуй, тоже будет необычным, вспышливо-фейерверочным, феерическим, как пишут во взрослых книгах.

Ввалилась Наташка, неся пестро-малиновый винегрет в стеклянном лотке. Спичка — поразительно! — шла впритирку за дочкой, положив одну руку сзади к ней на плечо, а в другой держа стопку тарелок. У Спичкиной ноги следовал Мурзик с надетой на шею проволочной подставкой для кастрюли: в центре таких подставок как раз есть удобная для надевания дырка. Шествие остановилось у стола, и я разглядела, что все трое как-то за это время изменились. Впрочем, Наташка-то начала меняться раньше, едва войдя в дом. Ее вечное старание казаться как можно незаметнее словно свалилось с нее уже на пороге. Лицо стало открытее и доверчивее, слегка сонные карие глаза расширились, тело оказалось смелее и резче в движениях, в школе всегда осторожно-плавных. А со Спичкой произошла более сложная перемена. Если сначала, при известии о каких-то неприятностях, ее бодрое пламя, поколебленное внезапным дуновением, выпрямилось, то теперь — наоборот, оно горело через силу, как бы притворно, и за этим принужденным полыханием угадывалась устойчивая и грустная озабоченность. Точно так сквозь веселый огонек спички виднеется ее черное, мучительно изгибающееся тощее тельце.

Мурзик, довольный, очевидно пообедавший, хотел было достойно вылизаться, но подставка, похожая на жесткую курчавую львиную гриву, мешала. Наташка сняла с него подставку, бросила на стол и, внеся из кухни кастрюлю с горячей картошкой, водрузила на проволочный этот кружок.

Мать и дочь, угощая меня, продолжали разговор.

— Но ты поняла, что я больше не комсорг? — спросила Наташка, и я замерла: она липший раз разжевывала и тем самым отчетливо нарывалась.

— К лучшему, Тура, — изумляя меня, ласково ответила Спичка. — Тебе ни к чему быть на виду в такое время. Видный цветок быстрее сорвут.

Я не поняла этого умудренного и загадочного иносказания, подобающего фее, но спросить решилась только о «Туре»:

— Простите, Элеонора Григорьевна, как это вы называете Наташу? — Я избегала суффикса «ка», строго запрещенного школой.

— Очень просто. Наташа-Ната-Натура-Тура. Бывает и совсем коротко Ра.

— Простите, Элеонора Григорьевна, Ра — это египетский бог.

— Да она у тебя образованная, Тура! «Тура» — сокращение от «Натуры». Пускай, кому охота, смеются, но кто скажет, что Наташка — не натура, не характер? Всякий человек — натура, уверена, что ты, Никандра, тоже.

Именно так и должна была разговаривать фея — легко, вольно жонглируя словами и, когда надо, остроумно объясняя эту легкость.

— Простите, Элеонора Григорьевна…

Перебивая меня, Спичка вдруг вспыхнула, словно чиркнутая о невидимый коробок:

— Тура, что она натворила? Когда успела? — и, секунду понаслаждавшись моей растерянностью и ужасом, добавила: — Что это она у тебя каждый раз с извинения начинает?.. — Вспышка оказалась шуткой.

Я рассудила, что и верно, ничем еще не провинилась, кроме, разве что, тайного заглядывания в Спичкину спальню.

— Может быть, — обошлась я без извинений, — «Мези-Пиранези» у Наташи тоже так получилось, ну, как игра такая? Мурзик ведь не похож на Пиранези…

— Да она у тебя догадливая! Мурзик получает новое прозвище каждый день. Сегодня Мези-Пиранези, завтра, допустим, Муззи-Пуззи. Такая любовь у нее с Мурёшкой, просто съесть друг друга готовы. Знаешь, Турка, а ведь наша соседка через площадку, Нина Борисовна, в блокаду восемь кошек съела.

— Сволочь какая, — вырвалось у меня.

Но Спичка меня не одернула.

— Да она у тебя еще и к меньшим нашим братьям жалостлива! Только у Нины Борисовны ее Рудик как раз в блокаду родился, вот и приходилось кошек как-то превращать в молоко.

— И все-таки ты не обратила внимания, — упрямо гнула свое Наташка, — что все они оказались за то, чтобы меня сняли с поста комсорга!..

— Пост комсорга, пост комсорга, — передразнила Спичка. — Подумаешь, шапка Мономаха, престол британских королей!.. Отказалась же я от места завотделением.

— Ты сама отказалась, а меня сняли! — вскрикнула Наташка.

— Не откажись я, и меня бы сняли! Вон, Инга Давыдовна со второй терапии вовремя не отказалась, пошла на повышение, теперь еле-еле санитаркой устроилась на первую хирургию.

— Ну а Тома, Тома!.. — сердито настаивала Наташка. Казалось, ее раздражали поверхностно-легкомысленные намеки Спички. — Ведь Тома со мной как с последней двоечницей… и холодно так, по имени-отчеству.

— Очень подчеркнула? — быстро спросила Спичка.

— Не заметила. Я проводила голосование, сама себя снимала.

— Ваша Тома, конечно, про нас знает. Уж наверняка подчеркнула.

— Да что такого в Наташином имени-отчестве, чтобы подчеркивать? — не выдержала я всех этих непонятностей. — Наталья Ефимовна, что особенного?

— Она у тебя не читает газет? Радио не слушает? И ты ей не говорила, что я — врач? — На этот раз Спичка вспыхнула уже по-настоящему.

Тут только я начала догадываться, сопоставлять. И читала я, и слышала — и радио, и разговоры про кремлевских врачей, про преступную сеть «убийц в белых халатах». Но какое отношение имеет этот ужас к обыкновенному детскому доктору Спичке, к Орлянке, которой, оказывается, лучше из-за имени-отчества не быть на виду? То, на что намекала Спичка, — это ведь не сейчас и не у нас. Оно осталось где-то далеко, до революции, в страшной главе из «Белеет парус одинокий» или еще в жутких подробностях о фашистских лагерях смерти. Но чтобы Тома, какая-никакая, анаша училка? Спичка что-то путает! У нас в классе необычные имена и отчества считаются скорее оригинальными и заманчивыми, а фамилии вроде Дрот и Файн — просто разновидностью русских несклоняемых фамилий, лишенных привычных окончаний: ну, были бы, к примеру, Дротина или Файнова — кто бы вообще обратил внимание?

— Да пойми, не в одной Томе дело, мам, — сказала Наташка, — а в том, что все они, все, понимаешь, против меня единогласно!..

— А тут уже, Тура, сработал обыкновенный закон зависти. Ты отличница с первого класса, ты же и комсорг, не много ли?

— Зависти? Мне? Да я им никогда ничего плохого… — возмутилась Наташка. — Да и они мне тоже — никогда. Я думала, они меня любят, ну и я их.

— Бывает зависть, Турка, которая не капает по капельке, а выплескивается вся разом, одним швырком, в наиболее подходящий момент. Вот она и накопилась, вот она и выплеснулась, а момент для нее подставили Тома с Пожаровой.

Тут уж мне стало обидно за наших. Никогда они Наташке не завидовали, ни ей, ни другим отличницам. У нас принято было даже несколько пренебрежительное отношение к примерным пай-девочкам. Да и комсоржество — что интересного в этой нагрузке, чему тут завидовать-то? И не потому они голосовали против Наташки. Попросту поднялась одна рука, а за ней другие. Я сама это видела, а Наташка, должно быть, от расстройства не разглядела или Спичке не сумела пересказать как следует.

— Так вот я и говорю, — негромко, убедительно продолжала Спичка, — посиди-ка тихо, нечего тебе высовываться. А в тишине и уроки делать сподручней, и музыкой можно подзаняться, а то запустила, вот уже недели две не ходишь к Алле Вениаминовне.

Наташка, словно согласившись, молча собрала тарелки и вышла в кухню — мыть. Мы со Спичкой остались наедине.

— Простите, Элеонора Григорьевна…

— Снова-здорово?

— Ах да, простите за «простите». Но неужели вы и вправду не сердитесь на Наташу?

— За что же на нее сердиться? Девчонку в пол втоптали, а я на нее же буду гавкать? — с прежней вольной легкостью возразила Спичка. — Она мне дочь!..

— Но если вы считаете, что Наташу втоптали, можно сходить в школу, с Томой поговорить, с директрисой Марьей Андреевной. Вот Зинаида Ильинична, Лоры Бываевой мама, ходила и скандалила, когда Лоре несправедливо поставили трешку в четверти по геометрии.

— Я, сейчас— в школу, скандалить?! Я пока в психиатрической на учете не состою! Ежели я наскандалю у МАХи, Турку не то что из комсоргов, из школы погонят! А может, и побьют ее впридачу ваши единогласные. Были уже случаи в других школах, правда среди мальчишек.

Я, хоть обычно мне это было совсем несвойственно, второй раз подряд обиделась за свою школу и за всех за них. Это Наташку погонят, побьют — будущую и несомненную золотую медалистку?! В мужских школах, конечно, чего только не бывает, на то там и хулиганьё. Но у нас?!. Все-таки Спичка хватает через край, перебарщивает! Это тихое, напряженное и настороженное ожидание словно само уже готово напасть…

— Ну уж нет, я на Турку беды не наведу, — заключила Спичка. — Я ей мать. Я ее люблю.

— Наташку легко любить, — сказала я, забыв запрет на суффикс «ка» и радуясь возможности переменить разговор, — она у вас и отличница, и ведет себя лучше некуда, и по дому вам помога… — Я осеклась, перехватив удивленный взгляд Спички, и сообразила, что невзначай выдаю свою тайную порочность.

— А ты думаешь, если бы она стала хуже учиться и прекратила бы мыть тарелки, я ее не любила бы?..

— Но она же искупает этим все, что вы для нее делаете, — повторила я вечный резон своей матери.

Спичка полыхнула так, что мне показалось — сейчас в комнате запахнет паленым. Я даже невольно убрала руки под стол: еще отлетит раскаленный кусочек серы и обожжет.

— Искупает?! То есть покупает? Покупает мою любовь?! И что такого я для нее делаю, скажи на милость? Кормлю-одеваю? А что, мать должна дочку морить голодом и водить голышом, если она не отличница и по дому не помощница?! Странноватое существо твоя Никандра, — бросила она входящей Наташке, — она у тебя считает, что любовь можно купить. Стало быть, и продать! Смотри, Никандра, моя птичка, как бы такие понятия не привели тебя впоследствии на дурную дорогу! — Это было сказано с нарочитой, иронической напыщенностью.

Отлично поняв, что она разумела, мы с Наташкой переглянулись и хихикнули. Наташка, уже переодевшаяся в домашний ситцевый халатик, повесила на гвоздь у двери посудное полотенце и вдруг закружилась, вальсируя, по комнате, чего, в отличие от всех от них, никогда не позволяла себе в школе. Я и представить себе не могла, что она умеет так изящно и раскованно кружиться. Пусть это выглядело не очень-то красиво при ее полноте и коротких ножках, — не в том дело. Главное, чувствовалось, что она никого не боится и ни на кого не оглядывается, и она, кружась, ни разу не задела ни стола, ни рояля.

— Никандра! Я стихи про Тому придумала! Пока мыла посуду!

— Давай-давай, Турка, чти! — сказала Спичка.

— Это как будто из «Демона». Там у меня не везде вышло, Никандра, может, подскажешь? И не закончено, не получилось, как Демон является нашей Томе.

Известный Демон невеселый,

Свершая свой… какой-то… путь…

— Воздушный, — предложила я.

— Правильно, Никандра!

Свершая свой воздушный путь,

Над нашей средней женской школой

Решил немного отдохнуть.

В тот миг прекрасная Тамара

Стояла с мелом у доски.

Звучал англяз.

За парой пара

Влетала в наши дневники.

Мы разленились не на шутку,

Нас проучить пора давно!

И, чтоб отвлечься на минутку,

Тамара глянула в окно.

Лазурный взор ее прелестный

Блуждал… там как-то… в высоте…

— Невинно, — опять вставила я.

— Точно, невинно, как же еще? — крикнула Наташка. — Что ж я не до дула?

— Ай да Никандра!.. — Спичка вовсю хохотала, ну как девчонка, сгибаясь на стуле в три погибели, так что каменные красные бусы тяжело елозили по ее коленям. Ей и в голову не пришло оборвать нас, прекратить бесстыдное издевательство над воспитательницей, с которой она, по идее, должна бы чувствовать педагогическое единство. Наверное, она хорошо представляла себе «прекрасную Тому» и ее «прелестный, невинно блуждающий взор». И скорей всего, Спичку потешало то, что правильные Наташкины ямбы, битком набитые возвышенными пушкинско-лермонтовскими оборотами, совершенно несовместимы с нашей жирненькой и всегда безвкусно одетой училкой англяза. Наташка прочла, уже с поправкой:

Лазурный взор ее прелестный Блуждал невинно в высоте, Как вдруг мужчина неизвестный Предстал пред нею…

— Дальше не получилось, Никандра! — проныла Наташка. — В темноте? Так дело днем происходит, уроки идут!..

— Может, в пустоте? — спросила я.

— Какая пустота? За окном небо, воробьи, дома…

— В тесноте? В чистоте? В нищете? — гадала я. — Не подходит. Давай — в красоте? Демон же красивый!

— Тогда надо «во всей красоте», и не влезет в размер, — отвергла она.

— Знаю! Знаю! — заорала я. — Надо, чтобы Тома прямо обалдела от ужаса! Попробуем так:

Лазурный взор ее прелестный

Блуждал невинно в высоте, Как вдруг мужчина неизвестный Предстал пред нею в наготе!

— Правда, ведь не в бостоновом костюме Демон летает, — поспешила я оправдать свою неприличную дерзость. — Крылья, и все.

Спичку не смутило и неприличие. Она сложилась от хохота пополам, плечи лежали на коленях, бусы свисали до самого края юбки. Действительно, трудно было придумать что-либо более неприемлемое для Томы, чем явление в окне пятидесятой средней женской школы, во время англяза, голого крылатого мужчины.

— Ну-ну, Никандра, уморила! — выдохнула она.

Наташка взглянула на круглые часы над ножами.

— Ой, к Рудьке пора! Сегодня же «Тигра Акбара» по телевизору передают! Мы сходим в тридцатую, а, мам?

— Что ж, если вы предпочитаете моему обществу эти душещипательные страсти, ступайте, — с притворной обидой ответила Спичка.

— Ну зачем ты, мам? — сказала Наташка. — А вдруг интересно? Тигр! Акбар! — Она погладила подвернувшегося Мурзика. — И у нас тигр! Мурбар! Знаешь что, ты завтра будешь не Муззи-Пуззи, а Мурбарик-Кубарик.

Мы перешли через площадку, в тридцатую. Хозяйки, Нины Борисовны, в блокаду питавшейся кошками, дома не оказалось. Ее двенадцатилетний сын Рудик одиноко сидел впотьмах перед чудом тех дней, телевизором КВН-49. Толстенная линза, наполненная дистиллированной водой, пузыриками толкущейся возле пробки, едва увеличивала крохотный, в ладонь, экран. Длинные кривые подставки линзы были грубо подсунуты под громоздкий ящик КВНа. Передачи уже начались, экран перечеркивали косые полосы помех, по нему танцевала трясучая голубоватая рябь света, непостижимым образом соединявшаяся в картинку. В этом свете невыразительное лицо Рудьки казалось болезненным, но пухлым, — наверное, ему впрок пошли кошки, превращенные в молоко.

Картина и вправду изобиловала душещипательными страстями. Помнится, тигр там убивал свою обожаемую укротительницу в припадке ревности к ее возлюбленному. Мелькало множество нарядов, усеянных блестками, атласно лоснились тигриные полосы, укротительница, сверкая, выходила на арену из оскаленной пасти какого-то черного чудища, но в общем могли бы и не смотреть. Куда интересней было бы просто посидеть со Спичкой, феей, которая хотя порой и заблуждалась, и перебарщивала, но так небывало и поразительно смотрела на вещи…

Когда мы вернулись, Спичка не просто так сидела, а за роялем — играла хорошо мне знакомый «Полонез Огинского». Рояльные свечи в бронзовых подсвечниках были зажжены; два острых язычка МОЕГО колебались по бокам Спички и отражались у нее в глазах. На столе ждали чашки, чайник и вазочка с печеньем. Мы с Наташкой принялись за чай, и пока пили, Спичка все играла и играла печальный, протяжный напев с внезапными, словно бы не к месту, горделивыми и уверенными танцевальными переходами. Неожиданно чередующимися казались и взгляды, которые Спичка временами бросала на дочь. Они, чудилось мне, то обдавали Наташку скорбной и глубинной, чуть не прощальной, волной, как будто стремившейся переплеснуться в Наташкины глаза, то вдруг бросали ей, тоже прямо в зрачки, невесть как зажегшийся третий, упрямый и бодрый МОЙ, и тогда Спичка прямо-таки встряхивала головой и подмигивала своей Турке — ничего, мол, не вешать носа!

Спичка медленно приподнимающейся рукой вытянула за незримую паутинку последний звук из рояля, закурила и сказала:

— А о тебе не будут беспокоиться, Никандра?

Хотя это у нее прозвучало не как «дорогие гости, не надоели ли вам хозяева?», не чтобы скорей выжить пришелицу, а просто и озабоченно, я кинулась в переднюю с криком:

— Ох и достанется мне дома!

— Попробуем сделать, чтобы досталось поменьше, — сказала Спичка, вышла за мною в переднюю, заставила набрать наш номер и взяла трубку. С полминуты я слушала, как она сипло и убедительно объясняется с кем-то и з них из всех, — и Спичка удовлетворенно произнесла, опустив трубку:

— И ничего страшного. Очень даже вежливо приняли.

Еще бы не вежливо! Не кто-нибудь звонил, а мать Наташки Орлянской, гордости класса! Об ее старой дружбе со мной до сих пор вздыхали у нас дома: «И тут прошляпила! Хорошего-то удержать не можешь, растяпища!»

— Но как же ты одна сейчас пойдешь? Тьма сущая, на Пионерской в это время ни души, до самого Геслеровского, — там трамваи, люди…

— Я ее до Геслеровского провожу, — вмешалась Наташка.

— Мудра, ничего не скажешь, — заметила Спичка. — А обратно — одна по нашей пустыне?

— Мам, а я Рудьку с собой возьму, — нашла выход Наташка. Она быстро одевалась. — Мы с ним Никандру до Геслеровского доведем, а потом — вместе домой. Рудька пойдет, он…

— Знаю-знаю, твой преданный кавалер. Годочками только не вышел.

Наташка отправилась за Рудькой. Когда я, простившись со Спичкой и получив «сухим пайком» полный карман печенья, вышла на площадку, они уже ждали меня. Рудька нахлобучил черную кепочку, под которой его пухлое личико стало еще шире, — его к тому же увеличивали выбивавшиеся с двух сторон светлые кудряшки.

Мы молча шагали втроем по «пустыне» — и правда, ни души, лишь особенно тоскливые в этот час кирпичные корпуса, скупо освещенные редкими желтыми лампочками, качавшимися на проводах, — привычный в своей убогости вечерний свет Петроградской. Я по опыту знала — если плакать на улице, лампочки сквозь ресницы и слезы расплываются в лимонные звездчатые, как будто колючие, пятна. Плакать мне, конечно, вовсе не хотелось, зато было неловко: если мы с Наташкой порой и перебрасывались словечком, то Рудька безмолвствовал всю дорогу, кося из-под кепочки в сторону и наверняка ужасно стесняясь сразу двух девятиклассниц — он учился в пятом. Но пусть маленький, смешной и толстый, с нами все же шел «кавалер», выручавший нас из безвыходного положения. Как обычно в таких случаях, я мучилась, считая себя повинной в этом тяжком молчании втроем, и вдруг завела речь о Наташкиных стихах про Демона и Тому.

— Знаешь, может получиться целая поэма, надо продумать дальнейший сюжет, — сказала я, невольно как бы замыкаясь в неприступной взрослой отдельности. — Думаю, дальше будет следующее: Демон влюбится в Тому и решит унести ее на крылах. Но поднять Томочку ему не удастся, уж очень тяжела. Демон надорвется и улетит с печальным шумом покалеченных крыл.

Наташка засмеялась, но Рудька только глянул на меня с боязливой уважительностью и вновь еще более отчужденно закосил в сторону. Попытка завести общий разговор провалилась из-за моего же внезапного важничанья; меня подвел мой собственный сорвавшийся тон. Вечно-то у меня получается как раз обратное тому, чего добиваюсь.

На перекрестке Пионерской и Геслеровского, где на остановочном снегу цвета постного масла виднелись черные фигуры людей, Наташка сказала уверенно:

— Значит, завтра на большой перемене дописываем поэму «Демон и Тома».

— А может, сольем название? «Демонтома» получится, смешное слово, не то техническое, не то медицинское, — предложила я, простилась с ними под хохот Наташки и повернула в Геслеровский, к своей Гатчинской, к поджидающим меня отбрызгам устраненного Спичкой скандала, к неизбежной язвительной реплике матери:

— А уж не было ли там с этой еще кого, кроме той милейшей телефонной дамы, Наташиной матери? Больно долго она шла. Не началась ли, с позволения сказать, эпоха романтики и юных принцев?

И мать не слишком ошибется. Никакой на самом деле не принц, пухлый Рудька, выкормленный на кошках, все-таки был принцем в моем тайном устремлении, в постоянном желании преобразовывать для самой себя то, что есть, в то, чего нет.

Забегая вперед, скажу, что дописывать поэму мы с Наташкой так и не соберемся, и вообще, из обозначившегося было нового сближения ничего не выйдет. То ли это Инка Иванкович к тому времени совсем крепко сжала меня в своих тонких веснушчатых пальцах, то ли еще что — но старинная дружба не всплывет, как и наши черепки. Так, сбившись с ноги, пытаешься выправиться, но ошибочный ритм шага успел стать более удобным и привычным, к нему помимо воли возвращаешься опять. Но всю жизнь я буду помнить и вечер у Наташки, и ее необыкновенную маму Спичку, и Мези-Пиранези в разных «чулочках», и даже безмолвного Рудьку, первого мальчика, проводившего меня хоть до перекрестка, — и буду благодарна Орлянке, и уж конечно никогда не пожалею об этом единственном визите к ней. Она права, СКОРО и ЗАВТРА больше уже не будет, но почему было не попробовать что-нибудь сделать СЕГОДНЯ?

НИЧЕГО НЕ ПОДЕЛАЕШЬ, НО ДЕЛАТЬ-ТО МОЖНО.

Кочевье

…Итак, ОДЧП с утешительными оханьями и оберегающими предосторожностями ввело в предбанник Пожарника, пострадавшего на физре. Мало того что Поджарочка растянула связку на лодыжке, так еще и рассадила коленку о грязный пол физзала. На ее смуглой ноге кровоточила громадная ссадина с уже подсыхающими по краям корочками (сдирать их больно, можно вызвать кровянку, но и не сдирать нельзя, так и тянет).

Первую помощь начали оказывать. Дзотик разжевала найденную в портфеле таблетку стрептоцида и бесстрашно смазала по-жаровскую рану белой кашицей. Лена Румянцева добыла из кармана передника малюсенький флакончик духов «Цветочные» — эти крохотули продавались тогда в ТЭЖЭ на Большом, всего-то по 2-50 флакончик: для таких, как я, — мечта, осуществимая лишь при несколькодневной экономии на школьном буфете; для тех, кто подостойнее, — удобный и недорогой родительский подарок; и для одной Румяшки — сама собой разумеющаяся принадлежность туалета, хотя всем нам душиться категорически запрещалось. Всем нам, но не Лене Румянцевой. Ей, по уже упомянутым неписаным законам, естественно доставалось и дозволялось все самое-самое…

Пожар мужественно, без взвизга, приняла на рану поверх стрептоцидной смазки обильно смоченную духами ватку. Наверно, ей даже и не было больно. Вечно паливший ее изнутри МОЙ, скорее всего, гасил или уравновешивал внешний спиртовой ожог по голому мясу.

В тот же миг Лорка Бываева самоотверженно выхватила из портфеля знакомый всему классу платочек с нежной розой, вышитой гладью на уголке (все знали, до чего Лорка гордилась этой трудоемкой вышивкой с тонкими цветовыми переходами мулине). Но платок оказался слишком мал, чтобы обвязать ногу Пожар, и чересчур велик для компресса, дабы не промок и не присох к ране Пожаров чулок. Тогда Таня Дрот молча протянула Лорке бритву в складном железном футлярчике, и Бываева решительно резанула ею по платку. Отчикнутый кусочек как раз подошел для компресса, но платок с розой погиб. Осталось лишь привязать компресс к колену Поджарочки, но чем?

Пока шло обсуждение — пояском ли от платья, резинкой от пояса или ботиночным даже шнурком, я, должно быть, и вспоминала, вспышечно проглядывала все, что отделяло появление Пожарника в 9–I от нынешнего понедельничного утра 2 марта 1953 года. Ведь такие воспоминания не проходят в форме последовательного рассказа, как получилось у меня, а либо мелькают краткими озаренными картинками, либо обдают колкими охолодевшими брызгами знания и опыта, когда-то бывшими жгучим обваривающим кипятком.

Компресс, наконец, привязали обрывком шпагата, которым до физры был обвязан сверток со спортсменками Дзотика. Пожар попробовала встать среди копошившегося у ее ног ОДЧП и тут же, уже не сдержав вскрика, снова опустилась на скамейку. Про растянутую связку-то и забыли, занявшись ссадиной!

— Давай// мы все-таки// позовем Киру Алексеевну, — как всегда, рублено и сурово предложила Дзотик. — Она// от занятий// освободит// домой отправит// машину// если нужно// вызовет. — Кира Алексеевна работала у нас зав. школьным медпунктом и давала освобождения лишь в самых крайних, непреоборимых случаях. Заметив горячий отвергающий жест Пожар, Изотова прибавила: — А не хочешь// мы тебя саму// к ней отведем// в кабинет.// Дойдешь?..

Медпункт был рядом, между кабинетом директрисы МАХи и учительским убортрестом, но Пожар все с тем же мученическим пламенным отрицанием замотала головой:

— Нет, Валя, ну зачем? Такой чушью доктора отвлекать!.. Вдруг станет плохо кому-нибудь поважней меня? Учителям, или завучу, или даже самой Марье Андреевне? А Кира Алексеевна с моей дурацкой связкой вместо этого возиться будет! — Она вновь попыталась подняться и вновь застонала и опустилась, заключив: — Врач всегда должен быть наготове для серьезного случая с серьезным больным.

В этот момент в предбанник вошла Орлянка, как все, в черном физкостюме, с движениями еще размашистыми и развязанными от физры. Увидев группу возле Поджарочки, она тихонько скукожилась у дверей. Лорка тем временем паясничала с полным сочувствием к Пожар:

— Ну, как же! Ведь Киру могут и в РОНО вызвать, вдруг с кем-нибудь кровоизлияние в мозг или еще куда! Или, чего доброго, вызвонят в райком! А ты так и будешь тут в предбаннике маяться — ни встать, ни шагнуть, ни на литру пойти. Сегодня же сочинение, так ты что, пропустишь его из-за этой связки?

— Пожарник, дружочек, ну сходим к Кире, родненький, — пролила густой и почти целебный мед Румяшка. — Мы тебя под руки отведем, ну Поджарочка, не бойся! Может, твой случай тоже серьезный.

— Что, если не только связка растянута, но и с костью что-нибудь? — со сдержанным, но все же страхом добавила Таня Дрот.

— Поможем добраться, — грубовато резюмировала Лорка. — Подставляю для опоры свою личную могучую спину. — Она повернулась к Пожар задом и пригнула свою худенькую, но действительно жилистую спину.

— Связка? — деловито спросила Орлянка, смелея и подходя к ним. — Меня Луиза Карловна сюда послала как дочь врача. Вы же стопу не зафиксировали! Мама меня всегда заставляет таскать с собой эластичный бинт.

Она порылась в портфеле, достала зеленоватый прорезиненный бинт и встала на колени у ног Пожарника. В две минуты икра и стопа Поджарочки были умело и крепко обвязаны бинтом, и новый комсорг смог подняться.

— Дня два поносишь это под чулком, и дело с концом, — приговаривала, работая, Наташка. Она принюхалась к колену Пожаровой: — А рану чем обработали? Духами?

— И стрептоцидом, — с важностью сказала Дзотик.

— Йодом надо было. И шпагат — животики надорвешь. Я дам простой бинт и пузырек йода. Мама ведь мне целую аптечку с собой накручивает. Вот тут, в кармане портфеля. Многое есть. Мама говорит, рану сперва обязательно надо йодом прижечь, а уж потом остальное. Хочешь, я переделаю, Ира? У меня даже валерьянка с собой, чтобы успокоиться. Мама в любом таком случае еще и валерьянку рекомендует принять. Дать тебе?

— Сама и принимай свою валерьянку, раз беспокоишься! — Пожар нетерпеливо дернулась над Наташкиными «халами», болтающимися у ее колен. Мне показалось, еще секунда— и она оттолкнет Наташку здоровой ногой. — А мама — мало ли чего твоя мама придумает!

— Но ведь мама — врач!

— Отвяжись со своей мамой!.. Понимэ? — смягчила резкость Поджарочка, обводя всех ожидающим взглядом, но никто, как всегда, не засмеялся на очередной порцион ее затверженного юморка. Одна Орлянка, поднявшись с колен, ссутулившись и мягко отходя к крючку со своей одежкой, прорифмовала невесело:

— Понимэ, что в уме. Ну, ничего, теперь хоть ходить сможешь.

Передо мной тотчас жарко высветлились две свечи, неторопливо оплывающие на подсвечники маленького рояльчика, и зажегся вымученно-бодрый взгляд Спички, переливающийся в Наташкины глаза.

— Як тому, девы, что много у вас со мной возни получается, — продолжала смягчать Поджарочка. — Сама с физры ушла, так и вас еще сорвала. Тут же всегда только одна Плеша отсиживается. — Я огляделась: кроме них в предбаннике была одна я. Люси Дворникова успела куда-то ускользнуть. Пожар вдруг сделала вид, что лишь сейчас заметила меня: — Ой, да она вот она, где ей и быть, вечно в предбаннике физру отхряпывает! — Говоря на жаргоне 9–I, Пожар не подозревала, что сплошь употребляет мои словечки. Когда не вызвал ни у кого улыбки и жаргон, Пожар вновь начала сгущать, все так же безуспешно, свой безродный юморок: — Так выходит, что я, с разбегу об телегу, в компанию с Плешей попала и вас привела? Думаете, мне не стыдно? Что я, по уши деревянная?.. Плешкова Ника, — официально вопросила она, — срок подходит, надо еще переписать хорошим почерком и сделать рисунки. Так набросала ты свою передовую статью или нет?

С передовицей для классной стенгазеты к 8 Марта Пожарова приставала ко мне еще с середины февраля. Я отбрыкивалась, она не уставала настаивать. Неизвестно, почему она выбрала именно меня. В ОДЧП, например, нашлись бы куда более подходящие авторши для передовицы. Что-то будто притягивало Пожар ко мне, или просто она решила сдержать слово, которое дала на том декабрьском комсобрании — «работать и работать» со мной? Я не ответила, и Пожар, ковыляя, приблизилась ко мне и, покачивая бедрами, пропела еще один свой юморной комплектик:

— Дорогой мой, дорогой, ты чего такой худой? Приезжай ко мне в кишлак, будешь толстым, как ишак! Правда, Плеша, тебе толстеть больше некуда, — уже нескрываемо саданула она меня, — но может, силенок мало, потому и физру пропускаешь! Добьешься второй пары в четверти! — снова вмазала она. — Ну, да сегодня после англяза на классное собрание задержимся, тогда с тобой и разберемся.

Раздался звонок, толстый, гудящий, электрический. Уже года три, как маленькая дочка нянечки (когда-то это была Галка Повто-рёнок) не бегала по всем коридорам школы, выколачивая из ручного звоночка конец или начало урока.

В предбанник ввалились все они, началась переодевальная сутолока с мельканием конечностей, рукавов и крыльев передников. ОДЧП попыталось было переодеть Пожар, но та дозволила только расстегнуть пуговочки на плечиках физкостюма, а потом повелела Дзотику стать к ней спиной и под прикрытием ее ширококостного бронзового тела целомудренно и мученически, порою постанывая, переоделась сама.

В мое запястье впились тонкие и прохладные веснушчатые пальцы моей Инки. Неслучайно — в запястье. Она заговорила, как обычно, словно без знаков препинания и при этом вкладывая один сюжет в другой наподобие матрешек (мне, повторяя ее речь, тоже придется избегать запятых и всего, кроме воскликов, вопросов, точек и многоточий).

— Гляди у Жанки Файн вот тут! — Она сильнее сжала мое запястье.

Я взглянула на бледную, в розоватых прыщиках, руку Жанки Фаин, в это время тянувшуюся за платьем, и к великому своему восторгу и ужасу увидела на Жанкином запястье настоящие, блеснувшие металлом и скошенными углами, часики на металлическом же браслете.

— Поджарочка разбилась когда спрыгивала со шведской а все из-за Жанки даже на физру часы не сняла выхвалюга она всегда всем хвастается уж не упустит а в физкостюме же еще заметнее рукавов нет пускай холодно зато спортивно… Так Пожарник о мат споткнулась при спрыге там один мат на другой надвинулся получилась горка как только Луиза не заметила это она у Жанки Файн часы увидела и как заорет все оглянулись и Пожарник тоже ну и хлопнулась когда спрыгнула на эту горку матов… Так что ты Никандра не бойся ничего тебе от Луизы не будет тут теперь такое начнется хоть стой хоть падай из-за часов а про тебя и не вспомнят.

Не отрывая взгляда от Жанкиной руки, я кивнула: ясно, начнется, — никто еще в 9–I не позволял себе такой непомерной роскоши и вольности. Все, пялясь, обступили Жанку Файн, даже ОДЧПэш-ники, а закоренелая двоечница Верка Жижикова прямо-таки пальцами общупывала часики и браслет.

Жанка Файн принадлежала к той же категории девочек, что и Лена Румянцева, — к тем, кому само собою достается все лучшее. Но если особость Румяшки оправдывала ее здоровая привлекательность, то про Жанку моя бабушка обязательно бы выразилась: «и в чем душа жива?» Лицо ее, бледное и узенькое, заканчивалось непропорционально удлиненным заостренненьким подбородком, годным, впрочем, для горделивого вздергивания. Вокруг ее хрящеватого носика и на худущих бледнокожих руках и ногах цвели нежные прыщики. В этом только и выражалось созревание ее тела, подзадержавшегося на пороге фигурки, как у Тани Дрот. Правда, Жанка прыщиков не стеснялась, не забеливала зубным порошком на постном масле, как другие, — может, они казались ей знаками неизъяснимого аристократизма. Клеймо особости на Румяшке ощущалось как несмываемое и вечное, как от природы данный ей опознавательный сигнал — этой, именно этой, всегда, везде, в детстве и в зрелости, все самое первое и лучшее без всяких трудов с ее стороны. Жанкино же клеймо, наоборот, казалось временным, данным ей на период, пока за ее костлявыми плечиками еще стояли родители, изо всех сил старавшиеся украсить и выделить дочь, хорошую ученицу и активную комсомолку, рьяно бравшуюся за любую комснагрузку. Жанке, чувствовала я (что впоследствии и подтвердится), долго, трудно и обыденно придется отбывать и отрабатывать свое нынешнее клеймо, отроческую свою избалованность и заносчивость.

— Ведь ее мама певица, — продолжала трещать мне в ухо моя Инка, натягивая чулки, — и по радио даже выступает и даже на гастроли недавно во Францию ездила с папой Жанкиным он у нее дирижер а во Франции мама наверно себе еще и не такие часики купила а здешние Жанке отдала… У них дома знаешь сколько много всего скрипки платья для концертов и даже со шлейфами! И всякие кубки награды лавровый венок почему-то и всякие подарки и костюмы театральные! В пятом помнишь мы ставили сказку «Иван да Марья» так Жанка из дому настоящий золотой кокошник из парчи притащила для Марьи ее еще Танька Дрот играла… А часики Жанкины хоть и наши все равно хорошие она говорит на шестнадцати рубинах! Только жалко рубины внутри в механизме лучше бы снаружи вокруг циферблата они же такие красивые красные и прозрачные и блестящие! Ты смотри сделай чтобы у тебя в следующей главе «Межпланки» были рубины сапфиры и какие хочешь еще камни… Ты дописала «Под сенью эвкабабов»?

— Нет еще, извини, не успела. Вчера много разного дома было, и кладбище, и киноартист… расскажу, все расскажу, — погасила я нетерпеливо вопрошающий жест Инки. — А дописывать на англязе буду, Тома на последнем уроке всегда не так следит. После школы пойдем к тебе, и я прочту.

Тем временем все уже переоделись. Жанка Файн, поблескивая часами, бережливо расправляла подол своего коричневого и форменного, как у всех, но… бархатного платья. Вышла из-под изотовского прикрытия и Пожарова. Выглядела она после травмы не очень: лицо ее словно утеряло под бледностью смуглую абхазскую обожженность, а все тело как будто немного осело на больную ногу, утратив свое обычное остро-пламенное устремление ввысь. Если разобраться, родители одевали Пожарника не лучше моего. Платье ее тоже было штапельное, в рыжину, передник такой же черный сатиновый, застиранный до серости, с номерком на лямке, и ботинки мальчиковые, и чулки в резинку. Но все это выглядело на ней заботливо отглаженным, не жеваным и не вытершимся на швах; ботиночные шнурки перекрещивались верно и даже красиво, свежий воротничок, сиявший белизной, был подшит прочно и не косо, ботинки загодя начищены и чулки не заляпаны — либо Пожар еще до физры успела замыть их в уборной, либо умела ходить по улице не то что я, не забрызгивая ног. Вот только бинт на пострадавшей ноге неказисто бугрился под чулком, но это не нарушало привычной пожаровской подтянутой опрятности.

Дзотик, отделясь от Поджарочки, вышла на середину предбанника и, выполняя обязанности старосты класса, оповестила всех выкриком, который был бы совершенно непонятен посторонним, если бы они тут оказались:

— Девы!// Литра в биокабе!// На третьем!

Дело было в том, что с начала третьей четверти 9–I стал бродягой. В нашей женской десятилетке № 50 занималось сорок классов, по четыре класса (1–I, 1-П, 1-Ш, 1-IV) и т. д., включая десятые, выпускные. 10x4 = 40. Но комнат для них не хватало в нашей четырехэтажной наждачной громадине. В первом этаже помещений для классов вообще не было, так что он и не считался: его занимали вестибюль, физзал, буфет и угодья МАХи. Классные помещения начинались со второго этажа. На втором, третьем и четвертом помещалось по восемь классных комнат. Значит, 8 х 3 = 24. Таким образом, в школе получалось 40 — 24 = 16 бездомных классов. Младшие учились в две смены, утреннюю и вечернюю, нам же, старшим, чьи сложные предметы полагалось усваивать на свежую голову, в первую смену, приходилось дважды в год кидать жребий, кому быть бродягой. Мы его не сами кидали — сражались за нас воспиталки на педсоветах перед первой и перед третьей четвертью. По слухам, на предновогодней битве жребий бродяжничества выпал двум из девятых классов: 9–I, нашему, и 9-III, вечному во всем сопернику нашего. Но молодая, красивая, напористая воспиталка 9-III, носившая прелестное имя Сталина Леонтьевна Веселковская, отвоевала для своего 9-III методкабинет, возле учительской, на третьем этаже. Говорят, как ни вопили МАХа, остальные воспиталки и, главное, методработники, Сталина настояла на своем. В зимние каникулы из методкабинета переместили в учительскую несколько методшкафов с методматериалами, втащили в опустевший кабинет парты и доску, и 9-III, класс-задавака, класс-надменник, обрел постоянное помещение до конца года. Сталину и 9-III с тех пор Тома называла «известными неженками». В Томином представлении основой воспитания была суровость, и если бы мы путешествовали не из помещения в помещение, а даже из школы в школу, Тому это совершенно устроило бы.

Торопясь (часть перемены ушла на переодевание, а требовалось успеть добраться и расположиться в биокабе перед грядущим сочинением по «Кому на Руси»), 9–I похватал портфели, мешочки с шарфами и шапками, пакеты с физкостюмами — и пустился в свое ежедневное многоэтапное кочевье. Ведь для каждого следующего урока завуч Жаба подыскивала нам новую комнату. Либо предоставляли помещение чужого класса, ушедшего на занятия в какой-нибудь кабинет, либо один из пустовавших в данное время кабинетов: музкаб (класс пения), физкаб, химкаб или биокаб (кабинет естествознания и биологии), куда мы сейчас и направлялись на литру.

В кочевой жизни есть и крупные лишения, и мелкие развлечения. К лишениям относилось то, что перемены тратились на переселение и мы не успевали ни передохнуть, ни подучить что-нибудь по учебнику в последний момент перед уроком. Лишались мы и многих вещей — вставочек, учебников, бутербродниц, — забывая их в чужих помещениях. Иногда на последних уроках, уже втихомолку собираясь под прикрытием парты, мы вдруг вспоминали о забытой вещи, гадали, в каком из временных пристанищ ее посеяли, теряли внимание к уроку и получали пару или замечание. Если же о пропаже узнавали только дома, от родителей доставалось, и приходилось возвращаться в школу: обходить, униженно извиняясь перед училками вечерней смены, пять или шесть помещений, шарить на глазах у второсмешек в партах или внутренних ящиках кабинетных столов. Некоторые вещи пропадали бесследно.

Но даже из пропаж мы ухитрялись добыть развлечение. При бродяжничестве в 7–I Лорка Бываева под предлогом поисков того-другого забытого успешно воровала в темных классах отростки, дрожа от заманчиво встряхивающего страха.

Как раз во встряхиваниях (пусть от страха), перетрусках (пусть с потерями и лишениями), выпадениях из школьного распорядка (хоть на чуточку!) и заключались прелести кочевья.

Мы входили в опустевшие классы, где и после проветривания стоял особый нутряной душок тридцати— сорока чужих тел; с удовольствием рвали цветную бумагу, которой хозяева оборачивали цветочные горшки; отдирали с парт приклеенные картинки, коими их отмечали владельцы; крошили мел в чернильницы; по окончании своего урока ногами гоняли по полу чью-нибудь оставленную в парте шапку, а потом стирали ею с доски. Все это вещи чужих, законно владеющих классом и оставляющих в нем обидные и ненавистные приметы обжитости помещения, — они подлежали обязательной порче или уничтожению. Пусть-ка хозяйка шапки найдет ее у доски в виде тряпки для стирания. Нам что, мы нездешние.

Нас веселили комнаты первоклашек с малюсенькими партами, в которые еле втискивались наши девы, хохоча и не веря, что когда-то они приходились им впору; забавляли алгебраические уравнения на досках с вечными косыми линейками для чистописания; уходя, стерев с доски, мы старательно писали первоклашкам: «Привет, мелочь пузатая!»

Привлекали и «кабы» (кабинеты). Во-первых, в них вместо парт стояли длинные столы со стульями. За ними мы могли рассаживаться кто с кем хочет, не так, как нас размещали учителя. Смешил и контраст кабинетных пособий с нашими уроками. Когда МАХа, преподавая нам в музкабе новую историю, вдруг вскрикивала: «Тогда был назначен генерал Жоффр», 9–I переглядывался при по-лунеприличном слове, а в расстроенном рояле внезапно вытаскивала и долго дребезжала, не успокаиваясь, какая-то струна.

Наша школа, как я уже говорила, глядела на улицу буквой «П» с усеченными ножками. Внутри эти ножки создавали в конце каждого этажа довольно емкие углубления, занимаемые кабами, Пионерской, учительской, нынешним 9-III, вестибюлем с гардеробом и буфетом с библиотекой. Биокаб находился в левом углублении третьего этажа, и в него проще всего было подняться по так называемой парадной лестнице, такой же каменной, зельцевой, как пол вестибюля. Мы и повалили по ней наверх, но на площадке второго этажа нас перехватила Тома и сказала почти без англязного акцента, как всегда, когда не находилась в четырех стенах с 9–I:

— Гёлз, вы сошли с ума! По парадной, прямо после физкультуры, чуть ли не с авоуськами?! В школе сейчас возможны поусто-ронние посетители, может быть даже коумиссия из РОНО! Мне будет боульно, если вас встретят в таком виде. На черную лестницу, квикли, квикли!

Пришлось свернуть на второй этаж, как все, состоявший из стены о восьми окнах против стены о восьми классных дверях. Сейчас здесь кипела, шумя, переменочная малышовая каша, еще не разобравшаяся по группкам и парочкам. Младший школьный возраст бегал, играл, орал, водил хороводы по всему коридору, в центре которого, меж классных дверей, стояла, как и везде выше, трехступенчатая бордовая фанерная трибунка. Две нижние ступеньки занимали цветочные горшки, для красоты обернутые фольгой, а на верхней возвышался черный и как будто каменный бюст товарища Сталина. Очевидно, здесь, во втором этаже, этот бюст из-за беготни частенько падал, так что пооблупился и обнаружил под черной краской белый гипс.

Пробираться здесь было трудновато, зато не стыдно: не стесняться же распевающих хороводов! Самое удивительное, что они пели те же игровые песни, что и мы в 1–I.

Один из хороводов исполнял песенную сказку про царя:

Когда-то и где-то жал царь молодой!

Уныло затягивал один голос, а хор повторял еще безнадежнее:

Когда-а-то и где-е-то жил ца-арь моло-о-дой!

«Царя» выталкивали в круг, и он сам пел свою историю:

Имел он двух дочек из разных сортов…

Име-ел он двух до-о-чек из разных сортов!

Похоронно подтягивал хор.

Старшая дочка злодейка была,

А младшая дочка как розочка цвела!

Царь сам вытаскивал в круг всех действующих лиц: и Царицу-мать, и обеих дочек «разных сортов», и жениха младшей, и рыбаков. Дальнейшее разыгрывалось самим хороводом и девчоночками внутри его — утопление младшей дочки старшею, вытаскивание ее трупа рыбаками, сооружение ими «с ее белых костей и с ее белых волос» гитары, которая рассказывала всю правду, воскрешение (откачивание всем хороводом) утопшей младшей дочки, казнь старшей и торжество справедливости. Каждую фразу хор повторял с чисто погребальными растяжками, и хотя все кончалось оптимистично, у многих первоклашек на глазах поблескивали слезы.

Разбив на минутку грустный хоровод, мы попали в веселый. Там выпихивали в круг пару за парой дружащих девочек, заставляли целоваться, а хор то ли оглашал для общего сведения, то ли осмеивал их дружбу:

Машенька, Машенька, как вы хороши!

Любит вас Дашенька ото всей души!

Однообразная, хоть и бодрая, эта песня когда-то игралась нами. Как передались нынешним первоклашкам наши песни? Подслушать нас они не могли — восемь лет назад их и на свете не было; родители наших песен не знали; учителя, несомненно, считали их «пошлятиной»; сами мы гнушались водиться с малышней и учить ее своим песням… Не иначе, наши мотивы и игровые движения незримо отпечатались в зеленом, местами завихренном кистью масле стен, в рыжих слоях мастики коридорного пола, в фанере трибунки, в черном с белыми проплешинами покрытии бюста и теперь неисповедимыми путями оказались отгаданы и усвоены первоклашками 1953 года…

«Черная» лестница мало чем отличалась от «парадной», такая же зельцевая. Только тем, видно, что на ней находились два манящих, особенно меня, отрезка: темный спуск в подвал, где пряталась котельная и, наверное, работали полуобнаженные, мужественные, как в Жозькиных превращениях дядя Боря, кочегары-кирасиры, и короткий отрезок лестницы от четвертого этажа к чердаку, чья стальная дверь всегда была закрыта на висячий замок размером с хлебную буханку.

Я давно наметила для себя эти два пустынных и непосещаемых куска лестницы, нижний и верхний: с них я бы начала, если бы подошло к краю, если бы пришлось все-таки… Особенно пригодился бы нижний: за дверью котельной, несомненно, хранились запасы дров и угля и полыхала топка котла, которая так легко объединилась бы с…

Мы поднялись по черной лестнице на третий этаж, в его правое крыло. Чтобы достичь левого, где располагался биокаб, следовало пройти весь коридор третьего этажа.

Здесь все отличалось от суматошного второго этажа. Девочки чинно, парами двигались по коридору; кое-кто, прижавшись к подоконным батареям, старался «перед смертью надышаться» по учебнику; отдельные группки что-то негромко обсуждали. Идти казалось легче, чем во втором, зато стыдней. Мы, взмокшие, бродяжные, нагруженные раздутыми портфелями, мешочками и бесформенными свертками, тащились, натыкаясь на парочки из конкурентного 9-III, барственно разгуливавшие по коридору или изящной стайкой слетавшиеся возле трибунки. Трибунка была точно такой же, как во втором, но бюст здесь явно никогда не падал и сиял нетронутой глянцевой чернотой. Три ступеньки трибунки означали: нижняя — пионерию, средняя — ВЛКСМ и верхняя, с бюстом, — ВКП(б). Тут обычно проходили все общешкольные линейки, тут, опираясь о верхнюю ступеньку, в особых случаях выступала перед нами МАХа, а мы стояли рядами навытяжку между восемью окнами и восемью классными дверями этажа.

Парочки и группки 9-III провожали нас пренебрежительными взглядами. Они презирали нас — мы их ненавидели, завидовали.

Бездомные, мы завидовали их особому, бок о бок с учительской, классу, выбитому Стэлиной. Стиснутые непременной детскостью формы, зарились на вольности, что позволяла им Сталина, — у них не носили чулок в резинку и мальчиковых ботинок: многие из них даже в школу надевали черные прюнелевые туфельки на маленьком, но очевидном каблучке, какие имелись и у меня, но допускались лишь в гости или в театр. Чулки их чаще всего были «фильдекосы», у нас не одобряемые, а на одной нескладной, почти как я, орясине поблескивали даже «капроны», тогда едва-едва начавшие производиться и у нас строго запрещенные. Нос этой орясины, впрочем, не мог бы гордо вздергиваться, — «римский классический», а по-моему, просто безобразный, он рос прямо изо лба, без переходного углубления…

Не любившие свою Тому, мы завидовали, что фуфырам 9-III досталась легкая, веселая, всегда со вкусом одетая, недалеко ушедшая от них по возрасту, а потому почти «своя» классная воспиталка с красивым именем.

Остальным воспиталкам, и уж конечно нашей Томе, я уверена, очень бы хотелось говорить, что Стэлина своими вольничаньями «распустила» 9-Ш, но он учился и вел себя лучше нашего, и Томе еще приходилось ставить его нам в пример и сообщать, что Стэлина Леонтьевна награждает свой 9-III то культпоходом в ТЮЗ на «Страну чудес», то лыжной прогулкой в Кавголово — у них были и лыжи, и лыжные костюмы! Это удесятеряло нашу зависть и ненависть.

Сейчас, когда мы, как сквозь строй, презренными вьючными насекомыми проползали под взглядами 9-III, мысль у всех была одна — о часиках Жанки Файн. Даже эти привилегированные надменницы не посмели бы явиться в школу с часами на руке. Мысль эта втайне поддерживала и пыжила нас.

Наконец мы ввалились в дверь биокаба. Он считался самым интересным кабом школы. На окнах рощами кудрявились, выпирая из горшков, экзотические растения; в мутной зелени аквариумов среди жемчужных пузырьков воздуха и водорослевых кущ молниями сновали цветные, тонюсенькие, иглообразные рыбки; другие, вуалехвосты, напротив, медлительно и облачно подплывали на прозрачных шлейфах к самому стеклу и пучили громадные глазищи на весь биокаб и на нас, точно изумляясь своему двойному плену, аквариумному и кабному. Сама МОЯ казалась вокруг них пленной, сгущенной, недвижной и потому доисторически таинственной. Не о НЕЙ ли вуалехвосты вечно пытались что-то высказать, тыкаясь носами в стекло, в беззвучном бессилии шевеля губами, зная, что высказать не сумеют?.. Чего мне страшно не хотелось бы, так это чтобы МОЙ добрался до них, если все же придется… Вдруг они все же когда-нибудь выскажут? Иначе ведь только я сама, неизвестно как и когда, должна буду высказаться и за себя, и за них… А вдруг я тоже не смогу, вдруг и я обречена на немоту?..

Над окнами биокаба тянулось длинное, на пожелтевшей ленте ватмана, мичуринское изречение: «МЫ НЕ МОЖЕМ ЖДАТЬ МИЛОСТЕЙ ОТ ПРИРОДЫ, ВЗЯТЬ ИХ…» Места на стене для надписи не хватало, и она загибалась на другую, так что конец ее, «У НЕЕ — НАША ЗАДАЧА», приходился над биокабной доской, с двух сторон которой, как часовые, стояли два настоящих скелета, мужской и женский. На лбу женского давно было кем-то выведено чернилами «ДОРОТЕЯ», а на лбу мужского «ВЕВЕРЛЕЙ», в обиходе просто Дорка и Вовка. Сквозь ребра Вовки просвечивал прикнопленный к стене портрет Лысенко, удивительно розового в своем темно-синем акадкостюме. Две остальные стены каба занимали шкафы со всеми схемами, муляжами и распятыми под стеклом насекомыми, по которым мы изучали естествознание в младших классах, начиная с наглядных пособий по «неживой природе», которую проходили еще в четвертом. «Неживой природой» звался и тогдашний учебник о камнях, воздухе, даже кругообороте ЕЕ в природе и даже о НЕМ самом, и меня удивляло, как можно именовать все это «нежприродой», если я давно для себя выяснила — МОЙ и МОЯ присутствуют повсюду, в каждом предмете, а уж ОНИ-то несомненно живые, МОИ-то. Значит, и камни, и песок, и куски каменного угля с отпечатками древних растений, что нам показывали в 4–I, тоже живые, ибо хранят в себе МОЕГО и МОЮ.

9-I рассаживался по своему, а не чьему-то усмотрению за шестиместными столами биокаба, распихивал вещи в ящики столов, устраивался на два часа, отведенные для сочинения по литре. Все знали, что сочинение будет по «Кому на Руси жить хорошо», но точного названия Наталья Александровна никогда заранее не сообщала.

Я не то чтобы готовилась к сочинению, — знала, отхвачу за него обычную пятеру, имея «лошадиную память», «подвешенный язык» и будучи наполовину интуитивно, наполовину от начитанности грамотной. Но все же вчера на кладбище я перебирала в уме уроки Натальи Александровны по поэме и выискала среди них мысль, которая станет центральной в моем сочинении и особенно придется по душе Наталье Александровне, свидетельствуя, что я прилежно ее слушала, с пониманием усваивала. Мысль звучала примерно так:

«Дореволюционные историки литературы ошибочно отмечали в поэме нотки горького смирения крестьянства перед обделившей его царской реформой 1861 года. Лишь единственно правильное советское литературоведение уловило в этом произведении Некрасова вольнолюбивые, революционные настроения крестьянской массы, вплоть до призыва к прямому бунту».

Мысль могла быть выражена куда примитивнее, чем это получилось у меня сейчас, но непременно должна была подтверждаться стихотворной цитатой из поэмы. Однако сколько я ни листала «Кому на Руси…» перед тем, как лечь, еще до своего постыдного мления голышом у зеркала, ни одной цитаты с призывом к бунту против помещиков, завладевших всей народной землей, я у Некрасова не нашла. Но мысли без подкрепляющих цитат у Натальи Александровны как бы не считались, за них она могла снизить оценку. Тогда я придумала, сочинила нужную цитату сама, и вышло очень похоже на Некрасова:

«Не долго ли уж терпим-то?

Пора бы нам помещика

И в колья взять», — надумался

Рыжебородый Пров.

Я села за свой излюбленный в биокабе стол, у окна, поближе к вуалехвостам. Слева от меня устроилась моя Инка, как водилось у нас на сочинениях. Тут я заметила, что ко мне, прихрамывая и расталкивая здоровой ногой стулья, приближается Пожар, и ужасно изумилась, когда она села рядом со мной, справа. За Пожар уселась Верка Жижикова, за нею — Лорка Бываева, и, наконец, примостилась с краю. Люси Дворникова. Всякой твари по паре. Я достала свою толстую тетрадь для сочинений, в которой уже красовалось несколько предыдущих пятер, тетрадь с довольно чистой, не в пример моим остальным, белой обложкой.

Наталья Александровна вошла в каб одновременно с упитанным гудом повсешкольного звонка. Мы встали; она поздоровалась, стерла с доски написанные острым почерком биологини Нелли Петровны два слова «ВЕЙСМАНИЗМ-МОРГАНИЗМ», перечеркнутые сверху косым крестом, и написала на их месте четко, но летуче, со взрослыми завитушками, название темы: «ОБРАЗ НАРОДА В ПОЭМЕ НЕКРАСОВА «КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО». Затем, встав у центра доски, меж двумя скелетами, Наталья Александровна обратилась к нам:

— Товарищи! — Так, кроме нее, никто нас не звал. — Чтобы избежать вечной вашей путаницы с цифрами, напоминаю: основные разделы сочинения нумеруются римскими цифрами I, II, III, подразделы — арабскими цифрами, а подподразделы — буквами а, б, в и так далее.

Едва я начала переписывать с доски название, в мою тетрадь скосились, приготовившись сдувать, моя Инка — правым глазом и Пожар — левым. Из-за спины Пожар меня тронула за плечо рука Верки Жижиковой и раздался ее вкрадчивый шепоток:

— Никандра, заинька, дай на сочинение заграничную ручку, ну эту, шариковую. Все равно сочинение вставочкой писать будешь.

Я выдала ручку, не понимая, зачем она ей. Всем одинаково полагалось писать вставочками с 86-м пером, макая его в чернила (шариковые ручки портят почерк). Чернила мы таскали с собой в «непроливайках».

Верка начала возиться с моей ручкой под столом, так что я за-опасалась — не испортит ли? Но тут Наталья Александровна провозгласила торжественно:

— Итак, товарищи, СОСТАВЛЯЕМ ПЛАН И ПИШЕМ СОЧИНЕНИЕ, ПРИДЕРЖИВАЯСЬ ПЛАНА.

Образ Натальи Александровны Зубовой

(Сочинение Н. Плешковой с авторскими отступлениями и вольностями, написанное в 1991 году)

ПЛАН:

I (римское). ВСТУПЛЕНИЕ. Эпоха, сформировавшая личность и мировоззрение Н. А. Зубовой.

1 (арабское). Происхождение, воспитание, образование.

2 (арабское). Историко-общественные предпосылки принципов преподавательской методики Н. А. Зубовой.

II (римское). СОДЕРЖАНИЕ. Н. А. Зубова как типичный преподаватель литературы начала 50-х годов XX века.

1 (арабское). Внешность, одежда, бытовые привычки, личная жизнь.

2 (арабское). Наиболее характерные черты личности и преподавания Н. А. Зубовой:

а) требовательность к обучаемым и повышенное чувство долга;

б) преданная любовь к своему предмету;

в) непрестанный поиск свободолюбивых тенденций в литературе;

г) стройность и доказательность мышления;

д) уважение и справедливость к обучаемым;

е) отношение к проблемам любви и семьи;

ж) воспитательное применение примеров русской классики к повседневной жизни школы и личной жизни обучаемых.

3 (арабское). Отношение обучаемых к Н. А. Зубовой.

III (римское). ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Значение образа Н. А. Зубовой для советского общества и литературы.

I (римское). ВСТУПЛЕНИЕ

Наталья Александровна Зубова родилась, очевидно, в семье священника, в Петербурге, в конце прошлого века, и, скорее всего, приходилась ровесницей моей бабушке. По-моему, и более дальние ее родичи принадлежали к духовенству. Но, мне кажется, в семье ее были сильны народовольческие традиции. Причудливый сплав религиозного воспитания и освободительных идей стал основой ее мировоззрения.

Авторское отступление. С первых же слов вижу — наделала уйму ошибок, сразу отвративших бы Зубову от моего сочинения, пиши я его действительно в 9–I. За один первый абзац трешка была бы обеспечена. Что за «по-моему», «мне кажется», что еще за «моя бабушка»? Ни слова от первого лица! Никаких «очевидно» и «скорее всего», никаких собственных сомнений, домыслов и допущений! Каждое слово должно быть аксиоматично, раз и навсегда выношенное самой передовой в мире советской наукой о литературе. Приводимые даты обязаны быть предельно точными, мысли — истекающими из учебника или, еще лучше, из записей устных уроков самой Натальи Александровны. Но полагаю, что ТАМ, ГДЕ-ТО, Зубова примет во внимание, что я пишу это более чем через тридцать лет, и не будет особенно строга, если я все-таки посмею порой писать от первого лица и вводить в текст свои личные ощущения. Сейчас же, пока написано еще немного, мысленно перечеркну первый абзац и начну сызнова.

Наталья Александровна Зубова родилась в Петербурге, в 1884 году, в поповской семье. Ее отец, как это водилось среди разночинной интеллигенции XIX века, несмотря на свои антинаучные церковные убеждения, усвоил некоторые революционные идеи народовольчества. (Припомним хотя бы образ семинариста Гриши из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»). Таким образом, на мировоззрение юной Зубовой повлияли как религиозные заблуждения окружающей среды, так и отголоски революционно-демократических воззрений второй половины XIX века.

Н. А. Зубова с отличием окончила 12-ю женскую гимназию Санкт-Петербурга, удостоившись особенно высоких баллов по русскому языку, отечественной и европейской словесности. Затем она с успехом завершила обучение на Высших женских курсах Д. Л. Быкова. Ее посещение этих курсов совпало с тем периодом в истории русской культуры, который А.М. Горький справедливо назвал «позорным десятилетием». Молодая поповна, много и увлеченно читавшая, не могла, конечно, не испытать на себе влияния растленного и упаднического декадентства того времени, связанного с именами Блока, Анненского, Сологуба, Бальмонта, Белого, даже Северянина и Ахматовой. Имена и тенденции этого загнивающего периода были, при ее отличной памяти, хорошо ею усвоены, но не могли уже поколебать и расшатать ту несгибаемую, жесткую форму, которую приняли ее характер и мировоззрение в результате серьезного и сурового воспитания в семье и вдумчивых, классических занятий в учебных заведениях.

К Октябрю Н. А. Зубова подошла уже сама будучи опытной гимназической преподавательницей словесности. В то время ей исполнилось 33 года. Заложенные в ней с детства и ранней юности обширные знания, трудолюбие, способность к логичному научному анализу материала, внешняя и внутренняя скромность, целомудренная горделивость женственности, упорное соблюдение порядка и дисциплины помогли ей оказаться полезным педагогом и при советской власти, а отголоски революционного народовольчества в семье — безоговорочно принять эту власть.

Наталья Александровна переступила порог нашего класса в сентябре 1951 года, когда ей было уже 67 лет. Тогда, в 8–I, мы прошли под ее руководством древнерусскую литературу и русскую литературу XVIII — начала XIX века. Теперь, в 9–I, в 1952/53 году, она освещала нам литературу второй половины XIX века, а в 10-I, в год своего семидесятилетия, преподаст и советскую, соцреализм, сменивший критреализм XIX века. Поэтому говорить об «эпохе», сформировавшей ее, нельзя. Придется характеризовать множество прожитых ею эпох, а в учебниках литературы они охарактеризованы гораздо полнее и идеологически выдержаннее, чем сумею это сделать я.

Можно лишь отметить, что каждая последующая эпоха, зачеркивая известные литературные имена, произведения и всю в целом идеологию предыдущей, требовала от Зубовой как от преподавателя литературы, обязанного заинтересовать учащихся, всемерной романтизации своей исторической правоты. Эта романтизация была призвана смягчать несмягчаемое, оправдывать неоправдываемое и обожествлять непригодное к обожествлению. Жесткая форма Натальи Александровны, сложившаяся еще до революции, с каждой новой эпохой наполнялась содержанием, отрицающим прежнее.

Когда горько-изысканная, изломанная романтика предреволюционных лет, полная гибельных предчувствий, сменилась романтикой революции и гражданской войны, ее нетрудно было подать учащимся, похерив расслабленную никчемность прежней литературы напряженным телеграфным стилем новой, экзальтированным ее гимном праведной борьбы угнетенных, восставших и побеждающих, гимном пусть грубоватым и кровавым, но как бы парящим в дымных облаках последнего и решительного боя.

Сложнее оказалось объяснять литературную романтизацию последующих эпох, когда угнетенные уже победили, установили свою диктатуру и начали восстанавливать хозяйство, раскулачивая крестьян, развивая машиностроение и выковывая кадры, «в период реконструкции решавшие все». Такие литературные темы и их разрешение в художественных творениях казались скучноватыми, чересчур категорично отвергающими все человеческое и личное, любовное и семейное за счет выпячивания одного лишь общественного фактора и приземленного, деловитого, механического энтузиазма строителей социализма. Но торжество его завоеваний налицо, «жить стало лучше, жить стало веселей», и Зубовой делалось все легче освещать на уроках особую романтику сбывшихся идеалов того просветленного времени со спортивными празднествами в ЦПКиО, убедительными военными парадами и пылающими кумачом демонстрациями. Победителям, бывшим угнетенным, ей приходилось преподавать русскую классику в несколько упрощенной, непременно социальной трактовке, отыскивая у каждого талантливого писателя мотивы революционности и свободолюбия. Если же таковых не обнаруживалось, писатель достаточно легко объявлялся не столь уж талантливым, а в случае его мировой известности все же подвергался снисходительным порицаниям перед обучающимся юношеством. Или, что еще проще, вовсе исключался из школьной программы. За пессимизм, недостаточную социальность и неярко выраженное свободолюбие из литературы выкорчевывались писательские имена, произведения даже весьма высоких художественных качеств, целые литературные направления и целые периоды, вроде «позорного десятилетия». И наоборот, превозносились литераторы с меньшей художественной одаренностью, признававшиеся за идейность, актуальность, социальную остроту и революционный оптимизм. Все эти перемены продолжала и продолжала вмещать в себя обызвествившаяся форма Натальи Александровны.

Много легче ей стало преподавать во времена Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы. Романтика литературы того периода лежала как бы на поверхности, с ее самоотверженным патриотизмом, мужественной готовностью отдать жизнь за Родину, за партию, за самый передовой в мире государственный строй и его гуманное отношение к массам. В войну воскресли, всплыли из небытия многие выкорчеванные было имена и книги, оказавшиеся патриотическими и гражданственными, а потому актуальными и народными. Но вместе с ними, мелкобуржуазно цепляясь за них лапками, выплыла наружу и всяческая забытая литературная шваль, дохнув на литературный процесс отрыжкой давным-давно осужденного декаденства, камерности и очернения действительности. Первым это приметило руководство страны, никогда не устававшее воспитывать литературу и ее преподавателей своими историческими постановлениями. Так, заново пришлось вымарывать из русской поэзии Ахматову, чье имя в моей, например, семье стало самым страшным из ругательств, адресованных мне. Началась борьба с космополитизмом и преклонением перед Западом, а стало быть, перестала существовать почти вся европейская литература, кроме самых древнейших и бесспорных произведений. В то время, мне кажется, вмещавшая все бесконечные идеологические перевороты железная форма Натальи Александровны впервые начала утомляться и сдавать. Но сама она не сдавалась. Прежде всего она, как мне представляется, нашла нужным закончить, законсервировать и замкнуть свое внешнее оформление. Полагаю, что она, ранее, очевидно, носившая эмансипированно короткую, хоть и поседелую уже, стрижку, как раз тогда отрастила благородную седую косу и уложила ее тугим свертком на затылке. Этот металлический кругляш напоминал штурвальчик с темными рукоятками шпилек. При помощи штурвальчика, казалось, кто-то или что-то постоянно могло управлять ею сзади или же она самоуправлялась им по мере надобности среди переменчивых ветров и бурь времени.

Затем, чтобы не запутаться в многообразных своих знаниях и идеологиях и не подвергаться нареканиям методсоветов и проработкам на педсоветах, особенно нежелательным для нее как для члена ВКП(б), она суммировала внутри себя весь свой педагогический опыт, все идеологические поветрия и государственные установления в области литературы, выработав несколько священных, непререкаемых, уже неподвластных исторической круговерти формул или принципов методики преподавания:

В ЛИТЕРАТУРЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ ВСЕГДА ДОЛЖНО ПРЕДПОЧИТАТЬСЯ ЛИЧНОМУ.

ГЛАВНОЕ В ГЕРОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ — ЕГО ОБЩЕСТВЕННОЕ ЛИЦО И ОТНОШЕНИЕ К РЕВОЛЮЦИОННЫМ ПРОЦЕССАМ ЕГО ВРЕМЕНИ.

ОКРУЖАЮЩИЕ ГЕРОЯ ПЕЙЗАЖ И ИНТЕРЬЕР ВАЖНЫ ЛИШЬ ПОСТОЛЬКУ, ПОСКОЛЬКУ ОНИ СВОИМИ ХУДОЖЕСТВЕННЫМИ ДЕТАЛЯМИ ПОДЧЕРКИВАЮТ ЕГО ОБЩЕСТВЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ.

ЛЮБОВНЫЕ ЧУВСТВА ГЕРОЯ ИНТЕРЕСНЫ ТОЛЬКО В ТОЙ МЕРЕ, В КОТОРОЙ ОН ЖЕРТВУЕТ ИМИ РАДИ СВОЕГО ОБЩЕСТВЕННОГО ДЕЛА.

ТЕКУЩИЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ МОМЕНТ ПОСТРОЕНИЯ СОЦИАЛИЗМА ЛИТЕРАТУРА НЕ ДОЛЖНА ОЧЕРНЯТЬ. МУХА, СЕВШАЯ НА ПРЕКРАСНОЕ ЛИЦО, НЕТИПИЧНА, ОНА ЧЕРЕЗ МИГ УЛЕТИТ.

ПРИУКРАШИВАТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ НАСТОЯЩЕГО МОМЕНТА ЛИТЕРАТУРА, НАПРОТИВ, ОБЯЗАНА. В ЭПОХУ ПОБЕД СОЦИАЛИЗМА ПРЕКРАСНОЕ В ЖИЗНИ ВСТРЕЧАЕТСЯ ВСЕ ЧАЩЕ; ПРИ КОММУНИЗМЕ ОНО СТАНЕТ ТИПИЧНЫМ. СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ЛИТЕРАТУРА, ОТМЕЧАЯ ПРЕКРАСНОЕ В ЖИЗНИ, НЕ ЛАКИРУЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ, НО ЗАРАНЕЕ ПОКАЗЫВАЕТ НАМ ИДЕАЛЫ, К КОТОРЫМ МЫ ИДЕМ, ТЕМ САМЫМ ПРИБЛИЖАЯ ИХ.

Авторское отступление. Чувствую, что и в целом написанное мною ВСТУПЛЕНИЕ не устроило бы Наталью Александровну. То есть, ей пришлись бы по вкусу бойкая наукообразная суховатость стиля, обилие исторических и литературоведческих терминов, способность пишущей к анализу и синтезу. Но у Плешковой при этом все изложено бегло, общо и не подкреплено соответствующими цитатами. Вряд ли уместна для школьного сочинения и склонность ученицы к метафоре, часто произвольной, излишней. Дерзки и скоропалительны ее выводы относительно принятой Н. А. Зубовой методики. И впридачу, эти ее неискоренимые «мне кажется», «мне представляется», ее постоянное выпячивание своего «я» — недопустимое привнесение личной оценки в излагаемый материал. Заслуживает одобрения, правда, умелая конструкция фразы, богатой сложными подчинениями и соподчинениями, причастными и деепричастными оборотами, но чересчур вольны, лич-ностны и гиперболичны эпитеты и сравнения Плешковой, употребление ею в саркастической форме некоторых основополагающих формул различных исторических моментов… Ну, что же, Наталья Александровна, теперь, через столько лет, когда я и Вы равно недоступны друг для друга, снижайте мне оценку, снижайте на здоровье, то есть на Вечный Покой…

II (римское). СОДЕРЖАНИЕ (см. ПЛАН)

1 (арабское). К сожалению, уже во ВСТУПЛЕНИИ я, обкрадывая саму себя, описала некоторые особенности внешности Зубовой, например ее седую косу, скрепленную на затылке шпильками, чьи торчащие рукояточки уподобляли прическу штурвальчику. Остается добавить, что лицо ее, желтовато-смуглое и удлиненное, с тонкими и сухими, вовек не знавшими помады губами, было изборождено извилистыми и глубокими, но тоже сухими, как на потрескавшейся глине, морщинами, которые, при худобе этого лица, не заставляли, однако, ее щеки обвисать на воротничок платья или блузки.

Одежда ее воплощала строгость и скромность. Из своего гардероба (если он вообще у нее был) она выбрала для школы всего два наряда: черный прямой костюм с белой английской блузкой и серое глухое платье без отделки. Оба ее преподавательских наряда были сшиты неуклюже, но одинаково неприступно и непроницаемо заключали в себе худощавое тело Зубовой. Аккуратность и подтянутость Натальи Александровны сказывались и в ровнейшей, геометрической отглаженности ее белоснежного носового платка, в начале урока обычно сложенного ввосьмеро, а затем разворачиваемого иногда на четверть, иногда наполовину, порой даже целиком, но никогда не использовавшегося по назначению. Впрочем, и в развернутом виде он сохранял свои прямые и острые складки. Разворачивание и складывание к концу урока этого платка было единственной известной нам бытовой привычкой Натальи Александровны. Других бытовых привычек у нее точно и не существовало, как, может быть, и самого быта. Мы не могли бы представить ее себе в легком летнем платье, в домашнем халате, на кухне, в магазинной очереди. Мы вообще удивительно мало знали о ней. Только ее происхождение и преподавательская биография оказались нам знакомыми, и то через нашу Тому. 9–I не ведал, была ли Зубова замужем, есть ли у нее дети и внуки, где она живет и как живет. Свою личную жизнь Наталья Александровна словно старалась закрыть, защитить от нас опрятной железобетонностью костюма и седой собранностью штурвальчика на затылке. Возможно, она хотела дать нам понять, что у нее и вовсе нет никакой личной жизни, что важнее всего для нее — ее общественное лицо преподавателя литературы.

2 (арабское). Между тем характер и преподавательская метода Н. А. Зубовой были противоречивы. Ее отличало преувеличенное чувство долга и требовательность к обучаемым. Отметка за сочинение могла быть снижена не то что вследствие таких немыслимых вольностей, как мои, но даже по причине одной пропущенной запятой, случайной описки, неточности в цитате. При устном ответе требовалось, как и при письменном, излагать материал последовательно, по пунктам, непременно развернутыми предложениями, не смея вводить в них никаких сокращений, жаргонизмов, элементов семейного фольклора. Может быть, именно поэтому в нашем классе, особенно у меня, в таком ходу были самые невероятные сокращения, клички и жаргон. Да знай Зубова, что мы именуем ее предмет «литрой», она бы снизила отметки в четверти всему классу. Каждое ее слово, особенно записанное нами за ней, становилось вечным законом, отступать от которого не подобало ни в коем случае. Рассказывая в 8–I о драматургии русского классицизма и подчеркивая всегдашнее борение в них любви и долга, чреватое смертями и крушениями судеб, Зубова, несмотря на трагизм конфликта, с торжественною похвалою отзывалась об авторах, чьи герои выбрали не нормальные человеческие чувства, но д о л г. «Пусть такой-то погиб, а такая-то осталась несчастной на всю жизнь, — говорила Зубова, — зато они выполнили то, что повелевало им чувство долга перед обществом и их понятие о чести. В этом и состоит величие героев данного автора».

Но заметим, она произносила слова «погиб» или «несчастная», стало быть, все-таки сожалела о жертвах рокового борения. В ней присутствовала где-то под спудом застарелая, не выскобленная вконец, совестливость. Если ей случалось подзабыть, запутаться в старинной цитате стихотворного текста, написанного косноязычным, допушкинским языком XVHI века, она закидывала голову, касаясь штурвальчиком спины и словно ища глазами забытое на потолке, и вдруг отчаянно и даже самоуничижительно винилась перед классом: «Простите великодушно, товарищи, память становится не та, в детстве пишут на мраморе, в старости — на песке. К следующему разу непременно справлюсь в источниках и прочту вам это место точно». И действительно, справлялась и безукоризненно воспроизводила забытую цитату, не стесняясь еще раз напомнить о своем конфузе. Остальные наши учителя никогда бы не сочли нужным каяться перед классом, непременно нашли бы выход, чтобы не поколебать и не скомпрометировать своей преподавательской правоты. Одну лишь Зубову можно было убедить в том, что она ошиблась, если, опять же по забывчивости, она снижала оценку за якобы неточную цитату в сочинении, на самом деле верную, но с померещившейся ей ошибкой. Мне самой доводилось с книгой в руках убеждать ее в правильности своего цитирования, и она исправляла выставленную было в тетради остренькую, настороженную четверку на округлую, сочную пятёру.

Совестливость, очевидно, подсказывала ей, что она, как любой человек, при всем богатстве своих знаний может ошибаться и не знать всего дотошно. Порой мы пользовались этим и проводили ее, как я со своей некрасовской цитатой собственного изготовления. Но об этом речь впереди.

Я полагаю, что совестливость была накрепко внушена ей в семье, где царило антинаучное религиозное воспитание.

Наталья Александровна с первых лет учительства преданно любила свой предмет. Багаж ее знаний был настолько велик, что никогда не вмещался в рамки школьной программы любой из эпох, прожитых Зубовой. Знания и сведения, порою излишние, ненужные и даже запретные, невольно вылезали наружу, западая в головы обучаемых. Зубова умела быстро опомниться, усечь саму себя, но не могла время от времени опять не проговариваться, ибо, любя свой предмет в целом, любила и эти свои, когда-то с большой затратой сил давшиеся знания, теперь сделавшиеся непригодными и нездорово дразнящими любопытство учащихся. Когда вечная двоечница Клавка Блинова внезапно заработала у нее четверку за хороший устный ответ, Зубова сказала:

— Очень хорошо, Блинова. Я даже не ожидала от вас. Вот если бы так всегда! «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — как писал великий Гете. Впрочем, — тут же пресекла она самое себя, обращаясь к нам, — вам по программе не требуется знать «Фауста», это сложное и спорное произведение.

Не следует забывать, что в наши годы борьбы с космополитизмом книги Европы как бы исчезли из истории литературы. Если западноевропейские цитаты и вырывались у Зубовой, с детства считавшей, например, Гете величайшим философом и поэтом, она вот так же прямо старалась оборвать себя, стереть в нашей памяти свою оговорку, не подозревая, что недоговоренное и прерванное становится загадочным и тем более запоминающимся.

Лишенная порой краеугольных камней пирамиды своих знаний, Зубова пыталась, проговариваясь, но поправляясь, лишить их и нас. Таким образом, ее преданная любовь к литературе оказывалась ради чего-то или кого-то преданной.

Я уже упоминала, что в каждом проходимом нами классическом произведении полагалось прежде всего обнаружить свободолюбие героев, их революционные настроения, их сочувствие и помощь угнетенному народу. Онегин, заменивший крестьянам барщину «оброком легким», Ленский, питавший «вольнолюбивые мечты», Татьяна, Ольга и другие барчуки и барышни «дворянских гнезд», казалось, только и делали, что помышляли об освобождении народа, учились у него уму-разуму, мудрым обычаям, нравственности и фольклору, формируя под народным влиянием свою этику и эстетику. Мужчины тянулись и становились близки к декабристским кругам по своим убеждениям, любящие женщины готовились с самоотверженным восторгом ехать за ними в Сибирь. Что уж и говорить о героях Тургенева, Гончарова, самого Чернышевского, действовавших во времена, когда декабристы уже «разбудили Герцена»? Эти попросту предпочитали революционную борьбу самой жизни. Внушая нам свой любимый принцип «В ЛИТЕРАТУРЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ ВСЕГДА ДОЛЖНО ПРЕДПОЧИТАТЬСЯ ЛИЧНОМУ», Зубова постоянно цитировала стихи «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», написанные, как это ни странно, истинным поэтом Н. А. Некрасовым. Уж не рубил ли он сук, на котором сидел?

Свободомыслие и прогрессивность литературных героев середины XIX века выражались по-разному. Мужчины жадно впитывали в себя философскую и литературную западноевропейскую мысль того времени, о которой Зубова не имела права дать нам четкого представления. Женщины коротко стриглись, курили, боролись в заводимых ими фаланстерных мастерских за эмансипацию, были решительны и вольны в интимной жизни. Из-за этого Зубова не могла их нам подать как полностью идеальных героинь, но и не порицала открыто их бытового свободолюбия: оно все же являлось признаком революционности, и одобрять его требовали программа и текущий исторический момент.

Мы же, вбитые в уже тесные парты, в черно-коричневые тона обязательной школьной формы, в строгий режим и дисциплину учебы и быта, восхваляли в сочинениях и устных ответах по схеме идейное и бытовое свободолюбие героев, их антицаристские и антикрепостнические настроения, сами меж тем оставаясь стиснутыми, скованными и закрепощенными.

Наталья Александровна вкладывала в преподавание всю четкость своего мышления, для которой как бы был предназначен ее расчерченный и остро разграниченный на идеологические клетки и ячейки разум, в моем представлении очень похожий на пчелиные соты или, если взглянуть укрупненное, на собственный зубовский носовой платок.

Ее разуму всегда были в высшей степени присущи аналитическая стройность мышления и непременная доказательность каждой тезы. Материал она располагала почти математически.

Так его было велено излагать и нам, отвечая ли устно, пиша ли сочинение. Уклонение от плана грозило снижением отметки. При этом предлагалось делать плавные, логические переходы от мысли к мысли, приберегая особенно эффектные выводы для концовок всякого пункта. Приискивание иллюстрирующей цитаты являлось необходимостью, но, в случае ненахождения, ее можно было заменить более пространным и восхищенным расшифровыванием любого намека автора на возможность наличия в его тексте небывалого отрывка. Я пошла еще дальше дозволенного и попросту придумала для «образа народа» несуществующую цитату. Ведь по одному из непререкаемых принципов Зубовой, ЛИТЕРАТУРА, ОТМЕЧАЯ ПРЕКРАСНОЕ В ЖИЗНИ, НЕ ЛАКИРУЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ, НО ЗАРАНЕЕ ПОКАЗЫВАЕТ НАМ ИДЕАЛЫ, К КОТОРЫМ МЫ ИДЕМ, ТЕМ САМЫМ ПРИБЛИЖАЯ ИХ. Почему же было и не приблизить Некрасова к идеалу, к которому он, в общем-то, уже шел, почему же было не выдать несомненно желаемое им за действительное? Примерно так рассуждала я, придумывая цитату за давно умершего великого поэта.

С геометрической разбивкой и алгебраической формульностью преподавания у Зубовой, однако, соседствовали самые неожиданные всплески почти юношеской чувствительности, или, может, старческой вспоминательной сентиментальности— кто знает, вдруг это одно и то же?

Осенью 1952 года, когда Наталья Александровна проходила с нами Пушкина и задала нам на дом выучить наизусть стихи «Зимняя дорога», она, после отличной декламации Вальки Изотовой, откинув штурвальчик далеко на загривок, с внезапным мягким вздохом, вовсе не идущим к ее обычному скрипуче-научному голосу, мечтательно повторила за Валькой:

…Завтра, Нина,

Завтра, к милой возвратясь,

Я забудусь у камина,

Загляжусь, не наглядясь… —

и добавила, очевидно подражая в стиле и интонации какому-нибудь из революционно-демократических критиков:

— Экая, право, прелесть, товарищи, это «загляжусь, не наглядясь»…

— И у камина, у камина! — медовым голосом решилась подвякнуть ей в тон Лена Румянцева, только что, как и Валька, получившая пятёру. — Как это красиво, как уединенно — двое у камина!

Мне показалось очень поэтичным Румяшкино упоминание о камине. Я сразу представила, как в широкой пасти камина, виденного разве в Эрмитаже, уже отпылал МОЙ — за одной только решеткой, без трехдырчатой дверцы с задвижкой, отпылал высоко и вольно, как ЕМУ хотелось, и превратился в драгоценные угли, сверху чуть припорошенные темноватым угасанием, но еще жаркие, согревающие и таящие, быть может, новую вспышку МОЕГО — не такова ли была и человеческая суть Натальи Александровны под слоями всевозможной золы?

— Камин? — сердито переспросила в ту же минуту Зубова. — Чушь! Перевод дров!

Так она преодолела перед 9–I мечтательную слабость и вдобавок приоткрыла классу еще одну бытовую свою привычку: без сомнения, она умела топить, знала, что такое экономия дров.

В отличие от остальных преподавателей, старавшихся как можно больше занизить наш возраст, Зубова, напротив, завзросляла нас, одаряя элементами уважительного отношения. Единственная из всех учительниц, она обращалась к нам со словом «товарищи», каждую из нас называла на «вы», не позволяла себе бранных слов, никого не заставляла в наказание «простоять весь урок столбом», не выгоняла за дверь в пустой коридор, где можно было наткнуться на МАХу и схлопотать добавку к наказанию. Еще в 8–I Зубова предложила нам вести конспекты ее устных уроков, и наши, от этого слова почувствовав себя совсем студентами, бросились покупать толстые тетради, чтобы с гордостью надписать на них «Тетрадь для конспектов по литературе». Конспектировать оказалось нелегко, но Зубова старалась помочь нам; раздельно, почти диктуя, произносила она своим поскрипывающим голосом: «Заглавие. Анализ письма Белинского к Гоголю. Первое… Второе… Пункт а… Пункт б…» Но уж потом отступать от конспекта не разрешалось.

У Зубовой не было любимчиков среди нас. Не существовало и особо преследуемых. Сейчас мне кажется, что втайне, для себя, она выделяла нас с Наташкой Орлянской: она знала, что мы обе пишем и подлинно интересуемся ее предметом. Но она не показывала это классу, избегала публичных похвал; раздавая сочинения, наши доставала из портфеля в последнюю очередь, говоря об их достоинствах бегло и безразлично. При опросах класса по внешкольному чтению, когда мы с Наташкой так и сыпали названиями прочитанных книг, она лишь механически кивала головой, демонстрируя штурвальчик, и только порой в сомнении закидывала его назад, точно раздумывая, следовало ли читать таких-то авторов в девятом классе. Но если много читала одна из неуспевающих, Зубова охотно останавливалась на этом, хвалила, рекомендовала, что еще прочесть. Непреклонная справедливость, должно быть, брала начало в ее застарелой совестливости.

К неуспевающим она относилась не с негодованием и не с презрением, а с каким-то особым, литературным, цитатным чувством юмора, вроде бы и неуместным при обращении учителя к двоечницам. Верка Жижикова, в очередной раз схватив у Зубовой пару, обычно валилась на парту, выкрикивая сквозь рыдания: «Я учила! Я учила же!»

— Советую вам, Жижикова, в таком случае, учить качественнее. Слезы не заставят меня переменить оценку. «Не плачь, дитя, не плачь напрасно!» — шутливо цитировала Зубова.

Однажды, когда Жижикова не могла уняться целых пять минут и ее рыдания и выкрики становились все более отчаянными и как бы скрежещущими, Наталья Александровна вдруг приложила обе ладони к ушам и произнесла:

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух

— Как писала… впрочем, неважно, кто писал, это не по программе, извините, я случайно, сгоряча. Не обращайте внимания и не запоминайте.

Тут-то как раз ей и не хватило чувства юмора: сказать «не запоминайте» было для меня, например, все равно что потребовать выучить наизусть к завтрашнему дню.

К потаенно волнующим нас проблемам любви и семьи Зубова относилась двойственно. С одной стороны, когда урок происходил в помещениях младших классов и наши девы еле поднимались навстречу Наталье Александровне из-за тесных парт, чуть не круша их своими бурно развивающимися телами, она восклицала насмешливо: «В Москву! На ярмарку невест!» Но с другой стороны, некие давно засевшие в ее мозгу аскетические, сурово-апостольские убеждения препятствовали слишком большому углублению в эти вопросы. Не желая признавать эти проблемы насущными для нас, словесно она все же смирялась с необходимостью освещать в учебном процессе и их. От такого смешения двух точек зрения у нее получалось примерно следующее:

— Товарищи, вы, конечно, еще очень и очень молоды, но недалек, к сожалению, тот момент, когда жизнь заставит вас приступить к формированию собственной семьи. Тогда вам, я уверена, придут на помощь высоконравственные примеры классической литературы. Поэтому сегодня мы вынуждены будем остановиться и на любовной линии такого-то изучаемого нами произведения.

И начинался длительный обзор данной любовной линии с общими выводами о том, а) какою должна быть настоящая женщина, б) какими следует быть ее отношениям с мужчиной, в) какова основная цель семьи… и т. д.

Думаю, Зубова искренно полагала, что любовь Татьяны и Онегина, Бэлы и Печорина, Базарова и Одинцовой была платонической, основанной на душевной близости, на сходстве воззрений. Истинная женская привлекательность заключалась вовсе не во внешности и тем более не в ухищрениях одежды, а прежде всего в возвышенном и гуманном взгляде на мир, в прогрессивности убеждений, в особом окрыленном парении женской души, облагораживающей мужчину и вдохновляющей его на гражданский подвиг. Героини, которые отвергали своих возлюбленных, не соответствующих их общественным идеалам, или же сами жертвенно отходили в сторону, дабы не быть помехою в революционной деятельности мужчин, предпочитались всем другим. Другие, не отвергавшие и не отходившие, а брачно или внебрачно соединявшиеся с избранниками, могли все же продолжать свою вдохновляющую функцию, становиться верными единомышленницами и соратницами мужчин, несмотря на весь позор, например, внебрачной связи.

Брак, разумеется, несколько оправдывал это, происходившее между героями, — появлялась цель: рождение и, главное, воспитание детей в духе идеалов отца и матери, если то были передовые идеалы борьбы с православием, самодержавием и реакционно понятой «народностью».

Но даже и брак несколько принижал и заземлял образ возвышенной, верной нравственному и общественному идеалу женщины, во всех случаях свято соблюдающей женскую честь и достоинство. Такое случилось с Наташей Ростовой, которая в конце «Войны и мира» прямо-таки отталкивает читателя расчетливостью своей хозяйственности и плотским торжеством детородия.

Можно, конечно, надеяться, что образ Наташи не слишком типичен, ибо она жила в другую эпоху, а в наше время могут отыскаться женщины, которые и в браке сохранят душевную крылатость и идейное равенство с мужчиной. Возможно, именно такими будем мы, ученицы 9–I класса. Но каковы бы ни были юридически наши отношения с грядущими избранниками, в любви нам надлежит воодушевлять мужчину, строителя новой жизни в нашей стране, а в браке — деятельно воспитывать собственным и отцовским примером новых строителей новой жизни.

ЕСЛИ УЖ МЫ НЕ МОЖЕМ НЕ ЗАНИМАТЬСЯ ЭТИМИ ЛЮБОВЬЮ И СЕМЬЕЙ, как мне кажется, хотела, но не смела резюмировать Зубова, МЫ ДОЛЖНЫ ЗАНИМАТЬСЯ ЭТИМ ЕДИНСТВЕННО ПРАВИЛЬНО. НО ЕЩЕ ЛУЧШЕ БЫЛО БЫ, ЕСЛИ БЫ МЫ ВООБЩЕ СУМЕЛИ ИЗБЕЖАТЬ ВСЕГО ЭТОГО.

В непроизнесенном, но ощутимом этом принципе Зубовой, несомненно, тоже слышались отголоски ее религиозного воспитания, отзвуки евангелически отрешенной от всего земного суровости (хотя о самом существовании Евангелия я узнаю много, много позже). В обиходе же Наталья Александровна чаще всего снисходительно подтрунивала над нашей зреющей готовностью к семейной жизни при помощи юмористически поданных цитат и примеров из классики.

Цитаты и примеры приводились ею постоянно, и не только по поводу любви и брака, но и во многих случаях повседневной школьной жизни. После памятного декабрьского комсобрания, когда Наташку Орлянскую лишили поста комсорга, Зубова знала об этом уже на следующий день и на своем уроке утешительно обратилась к Орлянке:

— Орлянская, вы, я вижу, грустите. Но вы же сочиняете, как я слышала, стихи, стало быть, мечтаете стать поэтом. Вспомните же — «Поэт, не дорожи любовию народной…». Или, как сказал о мироощущении стихотворца другой известный поэт, творивший уже в начале нашего века, — его творчество мы проходить не будем:

Пускай я умру под забором, как пес, Пусть жизнь меня в землю втоптала, — Я верю: то Бог меня снегом занес, То вьюга меня целовала!

Узнаю и я совсем скоро, через несколько дней, это воспитательное применение литературных примеров к своей личной и общественной жизни.

3 (арабское). Наталью Александровну в нашем классе не то что любили — обожали, почти обожествляли. Хотя бы на словах проявлявшая уважение к нам, она встречала ответное и гораздо более глубокое уважение. Единственную из преподавательниц, мы и за глаза называли ее полностью по имени и отчеству, а когда однажды Верка Жижикова после очередной пары попробовала было обозвать ее при нас «Зубихой», ей крепко досталось. Нам и в голову не приходило дать Наталье Александровне уничижительную и сокращенную кличку, как, например, Томе, МАХе или преподавательнице химии Химере.

Даже чрезмерно сковывающие латы ее мешковатых костюмов не вызывали у нас насмешек, как попугайная претенциозность нарядов всегда фамильярной с нами Томы. Что были Томины кудряшки, брошки и колечки в сравнении с аккуратной глухотою темных зубовских платьев, с острой расчерченностью ее белейшего носового платка, с благородной седой сжатостью ее штурвальчика!

Когда Наталья Александровна на своих устных уроках расхаживала, повествуя, между колонками класса и порою задевала кого-нибудь жестким краем рукава или подола, мы ревниво подсчитывали эти задевания, выясняя, кого она чаще задевает и, стало быть, кого предпочитает остальным. Многие имели претензию на первенство, но мы-то с Орлянкой знали, что втайне Зубовой хочется больше других касаться нас, откровенно любящих литературу.

Преданность Зубовой своему предмету особенно пленяла, заражала класс, заставляя его больше читать, больше думать, и это искупало то давно нами угаданное обстоятельство, что свою любовь к литературе Наталье Александровне то и дело приходилось предавать.

Даже двоякое зубовское отношение к любви и семье не смущало нас: каждая выбирала для себя из этих взглядов Натальи Александровны то, что подходило ей по природе.

Мне же представлялось, что в Зубовой, как и во мне, ~как и в любом человеке, прихотливо смешаны МОЙ и МОЯ. МОЙ лежал в глубине ее существа кладом все еще жарких углей, постоянно готовых всполохнуться и приподняться сухими и жгучими языками долга и беспощадности. МОЯ, прохладно, журчаще и утешительно переливающаяся в непосредственной близости с МОИМ, звучала в Зубовой подобно словам «совестливость» и «справедливость», примирительно урезонивая МОЙ и гармонизируя личность любимой учительницы. МОЙ и МОЯ, как у каждого, боролись в Зубовой друг с другом, но и любили друг друга, сосуществуя рядышком, всегда вместе. Я бесконечно любила Наталью Александровну, о чем она, должно быть, так никогда и не догадалась. Любая ее похвала была для меня величайшим достижением, гордостью, почти славой. Каждое, даже мельчайшее порицание с ее стороны становилось моим длительным, опустошающим жизнь горем, сознанием собственной никудышности, порченности. Что же говорить о порицаниях крупных? Они перерастали в настоящую трагедию, которую я вскоре и познаю.

III (римское). ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Наталья Александровна в течение трех лет обучала и воспитывала наш класс, тридцать пять уже почти взрослых девушек. Это она подписала наши отметки по русскому языку и литературе в «Аттестатах зрелости», стало быть, это она вместе с другими нашими педагогами выпустила нас в свет, в советское общество. А поскольку огромно было ее влияние на группу из тридцати пяти будущих советских женщин, велико и значение для общества образа Натальи Александровны Зубовой, навеки отпечатавшегося в наших душах.

Мне представляется, что те из нас, которые приняли ее жесткие житейские установки непримиримой требовательности к себе и другим и особенно зоркой идейной непоколебимости в любви и семье, были несчастны в браке, в дружбе, да скорее всего и на работе. Могу себе представить, сколько они пережили семейных столкновений и бурь, конечно доводивших до разводов, скольких еще людей, мужчин и детей, сделали горемыками по своему образу и подобию. Воображаю, как их сторонились друзья и сотрудники, величая «занудами» и «сухарями», когда они в угоду единственно правильным своим принципам предавали нормальные человеческие чувства и простые рабочие отношения. Впитав из личности Зубовой только всепожирающее сухое пылание МОЕГО, они и сами стали жертвами.

Другие же, которые из чувства противоречия, напротив, оттолкнулись от установок Зубовой и, вырвавшись на свободу, незамедлительно начали их нарушать, становились чрезмерно снисходительными к себе и другим, чересчур легко прощающими, забывающими, покладистыми и податливыми. Как ни странно, они тоже оказывались несчастны в любви, в воспитании детей, в отношениях с друзьями и коллегами. МОЯ, перелившаяся в них из сложной зубовской натуры и не уравновешенная горячим, охватывающим и ограничивающим дыханием МОЕГО, как бы взметнулась в них беспорядочным, разгульным бурлением нетерпеливого фонтана, вместе с которым они и рухнули с неизбежностью вниз, захлебываясь и попадая в унизительные и позорные положения, в особенности любовного толка.

Из нашего класса одна я буду профессионально заниматься литературой. Стало быть, коли меня можно считать литератором, то образ Н. А. Зубовой имеет значение и для советской литературы.

Я останусь навсегда благодарна Наталье Александровне. Если она не сумела в те годы почувствовать моей любви, видимо, считая меня безнадежно пропащей, пусть хоть теперь, ТАМ, ДАЛЕКО, ощутит мою благодарность. И преподаванием, и всей своей личностью она многому успела меня научить. Обильному чтению, любви к написанному до меня, любви к тому, что пишу я сама, к процессу создания ЧЕГО-ТО из НИЧЕГО.

Ее случайные обмолвки и недоговоренности, утаивания материала ради программы научили меня рыться, докапываться, дознаваться самостоятельно. Невольно вырывавшиеся у нее обрывки чего-то полузапретного привели меня еще в 9–I к темному закутку с забвенными стеллажами в библиотеке моей старушки Александры Ивановны, где постепенно для меня начали проясняться некоторые пресеченные зубовские высказывания и цитаты. А уж в институте я только и стану заниматься утаенным Зубовой, за что меня чуть не отчислят со второго курса.

Ее методике я обязана и тем, что умею, получив хотя бы малейшее представление о книге, образе героя, литературной тенденции, написать или наговорить об этой книге, образе или тенденции довольно обширный, грамотный, идейный, приблизительно верно освещающий их во многих аспектах, аналитический текст, ПОЛЬЗУЯСЬ СОСТАВЛЕННЫМ МНОЮ ПО-ЗУБОВСКИ РАЗВЕРНУТЫМ ПЛАНОМ И НЕУКЛОННО ЕМУ СЛЕДУЯ, КАК Я ЭТО ПРОДЕЛАЛА ТОЛЬКО ЧТО В СОЧИНЕНИИ «ОБРАЗ НАТАЛЬИ АЛЕКСАНДРОВНЫ ЗУБОВОЙ».

Нарисованные часы

Я заключила сочинение «Образ народа» эффектной концовкой о прогрессивном преобладании ОБЩЕСТВЕННОГО НАД ЛИЧНЫМ у Некрасова вообще, а особенно в БЛИЗКОЙ ЧАЯНИЯМ НАРОДНЫМ поэме «Кому на Руси…», не преминув ввинтить обязательную цитату «Поэтом можешь ты не быть…».

Двумя абзацами выше я вклопила в текст подложную «некрасовскую» строфу, тщательно прикрывая в это время страницу от моей Инки и Пожар, сдувавших с меня справа и слева. Тут уж пусть вся ответственность лежит на мне. Если Зубова расчухает обман, нечего из-за меня страдать Инке, Пожар, а тем более сдувавшим с Пожар по цепочке Жижиковой, Бываевой и Дворниковой. Правда, слово в слово никто бы не сдул. Сдувание на сочинениях в 9–I сделали искусством, подходили к нему творчески: сдували только общий смысл, перетекание мысли, изменяя постройку предложения, дробя длинные обороты на короткие, перетасовывая слова. Но цитаты ведь одни на всех, их копировали без опасений, потому-то я и прятала свою подделку. План, конструкция сочинения даже долженствовали быть единообразными в соответствии с параграфами учебника или пунктами зубовских конспектов, так что списывания с кого-то одного Наталья Александровна не уловила бы и, во всяком разе, не доказала. А технику сдувания в 9–I довели до такого совершенства, что Зубова, наблюдавшая класс сквозь желтые кости Дорки, за чей скелет задвинула свой стул, не приметила бы этих легчайших кошений одним глазом в соседнюю тетрадку. Когда я поставила точку, мои непосредственные сдувальщицы Инка и Пожар еще дописывали. Лорка Бываева, которая вообще могла бы не сдувать, тем паче с Жижиковой, наверняка наделавшей уйму «орфографии», — Лорка хорошо шла по литературе и, должно быть, просто решила подстраховаться — выводила под сочинением: 2.03.53. Жижикова и Дворникова уже закрыли тетради: эти и сдувать-то ленились, многое сокращали и совсем, наверное, отступили от «оригинала». Жижикова, таясь за пожаровской спиной, вернула мне шариковую ручку. Так и не выяснилось, зачем она ей понадобилась, — на краю ее непроливайки еще сушилось 86-е перо обычной вставочки, которой она писала «Образ народа».

Прогудел звонок; два урока, положенные на сочинение, истекли. Изотова стерла с доски, собрала у нас тетради и передала Зубовой их толстую стопку, тут же нырнувшую в загадочную глубь громадного черного портфеля.

Началась большая, двадцатиминутная перемена. Где будет четвертый по счету урок, староста пока не знала — требовалось еще найти завуча и спросить, а из биокаба нам надлежало немедленно сматываться, сюда вот-вот явится другой класс. Мы прошли по пустынному коридору третьего этажа (все классы его сейчас ринулись в буфет, на первый этаж) и поднялись по черной выше четвертого — сгрудились на околочердачном пятачке с пыльным, низко срезанным площадкой оконцем и хвостом растянулись по короткому отрезку ведущей туда лестницы. Уж не знаю, почему 9–I любил долгие стояния в этом закутке. Возможно, чувствовал, что ему, бездомному, он как раз подходит, что он, для всех запретный, для нас, поставленных словно вне закона, не больно-то запретен.

Каменный серый зельц ступенек холодил ноги сквозь подошвы; номерки на лямках передников поблескивали в закуточной полумгле; снизу, из буфета, доносились съестные запахи и бурление очереди за черствыми зубчатыми коржиками, сыпучими «тещиными языками» и бежевой бурдой, называемой то «кофе», то «какао». Нам и думать было нечего бежать в эту очередь, еще не устроившись. Безнадежно раскачивая в петлях пудовый замок, оберегавший чердачные тайны, побрякивая им о стальную дверь, я шепталась с Инкой о походе на кладбище, о знакомстве с киноартистом, с удовольствием впитывая ее восхищенные аханья и немолчные, лишенные пунктуации домыслы и соображения. Разогретая близостью этой темы, Инка пылко разделяла мои позавчерашние переживания.

Явилась Изотова, объявила никому, кроме нас, не понятное: «Трита— в 9-III», и 9–I посыпался по лестнице обратно на третий этаж, в правое его крыло, где рядом с учительской «постоянно прописался» 9-III класс. Он-то сейчас и шел прямо после физры на урок биоложки в опустевший после нас биокаб. Мы столкнулись с этими зазнайками на площадке третьего этажа — они поднимались из физзала и зазнайками в этот миг вовсе не выглядели: такие же взопревшие, распатланные, навьюченные бесформенным скарбом, как мы два часа назад. Ни следа недавней утонченной избранности, ну ничем-то не лучше нас! Теперь уж мы, успевшие остыть и гуманитарно воодушевиться на сочинении, обдали вечных соперниц презрительными взглядами. Спору нет, они после биокаба вернутся в свою вотчину, а наша участь — до будущего года согбенно и стыдливо таскаться по чужим помещениям; но хоть минутка, да наша! К тому же 9–I таил про запас торжествиночку — часики Жанки Файн. О них, я уверена, не одна я в ту минуту подумала, но и все они, или же я всех их ни чуточки не знала…

Страшная для меня трита началась. Настасья Алексеевна, преподававшая нам все три математики — алгу, геометру и триту, — вызвала меня к доске. Не помогла мне и ладонь, исписанная при помощи шариковой ручки тригонометрическими формулами. Сколько я ни подглядывала в нее, стоя спиной к классу, мне не удалось применить формулы к довольно простой задаче, и я погрязла в ней, перепутав функции косинуса и котангенса.

Настасья Алексеевна, чей дряблый подбородок мягко оплывал на грудь, обрамленный такими же вялыми, не взбодренными завивкой, волосами, была невзыскательнейшей, добрейшей училкой. Но не могла же она быть доброй и к ученице, отчетливо не любившей ее предмет, всегда «отсутствующей и где-то витающей» на уроках и даже в момент ответа помышляющей, что когда-нибудь заведет кота по имени Кот Ангенс или зайца по прозвищу Зай Косинус, к ученице, которая и через тридцать с лишним лет будет просыпаться в поту после сновидения с решением задачи по трите. Если бы Настасья Алексеевна только знала о моих котах и зайцах!.. Как бы в ответ на эти секретные мысли у меня в дневнике по-змеиному угнула голову, опершись на прочный волнистый хвост, первая на этой неделе пара. Так их вырисовывала одна Настасья Алексеевна, — словно готовых зашипеть: «Ну, уж это!..» Я, впрочем, превосходно знала начертание пар по всем предметам, кроме литературы, и могла бы различить эти пары, даже взятые поодиночке, без учительских подписей, тем более — пары по трите: с Нового года уже несколько красных, брызжущих негодованием двоек поселилось в моей тетрадке для домашних заданий по трите— в той самой, на задах которой я начала в субботу пока, слава Богу, не замеченную Настасьей Алексеевной главу «Под сенью эвкабабов».

Очевидно, я от рождения была не способна ни к трите, ни к геометре. Самое ужасное, что в них при ответе оказывалось невозможно выехать на теоретической части, как на гуманитарных и химии с физикой. Обычно теоретическое тараторенье о ЕДИНСТВЕННО ПРАВИЛЬНОЙ НАШЕЙ НАУКЕ в данной области и САМОЙ ПЕРЕДОВОЙ И ГРАНДИОЗНОЙ НАШЕЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ, основанной на такой-то сфере знания, помогало мне выкарабкаться хотя бы на трёху. Но здесь эти, на зубовских уроках усвоенные, принципы были бессильны. И трита, и геометра всегда и везде оставались неизменными и требовали лишь четкой ориентации в чертеже, формулах и счете. Одна алга, казалось бы, самый сухой из всех математик предмет, давалась мне легче; в ней мне чудилось что-то заманчиво и разумно живое, — может быть, оттого, что среди первых же задач алгебраического задачника красовалась одна древнеиндийская, изложенная в стихах:

На две партии разбившись, забавлялись обезьяны.

Часть восьмая их в квадрате в роще весело играла…

и т.д.

Сколько вместе, ты мне скажешь,

Обезьян там было в роще?

Вероятней всего, именно этим обезьянам, которые, держа друг друга за хвосты, при помощи иксов и игреков послушно выстраивались в уравнение, я и была обязана своими поражавшими всех нежданными пятёрами по алге.

Я шла меж колонками к своей позорной парте для отстающих, самой последней в средней колонке, подгоняемая возмущенным взглядом училки и насмешливыми, бичующими зырканиями всех их. Даже моя Инка, делившая со мной заднюю парту с самого начала бродяжничества, когда стало можно порой рассаживаться по собственному желанию, отодвинулась с некоторым отчуждением, когда я плюхнулась рядом с ней и швырнула в парту дневник, испачканный противным шершавым мелом с пальцев и синими отпечатками шпаргальных формул со взмокшей ладони. Правда, я не унизилась до рева и жижиковских выкриков «Я учила!», ибо, действительно, не учила, да и зареветь мне не позволила бы злоба на себя и на всех на них, до того одинаково яростная, что, быть может, это одно и то же?.. В такие вот послепровальные минуты я состояла словно из двух, плохо связанных меж собой, частей: остатки постыдной дрожи страха в тяжких, как бы налитых МОЕЙ, ногах — и свирепое, мстительно готовое на все, но безысходное клокотание МОЕГО в голове…

Следующий, последний на сегодня урок, англяз, происходил в химкабе, куда мы перекочевали на четвертый этаж. Помещение химкаба, как ни удивительно, не создавало никакого занятного контраста с так называемым внешкольным чтением английской классики, проводимым Томой сегодня. Наоборот, к нему очень подходили и громадный вытяжной шкаф с морщинистой оцинкованной трубой, выведенной в форточку, и пожелтевшая от времени менделеевская таблица с ее предусмотрительно пустыми клетками, ждущими НОВЫХ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ОТКРЫТИЙ НАШИХ УЧЕНЫХ, и длинные, «почти студенческие» столы, за одним из которых я и устроилась рядом с Галкой Повторёнок, отдельно от Инки, отплачивая ей за отодвигание на трите. Преподавательский стол и доска в химкабе стояли на возвышении, куда из каба с двух сторон вело по две ступеньки. Это подчеркивало вдобавок, что урок ведет не обычная училка, а воспиталка, тем более что после англяза нас предполагалось еще задержать на воспитательное классное собрание.

Низенькая Тома, еле видная за путаницей настольных стеклянных трубочек, железных штативных стволов, остреньких узких носиков раздутых реторт и женственных бедер колб, начала опрос.

Внешкольно, а на самом деле вполне школьно, с оценками в журнал и в дневник, мы читали теккереевскую «Ярмарку тщеславия» — мучили ее с сентября месяца, читая и переводя вслух всего по три-четыре абзаца за раз. «Ярмарка» была у каждой: в сентябре Тома велела всему классу купить в книжном на Большом этот роман, до предела адаптированный, доведенный до размера мягкой тощей брошюрки, дешевенький (тем не менее деньги на него дома, помнится, выдали с большим бюджетным скрежетаньем). Роман оказался на редкость неинтересным, — оттого, наверное, что мы раз от разу забывали сюжет и характеры героев, упираясь в одни заданные абзацы, которые все они нудно и кропотливо переводили со словарем, выписывая новые слова, их транскрипцию и значение. Я же еще в октябре додумалась до хитрого финта, позволившего мне неплохо знать перевод нашей нищенски сокращенной «адапташки» всегда даже намного больше заданного. Но о финте — в свое время; благодаря ему я сейчас не боялась вызова к доске. К тому же, по послевоенному присловью отца, «два снаряда подряд в одну точку не ложатся», — а я ведь уже побывала этой точкой на трите.

Читать и переводить первый из сегодняшних абзацев Тома вызвала мою соседку Галку Повторёнок, второй— Инку. Пока они беспомощно выдавливали правильное англязное произношение, достигающееся, по словам Томы, представлением, «будто у тебя горячая картоушина воу рту», пока барахтались в переводе, по словечку складывая неуклюжие русские фразы и плывя одна к паре, другая к трешке, пока Лорка Бываева излечивала Томину «боуль» за нас наличием во рту пресловутой картошины и бойким, хотя тоже несклёпистым переводом, я, чтобы после уроков сильней укорить провинившуюся Инку, дописывала в тетради по трите главу «Под сенью эвкабабов». В ней я живописала королевскую охоту на ланей на планете Лиоле, куда моих героев перенесла их всесильная, безотказная фантастическая «Межпланка». Кавалькада, блистая оружием и жадно ожидаемыми Инкой драгоценностями дам-охотниц, еще неслась по эвкабабовой роще меж золотистыми телами дерев вслед четвероногим жертвам, когда особенно сытно пробасил звонок: конец уроков. Рвануть к раздевалке? Не тут-то было: Тома, как и предполагалось, оставила 9–I для «оубсуждения некоторых вопроусов». (Если кому кажется, что я чересчур выпячиваю Томин акцент, то я, и вправду, очень неточна, ибо далеко не все ее англязные звуки могу передать на письме. Не изобразить мне ни ее «т», звучавшего почти как «ч», ни ее «ж», заменявшегося английским «j».)

Задержка в какой-то мере меня устраивала: я еще не описала всех красот охотничьего костюма королевской фаворитки Элен. Но меня отвлек от описания низкий, урчащий голос Томы:

— Ваша успеваемость, гёлз, очень и очень оугорчает меня в последнее время. Оугорчительнее всего, что столь неуспевающий клэсс собирается оутправиться на вечер танцев, который, как вам всем, ов коз, известно, соустоится в нашей школе завтра.

Ов коз, конечно, нам ли не знать о завтрашнем вечере! Мы достаточно долго его ждали, педсовет все тянул да тянул волынку. Наши девятые и десятые уже по нескольку раз побывали на танцах и в 51-й, и в 53-й мужских школах, требовалось пригласить мальчиков ответно— деваться некуда. Мы четко представляли себе педсовет, вынесший вынужденное решение о вечере: нацеленный на опасность клюв МАХи, бессильно разведенные пухленькие ручки Томы, зубовскую безнадежно-снисходительную усмешку, — и словно слышали их пугливые недомолвки по поводу запуска толпы мужского пола в наш женский монастырь.

— Поднимите руки, гёлз, кто решил оубязательно быть на вечере?

Смело вскинули руки Пожар, все ОДЧП, Жанка Файн и другие сильные, за ними, уже не так решительно, — середнячки, в том числе моя Инка, и, наконец, боязливо, зыбко вздели зябкие ладошки балластные. Подняла руку и я: к вечеру готовилась ведь с прошлого лета, однажды после Инкиных рассказов о танцах жгуче удручившись своим неумёшеством и с тех пор стараясь почаще тренироваться под руководством Инки и ее квартирной соседки, нашей ровесницы, Ритки (Маргошки) Вешенковой.

— Райт, — сказала Тома, оглядывая руки, — как я и поулагала, много слабых учениц. Так… Блиноува… Иванкоувич… Плешкоу-ва… — уот как, мы даже танцуем?.. Жижикоува… Жижикова! Оу! Что это?! — вдруг вскрикнула она. — Уот э тэрибл хэнд!

Кружевной манжет, выкроенный из занавесочного тюля и в подражание Румяшкиным батистово-жемчужным манжетам подшитый к рукаву грубого сатинового платья Жижиковой, опал к локтю поднятой руки, и все увидели на ее запястье нарисованные синим часы, с дотошной правильностью копировавшие часики и браслет Жанки Файн. Жирные стрелки указывали начало десятого — то самое время, когда на литре Верка взяла у меня шариковую ручку, обладавшую всем известной способностью хорошо писать на коже.

— Что за рука! — перевела себя Тома. — Какой ужас! Нет, этот клэсс доведет меня до сердечной боулезни! Так они дойдут до татуировок!.. И эта двоечница, по развитию не старше третьего клэсса, собирается на вечер танцев старших клэссов! Стэнд ап, Жижикоува Вера, оубъясни нам, как тебе взбрела в голову уыходка такого низкопробного вкуса?

Жижикова встала, с тем чтобы тут же, по обыкновению, снова повалиться на стул и зареветь, не утирая слез, катившихся на стол, на передник и дальше — по чулкам в горловины мальчиковых, порыжелых, как мои, ботинок.

— Я не виновата! — выкрикивала она. — Я у Файн на физкультуре увидела и нарисовала! Мне тоже часы охота!

— Стэпд ап, Файн Жанна, плиз, покажи нам свои часы.

Жанка поднялась и вытянула руку, непринужденно выпрастывая из-под коричневого бархатного рукава сияющие на браслете часики, окруженные розовой россыпью прыщиков, — она, наверно, не догадывалась, что это вызовет.

— Стыд и срам, — грянула Тома, — поузор, Файн! Вот к чему приводит безудержное хвастовство предметами роускоши, которыми украшают тебя нежные роудители. Ты могла бы соубразить — ведь в клэсс, заниматься шла, не в парижский рестоуран! — Все поняли: это воспиталка кольнула Жанкиных родителей за недавнюю французскую их поездку. Вообще Тома так возмущалась, будто Жанка не часики надела, а воткнула в пышную прическу эгретку с крупным алмазом.

Румяшка рискнула вступиться:

— Но, Тамара Николаевна, часы — разве это так уж страшно? Вещь деловая, посмотреть, который час, и другим сказать…

— А нездоровая зависть и пошлое оубезьянничанье? — пресекла ее медовую струю Тома. — Да после такого происшествия мне нужно бы запретить всему клэссу будущий вечер, а то и попросить Марию Андреевну его оутменить. Во всяком случае, придется уызвать роудителей Жижиковой энд Файн для беседы» Роудителям Файн Жанны я должна оубъяснить весь вред их воуспитания, заражающего клэсс стремлением к буржуазной роускопш… Впрочем, что это я? — прервала себя Тома. — На сегодня назначено роудительское собрание, там я увижу и тех и других и найду случай им внушить…

Верно, как мы забыли? Сегодня вечером — родсобрание, назначенное еще дней десять назад. Многие в 9–I ждали его со страхом, особенно я, вечно трясущаяся за свою дружбу с Инкой: вдруг там порешат, что я ее порчу? Только ожидание танцев могло выбить у нас из памяти родсобрание. Но Тома, вспомнив о нем, словно успокоилась, предвкушая возможность «повоуспитывать» на этот раз взрослых людей. Жанка Файн тем временем давно уже плакала в платок, не позорясь рыданиями, как Верка.

— Оу, я действительно забыла, — продолжала Тома. — С вами ум за разум зайдет, гёлз. Жижикоува, марш в уборную, и пока не отмоешь с руки этот поузор, глаз не казать! Притоун какой-то… оубщежитие ФЗУ, — уже вяло доругивалась воспиталка вслед вываливающейся из каба Верке. — Чего доброго, этой девице еще взбрендится и на вечер явиться с таким рисуночком! Стыдоуба! Вернемся же к вечеру, гёлз. Его уже не оутменишь, он оубъявлен, приглашения кавалерам посланы. И поскольку случай с Файн энд Жижикоувой убеждает меня, что вы совершенно не умеете себя вести, уыслушайте несколько добрых соуветов. На вечере не рекомендую вертеться под носом у бойз, а доустойно стоять, пока не пригласят. Непременно захватить с собой носовые платки, чтобы в случае соплей не утираться рукавами. Во время танца держать между собой и кавалером дистэнс, не прилипать самим и не позволять прилипать к себе, это неприлично. После танца поублагодарить кавалера сдержанным кивком. Вот так, — показала она, утапливая жир подбородка в ярко-зеленом воротнике вязаной кофты. — И чтобы у меня никаких излишеств в оудежде и оубуви, и никаких этих часиков. Даже не все учителя носят часы, а тут, — она выговаривала это слово как «чуч», — в девятом-то клэссе! Юбка ниже коулена, каблучок низкий, ни малейшей крикливости. Одеться со вкусом, с чувством меры, главное — скроумно! — заключила Тома, поправляя на отвороте кофты громадного паука, коленчато растопырившего позолоченные ножищи и как бы бегущего по зеленому шерстяному лугу, на котором ярко желтели голова и брюшко этой брошки, сделанной из янтаря, но казавшейся наполненной мерзким насекомым гноем.

— А когда начало вечера? — подняв руку, несмело спросила моя Инка.

— Роувно в семь, — ответила Тома, — как любое мероуприятие, после конца уроков второй смены. Как и сегодняшнее роудигельское собрание, — не преминула напомнить она. — Вечер назначен на третьем этаже, в коридоре. Туда будет производиться транслэйшн ов мьюзик из школьной радиорубки. Только не воубражайте, гёлз, что вечер затянется, как в мужских школах, чуть не до одиннадцати! — Тома произнесла это со страхом. — Двух часов танцульки вам за глаза энд за уши! В девять Мария Андреевна приказала закрыть вечер.

9-I запереглядывался разочарованно. Только до девяти! Стоило столько ждать, так заблаговременно обдумывать платья, выклянчивать у матерей всякие мелочи! Нет, они решительно не считали нас за взрослых, при этом поминутно тыча в нос нашей великовозрастностью.

На возвышение к Томе поднялась Пожар. Она почти уже не хромала, — должно быть, Орлянкин бинт сделал свое дело.

— Позвольте несколько слов, Тамара Николаевна, — говорила Поджарочка на ходу, — я хочу сказать… о Плешковой Нике.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — шепнула мне Галка Повторёнок, единственная, кроме Орлянки, не поднявшая руки по поводу вечера. Шепнула, как окажется через три дня, пророчески, словно все предвидела.

— Плиз, Пожароува.

— Уже очень давно, — Пожар равноправно встала рядом с Томой, — я прошу Плешкову написать для стенгазеты передовую статью к Восьмому марта, а она, представьте, ка-те-го-ри-чес-ки от-ка-зы-ва-ет-ся.

— Сказала — не могу! — пробубнила я мрачно.

— Вот, вы сами слышали, — горько бросила Пожар.

— Это ложь, Плешкоува, — начала Тома, — все знают, что ты отлично пишешь и свои поэмз, и проузу. Тебе давно пора доука-зать, что ты споусобна не на одни пошлые песенки и поздравления одноклэссниц с днем роуждения, но и на настоящее, общественно нужное произведение.

— Я еще не писала передовиц. У меня не получится.

— Брось// ты же такая// одаренная, — пришлепнула меня тремя бронзовыми шарами Дзотик.

— Правда, что тебе стоит? — плеснула медком Румяшка. — Напиши, дружочек. У тебя что ни стишок— прелесть, что уж говорить о прозе, — подстелила она пуху. — Напиши просто, по-человечески…

Хорошо им было отвешивать мне комплименты, не их заставляли. Я оглянулась на Инку. Она сидела пятнисто-красная, видно, тоже возмущенная этой конфетной принудиловкой.

— Не умею я, не справлюсь, — с тупым упрямством буркнула я.

— Не справишься? — словно обрадовалась Пожар. — Поможем! Не умеешь? Научим! Это же так легко! — И, откинув голову назад, в то время как вновь запылавший в ней МОЙ отдул вперед ее височные кудряшки, она заговорила вдохновенно: — Слушай, для начала: «Восьмое марта! В этот радостный день я проснулась раньше всех в доме и подумала — что бы такое сделать для мамы, чтобы сегодняшний праздник стал для нее еще приятнее? Я на цыпочках вышла на кухню, приготовила простой, но вкусный завтрак…»

— «Вымыла кастрюлю// из-под вчерашнего супа// чтобы маме// не пришлось// начинать с этого// такой день», — продолжила Изотова.

— «Хорошенько отмыла раковину и унитаз», — принялась было паясничать Бываева, но осеклась под взглядом Томы.

Не одобрила и Румяшка.

— К чему это, Лора? Мы серьезно! — И пушисто предложила: — Может, родненький, «подмела повсюду полы»?

— «А потом, — не могла все же уняться Бываева, — обмела потолки и вымыла со щелоком места общего пользования в квартире, потому что была наша коммунальная очередь»…

— «Но в эту минуту проснулся папа, — перебила ее Пожар. — Он сказал мне «молодец», еще раз полюбовался спрятанным под подушкой подарком для мамы и погромче включил радио, чтобы она проснулась от праздничной музыки. Победно и торжественно прозвучал непередаваемо ликующий мотив. Мама встала, увидела все, что я сделала, и сказала…»

— «Деточка моя, — снова с издевательским умилением влезла Лорка, — как же ты мне помогла!» И она ласково, но требовательно спросила: «Только почему же, дочурка, ты забыла промыть керосином окна и двери?»

— «Тогда я поняла, — поспешно закончила Пожар, — что всенародный женский праздник благодаря моим усилиям по-настоящему вошел в наш дом».

Все это было на редкость лживо, идеально недосягаемо для меня, оказалось и вправду простым, — но простым до какой-то пустотелой всеобщности и ничейности, до полной скукотищи.

— У вас так здорово получается вместе, — сказала я. — Вот возьмите и запишите. А я не буду. Я пишу только то, что хочу.

— Легонькое выбираешь! — обличительно ткнула в меня пальцем Пожар. — Писатель тогда и писатель, когда умеет написать то, чего не хочет. Ты же собираешься стать поэтом? Так вспомни, что говорил Маяковский — это по радио часто передают: «А что, если я — народный слуга и одновременно — народный водитель?» Ты ведь мечтаешь быть народным водителем, Плешкова Ника? А им нельзя стать, не сделавшись народным слугой! Передовую статью у тебя требует наш коллектив, значит, народ. В нашей стране средства производства принадлежат народу. Ты — средство производства стихов и прозы, и принадлежишь нам. Должна же ты служить народу.

— Ничего я никому не должна.

— Нет?! — с шаровой молнией в голосе крикнула Пожар.

— Нет! — отрезала я, лелея такую же запертую молнию.

— Тамара Николаевна, — обратилась тогда Пожар к Томе с совершенно педагогической, совещательной интонацией. — Может быть, к ней применить меры? Допустим, запретить ей идти на вечер или серьезно поговорить с ее родителями на собрании? Я как комсорг не могу повлиять на некомсомолку… Но вы, Тамара Николаевна, — со странной, чуть заметной угрозой присовокупила Пожар, — вы-то могли бы использовать воспитательскую власть.

Тома даже слегка отшатнулась в этот миг от Пожар. Она показалась мне вдруг как-то беспомощнее и смирнее той.

— Да как ей только не стыдно?! — заорала я, давая волю бушующему МОЕМУ и невольно аппелируя к Томе. — Тамара Николаевна, чего она ко мне пристала?! Что она несет?! Разве слыхано, чтобы в нашей стране, — намеренно подчеркнула я, — из-под палки заставляли писать статьи?!

Класс замер, и в напряженной тишине Тома ответила, поначалу совсем без англязного акцента:

— Это верно, Плешкова Ника, писатели у нас пишут добровольно. Просто Пожарова Ира у вас новый комсорг, вот и перегибает, горячится на первых порах. — Тома собралась с силами и вернула себе часть акцента: — Но все же, Плешкоува, несмотря на полную доубровольность творчества, тот, кто подводит тоуваршцей ради злостного упрямства и ради неверно понятой своубоды своего ничтожного «я», доустоин презрения коллектива.

Пожар, видно поняв, что и вправду перехватила через край, утихомирилась.

— Ладно, — сказала она мне, — ладно, живи… дня три, — и, выдержав паузу, заставившую меня суеверно устрашиться, заключила в традициях своего невесть где подцепленного юморного набора: — А дальше — еще больше. — Ей показалось, что сказанного мало, и она подбросила сочный довесок: — Ну, Плешкова, тогда усё. Привет усем.

Классное собрание окончилось.

По пришкольному пустырю мы шли вчетвером: я, Инка, продевшая под мой локоть руку, Лена Румянцева, которой было с нами по пути до Рыбацкой, и Галка Повторёнок, направлявшаяся в гастроном на Большой — в другую сторону от своего дома, стоявшего за школой.

— Нет как она только посмела? — возмущалась без знаков препинания моя Инка, — принуждать поэта а она одна такая в нашем классе я слышала даже в девятом-третьем таких нет на что их Стэлина с ними носится а стихов никто не пишет! Эта Пожар прямо крепостное право разводит там крепостники держали у себя и артистов и художников и поэтов наверное но мы же не при крепостном праве как можно так с поэтом он должен быть свободен как ветер сам Пушкин писал а Пушкин не соврет он конечно сочинял но в жизни не врал… Как только Пожаровой-пройдохе в голову взбрело с ума спятила что ли?

— Всего-то осенью на голову свалилась, а глядите, — поддержала Галка Повторёнок, — всех оседлала, как бы даже не Тому! Новенькая должна тише мыши сидеть, а она вон как шустрит.

— Она комсорг, ей положено, — Румяшка пожала покатыми плечами под потертой, но настоящей беличьей шубкой.

— Комсорг без году неделя! Ничто она, никто и звать ее никак!

Лена, видно желая оставить эту тему, остановилась на углу Большой Разночинной и обернулась к школе. Мы тоже обернулись. Школа, угрюмая, тяжелая, шершаво-шлакобетонная, чернела за пустырем, топыря нам вслед коротколапые объятия своего «П». На секунду, как все чаще случалось в последнее время, она вдруг представилась мне объятой высокими зубчатыми языками МОЕГО, грузно оседающей и проваливающейся в НЕМ. Но МОЯ, холодно и разумно поднявшаяся в тот же миг к голове откуда-то из ног, погасила очередное видение наяву.

— А некрасивая все-таки у нас школа, девочки, — сказала Румяшка, всегда любившая тонко порассуждать о КРАСОТЕ.

— Школа! — передразнила я. — Как у тебя еще язык поворачивается школой ее называть? НЕ ШКОЛА, А КАКАЯ-ТО ТЮРЬМА НАРОДОВ.

Кинны

Инка в ответ на мои слова дробно захихикала, Галка Повторёнок коротко хмыкнула, Лена же Румянцева не проронила ни звука. Как только мы добрались по Малому до угла Рыбацкой, она сразу же, у «Субпродуктов», свернула, ни минуточки не постояв с нами на углу, как было принято у 9–I при расставаниях. Ей, отличнице и красотке, ОДЧПэшнице и приближенной Пожар, а главное, деве, отмеченной, словно печатью на лбу, знаком пожизненной избранности, должно быть, и НЕ ПОДОБАЛО стоять с такими, как Инка и я, тем более с заядлой двоечницей Галкой Повторёнок.

Как только Румянцева отдалилась, Инка принялась боязливо корить себя и Повторёнок: «Ну зачем так ругали при ней Пожарника ведь она ей передаст а у Поджарочки и без того на таких как мы зуб горит». Но Галка ничуть не испугалась и не подумала вспоминать в точности свои выражения, как Инка, то и дело спрашивавшая: «Нет постой постой а как я сказала? Нет как именно? А ты что? А Никандра? А сама Румяшка?»

— Потопала я, мне в гастроном на Введенскую за сыром и в Филипповскую булочную за слойками. — Галка, как моя бабушка, называла улицы и магазины старыми, дореволюционными именами. — А Лена, Господь с ней, пускай передает хоть и то, чего отродясь не бывало. Ей же хуже.

Мы в растерянности остались на углу, недоумевая, как же может быть хуже от такой передачи не нам, а самой Румяшке, и глядя вслед удалявшейся коренастенькой фигурке Повторёнок.

Я знала, что Галку почему-то тянет ко мне. Она никогда об этом не говорила, — я просто чувствовала: она нередко старалась пройти со мной часть дороги после школы, как сегодня, или сесть рядом в каком-нибудь кабе, или протянуть мне на черчении вечно отсутствующие у меня резинку либо бритву. При этом ни разу я не слышала от нее на переменах слов «Пойдем походим», с которых начиналась первая степень дружбы, выражавшаяся оборотом «они вместе ходят», ни единожды она не спросила меня «Ты с кем домой идешь?», что означало попытку провожаться. Галка была сурова, отрывиста и грубовата. Свои беспрестанные двойки она встречала точно стиснув зубы, без «жижиковской жижи», как это называл 9–I, без рыданий и уверений, будто учила. Штука в том, что она и вправду учила, пыталась, но впрямь не имела от природы каких бы то ни было способностей. В наш класс, некогда «привилегированно сформированный» Маврой Аполлоновной Терпенниковой, Повторёнок попала только потому, что ее матерью оказалась школьная нянечка тетя Катя, работящая, добросовестная и такая же коренастая, как Галка.

К восьмому классу Повторёнок, видимо крепко убедившись, что с учебой ей никогда не выправиться, что надо лишь ради матери кое-как дотянуть десятилетку и что терять нечего, начала отвечать на колкости дев и нотации училок с отчаянной резкостью и дерзостью, за словом в карман не лазала, припечатывала всегда в самую точку, словно насквозь всех их видела. Наши девы стали немного побаиваться ее, странно подмешивая эту опаску в давнее презрение. Училки же вообще относились к Галке особенно: за дерзости наказывали редко, по поводу бесчисленных пар старались не третировать ее, унижая, как остальных; к концу года помогали ей хоть на еле-ельных трёшках перейти в следующий класс. За Галкой Повторёнок как бы чувствовалась крепкая, несломимая защита, безымянная и непонятная. Училки, должно быть, тоже ощущали ее, вытягивая Повторёнок то ли из жалости к тете Кате, то ли из невольного, неизъяснимого уважения к самой Повторёнок, казалось бы, наиболее уязвимой в классе — и двоечнице, и грубиянке, и в придачу «темной, одурманенной девчонке».

Когда-то давно, весной, сойдясь с Лоркой Бываевой и шныря с ней по всей Петроградской, мы набрели на уютный и зеленый закоулок, отрезок улицы Блохина, тянувшийся от Большого к церкви князя Владимира, уединенно замкнутый тесным рядом домов и решеткой длинного прицерковного сада, и с тех пор полюбили «ходить по Блошке». Особенно привлекали нас обольстительные похоронные процессии, тащившиеся по булыжнику к храму. Потусторонне-печальные, медлительные белые лошади везли плоские платформы, по всем четырем углам украшенные витыми деревянными столбиками, крытыми серебрянкой. Меж них среди цветов и венков стояли нарядные, голубые с серебром, гробы. А головы и холки лошадей окутывал белый, в голубизну, туманный газ воздушных накидок. Эти призрачные, прелестные видения плыли, казалось, к церкви без всякого сопровождения (хотя, несомненно, за каждым катафалком следовали люди). У запасного хода церкви люди уж точно обнаруживались, — они снимали гробы с платформ и бережно вносили куда-то в мглистое нутро храма, в смутно слышимое пение и сладковатый запах вырывавшейся наружу клубящейся дымки, тоже сизо-белой и волшебной.

Лежавшие ТАМ, ПОД КРЫШКАМИ, представлялись мне счастливцами: ради них завивали и красили серебрянкой столбики катафалков и увенчивали слабенькими, дорогими весенними нарциссами крышки их последних домов. Они ТАМ, ПОД КРЫШКАМИ, конечно, коренным и колдовским образом отличались от нас; в церкви с ними делали что-то торжественное и таинственное, неведомое и недоступное для нас, и я иногда спрашивала себя: вдруг смерть и все это волшебство — одно и то же, кто знает? А тогда уж не напрасно ли все, и в жизни, и в книгах, так боятся этой, всего только раз случающейся с людьми, сказки?

Мы с Лоркой, не рискуя войти в храм, околачивались возле ворот и однажды заметили в толпе валивших из церкви старух тетю Катю, ведущую за руку свою Галку. Безбровое и белесое, вроде моего, лицо Повторёнок в обрамлении черного платочка выглядело более узким, чем всегда, и неожиданно смягченно-похорошевшим. Она спускалась с крыльца, как ни странно, что-то сосредоточенно дожевывая на ходу. Опустясь, она вслед за матерью поклонилась дверям и перекрестилась, а выйдя из ворот, поклонилась еще и воротам, и нищим по бокам их, и перекрестилась снова. Галка не приметила нас, наблюдавших все это в дурацком оцепенении: встретить здесь одноклассницу было так же удивительно, как, допустим, увидеть ее утешающей вместе с Вирджинией Отис Кентервильское привидение. Но мы тем не менее четко ощутили, что затесались в этот отдельный, манящий закоулок Петроградской только случайно, по неукротимому пронырливому любопытству, а вот Галка — Галка в нем своя.

Тогда Повторёнок еще не норовила сблизиться со мной, вообще держалась в классе особняком. Попытки очутиться рядом начались с 8–I. Не одна она, впрочем, из наших «балластных» пыталась прибиться ко мне. Я замечала, что этого хотят и Клавка Блинова, просившаяся иногда ко мне домой «выбрать что-нибудь почитать», и Верка Жижикова, часто награждавшая меня ласковыми прозвищами. Но мало ли кто чего хочет! Хотелось же и мне быть с Таней Дрот, хотелось возродить незапамятную дружбу с Орлянкой! Но с Наташкой сызнова не склеилось, а Таня так и осталась недосягаемой. Наверное, у каждого есть свое дружеское устремление, свой идеал подруги, что ли. И если я выбрала себе в идеалы, к примеру, Таню, почему балластные не могли счесть своим идеалом меня? Я ведь, должно быть, казалась им достижимее, чем «сильные», чем то же ОДЧП: и в учебе болталась где-то на грани балласта, и у наших училок состояла на дурном счету, да еще многого про меня не знали, о самом-то ужасном не подозревали. Вот балластные и тянулись ко мне, не смея зариться на сильных, которые им, видно, представлялись вовсе полубогинями какими-то. Но я все же не желала опуститься до балластных, стоя ступенечкой выше их и здоровенной ступенечкой ниже своих идеалов, до которых не могла подняться. Во мне периодически и прихотливо брали верх то МОЯ, то МОЙ, и этот ИХ постоянный неправильный обмен привел к тому, что в сложившейся исподволь иерархии класса я заняла подвешенное, ни Богу свеча, ни черту кочерга, идиотское положение и в конце концов остановилась на моей Инке Иванкович, середнячке из середнячек.

В Инке средним было все: средний рост, среднего цвета темно-русые волосы, средняя приятность лица — ни дурна, ни хороша. Училась она тоже весьма средне, часто хватая пары, чуть-чуть превосходя меня по математике и другим точным и значительно уступая по гуманитарным. И одевали ее средневато — получше, пожалуй, чем меня, пристойно и опрятно, но куда хуже, нежели Файн, Румянцеву или Изотову. За помощь по дому ее тоже не хвалили, но и не поносили, как меня. На физре она в мое отсутствие служила удобнейшей заменой моей нескладности и непонятливости для Луизиной брани и подколок наших дев, но зато хорошо танцевала и ходила на вечера уже в 8–I, а за год великих трудов почти обучила и меня. На вечерах, по ее словам, она «ни минуточки не подпирала стенку от приглашателей отбою не было», — в это я не очень-то верила, глядя на ее среднего размера нос «картошинкой» и усеянные веснушками руки и подглазья. Правда, сами глаза, большие и серые, очень симпатично, широко распахивали порой свои негустые, но длинные и темные ресницы, показывая там, в глубине, то заинтересованную, то смешливую искорку бесспорно, хотя впотай обитавшего в ней МОЕГО. Но в Инке умеренно присутствовала и МОЯ, и от этого характер ее был тоже усредненным. Всегда готовая нарушить правила, полентяйничать, прогулять, сдуть, даже надерзить кому не следует — не скандально, но ядовито, так что и не придерешься, — она, однако, умела вовремя одуматься, замазать и замять дерзость или выходку, по мере возможности оберегая себя. Короче, она избегала крайностей, не то что я.

Инка читала немного, в кино ее пускали редко ради усиленных занятий, — середнячкам, как и балласту, частое посещение кинотеатров не рекомендовалось. Она не пробовала сама что-либо придумать и связно, красочно рассказать, но могла вдумчиво, внимательно и сочувственно слушать, а иногда и ухитрялась, безумолчно тараторя, так ловко нанизывать друг на дружку полезные сведения, существенные сообщения и волнующие сплетни, что разговаривать с нею делалось небезынтересно, особенно если речь заходила об э т и х делах — тут она оказывалась почти красноречивой. Тяга МОЕГО в ней направлялась более всего в э т у сторону.

Мне она буквально смотрела в рот, с жадным упоением впитывая мои выдумки, шутки, словечки и сокращения, якобы экономичные, а на самом деле издевательские, восхищенно повторяла их в школе, делая все это достоянием класса. Несказанными восторгами встречала она каждую новую главу «Межпланки», и мне хотелось верить, что она по-настоящему ценит все, что я сочиняю для нее, единственной читательницы. Скорей, слушательницы, ибо даже Инка навряд ли разобралась бы в моих каракулях.

Если бы не наши обсуждения «Межпланки», мы лишились бы и тех редких отвлеченных бесед, которые у нас все же иногда происходили. Инка в них требовала введения в роман то новых нарядов и украшений для героинь, то нежданных, маловозможных любовных линий, то иносказательного отображения повседневных школьных событий, говоря, например: «Надо бы ближе к жизни Никандра а еще ты забыла надеть на Инессу изумрудный браслет к ее платью как трава это очень дополняет особенно если платье без рукавов». Эта критика не обижала меня, наоборот, убеждала, что подруга принимает мои писания с подлинным вниманием, хочет, чтобы они стали еще лучше и увлекательнее.

В общем, Инка была девочка как девочка, и дружили мы по-девчоночьи, как многие, — иногда я чувствовала, что с ней и сама становлюсь все более такой, как многие и многие.

Неимение других подруг, приблизительное равенство, обыкновенное общее стремление «нарушить» и безнаказанно, втихаря, нашкодничать, взаимообмен танцевальных уроков, школьных сплетен и «Межпланки» — все это и соединяло нас уже около двух лет. Не слишком ли мало? — думалось мне время от времени, даже сейчас, когда Инка под руку вела меня по неказистой, ущелисто прорубленной холодным блеском одноколейной трамвайной линии, Барочной улице к своему дому. Мы миновали ее двор, еще пострашнее моего, где пришлось пробираться по извилистому лабиринту дровяных поленниц, прикрытых почерневшим от растаявшего снега толем, — в нашем дворе поленницы стояли все-таки организованнее, в центре, оставляя с двух сторон довольно широкие обходы. Инкина лестница, крутая грязная щель, выглядела тоже запущеннее нашей черной, а ведь у нас имелась еще и парадная, «с остатками прежней роскоши», кафелем, лепкой и кое-где уцелевшими витражами. Только ее коммуналка, малонаселенная (всего две семьи, Инкина и Вешенковых), могла считаться благополучнее моей, но уж очень была тесна и узка, с безоконной кухней, где сейчас, пока мы ощупью проходили в Инкины комнатушки, прямоугольными глазами какого-то пещерного чудовища светились два окошечка керосинок, удушливо что-то жаривших.

Может быть, Инкин облупленный, трущобный и окраинный дом, наряду со всем прочим, крепче привязывал меня к ней, заставляя жалеть ее, тем более что в семье она занимала классически несчастливое положение.

Инкины родители разошлись уже давно, в 1945 году, и отец теперь жил в Москве, работая в каком-то институте и сделавшись крупной шишкой. Мать, Евгения Викторовна, вышла замуж немедленно после развода за инженера Владимира Константиновича. Он въехал в их две крошечные комнатки на Барочной, приведя с собой младшую свою сестру, горбунью Дашу, которую ласково и запросто называл «моя горбушка» и которая вела у них хозяйство. Отчим с Евгенией Викторовной очень скоро родили Инке сводную сестру Юлечку, обрушив на нее обновленные запасы родительской любви, всячески балуя общего ребенка и потакая Юлечке во всем. Инка же осталась как бы в стороне, живя рядом с отчимом и неприкрыто предпочитаемой младшей сестренкой — ей шел уже седьмой год, вот-вот в школу. Даже родная-то младшая сестра, рассуждала я про себя, всегда оттягивает у старшей громадную долю родительской любви, что там говорить о сводной! Я поневоле сравнивала, и выходило, что мне еще живется куда ни шло, ведь я единственная дочь. И все же Инка бывала у меня дома только разик-другой, в тщательно выбранное время, когда мы с ней оказывались одни. Не могла я никого допускать в свою берлогу, где залегали такие застарелые пласты искаженных отношений, норовивших разрядиться именно при посторонних, как вчера при Игоре.

После сгущенного мрака коридорчика и кухни Инкины конурки ударили в глаза неожиданно ярким весенним солнцем: их окна выходили на Петрозаводскую, бывшую пошире и посветлей теснин-ной Барочной, местами даже сохранившую вековые деревья, чьи черные ветви топорщились мелкими рожками набухающих почек, хорошо различимых из этого углового дома. В первой комнатенке стояли голубая железная двуспальная кровать Евгении Викторовны и Владимира Константиновича, топчанчик Юлечки, сбитый умелыми руками отца, этажерка с книгами, тумбочка и обеденный стол. Все это, сделанное из фанеры и окрашенное под орех теми же искусными руками, битком набивало конурку. Во второй комнатке, куда мы и направились, под окном примостился Инкин письменный стол, с трех сторон обнесенный точеной балюстрадкой. Вдоль стенки располагались платяной шкафчик, топчан горбушки Даши и тумбочка— опять-таки отчимовского производства, а в торце комнатки неуклюже вспухал покупной Инкин диванчик о трех громоздких заспинных подушищах и двух боковых валиках.

На письменном столе, единственном здесь предмете недурных мебельных кровей, мы разложили тетрадки и учебники, примостили к чернильнице вставочки и тесно приставили к столику две табуретки, дабы к приходу Евгении Викторовны создать видимость прилежного совместного труда над уроками. Сами же уселись на Инкин диванчик, заполоненный множеством подушечек, на которых горбушка Даша навышивала пышных цветов и горбоносых попугаев. Горбушка рьяно старалась принарядить своими изделиями обе комнатки: на стенах висели карманчики для платков, газетницы и дорожки, мебель украшали круглые и квадратные салфетки. А уж подушечки, вышитые тесным болгарским крестом, ютились на всех лежаках и сиденьях. Горбушка покупала в посудных и тяжелые, натуралистические тогдашние статуэтки — лося, закинувшего на спину кустистые рога, белого медведя, грозно шедшего на кого-то, красноклювого синекрылого пингвина, служившего с помощью снятия головы еще и графинчиком. Ее ухищрения, на мой взгляд, вовсе не скрашивали, а, наоборот, подчеркивали убожество жилья и к тому же были неудобны. Так, например, наискосок тянувшаяся через все три подушищи Инкиного диванчика длинная дорожка с вышивкой, громко именовавшейся «бродери англез», где вокруг безукоризненно исполненной гладью серой розы красовались прорезные насквозь листья, обработанные по краям тем же серым мулине, немедленно съехала вниз и скомкалась за нашими спинами. Нам попало бы от горбушки за эту «продери наскрозь» (моя переделка), будь Даша дома. Но, по счастью, все Инкины отсутствовали: мать и отчим работали, Юлечка резвилась «в садике», а горбушка, забыв про жарившуюся на кухне треску, очевидно, засиделась у соседки через площадку, глухонемой подсобницы хлебозавода Тони, у которой брала рисунки для вышивок. Смирная и недалекая молчушка Тоня и наблюдательная, подозрительная, злобная горбушка Даша дружили, ухитрялись как-то объясняться, связанные рукодельем и калечеством.

Инка, на безлюдье привольно раскинувшись среди подушечек, уперла в меня ждущий, требующий взгляд. С обреченным и одновременно кокетливым вздохом я достала тетрадь по триге и начала читать ей главу о королевской охоте на чуждой планете Лиоле. Все золото «Острова сокровищ», все клады забытых в джунглях индийских городов Киплинга, все подробные драгоценности из утонченных коллекций Дориана Грея, казалось, были высыпаны на одежды, конскую упряжь и оружие охотничьей кавалькады. Среди придворных короля Лиолы скакали на белых конях и две гостьи, ученые девушки из экипажа «Межпланки», земные красавицы Инесса и Моника (то есть Инка и я). Охоту возглавляла королевская фаворитка, ослепительная Элен Руо, имевшая сильнейшее влияние на властелина Лиолы, а стало быть, управлявшая в то время и всей планетой. Но два ее брата, блестящие вельможи и тонкие политиканы Артур и Марио, с детства приобретшие власть над Элен, перед самой охотой безумно влюбились в инопланетных гостий Инессу и Монику, и таким образом, по цепочке влияний, инопланетянки получали действительное господство над всем, происходившим на Лиоле. Королева же, приятная, но далеко не столь красивая, как Элен, смиренно ехала в сторонке от кавалькады, с кротостью наблюдая откровенные ухаживания мужа за фавориткой.

Изысканные, выгнутые наподобие эрмитажной мебели борзые псицы королевской охоты, на белой шерсти которых густой синью сияли сапфиры ошейников, загнали и прижали к эвкабабовому стволу двух прелестных замшевых ланей. Смертный ужас светился в топазовых глазах несчастных животных. Элен Руо уже заносила копье, чтобы поразить одну из ланей, подраненную стрелой Короля. Добрая Королева и Артур с Марио, старавшиеся заслужить благоволение жалостливых к животным землянок Инессы и Моники, останавливали ее. Разгорался спор; неизвестно было, чья возьмет… На этом месте глава «Под сенью эвкабабов» и обрывалась.

— Ну Никандра это же нет слов! — вскочила с диванчика Инка и зачастила, все же находя слова: — Это же так красиво что прямо очень прекрасно! Ты сама не знаешь кто ты такая и какая ты талантливая и на что способна! Я такого красивого и до того увлекательного не читала и не слыхала даже в «Клубе знаменитых капитанов» по радио им там и в голову не стукнет передавать про наряды и украшения героев или хоть на одну десятую так интересно закрутить содержание! Ты уже настоящая писательница я бы на твоем месте хоть сейчас бросила нашу занудную пятидесятую и стала бы печататься и смеют же учить такой талант и вообще зачем ему учиться это такой серости как я и все они только и необходимо! Дурам как Пожар и эти ОДЧПэшницы а еще лезут со своими заметками для стенгазетки и решаются тебя… саму тебя поучать как эта сухомятина пишется! Какая низость! Да ты же… мне не выразить! Ты моя… ты моя… — еще раз подчеркнула она, делая паузу и подыскивая женский род к слову, которое собиралась употребить, — ты моя гениальница и мне ужасно нравится что Инесса и Моника которые привыкли к короткой одежде так ловко обращаются с этими амазонками шлейфами и диадемами они же как будто в них родились!..

Я таяла, улыбаясь якобы смущенной улыбкой, а Инка, действительно не имея больше слов восхищения мною и гнева на тех, кто посягал на свободу моего творчества, уверенно обняла меня и звонко поцеловала в обе щеки.

В дружбах нашего класса высоко ценились моменты прикосновений, поглаживаний по плечу, прислонений, переплетаний пальцев на ходу, случайных поцелуев, восторженных словесных излияний, — ценились особо и остро, но скрытно и опасливо: «сюсюкания и лизания» осмеивали и возбраняли не одни старшие, а и мы сами, воспитанные замкнутым напряжением своего женского монастыря, здоровой джеклондоновской суровостью и спортивной тренированностью отрядного бойскаутского духа, когда-то, еще до нашего рождения, перенятого школьной и лагерной пионерией и начальной комсомолией. Поэтому такие моменты возникали редко.

Но в тот самый миг, когда меня расцеловывала Инка, я во внезапной внутренней вспышке МОЕГО вдруг поняла истинную причину нашей дружбы. Я нужна Инке как ее собственное, единоличное развлекательное «средство производства», как послушное воплощающее устройство для ее неспособных выразиться мечтаний, ну, как неслыханный в те годы цветной телевизор, выполняющий все ее пожелания с потайным уклоном в эти дела, успешно заменяющий ей чтение книг и походы в кино. И главное — свой, ничей больше. Потому ее так и возмутили притязания Пожар: может быть, остальные средства производства и принадлежат всему народу, но это — ей одной. Как я не сообразила раньше? Ведь и другие девы, с которыми я сближалась, в той или иной мере воспринимали меня так же собственнически.

Мне же в наших отношениях необходима Инкина лесть, такая, какую я и получала, — безоглядная, прямолинейная, а что без знаков препинания, так это и удобней, больше помещалось славословий. И сама ох как хороша, никто не лучше, обе хуже! Я уже непритворно потупилась, краснея за корыстную подкладку нашей дружбы.

Но и такую дружбу приходилось постоянно оберегать, таить от старших и сверстниц, не выставлять, не похваляться, упаси Бог: у меня уже был опыт с Таней и Лоркой. Всегдашний трепет за дружбу намного усиливался перед родсобраниями, а очередное родсобра-ние не когда-нибудь, а сегодня. Родсобрания устрашали нас более всего тем, что там обе власти, школа и дом, решали судьбы дружб в наше отсутствие, — мы не могли явиться туда и оправдаться. Училки и родители приносили нам свои приговоры уже готовенькими. Запретят или не запретят дружить? — волновались многие из нас в вечера родсобраний.

Да и не одни родсобрания разлучали нас. В принципе любой столкнувшийся с дружащими взрослый человек или одноклассница (Лорка, например) могли беспрепятственно разрушать наши дружбы.

Теперь я не думаю, что нас разлучали и вправду потому, что мы друг друга «портим и обучаем дурному» или что дружеское единение облегчает нам нарушение того или иного школьного либо общественного правила. Не потому же, в самом деле, метлой разгоняла нас с Таней и Лоркой та самая дворничиха, что мы якобы подвергались опасности, прислоняясь к трансформаторной будке и что стояли в недозволенной близости от здания милиции. И не затем, как оказалось, Лорка разбивала нас с Таней, чтобы подружиться с нею. И не оттого, действительно, разоблачали и клеймили ОДЧП, что оно буржуазно разлагало класс…

Скорее всего, от дружбы, от любви (как я узнаю впоследствии), от всякого уединенного, предпочитающего друг друга остальным, маленького сообщества исходит некий резкий запах тайного избранничества и безразличия к другим, сладостный для избравших друг друга и невыносимо отталкивающий для посторонних, вызывающий не то ревность, не то зависть, не то вовсе безымянное раздражение: как смеют? у нас же не так? пусть-ка ведут себя, как мы, как все! разъединить! разбить! очернить их друг перед другом!.. Запах любви, о котором мне еще только предстоит узнать, гораздо отвратительнее запаха дружбы, на него посторонние реагируют уже прямыми устыжающими выкриками вслед, а то и «своевременными сообщениями» родным и близким.

Не говоря уж о знакомых, даже совершенно непричастные люди, просто случайные прохожие, мне кажется, во все времена с одинаковой неприязнью чувствуют эти запахи; но в дни моей юности они как-то непостижимо быстро их улавливали, словно в любом обособлении двоих или троих им чудилось нечто подозрительное, заговорщицкое, подлежащее их спасительному вмешательству.

…До нас с Инкой долетел скрип входной двери: пришла с работы Евгения Викторовна. Я едва успела подсунуть тетрадь с романом под среднюю подушку диванчика и принять скромно-озабоченный занятиями вид, как Инкина мать появилась в комнатке. Я смертельно боялась этой еще молодой стройной красавицы с классическим овалом лица, над которым гладкие черные волосы жемчужно разделял тонюсенький ровный пробор, подчеркивавший тяжесть и строгость узла, отклонявшего ее голову назад. Евгения Викторовна работала на истфаке университета, в библиотеке. Сами слова «истфак», «университет», иногда произносимые ею обороты вроде «вчера у нас в деканате» внушали добавочную робость. Больше всего она походила на Авдотью Панаеву, портрет которой нам однажды показала Зубова в какой-то биографии Некрасова, бросив при этом очередную загадку: «тут была любовь втроем пятнадцать лет» — отгадку я буду искать очень долго. Но вместо панаевских блондов, атласа и сверкающего декольте на Евгении Викторовне было закрытое по самый подбородок недлинное платьице. В ушах ее тихохонько поблескивали крошечные золотые сережки. Ее красота казалась мне недовольной, обремененной: еще бы, серьезная работа, сложнейшая семья с клубком отношений двух сводных сестер, отчима и падчерицы, с постоянной зоркой злостью навязанной ей мужем горбушки Даши!

Евгения Викторовна взглянула на Инкин стол и мигом раскусила наши хитрости:

— Зачем эта декорация, милые девицы? Видно же, что и вставочек в чернильницу не мокали, перья сухие. Точили с самого прихода лясы на диване, так к чему эта заячья самодеятельность? Пойдем есть, душечки. Только поесть и успею. Хотела бы выгладить твои, — подчеркнула она, кивнув на Инку, — пододеяльник и простыню, да надо тащиться на родительское собрание, извольте радоваться, в твою школу, — сделала она новый подчерк, — так что вечер погиб.

В первой комнатке уже шипела на столе сковородка с жареной треской, и горбушка, тоже еще молодая, с довольно правильными чертами, но с приземистой, навек изуродованной фигурой, играя, подобно моей бабушке, роль забитой прислуги, с мстительным видом погружала нож в буханку, нарезая хлеб. Она разложила снедь по тарелкам и, окатив меня ледяным взглядом, швырком придвинула треску и мне. Я не отказалась, есть давно хотелось, но в который раз ощутила, как горбушка должна возмущаться моими частыми шлёндраниями сюда, — меня ведь почти всегда приходилось угощать. Мои уж непременно высказались бы, что «ее писюх еще и подкармливать надо». Не знаю, как смотрела на это Евгения Викторовна, но ручаюсь, что горбушка скрипела ей что-нибудь в таком роде, едва я уходила. Все, кроме Евгении Викторовны, за едой молчали; она же говорила на самые общие темы и равнодушно, словно в виду отсутствия более достойных собеседников. Манера разговора роднила эту замечательную красавицу с моей матерью: у нее то и дело пробивались знакомые праведно-уязвленные нотки, вырывались горькие шуточки, — разве что говорила она не столь взвинченно, как мать, да меньше употребляла вводных слов. По рассказам и жалобам Инки я знала, что Евгения Викторовна придерживалась тех же принципов: «получай по заслугам, незаслуженного не ожидай, водись с теми, кто старается тебе что-то дать, а не у тебя взять».

Что, с этой точки зрения, я давала Инке, учась не лучше ее и отвлекая от занятий своим присутствием и болтовней?

— Вы хоть напоследок-то позанимайтесь немножко, милейшие щебетуньи, — сказала она нам, покончив с едой и вслух подтверждая мою сокрытую самооценку. — А то снова моя Инночка будет на двоицах кататься, семье на гордость.

О романе, как и о многом другом, она не подозревала. Ну, порядком добавят ей сегодня к моему облику назойливой посетительницы, объедалы и неугомонной болтушки там, куда она собиралась. А она уже собиралась. Надела маленькую шляпку с жесткой короткой вуалькой, прикрывавшей идеальные дуги бровей, подвела губы, попудрилась, уложила помаду и пудру в черную кожаную сумочку, при каждом щелчке замка выпуская из сумочного нутра парфюмерные выхлопы истинно «дамского» аромата продушенной насквозь шелковой подкладки, и удалилась, собранная и прекрасная, выразив свои чувства только демонстративно сильным хлопком двери. Какой-то она вернется?!.

Входная дверь сразу после нее хлопнула вторично: опять ушастала к своей молчушке Тоне горбушка Даша.

— Ну раз все умотали можем пойти к Марго и заняться фоксом. Танго у тебя еще кое-как а фокс не клеится… — заявила Инка и легкомысленно добавила: — Верных два часа фокса пока мама на родсобрании!

— Дело есть, — остановила я ее, танцевально шедшую к двери.

Я поняла, что момент для давно мною задуманного и обдуманного, момент ответственный и критический, наступает.

— Мы с тобой ходим и провожаемся почти два года, — начала я. — Не пора ли уже и поклясться?

— Я пожалуйста я сама удивлялась чего это мы тянем? — ответила Инка, торопясь к Марго Вешенковой. — Ты клятву придумала? — осведомилась она совсем как некогда, в 1–I, Наташка.

— Надо поклясться, что мы всегда будем одно.

— Как это одно? — изумилась она.

— А так, — торжествующе и важно принялась объяснять я. — Прежде всего, надо объединить наши имена, чтобы у нас стало одно имя на двоих.

— Одно? — еще изумленнее спросила она. Мы снова сидели на ее диванчике. — А как тогда различать скажи пожалуйста?

— А и не надо различать, раз мы будем одно. Ты Инна, я Ника. Если сложить, получится КИННА. Две КИННЫ, — я нагло пользовалась вчерашней находкой Игоря, соединившего Нику и Жозефину в ФИНИКОВ. — КИННЫ — красивое слово, что-то вроде «римских ид».

— Это конечно но как друг друга звать одинаково?

— А очень просто, — продолжала открыто торжествовать я. — Ты меня позовешь: «Кинна!» — а я отвечу: «Что, Кинна?» Это и будет значить, что мы одно, что одинаковые. Как близнецы.

— Это ладно давай но только не в школе засмеют. Ну, ты у меня, — опять это подчеркивание! — ну ты у меня и артистка ну и умничка! Кто бы еще до такого додумался?! С такой умничкой поклясться одно удовольствие! Клянись ты первая а я за тобой.

Убежденная, что клятва действительно поможет и навсегда приварит нас друг к другу, я для пущей важности сделала паузу и затем веско, медленно произнесла:

— Я, Кинна, клянусь, что всегда буду с Кинной, что бы ни случилось, как бы нас ни пытались разбить. Повторяй!

Она повторила, не переводя дыхания:

— Я КИННА КЛЯНУСЬ ЧТО ВСЕГДА БУДУ С КИННОЙ ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ КАК БЫ НАС НИ ПЫТАЛИСЬ РАЗБИТЬ А ТЕПЕРЬ ПОЙДЕМ ПОТАНЦУЕМ!

Урок танцев

Просторная комната Вешенковых по площади равнялась обеим Инкиным. В ней стояли славянский шкаф, комод и три топчана, усеянных подушечками с болгарским крестом. А посреди стола, на протянутой наискосок дорожке «продери наскрозь», покоилось то, ради чего мы с Инкой сюда и шли, — обитый рыжим дерматином патефон с уже откинутой крышкой и пустым пока диском. За окнами стемнело; на столике Ритки (Марго) Вешенковой горела лампа на гнущейся ножке.

В простоватом круглом лице Маргошки присутствовало то заледенелое окостенение, что делает такие физиономии немножко щучьими, заставляя предполагать стервозность. Но Маргошка стервозой отнюдь не была: это у нее заменялось неистребимой и вечно неудовлетворенной потребностью поучать. Потому она охотно делила с Инкой неблагодарный труд моего натаскивания в танцах. Маргошка училась тоже в девятом классе, в 46-й женской.

Хозяйка, тетя Груня Вешенкова, рабочая трампарка на Барочной, нынче вышла во вторую смену. Воротись она после первой — мигом выставила бы нас из комнаты, в смертной устали валясь на топчан со словами: «Можно мне хоть кости бросить в покое, без щенков?» Эти грубые изгнания нравились мне больше, чем интеллигентно скрытое недовольство Евгении Викторовны, порой расшифровываемое резкими швырками горбушки. Тетя Груня неплохо ладила с соседками, хотя сам факт, что у них две комнаты, вызывал у нее такое же негодование, как наши две (даже две с половиной!) у остальной нашей коммуналки. Проблема второй комнаты точила тетю Груню потому, что у нее, кроме Маргошки, был старший сын Юрка и им, как разнополой семье, полагалось иметь две.

Юрка Вешенков пошел работать слесарем в ИРПА, что на Крестовском, сразу после седьмого класса, и теперь заканчивал десятилетку — посещал трижды в неделю вечернюю школу раб-молодежи, немилосердно прогуливая. Сейчас он, как всегда молча, сидел за Маргошкиным столиком и мастрячил что-то из железок и проволочек.

У Вешенковых мне обычно бывало куда спокойней и свободней, чем у Инки. За почти что год танцевальных уроков я попривыкла к этой комнате, к тете Груне с Маргошкой и к молчаливому Юркиному присутствию.

Я училась танцевать с начала прошлого лета. Мои уже несколько летних сезонов оставались в городе, с уходом отца на инвалидную пенсию порешив, что «дачи нам теперь не по карману»; лагерей я не выносила и торчала у себя на Гатчинской, изредка пробавляясь однодневными поездками в Дибуны к отцовым друзьям Коштанам. Там я быстро соскучивалась в обществе их дочек — своей однолетки, рыжей надменной отличницы Марианны и младшей, глуповатой и плаксивой Иды, — и возвращалась в город, чтобы ежедневно сквозь непродышный каменный зной и шершаво-шелковистый тополиный пух Петроградской бегать к Инке и Вешенковым, тоже никуда не уезжавшим на лето, с целью победить свою двигательную бездарность.

В те времена, после рухнувшей попытки обучать школьников «бальным танцам» — всем этим па-зефирам, па-де-патенерам и па-д’эспаням, скучным, сложным и требовавшим большого пространства, — вдруг воскресла недавно почти запретная джазовая музыка. Повылезали из шкафчиков довоенные тяжелые, толстые пластинки на 78 оборотов, скоротечные — на каждой стороне всего по одному танцу или песенке; колодцы дворов заполнились повсюдной, ежеоконной хрипотцой истертых танго, фокстротов, уанстепов, тустепов и румб; под них затанцевали на всех взрослых и школьных вечерах, а школа и промышленность все еще стеснялись буржуазных названий этих танцев, заменяя их пристойными словами «быстрый танец», «медленный танец». С такими подзаголовками выпускались и новые пластинки, следуя покупательскому спросу, но наивно пытаясь обхитрить любителей «такой» музыки хотя бы наименованием.

На наших уроках, впрочем, названия не имели значения. Мы танцевали свои танго, фоксы и вальс-бостоны под любую музыку, даже классическую, под Листа, под Шопена. Подходили нам и новые эстрадные песенки, например кубинская народная «Голубка» в исполнении Шульженко, — получалось томнейшее танго. Шли в ход и романсы, допустим «Утро туманное». Тетя Груня, припомнив порою молодость, напевала нам блатные песни своих лет, «Мурку», «Кирпичики», «Я Сеньку встретила», — мы их заучивали и подвывали, танцуя, когда почему-либо выходил из строя патефон; плясали и под невозможные радийные победоносные или протяжно-лирические мелодии. Патефон Вешенковых по сравнению с нашим еще дедовским граммофоном «Пишущий Амур» — деревянным ящиком с тонкой ореховой трубой и тяжелой мембраной — казался мне чудом современной техники: легкий, компактный корпус, откидная крышка, выдвижной пластмассовый треугольный ящичек для иголок в боку. Ручка его, заводя, крутилась намного легче ручки нашего «Пишамура», как с привычной тягой к сокращениям звала его я.

Юрка почти всегда присутствовал на наших уроках, но не вмешивался, помалкивал, что-нибудь мастеря, — очевидно, пренебрегал «девчонскими плясами». Он разве что иногда налаживал захандривший патефон или с досадой подходил к нему, когда заедало заигранную пластинку и выходило что-нибудь вроде:

Мишка, Мишка, где твоя улыбка,

Полная задора и огня?

Самая нелепая оши… паяоши… паяоши… паяоши…

Он передвигал мембрану с иголкой, и нахальный женский голос торжествующе допевал куплет:

...ошибка,

То, что ты уходишь от меня!

Юрка явно скучал с нами, младшими. Правда, тем летом, случалось, он приносил где-то добытые новые пластинки и даже желтые, желеобразные, прозрачные самодеятельные записи на «костях» — то есть на рентгеновской пленке, на которой впрямь нередко виднелись тени человеческих костей или странных мешочкоподобных внутренних органов. Так появился у Вешенковых моднейший и неприличнейший «Оксфордский цирк», где лихой мужской хор то ли сыпал заборными выражениями прямо по-русски, то ли подтасовывал английские слова так, чтобы получалось подобие скабрезных русских. Так или иначе, музыка отменная, и мы танцевали, не обращая внимания на слова, якобы не понимая их, а на самом деле ценя запись именно за ее непристойность. Несколько раз Юрка притаскивал кульки с абрикосами, сливами и широким жестом высыпал их на клеенку: «угощайтесь, девчата!». Он мог себе позволить — уже получил третий разряд и неплохо зарабатывал, взрослый, восемнадцатилетний человек, который на ближайших выборах будет голосовать!

…Сейчас он сидел спиной к нам, — не обернулся и когда Инка с Маргошкой особенно крепко взяли меня в оборот после первой пробы под «Рио-Риту». Они водили меня поочередно, но, поскольку обе были помельче и пониже меня, для обеих это оказывалось нелегко.

— Да ты музыку слушай, музыку! — кричали они мне.

Напрасно они кричали. Слух я имела отличный, недаром же сочиняла свои «догадки», очень точно укладывая их в мотив. С усилием передвигая меня, они напевали именно мои слова:

Река Рио-Рита,

Сверкающей влагой полна ты!

Моя сеньорита

Живет у этой быстрой реки!

О река Рио-Рита,

О моя сеньорита,

Вы словно крылаты,

Вы обе веселы и легки!

— Надо же какие слова написала! — восторгалась Инка и тут же отплачивала мне за свои восторги: — Такие слова а будто глухня какая музыку не слышит! Сколько учим а танцевать с ней что шкаф двигать тяжеленная будто и не она сочиняла! А уж руку на плечо кладет так и давит ну в центнер весом! Я бы на ее месте в поэты-песенники пошла они говорят деньги лопатой гребут и танцевать в среде ну значит в компашке музыкантов быстрее научится.

— Нет, а я, — возражала Маргошка (хотя возражать зачастую было не на что, она почти всегда начинала свои фразы с «нет, а я» в упорном, заранее отвергающем все, кроме своего, самоутверждении, так что для себя я давно прозвала ее «Маргошка Нетая»), — Нет, а я на ее месте в манекенщицы бы подалась. Музыку не слушает, на ноги наступает, вон, все туфли мне обтоптала, ножищи как тумбы переставляет. А ведь ножки-то ничего себе, длинновязые, пряменькие, — на большой ножки! Так хоть ножки бы в манекенщицах показывала!.. Ты музыку, музыку, зараза, слушай, это главное! — поучала она меня своим надоедливым припевом.

Честно, музыку я слушала, просто не умела соразмерить с нею свои движения, особенно в быстрых танцах. Осыпаемая унизительно-похвальными определениями, я стояла, прислонясь к шкафу, отдыхиваясь после «Рио-Риты». Инка, видно сжалившись, сказала примирительно:

— Ничего зато танго она теперь почти может. Ты только не обижайся это мы все для твоей же пользы ведь на вечер завтра опозоришься если пригласят! Давай Маргошка я ее под «Похищенное сердце» повожу сама увидишь у нее оно примерно на четверку.

Маргошка поставила «Похищенное сердце», и они снова обе стали напевать мои слова к этому танго, столь повредившие в декабре ОДЧП. Инка повела меня плавно, дав обдуманно и внимательно сделать первый шаг, и я действительно начала управлять собой чуть получше, успевая соображать, когда и как заученно приставить ногу к ноге. Правда, у меня совсем не получались тонкости танго: неожиданные изящные «переходы» с мгновенным перехватыванием рук, расслабленное откидывание на руку партнерши в конце танца… Наблюдавшая нас с топчана Маргошка заявила:

— Нет, а я, — на этот раз никто и вовсе ничего не говорил, и ей пришлось вывернуться: — Нет, а я бы в жизни не сказала, что на четверку! Ну да, кой-какая ухватка вылупляется, но в ногах мертвечина, ставит деревянно, прямо кукла, тащится за тобой, как кобыла на поводке, и все.

— Слушай может еще «Букет роз» попробуем Никандра? — предложила Инка.

— Кинна, — негромко напомнила я.

— Ну да Кинна я случайно по привычке. Пойдем «Букет»?

— Пойдем, Кинна.

— Как, как это вы друг друга ругаете? — подозрительно спросила Маргошка.

— Это мы понимаешь так договорились друг друга называть чтобы одинаково а потом слово красивое! Кинна!

— Нет, а я лично, — усилила Маргошка, — ни в жизнь о себе такого не позволила бы. — «Кинна» похоже на «кинуть». Больно надо, что ли, все время слушать, что тебя выкинуть собираются? Нет, я бы ни в жизнь. Думать надо, подруги, когда кликуху даешь!..

Она высказала это с резким, уличающим осуждением, давая полную волю своей страсти к учительству. Много, много раз в жизни мне придется слышать такие же ревностные и безапелляционные женские учительства по пустякам. Наверно, мне попадутся в основном женщины, замотанные, затурканные жизнью, не успевшие самовыразиться, чего-то недополучившие, но четко помнящие о своем затаенном превосходстве над остальными и вымещающие свою ущемленность на ком-либо хоть чуточку более слабом или более неумелом хоть в чем-нибудь. Странно, что у Маргошки это началось так рано…

— Нет, а я, — продолжала Маргошка, — я бы пока ее оставила в покое, а станцевала бы «Букет» с тобой, чтобы она со стороны посмотрела, как люди танцуют!

Маргошка завела «Букет роз», подхватила Инку, и они ловко и слаженно отчебучили полтанца со всеми переходами и откидываниями. Но на середине Маргошка оставила Инку, грубовато оторвала меня от шкафа, больно стиснула и повлекла дотанцовывать, не позволив мне продумать начальный шаг и все убыстряя темп, так что под конец я совсем запуталась ногами в ее ногах и чуть не свалилась. Маргошка раздраженно вновь приставила меня к шкафу.

— Нет, а я, — морщась, сказала она, — была бы я такой коровищей, в жизнь завтра на вечер не пошла бы на ее месте.

— Правда я бы на ее месте тоже потерпела бы надо еще подучиться а то что же получится? — подтвердила Инка.

«На моем месте! — злясь, передразнила я их про себя. — Никогда бы вы на моем месте не очутились, а очутились бы — не так говорили бы!» Но вслух и вякнуть не посмела: они, и в самом деле, мучились со мной ради меня же. Только все равно было стыдно, что они так поливали меня при Юрке, при старшем парне: он хоть и не оглянулся ни разу, но иногда распрямлял плечи, конечно, все слышал, правда, не впервые, а ведь он, по словам Маргошки, танцует «прямо на большой!»

— Нет, а я, — говорила меж тем Маргошка Инке, — в жизнь не подумаю больше время на нее тратить. Скоро год вкалываем, а все дубина дубиной. Понимаешь, чашка моего терпения переполнилась, — исказила она где-то слышанное. — Учи одна, если неймется, патефона не жалко.

Как раз в эту минуту Юрка вдруг встал и сказал:

— А давайте-ка, девчата, я с ней сбацать попробую.

Я перепугалась. Но где я слышала это «сбацать»? Ах да, Люси Дворникова, стиляги, утренний разговор в предбаннике…

— Ставь «Блондинку», Ритка, — приказал Юрка сестре.

— Нет, а я… — начала было Маргошка, — нет, «Блондинка» же быстрая, где уж ей, лучше что-нибудь помедленнее, Юрик. Почему «Блондинку»?

— Потому что она блондинка, — неожиданно ответил Юрка.

Он уверенно расставил руки и, чуть присев, «на полусогнутых» пошел ко мне, припевая что-то вроде «тэч-тэч-тэч». Раздались первые синкопы «Блондинки», четкой и действительно чересчур скорой для меня румбы, и я отделилась от шкафа навстречу Юрке. Он положил правую руку мне на спину, выше пояса (что понятие «талия» ко мне неприменимо, меня убеждали дома уже около трех лет), а я вложила свою правую руку в его левую, с первого прикосновения показавшуюся мне неприятно жесткой и шероховатой. Юрка, как и Маргошка, не дал мне ни мгновения для исходного расчета, как поставить ступню, не стал учить и словесно, а просто повел, и я нежданно пошла, пошла… Почти сразу же я поняла, что руки у него не жесткие, а сильные и от них исходит притягивающий ток той странной разновидности МОЕГО, которую я ощутила в себе вчера, во время одинокого ночного мления перед трюмо. Теперь эта самая разновидность очнулась в моей руке, встретилась с Юркиной, и все переменилось. Я как-то вся поджалась и скомпактилась в его руках, стала словно стройней и ловчей, в икрах напряглись раньше не существовавшие пружины, заставив ноги двигаться упруго и вертко, будто я плясала на резиновых каблучках, которые с легким свободным послушанием отталкивались от пола, чтобы снова притянуться к нему куда и когда нужно. Соединенные руки ходили, как шатуны и кривошипы на колесе паровоза, возле наших боков в такт музыке и движению ног.

Это было совсем другое дело, — я танцевала! Меня не смущали удивленные и почему-то недовольные взгляды Маргошки и Инки, не стыдило то, что Юрка уж очень тесно, под корень, переплетал свои пальцы с моими, не возмущало и ежесекундное переползание его ладони у меня по спине — она то поднималась слишком высоко, чуть ли не нащупывая сквозь платье пуговицы лифчика, то опускалась чрезмерно низко. Мне удались все переходы танца, и закончила я его, как подобало, — откинувшись истомленно и глубоко на Юркину руку.

— Да ты молоток, — сказал Юрка, едва смолкла пластинка. — Чего вы, девчата, трепитесь, она классно пляшет. Пляс был в самый сталь. А вам без булавок ваших и смаку нет, истыкали вон всю чуву. Похиляли еще, — предложил он. — Ставь танго, Ритка.

— Нет, а я, — обиженно проговорила Марго, крутя ручку патефона, — я же ничего, Юрик, я без никаких булавок. Кто ж ее знал, что ей с ходу с парнем надо было начинать. Правда, — танцует, как доктор прописал.

— Какая очаровательность! — умилялась и моя Кинна. — Просто дикий ужас как чудно получилось жалко ты сама себя не видела! К вечеру ты абсолютно готова иди хоть с кем хоть танго хоть фокс! А я уж думала ты совсем не потянешь и зря мы с тобой возились представляешь жуть какая почта год а это ведь так много! Вот что значит взять себя в руки а все потому что с мальчиком то есть с парнем а так бы ты никогда и не освоила… Нет как я рада Никандра то есть извини Кинна.

— Ты почему так Нику зовешь? — обратил на это имя внимание и Юрка. — От слова «кино», может? Ты, наверно, очень любишь кино, Ника?

— Люблю вообще-то.

— Учтем, — негромко и деловито сказал он и потащил меня танцевать «Танго соловья». Оно у нас вышло еще и лучше румбы, слитно и даже привычно, словно мы век с ним танцевали. Когда кончилось танго, из коридорчика донеслись громкие хозяйские шаги Инкиного отчима Владимира Константиновича, вернувшегося с работы и приведшего из детсадика Юлечку, чей требовательный писклявый лепет прокапризничал вслед за отцом к их комнатушкам. Но мы с Юркой уже бацали «Истамбул». После этого я увидела, что вешенковский будильник показывает десять минут девятого. Вот-вот придет с родсобрания Евгения Викторовна, а сталкиваться с ней сейчас, к тому же задержавшись у них так долго, решительно не стоило. Кое-как напялив пальто и шапку, я бросилась к дверям. Кинна, Маргошка и Юрка высыпали провожать меня в коридорчик.

Обычно, уходя, я остро жалела Кинну, остававшуюся в своей конурке наедине с вовсе чужой ей женщиной, отчимовой сестрицей-горбушкой, рядом с комнаткой, где обитала тоже почти уже неродная семья, управляемая нескончаемо и успешно канючащей Юлечкой. Но теперь, торопясь и перехватив в дверях какой-то странноватый, исподлобный взгляд Юрки, я начисто забыла пожалеть свою Кинну.

Я бегом хиляла домой, к неотвратимой ругани, язвительным расспросам и неведомым решениям, которые принесет мать с родсобрания, — по Петрозаводской, Геслеровскому и своей Гатчинской — с той же пружинистой, новой танцевальной легкостью в ногах. В ушах еще звучал рубленый залихватский ритм «Истамбула». Под него я и мчалась к себе, торжествуя: я танцую, я научилась! У меня был плясе мальчиком, нет, с парнем, нет, с молодым, но уже взрослым, работающим и зарабатывающим человеком! Мне ли теперь бояться, что бы там ни напридумывали обе сплотившиеся на родсобрании силы — дом и школа!

Проезжаясь на ногах по сумрачно-блестящему льду длинных тротуарных катков, окрепших к вечеру, я напевала смешную переделку иностранных слов «Истамбула». Ее сочинили студенты ЛЭТИ, осенью угнанные в колхоз на картошку, и песенка какими-то неисповедимыми путями просочилась за зиму в школы:

В ИСТАМБУЛЕ,

В КОНСТАНТИНОПОЛЕ,

МЫ СИДЕЛИ

НА ОДНОМ КАРТОФЕЛЕ,

ПОЧЕРНЕЛИ

ВСЕ, КАК МЕФИСТОФЕЛИ,

УЦЕЛЕЛИ

ТОЛЬКО ОДНИ ПРОФИЛИ,

ТЭЧ! ТЭЧ-ТЭЧ-ТЭЧ-ТЭЧ, ТЭЧ-ТЭЧ-ТЭЧ!

ИСТАМБУЛ-БУЛ-БУЛ!

СПАСИТЕ, КАРАУЛ!

ТЭЧ!..

Часть третья

Все и я плюс икс

Домашние спектакли

Мать сидела, отодвинувшись от стола и вплотную прижав спинку стула к буфету. Две его башни, переходик и арка гротообразного углубления, где в тусклом зеркале кривилась, сплющивалась и укорачивалась голова матери, создавали у нее за спиной нечто вроде театрального портала, во всяком случае недурную декорацию с видными из-за стекол стопками тарелок, ручками чашек и початыми пачками чая, распяливавшими комканую фольгу своих зевов. Мать и давала спектакль, излюбленную трагикомедию «Родительское собрание».

Зрители занимали обычные места: отец — напротив матери, в партере, в правом углу дивана, бабушка — в левом ярусе, у «разливательного» края стола. Мое место около противоположного края, в правом ярусе, естественно, пустовало, протиснуться туда меж буфетом и матерью, не помешав действию, было нельзя. Поэтому я села в галерке — на стул возле коридорной двери, откуда вошла, под молчавшим сейчас репродуктором военных времен, из твердой, но хрупкой, кое-где измятой и потрескавшейся черной бумаги.

С моим приходом материн театр, до того едва открывшийся, заиграл вовсю: зрительный зал наполнился; оранжевый абажур прикинулся всамделишной театральной люстрой; странно только, что свет в зале не гас во время спектакля, лоснисто озаряя клеенчатую, в опостылевших ромбиках, авансцену стола, — руки матери исполняли на ней обычную свою напряженную и выжидательную дробь вилкой по обручальному кольцу.

Это был театр одного актера. Мать изображала в лицах всех училок и родительниц. Страшно боясь этих представлений, я в то же время и любила их, сладострастно и потаенно, в чем признаюсь себе разве что многие годы спустя.

Передавая голоса училок, мать коверкала и уничижала самые их интонации, которые при этом оставались весьма похожими. Передразнивала она, и тоже очень верно, их жесты, взгляды, пластику, даже умела двумя-тремя точными штрихами воспроизвести одежду и украшения каждой. Повседневным своим голосом мать произносила лишь необходимые ремарки и свои собственные реплики на родсобрании, казавшиеся от соседства с идиотическими и крикливыми голосами остальных необычайно вескими, резонными и тонко остроумными. В ее пародировании сквозила почти такая же, как у меня, нелюбовь к моей пятидесятой, невольно сближавшая меня с матерью в минуты ее представлений. Тем более, меня поражало, как же она может все-таки поддерживать школу, единомыслить с нею и, в свою очередь, искать у нее поддержки, воспитывая меня.

Через девять-десять лет, у того же буфета, в пьяном виде она вдруг скажет мне: «Ты — чудовище, и школа твоя была чудовищная, сплошные ихтиодактили и птероандры, — так хмель переплетет в ее готовящейся к краху голове птеродактиля и героя «Человека-амфибии» Ихтиандра, — все чудовища, ну и я чудовище, а где ж ты нечудовищей-то видела, стервозавриха ты окаянная?» И, выдав этой «окаянной» какое-то свое сквозьзлобное сочувствие ко мне, она уйдет к себе на диван, за изголовьем которого, уже в открытую, прямо на полу, ее будет ждать поллитровка, когда-то бывшая только маленькой и маскировочно звавшаяся «опять». И всю ту ночь я буду слушать из-за тонкой стенки стуканье донца об пол, шелест страниц накануне похищенного ею у меня «Одного дня Ивана Денисовича» и ее частые и тяжеловесные босоногие подскакивания к столу, где она прямо на клеенке станет непрерывно открамсывать ломти от круглого хлеба и затем звучно чавкать на диване. Она не прекратит читать, есть и пить до рассвета, когда я сквозь утренний гимн, густой храп и бесстыдный запах перегара прокрадусь к ней, заберу книгу, спрячу хлеб и вынесу недопитую водку в кухню, чтобы выплеснуть в раковину, а на обратном пути отключу немолчный «динамик», что сменит к тому времени репродуктор, но будет не менее безобразным, с вертящимся фанерным вертикальным кругом сзади, регулирующим звук.

…Но сейчас я осторожно слушала, дожидаясь своего мига. Он состоял в том, что училки, изрыгая привычные хулы моей лени, распущенности и скрытому самомнению, всякий раз подчеркивали мои «выдающиеся способности» и неустанно долдонили «она может, но не хочет». Этот лестный момент, у матери проскальзывавший мимоходно и небрежно, для меня искупал все, приносимое ею с родсобраний. Я наконец дождалась его: из матери излился маслянисто-воспитующий голос Томы. Тома при посторонних старалась убрать акцент, но, видимо, он все же порой пробивался, — мать давно засекла и охотно подчеркивала его, хотя, непривычная к Томиной частой доводке «о» до англязного «оу», слышала и произносила его просто как «у» вместо «о».

— «И эту при таких спусубнустях! Ведь мужет, если захучет, хуть в круглые утличницы прускучить! И ваше делу, Надежда Гав-рилувна, принудить свую дучь хутеть». Я ей на это, — продолжала мать, включая свой собственный, значительно-справедливый голос, ехидно парировавший Томин выпад, — Тамара Николаевна, если целый ваш педагогический коллектив не способен, видите ли, заставить ее заниматься, не странно ли требовать этого от маленькой семейной ячейки, у которой свои дела и, как вам известно, тяжкие болезни в придачу!..

Должно быть, Тома после такой отповеди заткнулась на мой счет, и мать сыграла незлобивую и мягкую математичку Настасью Алексеевну, как-то распустив лицевые мышцы и руками показав по бокам лица ее вислые волосы. Математичка уныло-возмущенным голосом пошипела о моей сегодняшней паре по трите и о грозящей мне двойке в четверти, что вызвало ответный шип бабушки и вялый удар отцовского кулака по столу. После этого началась драма о часиках Жанки Файн и нарисованных часах Жижиковой. Мать чередовала сытый голос Томы с капризно-скандалезными выкриками «этой певички, Пфайн, кажется, токи-токи из Парижей», что «имеет же она право, представьте себе, право, подарить ребенку свои же старые часы, нужную каждой ученице вещь!». Голос Томы читал нотации о вреде «мелкубуржуазных предметув рускуши, пуруждающих недупустимуе расслуение и разврат клэсса». Тут матери приходилось перебивать Тому новыми вздорными визгами «Пфайн», что «развратиться от этого могут только уже развращенные», и вставлять в диалог пролетарские хныканья Жижиковой-старшей, дескать, «где ж ей за девкой в школы уследить, на то учи-телки есть, мало ли какая моча ей в бошку вдарит, девка хорошо хоть еще на руки часы начирикала, не поперек морды, а ежели в школы да часы вводить, так у них и правда обоих двух зарплат не хватит». Голос Томы, на этот раз в сочувственном, с минимальным акцентом, исполнении матери, ставил на вид, что родители Пфайн и Жижиковой «просто вуспитывают в дочках зависть, гордусть и дурной вкус». Здесь мать снова вынужденно врубила истерический вопль певички Пфайн: «Не превращайте школу в казарму, Тамара Николаевна!» Да, вообразите, — резюмировала мать, явно будучи на стороне Томы, — с такой, извините, старорежимной наглостью отвечать на заслуженные укоры педагога! Каковы же детки, если таковы, с позволения сказать, родители! Эта Пфайн прямо с карикатуры из «Крокодила»!

— Так, так, Надя, — подтвердила бабушка, — понасажали у них всяких там из недобитых. Все эта их, как ее, Минотавра Уполовниковна. Еще в первом классе ведь вот именно обеспеченных подбирала, на взятки, что ль, раззявливалась? Ну а вы, Миша, — обратилась она к отцу, — в те поры не как сейчас, инвалид, а до капитанов уж дослужились, Надьке аттестат богатый высылали, да и она сама не горшки где мыла, бухгалтер треста, не хухры тебе мухры. Так и попала наша-то в этот барский классик.

Упоминание о Мавре Аполлоновне неизбежно вклинивалось в каждый такой спектакль, сопровождаемое подобными предположениями. Ни разу им всем не пришло на ум, что опытная старуха могла подбирать девочек из «хороших» семей не как наиболее обеспеченных, а как наиболее подготовленных и способных.

— Смотрите, — указала на меня бабушка, — тоже запросит часики, да на браслетке, вонючка такая, — вклеила она, не дожидаясь и тени моих притязаний.

— Это-это-это, — запулял отец, для вящей убедительности наставляя на меня указательный, точно ствол револьвера. — Этоэто… еще не… еще не…

— Еще неуспевающей такой? — попыталась расшифровать я.

— Нет, это-это-это еще не…

— Еще и неряхе этакой? — начала гадать и бабушка.

— Нет! Это-это-это еще не… еще нех…

— Еще не хватало! — перевела мать. — Этой — и часы! — Она впервые за спектакль удостоила меня взглядом. — При нашем маломощном бюджете!

Она лгала, при чем тут бюджет, никаких новых часов покупать и не пришлось бы. В картонной коробке из-под старого отцовского фотоаппарата «ФЭД» валялось, свившись клубком, множество еще довоенных женских и мужских часов. Некоторые из них безнадежно молчали, зато их браслеты исправно клацали золочеными замками. У тех же, которые при заводе начинали учащенно и слабенько тикать, браслеты были покурочены и лишены замков. Путались в общем клубке и вовсе необычные часы, может, даже дедовы: их стекло защищала нечастая, словно тюремная, никелированная решетка. Легко удалось бы спроворить мне из старья часишки, объединив «ходячие» часы и целый браслет. Но не мне и не сейчас об этом заикаться, обнаруживая в придачу свои беззаконные рысканья по материному шкафу, где и стояла на верхней полке коробка с часами…

Большая часть пьесы, наверное, осталась позади, и я уж было стала надеяться, что родсобрание оказалось заурядным, посвященным успеваемости и затмившей все истории с часами, а роковых вопросов о наших дружбах там не касались. Но я ошибалась. Мать просто устроила антракт, отдыхая за нашим зрительским дивертисментом от сложного многоголосья, которое только что передала, вложив в игру все свои немалые артистические способности, обычно загнанные куда-то глубоко внутрь. Она заговорила:

— И вдруг, можете себе представить, мать ближайшей подружки этой, — пренебрежительный жест в мою сторону, — ну, ее вечной подпевалы, конопатой такой коротышки…

— Инки Иванкович, — вставила бабушка.

— Да-да, Евгения Викторовна, если мне не изменяет память, подсаживается ко мне и говорит… — Я услышала знакомый, медлительный, но доведенный матерью до невозможной аристократической томности голос Евгении Викторовны: — «Не на-аходите ли вы, На-адежда Га-авриловна, что нам на-астало время переговори-ить?» С запросами такая дамочка, шляпка с вуалькой, в ушках золотые сережки, — мать несколькими щепотно-жеманными движениями изобразила у своего лица эти изящные вещицы, — и все, простите, под девятнадцатый век, Полина Виардо, и только! — Мать на миг переключилась на свой нормальный и весомый голос: — «Слушаю вас, Евгения Викторовна», — и тут же опять принялась изнеженно растягивать: — «Не ка-ажется ли ва-ам, что конта-акт, уста-ановившийся между нашими до-очерьми, вредоно-осен для обеих, осо-обенно для моей Инно-очки, ко-оторая, как я за-амечаю, на-ачала си-ильно отстава-ать в учебе? Нет ли тут вли-ияния ва-ашей Ни-ики, ее слишком ча-астых визитов и бо-олтовни?» — Тут мать ввела в диалог озабоченно-маслянистый голос Томы, оказывается внимавшей этому разговору: — «Так мужет быть, прусту запретить Иванкувич и Плешкувуй эту упасную дружбу, пресечь и пруследить, чтубы уни меньше убщались и не сидели вместе в классе?»

Еще вчера при передаче такой беседы я обалдела бы от ужаса, но сегодня отношения с моей Кинной были скреплены нерушимой предусмотрительной клятвой. Ну, запретят в школе, будем дружить тайно, даже интереснее! И потом, сегодня я танцевала с молодым, да нет же, взрослым человеком!

— А ты что ж, — сердито бросила бабушка матери, — так и молчала в тряпочку перед этой дамчонкой, Никишку в дерьме валять позволяла?

— Помолчите, мама, — сказала мать. — Вы же еще не знаете, что эта Анна Каренина позволила себе дальше! Конечно же, я и той и другой ответила как подобает. — Мать изобразила свой достойный, полный нелицеприятности голос: — «Милейшая Евгения Викторовна, почтеннейшая Тамара Николаевна, здесь ведь затруднительно судить, кто из них на кого больше влияет, и не думаю, чтобы Ника была хоть чем-нибудь хуже Инночки, обе плетутся в хвосте». А она мне на это… нет, вы подумайте, какой у мадам Моны Лизы апломб! — Мать снова пустила в ход изысканную салонную растяжку: — «Не-ет, я да-алека от мысли что-нибудь за-апрещать или пре-есекать. На-апротив, я хоте-ела бы дать обеим испыта-ательный срок до конца тре-етьей че-етверти, и если их успеваемость не улу-учшится, то-огда мы что-нибудь и предпримем сообща-а. Во-озь-мите та-акже во внима-ание, уважа-аемая Наде-ежда Га-авриловна, что де-евицы не у вас встреча-аются, а в мо-оем до-оме и ва-аша Ни-ика за-асиживается у нас допоздна-а, даже у-ужинает с на-ами. Я не хочу ска-азать ничего-о дурно-ого, но во-озможно, у вашей до-очери до-ома слишком однообра-азный пищевой ра-ацион или же вы при-идерживаетесь чересчур стро-огих мето-одов воспита-ания, если Ни-ика та-ак не то-оропится домой?»

— А ты, ты? — гневно вопрошала бабушка. — Спустила ей?

— Что вы, мама! — Мать, изменив набрякший яростью голос на невинно-интеллигентный, воспроизвела свой ответ: — «Любезнейшая Евгения Викторовна, может быть, со стороны Ники действительно неразумно засиживаться в доме у таких, извините, гостеприимных хозяев, но она еще неосмотрительна по молодости лет. А что касается учебы вашей Инночки, я бы посоветовала вам подарить ей еще одну сводную сестричку или братика, и тогда, без сомнения, у вас прибавится времени для надзора за ее успехами».

— Это-это-это, — выпустил очередь отец, — это-это моло… моло…

— Молодец, Надька, — без труда перевела бабушка, — отбрила сволоту.

С моей точки зрения, мать в этой схватке оказалась не лучше.

— Но вы же понимаете, — продолжала мать, — я несколько минут словно у позорного столба, извините за высокий слог, простояла. Так вот, — грозно сказала она, поднимаясь и делая жест в мою сторону, — довожу до сведения этой, что без всяких испытательных сроков, а сию же минуту категорически запреща…

Но в тот же миг в родительской спальне, на подоконнике, грянул телефонный звонок.

— Кто бы это? Уже одиннадцатый час! — изумилась мать, бросилась в спальню, сказала там «слушаю» и тотчас вернулась, разводя руками: — Поздравляю, началось! Жалко, не сообразила спросить кто. Мужской, простите за подробность, голос просит к телефону Нику. Пожалуйте, мамзель принцесса, ваше высочество.

— Здравствуйте поспамши! — успела ляпнуть бабушка, пока я бежала к аппарату. (Ее реплику, я естественно, видоизменяю.)

— Ника? — прозвучал в трубке действительно мужской, но еще очень молодой, теноровый с «петухами», смутно знакомый голос. — Ты только не отваливай челюсть, это я, Юра Вешенков. Я тебе с автомата угол Лодейнопольской звоню. Ты у Инки забыла тетрадку по тригонометрии, а я как раз в твою сторону прошвырнуться собирался: давай, говорю, по пути в ящик ей закину, только адрес скажи. Она, дура, говорит, а я еще с прошлого лета твой адрес на память знаю и телефон. Ну-ка, думаю, чем в ящик кидать, так лучше ее саму на улицу высвистну. Можешь выйти?

— Сейчас выйду, Инка, — нагло сказала я в трубку. Коли у нас сегодня такой театр, почему бы и мне не сыграть, не побыть раз в жизни находчивой и ловкой… — Хорошо, Инусь, что ты додула звякнуть! Мне без этой тетради завтра полная бы крышка. Вот спасибо, кисик! — И, прикрывая рукой трубку, я сообщила в раскрытые двери столовой, взбаламученно полной отцовского «это-это-это»: — Какой еще мужской? Инка звонит, только она охрипла, а я у нее тетрадку забыла. Придется ей навстречу бежать, взять у нее, а то ей с горлом долго на улице нельзя. — Иду, Инуся, иду!

— Инка? Инуся? — переспросил голос в трубке. — Ну, ты же и молоток! Артистка! — совсем по-Инкиному восхитился он. — В жилу, в жилу, держи эту… ну, кон-спирацию. Ты куда подойдешь?

— Я, Инусь, на угол Малого и Ораниенбаумской выйду, чтобы нам примерно поровну идти, знаешь, там еще моя булочная, ну, куда меня всегда посылают. — И я вдруг сорвалась, спросила, чувствуя, что все рушу: — Ты туда когда-нибудь ходил?

— Нагличает, как опытная шлёндра, — долетел до меня негодующий голос матери из столовой, — а выдержки и умишка еще и на копейку нет. Думает, не сочтите за нескромность, что я мальчика от девочки не отличу.

— Чего ж ты ни с того ни с сего лажаешься? — спросила и трубка. — Слабо, что ли, до конца было продержаться?.. Ладно, значит, у булочной! — Раздался отбой, но не успела я повесить трубку, как телефон зазвонил снова. Я алёкнула, и голос Юрки грубовато и решительно брякнул: — Ника! Я все равно хотел тебя видеть, без всякой тетрадки!

Он повесил трубку, и я вышла в столовую, чтобы одеться.

— Что ж, эта становится неплохой комедианткой. Только не с ее силенками меня за нос водить! — торжествующе бросила мать.

— Да уж, проспала, нечего сказать, — с оттенком какого-то сожаления сказала бабушка (снова, естественно, отредактированная мною).

— Ничего вы не понимаете, — принялась выворачиваться я. — Во-первых, у Инки горло, а во-вторых, я ее все время «Инусь» называю и «кисик». Вот и получается иногда в мужском роде.

— Безусловно, — ответствовала мать, — филологические тонкости этой вызывают у меня полнейшее доверие. Но ей не мешало бы, говоря начистоту, принять к сведению…

— Это-это-это, — не прекращал обстрела отец.

Но телефон затрезвонил опять. Видно, такой уж бурный вечерок выдался для него, как правило безмолвствующего. Мы с матерью рванулись на звонок, отталкивая друг друга, и мне удалось опередить ее, схватить трубку под самым ее носом. В трубке, однако, раздался совсем не Юркин, а тети-Лёкин, какой-то издевательски-трагический голос:

— Никанора? Приветик, майне кляйне, дай мать.

Мать взяла трубку, и я услышала:

— Как — никакого Восьмого марта? Ты шутишь?! Да не может быть! Что, так вот и лепит? Нет, ты только не преувеличивай, может, случайно, под горячую руку? Или напился, часом? Так и говорит?

Пока я надевала в столовой пальто и без зеркала старалась как можно плотней насадить на косички свою «голландку», красную фетровую шапочку с двумя розочками-»ушками» по бокам, подаренную мне к Новому году в основном потому, что у меня уже был красный шерстяной шарфик, а это означало «еще и под цвет ее одеть», — из спальни доносился голос матери, постепенно переходящий от испуганного к затаенно-ликующему:

— А вот этого не надо, уймись и возьми себя в руки. Главное, не теряй лица, под дверью не карауль и по карманам не шарь. Все наладится, а нет — возьми и первая его выставь, не дожидайся. Всегда ты, извини за нравоучение, поздно спохватываешься. Ну, во всяком случае, не сможешь на родню валить, что вовремя тебя не остерегли. И появляйся скорей, лучше всего в пятницу вечером, шестого. Не забывай — у тебя есть мать и сестры, они-то никуда не денутся.

Выбегая, я понимала одно — ей сейчас не до меня, там у тети Лёки, наверно, какие-то неприятности с Игорем, матери этого хватит до конца вечера, она меня не задержит и не выбежит проверять, с кем я на самом деле встречаюсь. Вообще, все складывалось превосходно: Юрка сегодня дважды выручил меня, сперва на уроке танцев, а потом прервал своим звонком материно категорическое запрещение дружбы с Инкой, — недоговоренное, запрещение как бы и не считалось. Да и так ли уж важна эта дружба теперь, когда меня вон хотят видеть даже помимо всякой тетрадки!..

На улице подморозило еще крепче. Я впервые в жизни заметила, какие красивые полированные гранитные плиты разделяют понизу витрины нашего углового магазина, по старой памяти двадцатых годов звавшегося «У инвалидов». Эти цоколи так и сверкали свежей звездчатой изморозью, подсвеченные зеркальной гладью темно-красного камня. Фанерный бакалейный ларек на углу Гатчинской и Малого, который мы с Инкой, болтая, подпирали спинами в те разы, когда ей выпадало провожать меня, казался необыкновенно уютным, должно быть, сытно-теплым и укромным внутри.

Я свернула на Малый, одним духом пролетела Деряпкин рынок с его чугунной оградкой и крошечным палисадничком, где летом в залузганной траве постоянно спали блохастые рыночные кошки, и остановилась у витрины своей булочной, где в скудном ночном свете рыжело пыльное изобилие караваев, кренделей и баранок из папье-маше. Юрки возле булочной не оказалось. Я заглянула за угол, в мутную протяженную прямизну пустынной, темной и всегда страшной для меня Ораниенбаумской, но свернуть туда не решилась, тем более что по ней, аж до самого Геслеровского, никто не шел навстречу. С другой стороны, так вот торчать на углу значило прямо показывать редким прохожим на Малом, что я кого-то жду. Я начала медленно прохаживаться вдоль витрин булочной, то удаляясь от Ораниенбаумской, то снова шагая к ней. Расхаживая, я удивлялась про себя, с чего это я так радостно побежала на это свидание; ведь я совсем не знаю Юрку, даже лица его не помню… Что мне вообще о нем известно? Ну, восемнадцать лет, ну брат Маргошки и сосед Кинны, ну, работает на ИРПА и учится в вечшколе раб-молодежи, ну, немного повыше меня ростом и хорошо танцует… а я разбежалась, как к старому другу, ну, как к Орлянке, например…

Тут меня схватили сзади за плечи и резко развернули. Юрка подошел не с Ораниенбаумской, а с Малого — должно быть, вышел туда по моей Гатчинской. Так оно и было.

— А я мимо твоего дома прошастал, может, думал, успею у парадняка подловить. Держи тетрадку! — Он достал ее из-за пазухи и вручил мне.

Под угловым фонарем я в первый раз как следует разглядела его лицо. Оно, пожалуй, могло бы считаться даже красивым — с черными бровями, глубокими карими глазами и густыми ресницами, маленьким и припухлым ртом, — если бы не чрезмерно большое расстояние между коротковатым носом и верхней губой, делавшее лицо несколько странным (а через много лет, припоминая его, я напрямик скажу— дегенеративным). Рост его, во время танцев представлявшийся мне почти высоким, оказался весьма средним. Ну что ж, не мне быть чересчур разборчивой, все это вполне подходило, ведь не урод какой-нибудь и ясно, что мной интересуется. Все же лучше, чем ничего, для меня сошло бы и что-нибудь похуже, еще и повезло, по совести говоря. Я наверняка так же рванулась бы к нему, будь он даже совсем неказист и мал ростом… Он тем временем тоже разглядывал меня.

— А ты ничего чува, на подходе к стилю. Голландочка красненькая и шарфик, все законно. Знаешь, чего не хватает, так это красного пояска, ну, видала такие, пластиковые, в мелкую дырочку, еще прямо на пальто их носят. Чего ты не купила, они в любом галантерейном, и дешевые, всего по четыре пятьдесят, а был бы полный стиль.

— Купила! — грубо передразнила я, подделываясь под него, ибо не ожидала, что он начнет с обсуждения моей одежды и промтоварных цен. — Купила-притупила! На меня и так денег прорва идет, а у нас дома бюджет.

— Да, это ты в жилу, — согласился он, — им всегда мало. Я вон третий разряд уже имею, прилично приношу, а моя все ноет, мол, кругом дыры. Купила недавно мне лондонку, говорить не о чем, тридцать с чем-то, а шамает за нее меня прямо без масла. — Он еще глубже надвинул, чуть ли не на нос, свою довольно безобразную, но модную тогда кепку «лондонку», рябую и длинноворсную, которая туго облегала его голову, делая ее узкой в затылке. — Траты, хнычет, какие! А я ж ничего особенного и не прошу. Под Новый год еле уговорил ее из дивана довоенное отцовское пальто достать, плечищи ватные из него вынуть, чтоб плечи на руки немножко обвисали, чтобы в стиль, а уж потом неделю уламывал укоротить до полуперденчика, — беззастенчиво выговорил он, — укоротила, и видишь, до чего колоссально! Знаешь, как сейчас «Мишку» стиляги переделывают?

Мишка, Мишка, где твое пальтишко,

Модное, короткое, без плеч?

Самая нелепая ошибка,

То, что ты не смог его сберечь! —

спел он и взял меня под руку, не крендельком, как девочки, а крепко сжав пальцами сквозь пальто мякоть моей руки чуть ниже подмышки. Мы прохаживались вдоль тех же витрин булочной туда-сюда, туда-сюда. Дурацкий разговор о «лондонках» и пальто все продолжался, и может быть, именно потому, что он шел об одежке, мне вдруг показалось, что мы с Юркой ходим под руку совсем голые, ну, как я вчера ночью перед трюмо, и мне стало стыдно до отупелого, растерянного безмолвия. Я молчала уже несколько минут и, понимая, что дальше так нельзя, замечая, что и он почему-то внезапно смолк, спросила, запинаясь:

— Юра… скажи, пожалуйста… а ты стиляга?

— Какой же я стиляга, — возразил Юрка, — я только канаю под стилягу. У стиляги и корочки должны быть не как мои, а такие, знаешь, потрясные, на рубчатой микропорке, дорогущие, и брюки куда поуже, и стрижка под Тарзана, сзади подлинней. А что у меня, одна лондонка да пальто укороченное… Ну, ничего, — бодро прибавил он, — только давай будем живы, а там до всего доживем. Будут у меня и коры клевые, и у тебя поясочек красненький, и корочки другие, — он указал на мои потертые мальчиковые ботинки, порыжелость которых хоть не была столь заметна в темноте.

Следуя за его взором, я поглядела на свои «корочки», почти готовая отрубить их вместе с ногами. Но Юрка все не отпускал мою руку, и тот самый вид МОЕГО, который я почувствовала во время танцев, просачивался сквозь пальто из его пальцев в мою руку, толкался в нее, точно намекая, что ОН еще и не загорался, что это так, подносят спичку к растопке, и что главное для НЕГО — заняться, а потому ЕМУ совершенно наплевать, о чем бы мы там ни разговаривали, хоть об одежке, хоть об картошке, лишь бы Юрка вот так водил меня под руку и МОЙ давал бы нам знать о себе.

— Лучше скажи, Ника, — сказал Юрка, — ты завтра к Инке придешь?

Тут только до меня дошло, в каком аховом положении я оказалась.

— Что ты, мне к Инке больше нельзя! Сегодня, знаешь, у нас в школе родительское было, так моя мама с Евгенией Викторовной там вдрызг разругались. Евгения Викторовна считает, я Инку порчу и от занятий отвлекаю, а моя мама говорит, что Инка не лучше.

— Что, и серьезно сцепились?

— Хуже не бывает! «Сплетясь, как пара змей»!

— Это ты откуда?

— Разве не знаешь? Из «Мцыри» Лермонтова.

— Я ж семилетку только кончил, деточка. Халяво дело, выходит, — угрюмо сказал он, — ведь тебе и звякать не годится, ты вон как выгибалась, Инку из меня строила, да и то под конец лажанулась… Как же нам быть? — спросил он, как будто это объединяющее «нам» было давно уже обсуждено и решено обоими вместе. — Придется с ходу сегодня же на завтра час и место назначать, а тут риск, вдруг ты не сможешь или я задержусь. Ну, руби, когда и где.

— Знаешь что, Юра? Я завтра после уроков в Промку, в библиотеку пойду, к английскому готовиться, у нас на днях внешкольное чтение. Посижу там часа два, к пяти выйду. Вот и встречай меня в пять у Промки, сбоку, там вход с Малого и у дверей «Библиотека» написано. Понимаешь где? Это дом культуры Промкооперации…

— Понимаю, не детсадовец. Заметано, в пять у Промки, железняк.

— А мне сейчас лучше бежать. Я ведь на секунду выскочила, вроде только тетрадку у Инки взять.

— Не рыдай, тетрадка у тебя. Хихикс, здорово, что она подвернулась, а то я все никак додуть не мог, как бы это с тобой отдельно. Я тебя сейчас до дому провожу. Только знаешь, похиляем по Оримбаунской, — так выговаривали это название многие жители Петроградской, не он один, — и до Геслеровского, а там на твою Гатчинскую — и до ворот. Круг, в общем, сделаем.

Мы свернули в Ораниенбаумскую. С Юркой и с этим МОИМ, проталкивающимся из его руки ко мне, я не боялась по ней идти. Одна бы я ни за что тут не пошла, тем более ночью. Я слишком много знала про эту улицу. Знала, например, КАКИЕ ПЛИТЫ СТАРОГО ТРОТУАРА ЛЕЖАТ ТАМ ПОД НОВЫМ, ВСЕГО ДВА-ТРИ ГОДА НАЗАД НАКАТАННЫМ АСФАЛЬТОМ.

Кочан

Раннее промозглое ноябрьское утро. Мы с бабушкой ходим по магазинам. Мне вот-вот стукнет десять, я учусь в 3–I, причем во вторую смену, поэтому-то и взята за продуктами.

1946 год, времена скудные, только-только послевоенные, вечерами даже не всегда дают свет, и на столе появляется керосиновая лампа с массивным резервуаром, где вяло бултыхается, как широкий плоский червь, длинный фитиль. Вылезая уже не белыми, а черноржавыми, обгорелыми концами в две закругленные щели медной горелки, он питает керосином МОЙ. ЕГО в этой лампе я люблю еще больше, чем в керосинке: ОН горит прямо перед носом, на столе, за чистым прозрачным стеклом; не надо идти на кухню, к мутному слюдяному окошечку, чтобы разглядеть ЕГО ручную, легко регулируемую жизнь. Свету МОЙ дает мало. Правда, ЕГО можно подкрутить повыше, прибавляя свету, но лучше не рисковать: бывают случаи, что МОЙ вдруг бунтует, устремляет свое острие в суженную верхнюю часть лампы и дымно извергается оттуда, поднимая облака черной вонючей гари под колпак бесполезного в такие вечера абажура. В минуту ОН ухитряется закоптить абажур, осесть крупицами гари на клеенку стола, довести стекло лампы до непроглядной черноты, поднять переполох и вихри ругани. Видимо, МОЙ дает этим понять, что даже в настольной лампе не так уж ОН безобиден, шутить с СОБОЙ не позволит. Потому я обычно прислоняю книгу прямо к резервуару лампы, непозволительно читая за едой.

А с едой еще очень и очень трудно, хотя мы с бабушкой уже успели, обойдя с десяток магазинов, достать муки, немощного, лишь чуть-чуть желтоватого, яичного порошка и бледного жидкого лярда, так что наши веселенькие разноцветные продуктовые карточки стали еще ступенчатее из-за новых отстриженных продавцами талончиков.

Бабушка раздражена: к моему дню рождения она не сможет приготовить ничего праздничного. Мой день рождения еще отмечают, я ведь совсем маленькая, без этой моей «коровистости», за которую через несколько лет меня так будут язвить дома. Да и проступки мои пока невелики, вроде чтения за едой да оплошек с фитилем лампы, так что лишать меня дня рождения не за что.

Мы с бабушкой вдвоем несем за ручки ее обтрепанную, с полу-оторванными наружными карманами, раздутую продуктовую сумку, — как зеленая вислоухая собака на двух поводках, плывет она между нами то над булыжниками Малого проспекта, то над тротуаром Ораниенбаумской, состоящим из ровных красивых плит. Даже под наледью на них видны старательно выбитые узоры и надписи. Я читаю: «Статский советник В. О. Махонин», «Первой гильдии купец Триединников», «Его превосходительство…» — край отбит, и кто это «превосходительство», остается неизвестным. Встречаются и стихи: «Под камнем сим моя супруга, всей жизни верная подруга, Ольга Никодимовна Голубкова», «Иркутск и Петергоф тебя благословляли…», «Я дома, ты в гостях, подумай о себе». Бабушку бесят мои вопросы:

— Сколько тебе растолковывать? Кладбище было маленькое возле церкви забитой, что на Карповке, ну и разобрали его после революции. Многих петроградских сгоняли разбирать, и дед твой ходил. Выковыривали плиты, на подводы грузили, а потом теми плитами несколько переулков на Петроградской вымостили, чтоб хоть какая польза с них была.

— А вот в «Томе Сойере» сказано, что мертвых нельзя трогать и могилы нельзя разорять, за это под суд отдают.

— Так то у твоего Тома, а то у нас дома. — Бабушка на лету сооружает новую поговорку. Когда ей что-нибудь не нравится, оно мигом становится «моим». — Мертвых ей не трогай! А живых — можно?! Мертвые, они стерпят, что мы по их именам топаем, — пожили всласть, как сыр в масле, всё ведь шишки были при старом режиме. А вот живые, они рраз — и кувырк!

— Куда кувырк?

— В мертвые же и кувырк! Революция, голод, война, блокада, — сколько кувырнулось на веку, кто сочтет?.. Эх, капустки бы добыть! Муки достали, так хоть пирожки капустные я бы сваляла. Говорили, на Большом капусту будут давать, но ведь были ж мы там — и шиш! Вот сейчас на Зеленину для очистки совести заглянем, а там не окажется — так и домой. Надо есть, что есть. Не ДО ВОЙНЫ. ДО ВОЙНЫ все было. ДО ВОЙНЫ я, что ни гости — кулебяку на стол! За кулебяку меня, случалось, на руках качали, ДО ВОЙНЫ-то.

Я недоверчиво оглядываю объемистую бабушку.

— Верно, я и ДО ВОЙНЫ не худышка была. Так ведь и гости к нам ходили не нынешние. Не Коштан, батьки твоего дружок, кнопка носатая, с Людкой своей белобрысой, с девчонками сопливыми. Дедовы друзья ходили, один к одному мужики. Дед твой к войне поближе уже не в типографии нашей директором сидел, а в издательстве «Академия». Вот шагал человек! Из наборщиков простых — в директора, в типографские, в издательские! Ну и, само собой, кого печатал, с теми и водился: с Иван Петровичем, с Николай Иванычем. А то, бывало, Сергей еще Михалыч зайдет, бывший дедов подчиненный по типографии, главный инженер, и сыновей обоих, взрослых уж, затащит. Старшего, Мишу, дед любил, все орлом звал: тот в отца пошел, в типографских станках разумел. А Диму, младшенького, не больно дед жаловал: лямтя-тямтя, говорит, какой-то. Однако ж и тямтю к себе в издательство корректором взял, когда лямтя-то с Соловков вернулся, — никуда же его после тюрьмы не брали! Да и не одного взял, с дружком его тюремным вместе. Так вот, придут они, бывало, с отцом тройкой, а парни оба ражие были, молодые-то Лихачевы, — тут и находилось, кому меня качать. А Иван Петрович с Николай Иванычем, как дед пригласит их на день рожденья, непременно поздравление ему пришлют, и не простое, а по старинному фасону, ну, грамоту, что ли. Да ты одну такую грамотку видела, еще в материной атласной коробке из-под хороших духов довоенных она лежит.

В самом деле, я знаю эту странную бумагу, плотную, желтую, исписанную затейливой черно-красной вязью под кирилицу:

«Достославному болярину Гавриле Аверьяновичу Аверьянову со супругою его, а нашею благодетельницей, Софией Феодоровной, худородные и худоумные его холопишки Ивашка Павлов с Николашкой Вавиловым челом бьют и со днем Ангела всенижайше приветствуют, и, не по заслугам своим удостоенные быть зваными во палаты его на почестное пирование, превеликие благодарения воссылают. Коли повелеть ты сие соизволил, государь наш многомилостивый Гаврила Аверьянович, то мы, холопишки твои, без промедления домишки свои оставя, на зов твой предстати осмелимся, дабы тебя, отец наш, во семействе твоем узрети и хитроискусной кулебяки супружницы твоея под добрую чару во здравие твое со смаком и кряком отведати. Ноября 20, лета 1935».

И дальше — закорючки подписей.

— Бабушка, а где же они теперь, которые писали?

— Иван Петрович еще до войны от болезни помер, а Николай Иваныч, Николашей я его звала, тот пропал.

— Как пропал?

— Сгинул, и ни слуху ни духу.

— Как сгинул?

— Пропал, и всё тут.

— Без вести пропал, на войне?

— Без вести-то без вести, да раньше войны-то, никак. Коли жив — хорошей ему жизни, а коли помер — легкого ему лежания. Спас он деда.

— Как спас?

— А деда, когда он заболел предсмертно, врачи стали в больницу укладывать, только он — ни в какую. «Помирать, так дома». Тут Николаша является, невысок он был ростом, да жилист, и весь как заряжен, силой-то начинен, и— прямо к моему Гавриле: «В больницу, мол, надо, Гаврила Аверьяныч, медицину слушаться надо». Дед туда-сюда, тогда Николаша — прыг к телефону и вызывает «скорую». Приехала карета, он Гаврилу моего, как бревно, на плечо взвалил, мужика в семь пудов весу, и по парадной лестнице снес. Привезли деда в больницу, а ему, от расстройства, что из дому насильно увезли, хуже стало, в ту же ночь он и помер.

— Как же ты говоришь, что он деда спас, когда дед из-за него только скорей умер?

— Может, и хорошо, что скорей. Пострашней могло быть.

— Как — пострашней?

— А так. На деда к тому времени в издательстве уже бумага была написана куда водится.

— А куда водится?

— А куда пишут.

— А куда пишут?

— А куда водится.

— Ты, бабушка, рассказываешь, будто на месте кружишься. Вот как когда кошка с хвостом играет.

— Ты о кошках лучше и думай.

— Неужели папа с мамой сказали, что согласны кошку взять?

— Что твои папа с мамой! Не они за животным ухаживать будут! Не им и соглашаться! Всё — на меня. Мало я с вами уродуюсь, так еще кошкин песок менять! Прислуга за всё! Меня спроси. Не будет кошки, ишь, разбежалась! Сошью тебе кошку из своей старой бархатной кофты, усы проволочные ей, кошке, натыкаю, пуговки зеленые вместо глаз ей, кошке, присобачу, вот и наслаждайся, ни ее кормить, ни за ней убирать, дешево и сердито.

— Тогда скажи, от чего же все-таки твой Николай Иваныч деда спас?

— Ох, отвяжись, худая жисть, привяжись хорошая! Если я кошкой кружусь, так ведь ты как банный лист к заднице липнешь, не рада, что и связалась! Не деда он спас, неправильно это я, а меня спас, всех дочек моих, и тебя, и Жозьку. Жозьке тогда годик был, а тебе уж около двух. И если б дед не помер, а из-за той бумаги издательской пропал, то и нам бы всем как есть несдобровать. У всякого времени свое присловье, а у того такое было: яблоко от яблони недалеко падает. И если яблоню рубить, то и яблоки все собрать надо да свиньям скормить, как для людей несъедобные. Нас всех свиньям бы и этого… Гляди, Никишка, видишь тот каменный сарай?

Это вовсе не сарай, а одноэтажное здание из кирпича, до того чумазого, что он кажется черным с неприятным красноватым оттенком. Окна его плотно забиты изнутри досками.

— Ну, вижу, ну и что? — Я понимаю, что она заговаривает мне зубы, увиливает, а я этого терпеть не могу.

— Так в блокаду в этот сарай со всей Петроградской трупы свозили. Человек свалится прямо на мостовой, и того. А нельзя же, чтоб лежал, так по десятку с каждой улицы живых выгоняли мертвых подбирать. Возьмем это двое еле живых одного совсем неживого, забросим в грузовик, а как битком фургон набьется, сюда едут и навалом в сарай наваливают.

Я с ужасом отворачиваюсь. Странно, но я, так любившая бывать на кладбище, долго-долго потом буду бояться ходить одна по могильным плитам Ораниенбаумской, мимо этого строения с его отливающими черным лоском, как копирка, чудом уцелевшими стеклами. Года через три я увижу из окна нашей кухни, глядевшего поверх крыш рынка на Ораниенбаумскую, густущий серый столб дыма с багровыми проблесками МОЕГО. Не знаю, какую еду сыщет себе МОЙ в том сарае, разве что доски на окнах, но съест вместе с ними и все строение. Еще через год зальют безразличным сизым асфальтом могильные плиты, очевидно пугавшие меня именно отсутствием под ними обычного ТОГО, ЧТО ТАМ ВНИЗУ. А уже во взрослой моей жизни на месте сарая, блокадного перевалочного морга Петроградской, возникнет сетчатая клетка теннисного корта. На одной его стороне повиснет яркий фанерный щит с вопросом: «ЧТО ТЕБЕ НУЖНО ДЛЯ СЧАСТЬЯ?», а на другой, напротив, — такой же с ответом: «МИР, МНЕ НУЖЕН МИР!» Безвестный остроумец не замедлит тишком переправить в ответе «М» на «К», и получится, что для счастья «КИР, МНЕ НУЖЕН КИР!»…

— …Ф-фу, вот и овощной Зеленинский!.. — Бабушка заглядывает в дверь и тотчас поворачивается ко мне со вздохом: — Ни листка капустного. Не будет, Никишка, пирожков на твоем рождении. Но ты не горюй, девка, дождешься! Все будет, дай срок! И мяса достанем, и риса, и масла сливочного вдосталь, как ДО ВОЙНЫ. Такую кулебяку сотворю — за уши не оттащишь! КАК ПРИ КОММУНИЗМЕ заживем, только бы карточки отменили…

— А правда при коммунизме карточек не будет?

— Не то что карточек, а вообще все даром начнут давать, чего душе угодно.

— Нет, честно — даром?

— Дожить бы, Никишка, а то ведь и сама не поверю, пока своими глазами не увижу!..

Мы сворачиваем с Зелениной в Геслеровский и, усталые, тащим сумку к своей Гатчинской. В тот самый момент, когда мы уже готовимся, обогнув громадное темно-красное здание типографии, где когда-то сидел директором дед, повернуть в Гатчинскую, из-за угла вдруг выскакивает машина, горой груженная чем-то белым, зеленым.

— Капуста! Капусту повезли! — отчаянно вскрикивает бабушка.

Кто-то, сидящий на вершине капустной горы, хохочет, хватает большой бледно-зеленый шар, размахивается и— бросает! Мне бросает! Я поскорей отпускаю ручку сумки, так что кульки и свертки сыплются из нее в грязь, расставляю руки, но опаздываю, конечно, и шар с оглушительной болью, с хрустом почти, ударяет мне прямо в лицо и падает в подставленные ладони. Я прижимаю его к себе — тяжелый, глянцевитый, скрипучий. Кровь из разбитого носа капает на него и, не задерживаясь на скользком, стекает на панель.

Пока бабушка, до немоты потрясенная чудом, собирает испачканные свертки обратно в сумку, я разглядываю этот сказочный, даровой, здоровенный кочан. Он так плотно стиснут изнутри, что с виду кажется совершенно непроницаемым. Каждый лист его с неведомой силой давит, гнет соседние куда-то внутрь, к центру, — кочан кругло замыкается сам на себя, как наши с бабушкой разговоры, и непонятно даже, откуда произрастают его листья, где их начало или конец, хотя я и знаю, что там, в сердцевине, — незримая мощная кочерыжка, чудовищно крепко сжимающая и держащая все.

Я рукавом пальто обтираю кровь с кочана:

— БАБУШКА, УЖЕ КОММУНИЗМ?

Фашистские дрова

Класс еще на прошлой неделе знал, что 3 марта ему предстоит день везения: почти без кочевья, целых четыре урока подряд в биокабе. На первые три урока биокаб предоставлялся нам потому, что все равно пустовал. Биологиня Нелли Петровна с утра уехала на «выездные занятия» с восьмыми классами в Кунсткамеру (там, созерцая противных заспиртованных уродцев-эмбрионов, бродили в прошлом году и мы под присмотром той же биологини, старательно обходившей вопрос самого зарождения этих монстров и преподносившей их нам как «игру природы»). Вернувшись же к четвертому уроку в школу, Нелли Петровна, опять же в биокабе, преподала 9–I очередную порцию биоложки.

Еще до прихода Настасьи Алексеевны, которая проводила с нами в биокабе кряду все три свои математики, моя Кинна шепнула мне, устраиваясь:

— Нашла в ящике тетрадку?

С самого нынешнего вставания навязчиво и тупо сосредоточенная на какой-то острой и беспокойной точке внутри, где, должно быть, засела колючая искорка вчерашнего МОЕГО, я, однако, вовремя очнулась и сумела найтись:

— Утром вынула, спасибо, Кинна.

— Понимаешь Никанд… Кинна то есть моя мама как с родсобрания пришла сразу понесла твою маму в хвост и в гриву и говорит что при такой мамочке удивительно почему ты давно меня не изуродовала своим влиянием а я тут как раз под диванной подушкой нахожу тетрадку с «Межпланкой» не знаю как быть вылетаю с ней в коридор а Юрка там пройтись собирается до Большого и обратно я ему и говорю занеси ей в ящик все равно мимо пойдешь! Уломала короче говоря!

Стало быть, он врал, что сам предложил ей насчет тетрадки?.. Но дело тут же объяснилось.

— Я Кинна ему дала твой дом-номер и квартиру пусть думаю знает на всякий пожарный ведь сколько тебя вчера приглашал вдруг втюрился? — бесхитростно продолжала моя Кинна. — Я же для тебя все что хочешь!

Врал не он, а она. Значит, если бы я сейчас ляпнула ей о своих новых и отдельных отношениях с Юркой, мне чуть ли не благодарить ее пришлось бы. Ясно, Кинна выставляла на вид свою услугу, чтобы еще надежнее закрепить за собой меня, личное свое «средство производства». Я ведь поняла это вчера, с чего же мне хоть на секунду вздумалось больше поверить ей?

Между тем рассказать не терпелось ужасно, но выходило, что некому. Уж тем более — Кинне. Юрке она соседка по квартире, мне — по классу, ей известно обо мне слишком много постыдного. Вдруг разругаемся с ней, и тогда… И потом, видела же я, с каким странным недовольством глядела она вчера на наш пляс. Нет, опасней не бывает, лучше тогда рассказать Жозьке: во-первых, сестра, во-вторых — в другой школе. Но Жозька возьмет да и проговорится тете Любе, и тогда уж… Куда ни кинь, все клин. Не сказать ли все-таки Кинне? Я к ней навряд ли теперь буду ходить, а Юрке нельзя мне звякать, так не сможет ли Кинна передавать записки? Нет, нет, записки о свиданиях в чужих руках… невозможно! Меня вдруг осенило, что надо вообще держать язык за зубами, что мы с Юркой должны полагаться только друг на друга и что, хотя ничего особенного вчера не произошло, пятнадцать минут хилянья под руку по пустынным улицам отрезали нас решительно от всех. Неужели это всегда так отрезает?..

Когда Настасья Алексеевна велела записать в тетрадки задачу на дом, я, прежде чем открыть свою зеленую, с «Эвкабабами» в хвосте, несколько раз с нежной отрезанностью погладила ее по зернистому кожзаменителю обложки: она была в руках у Юрки и даже у него за пазухой!..

На перемене Валька Изотова, перебегая по коридору от группы к группе наших, бронзово и рублено провещала и нам с Кинной:

— Девы!// Если у кого недописаны// пожелания// торопитесь// сегодня после уроков// я соберу у всех// и сразу раздам!

Мы писали друг другу пожелания к 8 Марта уже несколько лет. Каждый год еще в феврале кидался жребий, разнарядка — кто кому будет писать. Кроме особых пожеланий Кинне и Орлянке, которые я сама тихонько суну им в портфели ближе к празднику, мне в этом году выпало написать Галке Повторёнок, Жанке Файн и еще пятерым. Я заранее знала, что от них же получу ответные, когда Изотова соберет пожелания у всех, разложит по фамилиям и раздаст.

Тексты пожеланий всегда были самыми простенькими: «поздравляю-желаю», разве что мы с Орлянкой иногда писали в стихах. Ценилась в пожеланиях картинка или открытка, на которой писался текст, и тут каждая вертелась как могла. Мы покупали открытки с цветами, птицами и балеринами в окрестных «Союзпечатях», грабили домашние плюшевые альбомы открыток и довоенные «тематические» открыточные наборы (я, например, вытащила из дедова набора «Ревизор» все открытки с дамами в пестрых платьях — дарить скучных толстых чиновников в вицмундирах не годилось). Но самыми драгоценными считались в классе дореволюционные поздравительные почтовые карточки с вытисненными в твердом картоне позолоченными и посеребренными изображениями. Одну такую роскошную открытку с маленьким заснеженным замком, уютные вечерние окна которого светились с помощью навеки залитых в тиснение выпуклых капелек золота, я украла у бабушки из шкафа и употребила для пожелания Кинне: заклеила бумагой старинное, усыпанное ятями чье-то письмо на обороте и написала на заклейке свои стихи Кинне. Невероятной и оригинальной богачкой в отношении картинок у нас числилась Верка Жижикова— отец ее работал на табачной фабрике и в изобилии приносил ей этикетки для папиросных коробков. Каждой хотелось получить «Тройку», «Друга», «Северную Пальмиру» — аккуратные, яркие, гладкие, еще отделенные от никому не нужных коробков. Но мне Верка в этом году не выпала.

На всех следующих уроках, включая и последний, физику, когда мы перекочевали из биокаба в физкаб, класс спешно надписывал открытки, упаковывал в конверты и выводил на них имена и фамилии.

Меня беспокоило, как же мы будем с Кинной, раз нельзя теперь у нее видеться, и на большой перемене я потащила ее для разговора к торцовому коридорному окну меж дверями биокаба и уборной.

— Кинна, ты, может, решила послушаться маму и теперь не захочешь со мной дружить? Не успели поклясться — и на попятную? Перепугались, как бобики?

— Ты что Кинна с ума ты сошла Кинна привыкла сочинять вот и сочиняешь Кинна? — затараторила Кинна. — Как это можно нельзя ведь клятвы нарушать это последнее дело кто клятву нарушит может и всю страну предать известно же и за кого ты меня принимаешь? Ой гляди! Спички почему-то под батареей валяются! — Кинна извлекла из-под батареи спичечный коробок, встряхнула: не гремит, и протянула мне. — Что это в нем интересно?

Но раскрыть коробок я не успела. К нам неожиданно подошла Пожар, совсем одна, без свиты.

— Отойди, пожалуйста, Иванкович, — сказала она Кинне. — Я с Плешковой хочу с глазу на глаз поговорить.

— Она хочет! И не подумаю! Со мной все равно что с глазу на глаз вот только если она меня сама попросит!

— Ты ее просишь, Плешкова, или нет?..

— Нет, пусть она будет.

— Понимаешь, Плеша, я с тобой хотела по-хорошему, тихо.

— А почему при мне нельзя по-хорошему тихо? — спросила Кинна.

— А потому, что ты к ней вечно липнешь и поддакиваешь, причем всегда в самом плохом, — сказала Пожар, осыпав Кинну испепеляюще-враждебными брызгами МОЕГО из темных своих глаз. — Оставишь ты нас одних?!

— Нет! — отрезали мы хором.

— Ну, ка-ак зна-аете, — протянула Пожар как-то обиженно и, если бы то была не она, я сказала бы, завистливо, что ли. — Я вот о чем хочу, Плешкова. Зря ты отказываешься писать в стенгазету. Худо это может кончиться, а я не хочу, чтобы ты попала в беду.

— В какую еще беду? Мало мне тебя? — с грубым вызовом сказала я.

— Разве ты никогда не слышала, что такими, как ты, ну, которые от всех прямо копытами отлягиваются и много о себе воображают, рано или поздно, — она сделала угрожающую паузу, — рано или поздно, но такими обязательно завладевает враг?

— Что ты мелешь, Пожарова, какой враг?

— А такой, Плешкова, которому зачем-нибудь могут понадобиться твои способности, твои стихи например.

— Ты что, шпионов имеешь в виду? Агентов Уолл-стрита? Кому там могут понадобиться мои пошленькие песенки? Сама же, помнишь, пошлятиной их называла, говорила, они класс разлагают!

— Вот для того, Плеша, и могут понадобиться. Разве ты не слышала, как хитер бывает враг, в какие он иногда мелочи влезает, лишь бы навредничать? Вспомни про пионерский значок!..

— Что с тобой, Пожарова, при чем тут пионерский значок? Я хоть и не комсомолка, но уже давно не пионерка!

— Ты в уме или в сарафане, Плеша? — порылась в своем неизменном запасе юмора Пожар. — Ты не слыхала, что было со значком?

— От тебя первой слышу, что с моим значком что-то было.

— Да не с твоим, с общим. Ты, может быть, видела на фотографиях — до войны значок был как держалка для галстука. А после войны выпустили новый.

Действительно, вступая в третьем классе в пионеры, мы ждали именно таких, довоенных значков. Они представляли собой тяжелые металлические зажимы для галстуков с изображением горящего костра. Галстук не приходилось завязывать: его концы пропускались в зажим, а потом сзади смачно щелкал замочек, закрепляя их и заменяя узел галстука. Один такой значок я еще до школы держала в руках — мне показывал его кто-то из старших, и мне ужасно хотелось скорее получить такой же. Но при вступлении в пионеры мне, как и другим, купили жалкий, легкий, прикалывающийся к платью значок: вырезанную из жести звездочку, из-за которой вздымались три красных языка МОЕГО, — эти значки продавались за гроши в любом канцелярском, а те, желанные и солидные, были навсегда упразднены.

— Ну, я помню старые значки, что дальше?

— А если помнишь, значит, помнишь и что там нарисовано.

— Конечно, — костер горит, и все.

— А что в костре горело?

— Как что? Дрова!

— Ну а как они были сложены?

— Как полагается для костра. Нас в пионерском лагере как раз так складывать учили, очень удобно!

— Удобно! — передразнила Пожар. — Правда, с малышей спрашивать нельзя, они ведь не разбираются.

— Да в чем тут разбираться?

— А в том, что дрова на значке были сложены в форме фашистского знака! — торжествующе сказала Пожар. — Понимаешь теперь, какую хитрость надо было иметь, чтобы еще до войны проникнуть на фабрику значков, подкупить художника и всадить свой знак в эмблему, которую носили на себе мильоны наших пионеров?! Хорошо хоть после войны нашлись умные люди, разглядели и догадались, и значки прекратили выпускать. А то до сих пор пионеры ходили бы с фашистским знаком на груди.

— А по-моему, ерунду ты порешь.

— Кто не верит— пусть проверит, — употребила Пожар расхожую поговорку класса. Тут она заметила в моей руке спичечный коробок. — Что это у тебя, Плеша? Зачем тебе спички?

Она взяла меня за руку странным движением — сначала за локоть, а потом провела рукой по моей руке до ладони, словно погладила. Коснувшись моей ладони своею, иссушенной ее всегдашним МОИМ, вынимая из моих пальцев коробок, она заглянула мне в глаза, и я увидела, что ее МОЙ бывает временами не жгучим, а теплым и вкрадчивым. Пожар открыла коробок и вдруг с брезгливым страхом вскрикнула:

— Что это?! Гадость какая! Вот ужас! Только от тебя, Плешь, и можно ждать!

Мы, тоже испуганные, заглянули в коробок. Там, на желтой ватке, покоился крошечный скелетик какого-то неизвестного существа, скорее всего, насекомого, может быть, бабочки, хотя ведь у бабочек нет скелета…

Конечно же, это было учебное пособие, случайно выметенное нянечками из биокаба, но холодная судорога омерзения прошла у меня по спине, и я отдернула руку от коробка.

— Спущу в уборную! — крикнула Пожар и кинулась с коробком в дверь уборной. Когда она вышла оттуда, старательно обтирая вымытые руки платком, то уже не остановилась около нас, а только бросила мне мрачно:

— Ты, значит, мне не веришь. Не доверяешь. Что ж, — прибавила она не зло, а скорее грустно, — пеняй тогда на себя, Плешкова.

— Катись, катись подальше, — огрела я ее в ответ, — другим головы дури!

И едва она отошла, я схватила Кинну за обе руки и запрыгала с нею, как в детской игре «Баба сеяла горох», выкрикивая:

Не покину Кинну, Кинну!

Кинну, Кинну — не покину!

Кинна немножко попрыгала со мной, повыкрикивала, потом высвободилась и снова встала у батареи.

— Не пойму чем это она тебя запугать хотела? А сама струсила как первоклашка из-за этой гадости! Знаешь ведь теперь она на нас и эту пакость навесит скажет мы нарочно в школу принесли а мы же не виноваты что она тут валялась! Из биокаба наверно!

— Наплевать, пусть вешает! — кричала я в восторге. — Главное, какой ты молоток! — невольно вырвалось у меня Юркино словечко, — как ты ей вмазывала, как твердо держалась! Это главное — не отказываться друг от друга и быть одним, как поклялись! Всегда, всегда вместе и заодно!..

Кинна вдруг замялась:

— Понимаешь ведь это всяко может получиться может и от нас не зависеть…

— Что ты болтаешь? — испугалась я. — Ты что-то от меня скрываешь, Кинна? Говори, говори!..

— Не знаю как тебе и сказать… Как только мы сдадим экзамены я уезжаю в Москву насовсем… — выговорила она с отчаянной решимостью.

— В Москву? Насовсем? — не поверила я. — Да кто тебя там ждет?

— Папа зовет! Я там десятый окончу и в его институт поступлю он устроит даже без проходного балла…

Я знала от нее, что ее папа, давно заимевший в Москве другую семью, все эти годы писал им, но Евгения Викторовна письма, адресованные ей, отсылала назад не вскрывая, а посланные на имя Кинны вскрывала, прочитывала и отсылала тоже. Даже конверты без обратного адреса она не пропускала, хорошо зная почерк бывшего мужа.

— Это письмо мне было надписано она вчера вынула из ящика и прочитала! — объясняла Кинна. — И говорит раньше она не хотела допускать между нами переписки с пустыми нежностями а теперь если дело касается устройства моего будущего она не может со мной этого не обсудить и что пусть я сама решу уже большая… Ну мы обсудили с ней и решили я поеду потому что здесь в институт могу и не пройти!

Тут я наконец сообразила, что мне с Кинной осталось быть уже недолго, а в десятом классе я окажусь совсем одна.

— Что ты! Не уезжай! Как же ты поедешь, там же чужая семья!

— А здесь? — справедливо и печально возразила Кинна.

— Никуда я тебя не отпущу! — бессильно всхлипнула я.

— Ты не можешь не отпустить ты же должна желать мне добра! Разве ты хочешь чтобы я без высшего осталась?.. Я и сама туда не на крылышках полечу все ведь здесь бросаю главное тебя!.. Мама и то меня отпускает а уж как она папу не терпит!

Пришлось смириться.

— Тем более, — сказала я, — раз нам скоро расставаться, мы должны хотя бы оставшееся время быть постоянно рядом. Может быть, мы на всю жизнь…

— Скорее всего на всю! Это ты правильно сейчас не разлучаться чтоб потом больше друг друга помнить… Я и думаю как бы это тебя пореже от себя отпускать? Ты вот сегодня в Промку собиралась давай я там с тобой посижу вместе англяз непереводим только не будем там очень долго сидеть надо же еще к вечеру переодеться и подзавиться…

Ну и в переплетец же я попала! Вчера, совсем забыв, что нынче в семь вечер, я сказала Юрке в пять подойти к Промке! Значит, нам с ним и сегодня не пробыть вместе больше пятнадцати, ну двадцати минут! Еще как он на это посмотрит?.. А Кинну не могу взять с собой, чтобы она не столкнулась у библиотеки с Юркой. Как выкрутиться из всего этого? Я начала с Кинны.

— Кинна, ты сегодня лучше со мной не ходи. Английский мне, правда, перевести недолго, но Александра Ивановна, библиотекарь промковский, просила, чтобы я ей сегодня один стеллаж разобрать помогла. Зачем же я тебя там зря буду держать? Лучше иди спокойно домой и одевайся на полной свободе. Чего уж нам за каждую-то минутку цепляться!

— Точно я ведь не сегодня уезжаю еще це-елых три месяца! — согласилась Кинна, успокаиваясь. Три месяца обеим нам казались немыслимым сроком, хотя мы уже понимали, что срок этот непременно наступит… Кинна прибавила: — А сейчас давай-ка в буфет сгоняем может там еще не все тещины языки разобрали! И какао Кинна возьмем!

— Нет, Кинна, — сказала я. — Мне надо узнать, правду Пожарова про старый пионерский значок говорила или врет как сивый мерин.

— Как же ты узнаешь Кинна если таких значков больше нигде нет?

— В библиотеке! Сбегаем туда, а время останется — и в буфет завернем, они же с библиотекой рядышком!

— Да откуда в библиотеке-то старые значки?

— Увидишь! Некогда!

Мы помчались на первый этаж.

Мысль о библиотеке возникла у меня, едва лишь Пожар сказала о дровах в форме свастики. Когда-то, в шестом, кажется, нам вовсю рекомендовали, навязывали и даже читали вслух на сборах до оскомины сладкую книжку о героине военных лет Гуле Королевой. Гуля погибла на войне, уже будучи комсомолкой, выйдя замуж и став матерью. Но до глав о замужестве и материнстве Гули наша тогдашняя воспиталка Елизавета Юрьевна Замурзаева, конечно, не доходила, читая нам в основном главы о том, какой очаровательной дошкольницей и какой отличной ученицей и пионеркой она была. Чтение сопровождал обычно показ прекрасных, гладко-коричневого тона фотографий, обильно украшавших книгу: Гуля купается, Гуля сидит в обнимку с собакой, Гуля стоит возле товарища Молотова во время его визита в Артек. Имелась среди них и крупная, по грудь, фотография Гули-пионерки при галстуке и довоенном значке. Значок там так и лез в глаза, и если дрова на нем сложены как-нибудь не так, мы это немедленно увидим.

Наша библиотекарша Эмилия Борисовна обрадовалась, когда две старшеклассницы явились к ней в тесную и пустынную на большой перемене библиотеку просить не «Джен Эйр» какую-нибудь, а идеологически выдержанную книгу про Гулю. Она мигом выдала ее нам, и мы, не вспомнив о буфете, рванули на третий этаж, к своему окну. Нужную фотографию долго искать не пришлось — зачитанная книга прямо на ней и раскрылась. Мы подставили ее под солнечный луч, чтобы разглядеть Гулин значок во всех подробностях.

— По-моему дрова как дрова! — сказала Кинна.

— А если вверх ногами повернуть? — засомневалась я. — Те пожаровские умные люди уж наверно по-всякому его крутили!

Мы повертели фотографию и так, и эдак, попытались даже глядеть вровень со страницей, прислонив в ней глаз. Ни одно полено не приобретало предательских загибчиков фашистского креста.

— Ну разве что они через калейдоскоп его смотрели тогда что хочешь можно увидеть хоть удава хоть синицу! — сказала Кинна.

ДРОВА И ВПРАВДУ ОКАЗАЛИСЬ КАК ДРОВА. ЭТО ПОЖАРОВА БЫЛА НЕ В УМЕ, А В СТАРУШЕЧЬЕМ ДЕРЕВЕНСКОМ САРАФАНЕ, А ТО И В СПИЧЕЧНОМ КОРОБКЕ НА ВАТКЕ, КАК НЕИЗВЕСТНОЕ ПРЕПАРИРОВАННОЕ НАСЕКОМОЕ.

Бузано Крессиво

После уроков Изотова быстро раздала пожелания. Класс расхватывал их, изо всех сил торопясь по домам — одеваться, причесываться, доклянчивать последние мелочи для «бальных туалетов».

Я прямиком по Малому двинулась к Промке. Кинна проводила меня до Колпинской. Тут мы купили на углу у лоточницы по два сочащихся постным маслом, золото-ржавых пирожка с повидлом, съели, а потом постояли на прощанье, рассматривая полученные пожелания. Когда я распечатала конверт от Жанки Фаин, обе мы ахнули, а мне стало совестно: я отправила ей простенькую союз-печатную открыточку с розочкой, а она так неслыханно расщедрилась! В конверте была чудесная дореволюционная свадебная открытка, усеянная букетиками тисненых, приятно пупырчатых на ощупь незабудок, среди которых соединялись в нежном пожатии две прелестные розовые руки в одинаковых прозрачных колокольчатых манжетах. Жанка не заклеила старинного письма на обороте, а просто обернула открытку бумажкой с пожеланием мне. Мы с Кинной прочли написанное чьим-то старомодным взлетывающим почерком давнее послание: молодых супругов Файн поздравляли с бракосочетанием. Не знаю, имелись ли в виду Жанкины дедушка и бабушка, — может, и прадед с прабабкой.

Пожелание Галки Повторёнок оказалось совсем другого рода. Я послала ей довольно ценную старую открытку, где из медного таза прямо на зрителя сыпался сочный ливень красной смородины. В Галкином же конверте лежал, обернутый пожеланием, тоненький печатный листок — малопонятный текст, обведенный чахлой виньеткой. Хотя Галка и проставила над некоторыми словами жирные чернильные ударения, мы с трудом его прочли: «Царю Небесный, Утешителю, Душе Истины, Иже везде сый и вся исполняяй, сокровище благих и жизни Подателю, приидй и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша».

Мы пожимали плечами, удивлялись. Все-таки каждая старалась сопроводить пожелание чем-нибудь поярче, посимпатичней, поредкостней. А это уж вовсе ни на что не походило!..

Пожелания, доставшиеся Кинне, столь же не соответствовали ее пожеланиям. Впрочем, весь интерес наших передаваемых через старосту пожеланий в том и заключался: мы писали их не в ответ, а одновременно, и никто не знал, что в обмен на что получит.

Когда Кинна свернула в Колпинскую, чтобы идти к своей Барочной, я проводила ее невысокую фигурку в сереньком пальто раскаивающимся взглядом. Как я могла с утра так плохо о ней думать, воображать, что она пытается закрепить меня за собой, если она уже решила уехать, уехать насовсем, в чужой город, в чужую школу, в чужую семью? Пусть у нее и тут получужая семья, но она к ней привыкла, а там привыкать заново, да и мачеха — это не то что отчим. С чего мне померещилось, будто Кинне нельзя сказать про Юрку, будто она выдаст, выболтает, насплетничает? Ясно же — она меня любит, ей не хочется меня оставлять, и вон она как отбивала попытки Пожар нас разъединить! Да разве я стою такого отношения, коли могу втайне отвратительно подозревать подругу, с которой даже поклялась и завела одно имя на двоих? И откуда во мне столько гадости, скверны? (Слово из Галкиного текста крепко вплелось в мою самокритику.) Завтра же расскажу Кинне все про Юрку, тем более сегодня наверняка прибавится, что рассказывать!..

Я добрела до серого железобетонного здания Промки, загибавшегося с Кировского на Малый крылом, в котором находилась библиотека.

В это светлое, с высокими окнами помещение на втором этаже я впервые попала в октябре прошлого года, когда уже промучилась целый месяц, переводя со словарем нашу адапташку «Ярмарки тщеславия». Однажды, корпя над столбиком новых слов, выписываемых в блокнотик, я неожиданно сообразила: роман старый, его, несомненно, уже переводили на русский, и, стало быть, надо только достать этот перевод и заучивать по нему заданные абзацы.

Лень-матушка привела меня в библиотеку Промки, считавшуюся лучшей в районе. За барьером, обслуживая читательскую очередь, суетилась маленькая юркая старушка в некогда синем, но застиранном до млечной голубизны рабочем халатике. Она сновала по длинным, уходящим в полумрак коридорам стеллажей; то и дело взлетала там на раскладную лесенку; втаскивала и утаскивала стопки книг; ухитрялась мгновенно находить по алфавиту читательские формуляры, вписывать и вычеркивать названия. На каждого следующего клиента она набрасывалась сердито и отрывисто, «методом лая», а между тем никто на нее не обижался, все почтительно величали ее Александрой Ивановной и спрашивали о здоровье.

— Здоровье? Коровье! А вы что, доктор? Бросьте, в формуляре сказано «учитель»! — доносилось до меня, и я с опаской ждала своей очереди.

Она сразу накинулась и на меня:

— «Ярмарку»? У нас в одном экземпляре, на дом не дам. Выдается только в читальный зал, но так я тебе и полезла в фонды читалки, на верхотуру! — С этими грозными словами она исчезла за полками и, вернувшись очень не скоро, когда я уже потеряла надежду, с сердцем толкнула ко мне по гладкому прилавку толстенный том. — Держи и марш в читалку! Стой! Формуляр все равно заведу! Ключ, карман, домашний адрес, фотокарточку жены! Ну, ученический билет! Грамотная, в девятом классе? Сама себя запишешь! — Александра Ивановна швырнула мне чистую книжечку формуляра. Пока я заполняла его, она продолжала взлаивать; — И несет этих тушканчиков! Целый боевой день — тушканчики да тушканчики, Мамаево нашествие!

Тушканчиками, как выяснилось позже, она звала свою читательскую молодежь, старшеклассников и студентов.

Спустя минуту я сидела в маленькой читалке под серо-рябой мраморной лампой с зеленым стеклянным колпаком. Я читала; «Ярмарка» неожиданно оказалась интереснейшим, полнокровным романом со множеством любовных линий и сюжетных разветвлений. Теккерей, казалось, одинаково уважал все: вещи, людей, пейзажи, убранство комнат, наряды, меню, не переставая при этом постоянно плести сеть лукавого, заговорщицкого юмора, слишком хитроумную, изящную и сложную, чтобы ловить ту немудреную добычу, которая внезапно начинала тяжеловесно биться или мелко трепыхаться в ней. Мне чудилось, что жадного и чванного дельца, не желавшего простить своего сына даже после его гибели на поле брани, можно было поймать простой веревкой, а отъявленную пройдошку Бекки Шарп вообще прихлопнуть, как моль, на первых же страницах, тем более что Теккерей уже на них невольно выдавал свое отношение к добыче. Это долгое, увлекательное, искусное уловление героев превращалось в уловление читателя. Я оторвалась от чтения, лишь припомнив, что пришла сюда ради ловкого финта с переводом, и придвинула к себе свою дистрофическую перед романом адапташку, соотносившуюся с ним примерно так же, как лет через тридцать будет соотноситься теле-перессказ краткого содержания предыдущей серии фильма перед началом следующей — с самой этой предыдущей серией: «влюбляется — забывает, приезжает — уезжает, венчается — погибает, обманывает— попадается». Временами в адапташку вставлялись иллюстрирующие диалоги, за которые Тома и выбрала ее для внешкольного чтения, помышляя обучить нас с их помощью разговорному англязу.

С трудом выуживая жалкую ниточку адаптацией из теккереевской ткани, я по именам героев и знакомым английским словам нашла заданные абзацы и легко уместила их в своей «лошадиной памяти» тех лет — причем с большим запасом вперед, на следующее задание. Дочитать роман за один вечер я все равно не смогла бы и понесла сдавать его Александре Ивановне.

Пришлось стоять еще одну очередь. Народу прибавилось; много появилось новичков, пришедших записаться; Александра Ивановна уже не так шустро бегала по ту сторону прилавка, видно, порядком устала.

— А, явилась, бедная Эмми! — узнав, обозвала она меня именем плаксивой положительной дамы из «Ярмарки». — Снова мне на верхотуру карабкаться! Тьма тушканчиков, а никто не вызовется хоть новеньким формуляры выписывать! Продыху нет!

— Давайте я повыписываю, — предложила я. — Я ведь теперь умею!

— Ну, хоть один ишачок нашелся, слава труду! — странно выразилась Александра Ивановна, откидывая входную доску в барьере. — Залазь!

Так и получилось, что в первый же вечер я уселась рядом с ней, важно спрашивая паспорта, студенческие и ученические билеты, занося данные в формуляры и даже бандитски требуя с новичков в подражание Александре Ивановне: «Ключ, карман, домашний адрес, фотокарточку жены!»

Я зачастила в Промку. Мне нравилось помогать старушке не только по формулярам. Вскоре я уже расставляла по местам сданные книги, руководствуясь алфавитными буквами и библиотечными шифрами на картонных разделителях, воткнутых в ряды книг; лазала на «верхотуру», в фонды читалки на антресолях; пыталась писать и карточки для каталога жутким корявым «бибпочерком», за который мигом была отстранена от этой работы.

Александра Ивановна Соколова принадлежала к тому типу наших пожилых женщин, который сложился, видимо, в начале двадцатых годов. Резкость и «оторвистость» обращения у них сделались формой вовсе незлого юмораили же средством заранее щетинящейся самозащиты, — мол, не тронь меня, схлопочешь! Я сочла ее старушкой ошибочно: ей едва ли могло быть больше пятидесяти пяти, просто, изможденная собственной юркостью и резкостью, востренькая и худенькая, она выглядела старше. Александра Ивановна часто поминала свою «комсомольскую юность», но, судя по всему, успела урвать и порядочный кусок гимназического образования, беднее, чем у Зубовой, зато вольнее и терпимее. Мы с ней скоро «спелись», по ее выражению, и у нас, по ее же выражению, было «запротоколировано», что после десятого я подам документы в Библиотечный институт, где меня, возможно, научат даже бибпочерку.

Я продолжала дочитывать Теккерея и сдувать перевод, плывя морем «Ярмарки» по пунктирным буйкам адапташки, составленной для школьников кем-то, преданно любившим английскую классику. В школе никто не знал, как это я готовлюсь к англязу в библиотеке. Ведь даже Кинне я говорила, что там просто есть более полный, чем наш, словарь.

Я больше ни разу не сидела в читалке, а устраивалась тут же на абонементе, за стеллажами, где в полумраке под деревянной, в два колена лестницей на «верхотуру» у Александры Ивановны стоял круглый шаткий столик с пластмассовой пепельницей — здесь она перекуривала.

К марту я совсем освоилась в библиотеке и поняла, что она непомерно богата для того весьма ограниченного читательского спроса, который удовлетворяла. Это было как с полной «Ярмаркой» и адапташкой. У Александры Ивановны спрашивали чаще всего книги из раздела Р2 (русская советская литература), да и то немногие, по пальцам пересчитаешь: «Угрюм-реку» Шишкова, «Каменный пояс» Федорова, «Хождение по мукам» А. Толстого. Из иностранной литературы, занимавшей десятки стеллажей, просили «Цитадель» Кронина да «Дорогу свободы» Фаста. Александра Ивановна, бывало, так и начинала разговор с читателем: «Вам что, «Каменный пояс» или «Цитадель»?» Тушканчики, конечно, брали по программе русскую классику, очень редко — зарубежную, а основная масса читавших самостоятельно требовала либо книжки специальные — по электротехнике, медицине, автовождению, либо упомянутый маленький набор чтения «для души». Особым спросом пользовались «шпионские романы» Шпанова — понятия «политический детектив» еще не существовало.

Любимым моим делом стало в периоды безлюдья рыскать по дальним стеллажам с «иностранкой». За эти месяцы Александра Ивановна передавала мне на дом все полное собрание Шекспира, поначалу привлекшее меня раззолоченными переплетами, большим форматом и замечательными размытыми, коричневато-туманными иллюстрациями, изображавшими королей, женщин в длинных одеждах с остановившимися глазами и молодых героев со шпагами, в коротеньких, пышно подобранных «шароварчиках» — другого названия для этой одежды я не знала. Постепенно я зачиталась Шекспиром по-настоящему, сыпала цитатами, именами вроде «Калибана» и «Титании», очень удивляя Александру Ивановну своим устарелым вкусом и отвергая подсовываемый ею дефицит — например, вторую часть «Двух капитанов» Каверина.

Курительный закуток Александры Ивановны мало того что прятался под лестницей, так еще и отгораживался от света библиотеки тремя-четырьмя стеллажами, битком набитыми разнокалиберными книгами, то маленькими и толстыми, то широченными, длинными и тощими. Зажигая в закутке голую висячую лампочку, чтобы «переводить», я скоро обнаружила, что здесь, в вечной полутьме, стоят поэтические сборники, книги по живописи, литературоведению и театру. Изданные после революции, уже без ятей, твердых знаков, i, они, тем не менее, были напечатаны совсем другим шрифтом, чем нынешние книги, и хотя вышли давно, в двадцатые-тридцатые годы, имели почти новый, незачитанный вид, разве что пожелтели. Я схватила однажды с полки соблазнительный пухлый томик, и он вдруг раскрылся на стихах, где мне бросилась в глаза строфа, как-то раз процитированная Натальей Александровной:

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала,

Я верю — то Бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала.

Я листнула дальше — ничего не поняла, но приковалась.

Свирель поет: взошла звезда,

Пастух, гони стада…

И под мостом поет вода:

Смотри, какие быстрины,

Оставь заботы навсегда,

Такой прозрачной глубины

Не видел никогда…

Такой глубокой тишины

Не слышал никогда…

«Под какой же это звездой, — думала я, — пастуху предлагают гнать стада? Это делается утром! И разве может глубина быть прозрачной? И вообще — что произошло?» Но что-то явно произошло, если в таком простеньком стихотворном размере строчки почему-то начали виться с пространственно-гулким и песенно-вязким волшебством! Не в пастухе, не в звезде, не в стадах, видимо, прятался смысл. Их, может, и не существовало вовсе. Существовал лишь один этот пишущий с его особенным состоянием, которому ни до кого не было дела. Я листнула еще и, как говорили в классе, припухла:

…Вдали, над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач

Чуть золотится крендель булочной

И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки…

И затем, нежданно, с чего бы? —

И… медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна…

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль…

Решительно, что-то случилось и что-то еще случится. Кто же он — такой почти улетающий от всего и такой смертельно ко всему привязанный, имеющий над всем столь большую музыкальную власть и столь затаенную вину перед всем?

Конечно, тогда я не могла бы так все это сформулировать, а просто глуповато терялась перед непостижимым. На обложке — короткое имя, А. Блок, вроде бы неизвестное, но то ли где-то подслушанное, то ли приснившееся… Так это Блока процитировала нам Зубова, сказав, что по программе мы его проходить не будем, и даже не назвав?

Но если программа почему-то не любила или опасалась Блока, то нас-то зачем она лишила его, как лишали меня дома дней рождения? Почему она силой не подпустила нас к нему, даже не спросивши, — а вдруг бы мы не побоялись его, а вдруг и полюбили бы? За что ей понадобилось нас его лишать? И вот он, не так уж давно живший и сочинявший, ютится во мгле закутка, как сильный зверь в клетке, который ох как, одним прыжком вырвался бы, но и какая-то собственная виноватая боль не очень-то позволяет ему прыгнуть, и клетка мешает, и от людей, способных отпереть, его прячут…

Я без разбору тягала книги из тесноты стеллажей. Попадались чьи-то статьи о поэзии, и в них, среди плюющихся «измами» прозаических строк мелькнула цитата, зубовская проговорка:

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух…

Строки, которые Зубова приказала «не запоминать», принадлежали той, чье имя употреблялось дома в качестве позорного клейма для меня.

Затем вытащилась монография художника Врубеля. Там я увидела «Пана», как помнилось, древнегреческого бога леса. Безобразный и загадочный старик сидел на фоне мутно-зеленых вечерних кустарников, у краешка речной старицы. Его седая борода и остатки волос вокруг лысины курчавились от избытка силы; лицо его было глубокой морщинистой вспашки, как земля; в глазах голубели два отбрызга старицы; из лысины торчали корявые темные рожки, странно перекликаясь с третьим, оранжевым рогом всходящего за лесом месяца; широкие поникшие плечи, полная смирной мощи фигура выражали добродушное безразличие, как вся природа за его спиной.

Я достала еще одну книгу по живописи, широкую и нетолстую, кажется, о многих художниках. В ней открылась репродукция: на неимоверном, круто изогнутом красном коне, сказочном конском варианте МОЕГО, еле держался худенький голый мальчишка, мозгляк с голубоватой после купанья кожей. (Картина так и называлась: «Купанье красного коня», художник Петров-Водкин.) Было совершенно ясно, что конь для мальчишки непосилен, что за рамками листа он тотчас сбросит худосочного всадника, да еще и копытом за дерзость врежет, чтоб ему, слабаку, неповадно было садиться верхом на то, с чем он не в силах справиться…

Эта живопись не походила ни на ту, которую воспроизводили черно-белым наши учебники и рыжевато-свекольным — картонки наглядных пособий, ни на ту, что нам показывали наши педагоги в музеях, обучая ценить и любить в ней правдоподобие передачи бедности, труда и несчастий. Если событие — то печальное, как в перовских «Похоронах крестьянина», если работа — то изнуряющая, как в репинских «Бурлаках», если праздник— то скудный и обессмысленный пьянкой, если дети — то надрывно и тяжко трудящиеся, как в «Тройке» того же Перова, если комнаты — то трущобные и запущенные, если одежда— то лохмотья и рвань со сквозящим в дырах озябшим розовым телом, как у того оборвыша, что завистливо заглядывает в двери школы на картине Богданова-Бельского. Эта живопись, может быть, и очень правдоподобно все передавала, да вот вопрос, надо ли было передавать это именно нам, достаточно насмотревшимся подобного и в жизни? Мы ведь видывали, к примеру, военные и послевоенные поезда, где такие же драные и нищие, пьяные и несчастные распевали «Я был батальонный разведчик», жалостно нюнили копеечку или угрожали швырнуть в неподавшего горстью собственных вшей. Не мудрено, что нас отталкивала обязательность непривлекательного и Красоту мы находили в открытках вроде той, которую прислала мне Жанка Файн.

В стеллажах закутка таилось другое, невиданное искусство, тоже насильственно разлученное с нами, искусство людей, обладавших непомерным художественным господством над жизнью и такой же непомерной ущемленной зависимостью от нее. Целый особенный, только им принадлежавший, двоякий мир таили мало кому доступные полки, которые Александра Ивановна иногда называла «забвенными». (Напоминаю опять же, что пишу это почти сорока годами позже, а тогда лишь смутно ощущала, что нас обделили.)

Когда я примерно уже знала стеллажные сокровища, то однажды, с месяц назад, спросила у Александры Ивановны:

— А почему, Александра Ивановна, вы с этих полок ничего не выдаете?

— Не суй свой нос… — начала она, но все же снизошла и объяснила: — Это малорекомендованные полки.

— А что значит — малорекомендованные?

— Книги не то что совсем запрещенные, а те, которые выдаются по настоятельной просьбе читателя, например, когда у него в них особая надобность по работе.

— А есть и совсем запрещенные? — с любопытством спросила я.

— Уже нет.

— А куда они делись?

— Увезли и сожгли. Где надо, есть специальные печи.

Здорово же я ошибалась, воображая, будто хорошо, что МОЙ принадлежит всем. Как раз ЕГО-то надо бы раздавать строго по выбору. Я представила себе гигантскую печь, в которой жадно гудит МОЙ, и в ЕГО бессчетные языки кидают книгу за книгой, а развернутые страницы, почернев, но еще сохраняя отпечаток шрифта, с мукой заворачиваются внутрь, к корешку.

Но если давать МОЙ не всем, вдруг сочтут, что именно нашей семье, в особенности мне, нельзя давать МОЕГО? Мне, наверное, и впрямь нельзя ЕГО давать, если у меня бывают такие мысли.

— Слава труду, хоть эти не тронули, — кивнула меж тем Александра Ивановна на стеллажи.

— И все-таки у вас тут Брюсов, Блок, книжки о Петрове-Водкине, о Врубеле… Жалко… Стоят тут в темноте…

— А спрос читательский на них есть? Ты когда-нибудь слышала, чтобы у меня их просили, а я не давала? — схитрила Александра Ивановна.

— Да ведь их в школе не проходят, и в институтах, наверное. Никто и не знает. Я у вас только их и видала. И потом, вы же сами можете читателям предложить. Вы некоторые книги очень даже советуете.

— Разговорчики в строю! Тихо! Рыба и дети голоса не имеют! Дуй за прилавок, сейчас тушканчиков целая стая прилетит. На бреющем полете!

Тогда я стала рекламировать ей ее же хозяйство, показала и «Пана», и «Красного коня», процитировала Блока и, наконец, сказала:

— Александра Ивановна, у меня настоятельная просьба. Вы мне на дом Блока дадите?

— А особая надобность есть? Реферат по началу века пишешь?

— Реферат — не знаю, что такое. А надобность есть. И если честно, особая.

— Пшла, в формуляр к себе впиши — и утешайся, особа!

— Почему это я особа? — слегка обиделась я.

— Потому что чудило, — ответила она, словно тайком радуясь, что я — чудило. — Все мы поначалу особы, пока нам рога не обломали. В нашей буче, в боевой, кипучей. — Она вдруг протянула руку над столиком и быстро погладила меня по голове. — Только мы заколок в открытую не носили. Подкалывали косички и закрывали сзади одним большим бантом. Черным таким, плоским, муаровым. — И она неожиданно добавила с насмешливым укором, вполне прозаически, не сделав паузы меж строчками, как совершенно свое: — О весна без конца и без краю, без конца и без краю мечта!..

— А вот, Александра Ивановна, еще лучше:

Май жестокий с белыми ночами!

Вечный стук в ворота: выходи!

Голубая дымка за плечами,

Неизвестность, гибель впереди!

Женщины с безумными очами,

С вечно смятой розой на груди! —

Пробудись! Пронзи меня мечами,

От страстей моих освободи!

Она помолчала, а потом произнесла со странным, почти сентиментальным полувздохом чье-то испанское или итальянское имя:

— Бузано Крессиво… — Или, может быть, мне так послышалось.

Я смекнула, что этот Бузано Крессиво, видимо, основоположник, основатель всего «забвенного» искусства или течения в искусстве. Иностранный поэт, художник, главный в таком искусстве, ну, как Ломоносов — первый во всех науках. Спрашивать, обнаруживая свою полную безграмотность, показалось неудобно. Может, он как Леонардо да Винчи, а я и не слыхала…

Я унесла домой томик Блока и загадку Бузано Крессиво. Посмотрела в дедовском Энциклопедическом словаре Павленкова, не обнаружила. Все следующие свои вечера в библиотеке я рылась в словарях, лазала на верхотуру и листала тома Брокгауза и Ефрона, тесно, как узкие золотые патроны в патронташах, стоявшие там на нескольких полках. Ни на Бузано, ни на Крессиво ничего не было. А если я не так расслышала первую букву фамилии? Если не Крессиво, а Грессиво? И если в начале не «е», а «и»? Но и эти гаданья ничего не дали.

Наконец сегодня, когда стрелка электрических стенных часов, зримо дергаясь, приближалась к пяти, мне стало стыдно молчать, а загадка сделалась невыносимой. В самом деле, великовозрастная кобылища, на свидание, вон, бежит, а спросить у взрослого человека, что надо, трусит и стесняется. Знал бы Юрка, который сейчас, должно быть, подходит к крыльцу!..

— Александра Ивановна, скажите, пожалуйста, кто такой Бузано Крессиво?

— Бузано? Крессиво? В первый раз слышу! А в чем дело?

— Вы мне его сами назвали, когда я вам, помните, Блока читала, стихи «Май жестокий…». Он поэт или художник, Бузано Крессиво?

— Постой-постой. Я сказала— Буза… А! — Она захохотала. — Я, вероятно, сказала — буза!

— А что такое буза?

— Ну, чушь, ерунда, пустозвонство. Так говорилось в нашей комсомольской юности.

— Да разве Блок — ерунда?

— Понимаешь, в нашей комсомольской юности про него стыдились говорить иначе. НО МАЛО ЛИ КТО, КОГДА И ЧЕГО СТЫДИЛСЯ? ВОТ Я И СКАЗАЛА ТЕБЕ: БУЗА, НО КРАСИВО.

Королева бала

Юрка в самом деле стоял у крыльца и курил свой всегдашний «Памир», преувеличенно резко выбрасывая, выталкивая губами дым. Я еще накануне уловила, что некоторые его жесты намеренно усилены, напоказ выпячены. Вчера, чересчур крепко сжимая мой локоть, чрезмерно озабоченно сводя брови при взгляде на часы, слишком протяженно безмолвствуя в ответ на иные мои реплики и необратимо круто разворачиваясь после прощанья у ворот, он, казалось, изо всех сил старался подчеркнуть свою суровость, решимость, занятость и немногословие. Вот и в курении его будто читалось: «Лажа, жду чуву, она опаздывает, время теряю, да что поделаешь, если заметали». Я опоздала всего минут на пять, срок, принятый как минимальный в разговорах с Кинной о будущих свиданиях, на которые у нас было решено опаздывать этак минут на сорок, а еще лучше поначалу не являться совсем, чтобы ждал, мучился и терялся в догадках. Но мучить и надувать я, видно, сроду не умела, выскочила сразу после разоблачения Бузано Крессиво и даже мизерное свое опоздание тут же приплюсовала к основной вине. Едва успев пожать Юрке руку, я заранее ноющим голосом начала с оправданий:

— Юра, ты извини, что опоздала, неудобно же среди разговора вдруг сдирать, а мы с библиотекаршей одну штуку обсуждали…

— Не влияет, — сказал он кратко, — притопала, и порядок.

— Юра, — добавляя жалостливости, продолжала я, — ты еще раз меня извини, но вчера, когда договаривались, я забыла, что у нас сегодня в семь вечер. Так мне сейчас домой успеть бы добежать, ну, там меня еще попилят, что не при такой учебе на танцы ходить, а потом переодеться — и в школу. Ты же помнишь, девчонки вчера только о вечере и трёкали, — нарочно вставила я словечко Люси Дворниковой.

— Ну и вери бэдсно, что забыла. Выходит, со временем у нас типичное не то? Хорошо хоть я билеты в «Арс» не взял. Там «Индийская гробница», думал, может, сползаем? Возьми да пошли свой вечер подальше!

— Ты что? Я к этому вечеру чуть не год танцевать училась, к вам-то бегала, неужели отказываться, чуть дело на лад пошло?..

— Получается, как в «Мишке» поют, «ты со мной неловко пошутила»? — со сдержанной угрозой процитировал он.

Меня это вдруг раздражило: в конце концов, я дважды извинялась. И он что, кроме «Мишки», ничего не знает? Вчера тоже «Мишку» пел!

— «Не сердись, любимый мой, молю!» — продолжила я цитату. Он внезапно грубо схватил меня за плечи и придвинул к себе:

— Сдурела — такие слова?!

Я испугалась, — правда, жуткий переборщ вышел, если он не понял.

— Да ведь это продолжение, тот же самый куплет из «Мишки»! Забыл?

Я с тобой неловко пошутила,

Не сердись, любимый мой, молю!

— спела я.

— Лажаешь меня, значит?

— Ничего я не лажаю, просто шучу.

— «Н-неловко», — с мужественной горечью бросил он.

— Юра, знаешь что? — сползла я на прежний ноющий тон. — Ты ведь можешь меня по Малому проводить, только не до самой Гатчинской, а то вдруг родители как назло выйдут!

Но он, против ожидания, не взял меня под руку, а процедил:

— Так. Разрешается проводить деточку. Чтобы переодевалась. Так. На пляс… с кем-то. Так. И еще предков дрейфить. А не жирновато будет, гражданка?

Он, опять же круто, безоглядно, развернулся и пошел направо, в Кировский. Тогда я сделала то, что наверняка запрещалось бы в наших «уставах» грядущих свиданий, если бы в них вообще учитывалась столь позорная возможность: пробежала за ним до поворота с криками: «Юра, Юра, подожди!» Но он исчез в толпе Кировского, под ногами которой на влажном асфальте уже лежали красные отсветы букв «ТЕАТР», зажегшихся над Промкой. Опомнившись под неодобрительными взглядами прохожих, я свернула обратно в Малый и побежала к дому.

Обычно, делая непоправимые оплошности — дырявя на видном месте одежду или сажая кляксищу на чистую страницу во время контрольной, я злилась не только на себя, но и на сам загубленный предмет: испорченное платье комкала и забрасывала подальше в темноту, на дно бабушкиного шкафа, запакощенную страницу выдирала и рвала в клочки. Вот если бы можно было так же скомкать и забросить, с корнем выдрать обе отдельные встречи с Юркой!.. И стал бы он опять только братом Маргошки, молчаливо присутствовавшим на наших танцевальных уроках. Но вдруг я подумала: а ведь это он, в сущности, научил меня танцевать — уроки девчонок ничего не стоили в сравнении с его сильным, мягким и безмолвным вождением. А я, вместо того чтобы хоть из благодарности сходить с ним в кино, бегу на плясс посторонними парнями. Выходит, это для них он меня научил! И я даже не раскаиваюсь, а хочу поскорее о нем забыть!.. Едучая запоздалая жалость ошпарила меня и, столкнувшись с трезвой мыслью, что дела уже не поправишь, превратилась в знакомое ощущение саднящей и подсасывающей пустоты, которое всегда приходило ко мне после неизгладимых неприятностей.

Но впереди все-таки был вечер, а до него мне предстояло еще полтора напряженнейших часа дома, если они все окажутся там.

Они оказались — сидели на своих обычных местах в столовой, и тут же, в бабушкином шкафу у двери в переднюю, лежало все, приготовленное мною для вечера, по счастью завернутое в один пакет.

С трудом я улучила момент, когда мать с отцом вышли в спальню, а бабушка — на кухню, выхватила из шкафа пакет и перепрятала его за старый горбатый сундук в передней. Когда покончу с прической, можно будет мало-мальски спокойно переодеться в передней перед ясным дедовским зеркалом с отбитым нижним углом. Но чтобы причесаться, требовалось теперь дождаться возвращения бабушки из кухни. Наконец она вернулась в столовую, и я бросилась на кухню. «Парикмахерский набор» хранился у меня в кухонном столике, за горшком с отсырелой солью. Я зажгла керосинку, прикрутила фитили, чтобы сделать МОЙ поумереннее, возложила на конфорку «щипцы для завивки» — железные плоскогубцы с рукоятками, предусмотрительно обмотанными изолентой, и достала из столика небольшое отцовское зеркало для бритья на подставке.

«Щипцы» удивительно быстро нагрелись, даже перегрелись. Я распустила косы, поставила зеркальце на высокий подоконник и, вздрагивая, ожидая каждую секунду бабушкиных шлепающих шагов из комнаты, начала завивать мелкими прядками обе стороны головы, разделенной неровным пробором — вплоть до темени, где начинались косички. Я обжигала себе пальцы, палила волосы, то и дело подогревая плоскогубцы, и однако не без гордости думала, что мое изобретение с обмоткой плоскогубочных ручек изолентой оказалось остроумнее, чем принятый в 9–I способ завивки на гвозде: ведь раскаленный гвоздь девам приходилось еще и держать полотенцем за шляпку, а это уменьшало чувствительность пальцев при закрутке. Когда волосы стали мелко и зыбко волнистыми, я подвила, крутыми колбасками подобрала к коже головы вечно торчащие на висках дурацкие хвостики, не убирающиеся в косички, заплела свою тощую двоицу и уложила обычной корзиночкой при помощи все тех же грубых черных заколок с замочками, с завистью вспомнив про бант Александры Ивановны, которым она прикрывала некогда подобное убожество. Но и без того получилось неплохо, достаточно рифлёно, чтобы затушевать даже вопиющую неровность пробора.

Предстояло переодевание. Они все снова сидели в столовой, но мне удалось краем комнаты, жмясь к белой печке и бабушкиному шкафу, проскользнуть в переднюю мимо них и сесть там на сундук. Дверь в переднюю за мной тотчас сердито и плотно прихлопнули: у нас очень боялись постоянного поддува из-под дверей передней. На некоторое время я очутилась в безопасности, спокойно достала пакет и вытащила из него бальный наряд. Прежде всего, там лежали материны светлые фильдекосовые чулки со спущенными и грубо зашитыми мною через край петлями. Я быстро стащила свои темно-коричневые в резиночку и натянула эти, тайком утащенные из материного шкафа. Затем я надела уже свои собственные прюнелевые туфли, специально купленные мне «для гостей», с крохотным каблучком, когда-то бархатисто-черные, но уже выбеленные беганьем по лужам без галош (резиновых на каблучке), полагавшихся к туфлям и не признававшихся мной.

Омерзительные заляпанные чулки в резинку и обтерханные мальчиковые коры я с удовольствием спихнула за сундук. Туда же полетели форменное платье с передником: я надела приготовленное заранее, то есть заблаговременно выкраденное из материного шкафа, темно-синее вечернее платье. Просить его у матери для танцев было бы бессмысленно.

Платье мать получила сразу после войны на работе, когда там распределяли вещи из союзнических «американских подарков». Надела она его только раз, на сорокапятилетие тети Люды Коштан, гноила в шкапу по принципу «чтобы было», и пойти в нем на свой первый вечер мне представлялось вполне допустимым и справедливым. Юбка платья, обтягивая живот и верхнюю часть ног, колоколом расклешивалась под коленями. Шею обхватывал простенький воротничок, под которым, наглухо стягивая узкую щелку разреза, проходила завязка, чуть замусоленная еще тою, неведомой заморской владелицей. Но скромным платье казалось лишь на первый, общий взгляд. В тех местах, где у платьев обычно бывают наружные карманы (по обе стороны живота и ниже, к ляжкам), на юбке переливались два длинных прямоугольника жестких и нашитых вплотную, как рыбья чешуя, круглых блесток, сверкавших синеголубым. Матери тоже уже стукнуло целых сорок пять, блестки ей не очень-то по возрасту, и это давало мне лишнее основание хоть разок напялить ее платье.

Оставалось рискованнейшее: во всем этом пройти в столовую к вешалке, набросить пальто и шапку и дать деру. Выжидая, когда они все зачем-нибудь покинут столовую, я решила обозреть себя во весь рост. В полном параде я взобралась на горбатый высокий сундук, откуда и отразилась целиком в висячем дедовском зеркале. Удивительно, но завивка и платье сообщили моему бесцветному замухрышистому лицу кое-какие краски: щеки порозовели, маленькие серые глаза расширились и сегодня могли сойти за голубые, губы, которые я все это время по рецепту 9–I беспощадно кусала, налились алым, и даже нос не казался таким уж утиным. Тут из столовой до меня донесся обрывок материной фразы:

— Не заметила, мама, я, видите ли, думала, что скоро в ЖАКТ платить по жировкам, и не обратила на эту внимания.

— А нужно обращать, Надя, сейчас глаз да глаз, всего жди.

— Что ж, если вас это обеспокоило, сходим проверим.

Послышался звук отодвигаемых стульев. Следовало хотя бы спрыгнуть с сундука, но я замешкалась, боясь поломать тощие каблучки прюнелек, — и они все, ввалившись в переднюю, так и застали меня взгромоздившейся на сундук, с колбасками у висков и с блистающим животом.

— Меня не проведешь, — сказала бабушка, — завилась! То-то, чую, просклизнула в переднюю, что глиста в унитаз, а паленым от нее так и понесло, будто от утюга горячего! Куда это намылилась, задрыга?

— У нас в школе сегодня вечер танцев, — объяснила я сверху вниз, отчего объяснение вышло нагло-снисходительным. — Могла же я немножко привести себя в порядок, две мужские школы приглашены…

— Это-это-это, — начал канонаду отец, целясь в меня указательным, — но это-это пла-пла…

— Платье! — подхватила мать. — Мое лучшее, синее с блестками, из «американских подарков»! Раз в жизни повезло — и этой на танцульку?!

Возвышаясь над ними в безвыходном своем положении, я ни с того ни с сего вспомнила старый городской слух, что некоторые наши дамы, получив в «американских подарках» шикарные комбинации, украшенные богатыми вышивками и кружевами, отправились в них на концерт, как в вечерних платьях.

Мать откинула на мне подол и взвизгнула:

— Чулки! Она и чулки мои надела! А глядите, как зашила! Петли теперь не поднимешь!

— Кровью будет плакать тот оболтус, который на ней женится! — прорекла бабушка.

— Но кто ей позволил? — продолжала мать. — Кто дал ей право при такой учебе и поведении?

— Право я дала себе сама, — с тою же невольной снисходительностью отвечала я. — У тебя же не допросишься. Чулки в резинку к такому платью никто не носит. А платье ты раз в сто лет надеваешь, да и не молоденькая ты уже для блесток.

Бомба взорвалась. Меня за руки стащили с сундука и повлекли в столовую. Тут, возле дивана, бабушка крикнула:

— Да что, Надька, с дрянью долго миндальничать?! Раздеть ее — и вся недолга! Пусть фигуряет на балу в одних своих заспанных портках! Успеху-то не оберешься! Сегодня на вечер, а завтра на бал, хорошенький мальчик со мной танцевал! Я думала-думала, кто ж он такой? Спросила, сказали, что Ванька скопской! Всё с нее — долой!

— Это-это-это… верно! Раз-дреть! Раз-деть!

Как же, для того я училась танцам, для того тщательно обдумывала наряд и ухищрения переодеванья, для того, наконец, пожертвовала Юркой, чтобы позволить раздеть себя перед самым вечером! Я стояла, ощетинясь, вытянув перед собой руки. Но кто-то из них дал мне внезапную подножку, я рухнула на диван, и они все сейчас же навалились на меня. Кто-то держал меня за руки, кто-то задирал, скатывал наверх юбку. Отбиваясь, я за край стянула со стола на диван всю клеенку, с заварочным чайником, чашками и сахарницей. Мы вчетвером безобразным комом катались меж двух диванных валиков среди луж заварки, обломков посуды, россыпей сахарного песка и жестких сгибов клеенки.

— Так я тебе стара для блесток?! — орала мать, от ярости переходя во второе лицо. — Ну, так я тебе докажу, что у меня еще хватит сил скрутить начинающую уличную девку!

Тогда я озверела и пустила в ход свои жилистые, длинные, покрытые пупырчатой гусиной кожей, словно вечно замерзшие, ноги. Я лупила их всех по чему ни попадя, без разбору, получая в ответ такие же болезненные удары. Правда, в свалке им всем, должно быть, доставалось и друг от друга. Из общего кома неслись ошметки выкриков:

— О-о-облом!.. Сво-о… Кобы-ы… О, Госсп… Задры-ы… Стеррв…

Меся и колошматя, я с заведенной отупелостью повторяла про себя одно и то же— запомненные с дошкольных лет строчки Маршака:

Я страусенок молодой,

Заносчивый и гордый,

Когда сержусь, я бью ногой,

Мозолистой и твердой!

То ли стихи помогли мне бить сильней и ритмичней, то ли лежачая моя позиция была для этого выгодна, но коллективное раздевание с колотушками вдруг прервалось: они все сообразили, что им и втроем не одолеть двух моих осатанелых ножных рычагов. Я внезапно увидела их сидящими не на своих обычных местах за голым, без клеенки, столом, к середине которого неосторожной довоенной глажкой оказался приварен обрывок газеты с некрологом И. П. Павлова и его портретом. Благообразное лицо старого дедова друга навеки впечаталось в тот самый стол, где бабушка некогда угощала его кулебякой. Невиданная передислокация их всех и голый стол с беспомощным лицом Павлова, всегда скрытым клеенкой, отчего-то показались мне страшно бесприютными, нищенскими и трагически-жалкими, точно в доме произошла некая катастрофа, точно МОЙ и впрямь прогулялся по этой опостылевшей комнате. Я тоже выглядела отменно: юбку на мне скатали почти по пояс, обнажив особенно заношенное при таком платье бельишко, машинки резинок расстегнули, очевидно пытаясь стащить чулки. Но не торжествовать победу я не могла. Оправив, насколько возможно, платье, я вытянулась на диване и, светски подперев рукою голову, победоносно оглядела их всех.

— Это-это-это, — сказал отец, — это-это тва… тва…

— Ква-ква-ква? — переспросила я с любезной улыбкой.

— Тваррь, — через многие «р» выговорил он.

— Воровка! Грабительница! Вымогательница! — трижды выхлестнула мать.

— Что же, так и оставим?! Так и отпустим овнюху на ее овённый бал?! — вскрикнула бабушка.

— Пусть идет, — ответила мать с усталой, затаенно-окончательной решимостью в голосе.

— Это-это-это… Пу… Пу… Пу… — раздались последние редкие выстрелы отца, завершавшего канонаду.

— Пу? Пуп? — начала издевательски расшифровывать я, поднимаясь, сбрасывая с себя клеенку, осколки чашек и опустевшую сахарницу.

— Нет! Это-это пу… пус…

— Пупс? Да, чудненьким пупсиком я из-под вас на вечер выползаю! — Я бесстыдным движением продемонстрировала им измятую юбку с мокрым чайным пятном и вздыбившимися блестками — за каждой из них застряла либо чаинка, либо сахарная крупица. — Да уж, пупс — прямо шик-модерн.

— Нет! Это-это пус-кай, — сказал отец и махнул рукой, точно ставя на мне крест.

Я беспрепятственно оделась у вешалки и на прощанье не постеснялась посмотреться в кривое буфетное зеркало. Мое лицо в нем отразилось уже не симпатично-розовым, а багровым, распаренным и кургузо сплюснутым.

Я вышла в коридор. Квартира мертво молчала, видимо упиваясь звуками нашей битвы. В кухне у раковины я смочила ладони МОЕЙ и несколько раз крепко провела ими по изжеванной юбке — может, влажная, отвисится дорогой?.. Когда я уже открывала дверь на черную лестницу, до меня издали, по коридору, вдруг долетела абсолютно немыслимая в этот миг, старинная, из мирных младше-классных лет, бабушкина фраза, которой она тогда ежедневно провожала меня в школу:

— Осторожно через дорожку!

И — немедленный, справедливо-исступленный рев матери:

— С ума вы спятили, мама?!!

На улице потеплело, вовсю лило, Малый превратился в сплошную лужу, и мои прюнельки мгновенно вымокли насквозь. Но нет худа без добра: промокнув, они вновь бархатисто почернели, как только что купленные, — белесоватость ушла и с их тупеньких носков, и с маленьких каблучков, которыми я только что так успешно лупила своих. Неужели, неужели это я, я одна столько всего наделала за день? Юркина оскорбленная спина, сдернутая со стола клеенка, разбитая посуда, чудовищная драка из-за платья… Впереди вечер, но ведь все равно придется вернуться домой, а как я теперь вернусь? Я их там оставила избитых ногами, измотанных баталией до бессильного молчания… Как я вернусь, мне же с ними жить? «Может, лучше тогда не жить вообще?» — подумалось мне, как в 6–I, после ссоры с Таней Дрот… У меня ведь есть про запас тот самый, еще тогда задуманный единственный выход, почему я о нем забыла? Но, минуточку, разве не они первые начали схватку? Сама я, что ли, потащила их на диван, чтобы склубиться в отвратительном комке?.. Гнев разогревал меня, жалость знобила. Они равноправно бурлили и боролись во мне, точно МОЙ с МОЕЙ, превращаясь в безразлично сильный пар, со странной легкостью несший меня к школе и заставлявший считать, что, возможно, гнев и жалость — одно и то же… А под паром, распиравшим меня, лежала сосущая, незаполнимая пустота Юркиного исчезновения.

Уже с пришкольного пустыря я увидела, что в средней женской освещен только третий этаж. В вестибюле же сразу почуяла — в школе на сегодня поселились другой запах и другой звук. Перед гардеробом, прямо на скамейках (гардеробщицы отказались работать «танцульки ради»), громоздились две бесформенные груды пальто. В одной из них я заметила рукав беличьей шубки Лены Румянцевой, поняла, что эти — наши, и сбросила на них свое. Вторая груда состояла из коротких, как Юркино, пальто незнакомых грубых материй в рубчик и мелкую клеточку. От них и струился новый запах — смешанный, табачно-одеколонно-ягодный. То была одежка приглашенных «кавалеров». Все двери на первом этаже — в физзал, в канцелярию, в кабинет МАХи — оказались запертыми и на ключи, и на наружные висячие замки. Поддалась только дверь в учительский убортрест. Я смело рванула ее и столкнулась с Кинной, стоявшей там перед зеркалом и пудрившей нос из серебряной с позолоченными цветами на крышке пудреницы Евгении Викторовны, должно быть стащенной из ее сумочки.

— Кинна! Какое платье! Это же мечта в полосочку не платье! — вскричала Кинна. — Знала бы ты как тебе идет я просто представить не могла что ты такой можешь быть вот как можно себя не видеть а еще говоришь ты некрасивая!..

Я не поверила: она издевается, платье жеваное и с пятном, — и поскорее оглядела его под яркой голой лампочкой убортреста. Но платье, видимо, сшитое из выносливой и всепрощающей материи, за дорогу и вправду отвиселось, пятно высохло до незаметности, а крупицы чая и сахара вывалились из-за блесток, снова прилегших к ткани. Прюнельки лоснились бархатом, кое-как заштопанные петли на чулках скрывались под юбкой. Зато лицо претерпело третье за этот вечер изменение: оно вытянулось, стало тягостно-опечаленным или, быть может, томно-бледным. Лишь нос еще алел, намятый в сражении, но Кинна сейчас же густо напудрила его мне, — первое мое пудрение в жизни.

Кинна оделась на вечер «скромно и со вкусом», наверное, как раз так, как полагалось по «советам» Томы: зауженная под коленями черная юбка и черная, в белый горошек крепдешиновая блузка с длинным рукавом, не однажды виденная мною на Евгении Викторовне. Завивка Кинны в точности походила на мою, вплоть до колбасок у висков, ведь Кинне я открыла секрет закрутки плоскогубцами.

— Ты Кинна понимаешь во сне не увидишь как я собиралась… Что говорили как вещи от меня прятали!

— Не отпускали?

— Не то слово! Одно подействовало что это мой наверно последний вечер в Ленинграде да еще в своей школе перед отъездом! Ну мама поговорила что теперь пусть папа за моей нравственностью следит раз к себе требует и выдала кофточку.

— Я тоже еле выдралась. — Даже Кинне я не решилась бы сказать, как именно я выдиралась.

Мы побежали на третий этаж, к новому странному звуку, ниспадавшему оттуда. Звук этот тоже казался составным — в нем присутствовали одновременно и негромкий говор-шелест, и гулкий, преувеличенный, как на площади во время демонстрации, эхообразный музыкальный подбой: это радиорубка запускала для проверки «Под счастливою звездою мы живем в краю родном».

По всей стене окон третьего этажа у каждого подоконника группками стояли девочки. Лучшие, средние окна, против трибунки с бюстом товарища Сталина, заняли десятые классы, на которых страшновато было смотреть: они явились не в старых материнских, а в собственных, новых, нарочно для вечера сшитых по журналам платьях, на высоченных каблуках, и все — в нежно-прозрачных капронах-паутинках. Девятые, оттесненные выпускницами к невыгодным, крайним в коридоре, окнам — влево, ближе к биокабу, и вправо, ближе к учительской, — нарядились кто во что горазд, в туалеты матерей, выклянченные и выканюченные (разве что навряд ли взятые с бою, как мой). В некоторых вещах легко опознавался старомодно-экстравагантный стиль «американских подарков». На Лорке Бываевой над голубой юбочкой переливалась сотканная из микроскопического бисера тельняшка — этакий костюмчик юнги, очень подходивший проворной и крепенькой Лорке. Жанка Файн надела свое повседневное коричневое бархатное платье, но рукава его ради вечера отпорола по самые плечи, и в широковатой пройме завиднелась добавочная порция прыщиков. Часиков она, конечно, не надела, зато воротник-стойку ее платья окружали мутно-кирпичные бусы («Настоящие кораллы», — шепнула Кинна, хотя, по-моему, они походили на рубленого оранжеватого червяка). Румяшка была в ярко-сиреневом платье со многими замохрившимися уже завязочками — у ворота, у пояса и над кармашками. Дзотик, как и Файн, пришла в своем обычном форменном, шерстяном и добротном, украшенном старинным огромным гипюровым воротником, — его пожелтевшие кружева задергивал сверху тонкий туманный газ.

Но каждую не опишешь. Все они (наш 9–I) жались у ближних к учительской окон, явившись почти в полном составе: отсутствовали только первая отличница Наташка Орлянка и последняя двоечница Галка Повторёнок. Возле соседних окон теснился наш постоянный соперник, 9-III, вовсю пыжившийся под десятиклассниц: все в капронах и на каблучках выше среднего, кое-кто и в платьях с иголочки — вечные вольности их Стэлины.

Напротив, возле трибунки с бюстом и в простенках меж дверьми классов, тоже запертых на висячие замки с белевшими из-под язычков «контрольками», чтобы, упаси Боже, никому не вздумалось уединяться в пустых классах, топтались кавалеры в самых заурядных костюмчиках темных тонов. Они выглядели пренебрежительно будничными перед нашим ярким строем с его гипюрами и блестками, бархатами и кораллами, — как неказистый, серовато подсохший после вспашки отвал обычной земли против длинной цветочной гряды.

Мы с Кинной присоседились к группке, где первоприсутствовали Файн, Пожар и Валька Дзотик. Кинна пристроилась с краю, около Жанки, а я втиснулась на свободное местечко между Изотовой и Пожар. На Пожар цвело светлое кремовое без рукавов платье, все в громадных, каждая с ладонь, алых розах. Платье казалось как бы захватанным розами, но Пожар, видимо, не считала его «кричащим», как красную цыганскую шаль из моего текста к «Похищенному сердцу». Она сначала встретила меня почти приветливой улыбкой, но, разглядев мои блестки, указала на них глазами Дзотику, моментально переделав улыбку в скептическую и неодобрительную. Дзотик уже не сводила с моего живота жгучего взгляда, пока над трибункой не заперхал, не забулькал крытый пыльной серебрянкой радиорупор и незнакомый грубый женский голос не сказал оттуда:

— Девятнадцать ноль-ноль. Вечер, посвященный теме «Школьная весна», считаем открытым. — И радиорубка тотчас врубила вальс. Начать с вальса было в духе нашего монастыря. Сама МАХа как-то обмолвилась, что признает вальс единственно приличным и классическим танцем.

Давно, друзья веселые,

Простились мы со школою,

Но каждый год мы в свой приходим класс.

В саду березки с кленами

Встречают нас поклонами,

И школьный вальс опять звучит для нас.

Вальс кипел и завихрялся, бурливо взмывал и сентиментально опадал в бессловесных переходах, а меж тем комья мужской «земли» совсем не спешили умыкнуть с нашей гряды хотя бы один цветок. Мы вытянулись строем напоказ, как на выставке, прижимаясь задами к батареям, с деланным равнодушием переговариваясь о нарядах и униженно выжидая. Орясина с «римским носом» из 9-III, очевидно, отчаялась, вытащила из грядки свою низенькую пухленькую подружку-брюнеточку, и они, одни-одинешеньки, завертелись «шерочка с машерочкой», овеваемые прихотливыми складками красной юбки «гофрэ», напяленной на Орясину. Это был, впрочем, известный способ: показать, как ты отлично танцуешь, и тем самым привлечь к себе внимание для следующих танцев.

Стороны продолжали настороженно разглядывать друг друга. Наша группка давно изучила противоположную: в ней среди троих темнокостюмных и невысоких, с Юрку, парней выделялся четвертый, долговязый, стройный, с точеным лицом, с красиво откинутыми назад волнистыми русыми волосами. На нем красовалась модная комбинированная куртка-«москвичка»: зубцы коричневой ткани спадали с ее плеч в другую, бежевую ткань спины и груди. Брюки он надел тоже бежевые, очень узкие у щиколоток.

Вдруг этот Бежевый отделился от остальных и, пересекая коридор, направился прямо к нашей группке. Я ощутила, как рядом отстранилась от батареи Пожар, чуть ли не приподнимая уже руку, чтобы положить ее на плечо Бежевому. Но он скользнул мимо нее и как вкопанный встал против меня, кратко и гордо поклонившись, ткнув подбородком в грудь своей москвички. Вальс меня вообще не учили танцевать, но Бежевый оказался, к моему везению, отменным танцором, охватил меня прочно и сильно и повел так, что я, как в Юркиных руках, пошла сама собой. Он кружил меня по всему коридору; мы то вальсировали близ биокаба, то подкруживали к учительской, откуда высовывались грозный остроклювый лик МАХи и стертый изумленный кругляш Томы, наверное дежуривших, надзирая за танцами. Как нарочно, именно перед ними Бежевый особенно лихо раскрутил меня, так что мой темно-синий колокольчатый расклеш под коленями, развеявшись, захлестнул его ноги, на миг прильнув к бежевым брючинам, а блестки у меня на боках ярко вспыхнули при свете круглой лампы, висевшей перед учительской. Развернувшись, мы смерчем понеслись в обратную сторону; мне уже верилось, что мы и вправду «любимые ученики» своей школы, а на глинистом, сейчас раскисшем пришкольном пустыре, в жизни не взрастившем и травинки, меня постоянно «встречают поклонами» клены и березы; рядом с нами уже кружилось несколько пар, в том числе Кинна с каким-то тоже очень высоким десятиклассником в синем с белыми оленями свитерке под распахнутым серым костюмом. Таня Дрот, тоненькая, вся в нежно-голубом, с летящей параллельно полу золотой косой, танцевала с неким толстоватым очкариком; оказавшись возле меня, привычным брезгливым движением чуть посторонилась, чтобы не соприкоснуться с моим плещущим расклешем, нарушила танец, извинилась перед растерянным очкастым толстячком и отошла к своему окну. Вальс окончился; Бежевый всадил меня на место, между так и не приглашенными Изотовой и Пожар, и тут уж я, «благоуцаря» по Томиному рецепту Бежевого за танец, коротко клюнула себя подбородком в воротничок.

После вальса радиорубка решила покориться современной моде и одну за другой начала гонять пластинки с танго и фоксами. Последовали «Жемчуг», «Брызги шампанского», «Магнолия в цвету», «Рио-Рита», памятная «Блондинка», «Сан-Луи». Все это я танцевала с кавалерами из компании Бежевого, подходившими один за другим, без передышки. Кинну не забывал ее десятиклассник с оленями, а оставленный Таней Дрот очкарик пригласил на «Блондинку» Лорку Бываеву, хотя она скорее была рыжая. Затем в рупоре прозвучал прежний хрипучий женский голос:

— Объявляется дамское танго! Дамы приглашают кавалеров!

Обе стороны снова застыли в замешательстве. Я, как и другие, не решалась перебежать коридор и пригласить кого-нибудь из прежних партнеров. Зато Кинна без раздумий подошла к своему оленястому парню, и они мерно задвигались под «Танго соловья». Едва раздалась музыка, снялась с места и Пожар — пошла прямиком к Бежевому. Но он как раз в этот момент взял под руку своего соседа и пошел с ним в левый конец коридора, к уборной, отведенной на этот вечер кавалерам. Воротившись, он, не приближаясь к своей группке, устремился ко мне, оставив без внимания брошенный ему снизу вверх взгляд Пожар, уже стоявшей около меня.

— Ну, — высокомерно сказал мне Бежевый, — что же вы меня не приглашаете? Очевидно, следовало, хотя бы в знак признательности за вальс.

— Вы куда-то отлучались, — найдясь, не без ехидства ответила я.

— Я ходил звонить по телефону, — аристократически объяснился он и повторил: — Так вы меня приглашаете?

— Пожалуй, — утомленно согласилась я, кладя руку на его плечо.

Когда он привел меня обратно и мы церемонно раскланялись, Пожар вдруг сказала мне грубовато по форме, но уважительно и просительно по тону:

— Слушай, Плеша, а ты не отошла бы к другому окну?

— Зачем, Пожар? — удивилась я.

— Ну// Плешь,// если тебя просят! — поддерживая, вырубила Дзотик.

Я отошла к окну Лорки Бываевой и Тани Дрот, почти поняв, но все же не веря, что Пожар могла настолько уронить себя перед такой, как я.

От перемены мест слагаемых сумма не изменилась. Поставили «Истамбул», и Бежевый нашел меня на моем новом месте. Потом, не успел он отойти, раздалось «Похищенное сердце»; Бежевый хотел было вернуться, но меня перехватил Лоркин толстенький очкарик. Танцевал он великолепно, как многие с виду мешковатые. Танцуя, я неожиданно услышала перекрывавшее английский текст пластинки русское хоровое пение: это напевал мои слова к танго весь 9–I, обучая своих партнеров и указывая им на меня пальцами. После этого началось какое-то столпотворение: меня приглашали парни из самых дальних группок, бежали ко мне через коридор, сталкивались; дергали меня за рукав во время танца и, невзирая на досаду моих партнеров, просили:

— Следующий со мной, хорошо, а?

Пожар и Дзотик тоже танцевали, но не с Бежевым, а с невысокими темнокостюмчатыми парнями из его группки.

В крохотном промежутке между танцами ко мне подскочила Кинна:

— Кинна ты настоящая королева бала вот а еще говоришь больше у меня не прибедняться главное решиться я решилась и еду в Москву а ты решилась взяла и затанцевала и на первом же вечере вышла в королевы.

Кажется, это действительно так и было, мне буквально не давали проходу, а Бежевый стоял в сторонке, должно быть сообразив, что по чистой случайности пригласил на первый танец саму королеву, а теперь стесняясь проталкиваться к ней сквозь толпу поклонников.

Не знаю, что произошло в этот вечер с моими кавалерами: больше никогда в жизни я уже не произведу такого фурора. Вероятно, я ошибалась, утверждая, что запах дружбы, любви, «запах успеха» всегда неприятно отталкивает, раздражает посторонних. Нет, иногда (на этом, к примеру, вечере) случается как раз обратное: молодых, еще не усталых искателей он, этот запах, скорее притягивает, побуждая к соперничеству, к отвоеванию. Даже исходивший еще, наверное, от меня чутошный, еле заметный запашок успеха, который я имела у Юрки, успеха, к тому же провалившегося и неиспользованного, делал меня магнитом для бальных кавалеров. А Бежевый, как самый оперативный и чутьистый пес, первым поймал тот остаточный аромат и, пригласив меня, словно указал остальным: «ОНА! ЭТА! ЗДЕСЬ! СЮДА!» Интересно, что в грубой своей взрослой жизни я так и стану именовать это явление «законом собачьей свадьбы».

Королева, пружинисто-легкая, изящная, элегантная, танцевала, упиваясь собственным оживлением и обаянием, летучим остроумием своих пронзающе-учтивых реплик. Кто бы мог подумать, что каких-нибудь полтора часа назад королева, вся в заварке и сахарном песке, безобразно каталась по дивану, дубася ножищами семью? Что вы! Кто угодно, но не она! Предположить подобное… «Какая низость!» — как сказала бы Кинна.

Радиорубка объявила «дамский танец» и поставила модный фокс, почему-то называвшийся «Коктейль». Я уверенно подошла к Бежевому и закинула руку ему на плечо, не спрашивая согласия.

— Надо же, сбылось, — сказал он уже не высокомерно, а робко, — я и не воображал, что вы сами подойдете. К вам, знаете ли, не пробиться.

— Вас много, а я одна, — парировала я в манере продавщиц.

— Ничего подобного. Вы одна, и я один, — горделиво возразил он. — Я — Гамлет. Холодеет кровь, когда плетет коварство сети…

Я начала лихорадочно вспоминать, что это, такое недавно читанное, но пришлось бацать фокс, машинно двигая локтями и вместе со всеми подпевая неизвестно кем сочиненному идиотскому тексту:

Взлетают в темном зале клубы пыли — вверх!

Нас окружает паркет.

Где ты, любимая, отзовись,

Или тебя здесь нет?

О прошлом страдаю, мечтаю и жду,

Но близок прощальный финал!..

Где же ты, о, где же ты,

О, где же ты, мой идеал?..

Тут я сообразила — ого, да это он из Блока!

— Но уж следующий танец за мной? — спросил Бежевый.

— Как за каменной стеной, — ответила я и, ни к селу ни к городу, лишь бы дать ему понять, что его опознавательный флаг замечен, прибавила: — За утонувшей в розах стеной. — И мало того, расшифровала, поймав его вопрошающий взгляд:

Пусть укрыла от дольнего горя

Утонувшая в розах стена, —

Заглушить рокотание моря

Соловьиная песнь не вольна!

Бежевый усмехнулся и со снисходительным одобрением сильно сжал мою руку, уже взмокшую от внезапного стыда и чувства неуклюжести.

— Что с вами? — поморщившись, сказала я.

— Вы со мной, — находчиво ответил он, и мы продолжили:

Где образ твой, о ком порой,

Страдая, я мечтал?

Я не прочь и день и ночь

Неразлучно быть с тобой,

Сладкие речи тебе шептать

И потерять свой покой!..

Вслед за этим женский голос в рупоре прохрипел:

— Двадцать один ноль-ноль. Тематический вечер «Школьная весна» объявляем закрытым. Благодарим гостей за внимание. Спокойной ночи.

Дернуло же меня вклеить эту цитату, насадить ее на разговор, как на корову седло. Не могла выбрать более подходящего момента — проклятый поспешный, брякающий язык! «Утонувшая в розах стена!» Так же уместно, как заляпанное розищами платье на сухонькой, субтильной Пожар!

Я направилась к Кинне, но увидела лишь ее спину: оленястый уводил свою партнершу к двери парадной лестницы. Рядом со мной о чем-то пошептались Бываева с очкариком и тоже исчезли. Обе стороны коридора смешались в прощающуюся, договаривающуюся, кокетничающую кашу. Для удобства присмотра за этим критическим моментом ее кипения в центр коридора вышли МАХа и Тома. И тут радиорубка, как щедрая мясорубка, вывалила на кашу последнюю порцию музыкального фарша, свой «прощальный финал», обрубок вальса:

Жизнь — это самый серьезный предмет.

Юность промчалась, как вешние воды,

Красная Площадь, весенний рассвет,

Вот и кончаются школьные годы!

Школьные годы чудесные,

С дружбою, с книгою, с песнею,

Как они быстро летят! Их не воротишь назад!

Разве они пронеслись без следа?

Нет! Не забудет никто никогда

Шко-о-льные го-оды!

Бежевый глядел на меня; ясно, сейчас подойдет и предложит проводить. Следовало немедля уносить ноги. А почему, собственно? Он только что сказал, что «я — с ним», нам нашлось бы о чем поговорить. Но ведь придется выкручиваться, доказывать, что я и правда неплохо знаю Блока, а не просто хотела похвалиться, придется изобретать более ловкие и продуманные ходы, а где уж это мне, особенно теперь, когда я так устала, что мне нужно было остаться наедине со всеми событиями дня, теперь, когда я так пошло и тупо перед Бежевым лажанулась. Нет, надо бежать. Бежевый-то и являлся в действительности королем бала, а я — только случайно отмеченная им лицемерная и неразоблаченная самозванка. Он вообще мне решительно не по рылу: чересчур красив, высок, начитан, остер, слишком для меня «шикозен», как говорилось в 9–I.

Прячась за кашей, я нырнула на черную лестницу, слетела двумя маршами ниже и, пробежав неосвещенным коридором второго этажа, выбралась на парадную, где увидела растерянную спину Бежевого, спускавшегося впереди меня. В вестибюле, когда он начал добывать свое пальто из кучи кавалерских, я проскочила позади него в темный закуток возле убортреста, выглядывая порой оттуда и наблюдая за Бежевым. Он уже оделся, нахлобучил новенькую коричневую ловдонку и стоял, осматриваясь. Оставалось еще время выскочить из закутка, тронуть его за рукав, и когда я почти на это решилась, Пожар, медлительно рывшаяся в груде наших пальто, ища свое, вдруг пронзительно ойкнула.

— Что случилось, простите? — спросил Бежевый.

— Но-о-ога! — простонала Пожар. — Понимаете, вчера растянула связку, думала, прошло, а сейчас мальчики меня приглашали, приглашали, растанцевала ногу — и опять! О-ой, не ступить!

— Хотите, я провожу вас? — предложил он без особого рвения.

— Ой, раз вы так добры, я не против.

Он вывел ее из школы, поддерживая под локоток. Я быстро оделась и тоже вышла. Они медленно тащились впереди, увязая в липкой грязи пустыря. Пожар хромала так, как не хромала и сразу после травмы, все основательнее повисая на руке Бежевого, и он все бережнее поддерживал ее. Они разговаривали, — я видела, как он внимательно склоняет козырек лондонки к распушенному помпону ее берета, потом останавливается и что-то записывает, наверное ее телефон, чтобы завтра справиться о ноге. А мог бы так склоняться ко мне и записывать мой телефон, и уж не насчет связки мы говорили бы! «Проспанное», как определила бы бабушка, знакомство щемило меня обидой, теснило безвыходной злостью на себя и в то же время приносило какое-то облегчение. Не я сейчас вилась как на сковородке, не я из последних сил поддерживала легкий, уклончивый и щекочущий разговор с Бежевым. А для Пожар он, конечно, был еще потруднее, чем для меня, ведь на танцах они не общались. Я плелась за явственно, хоть не быстро спевающейся парочкой, нарочно сдерживая шаг, чтобы не поравняться. Лишь когда они свернули в Рыбацкую, к Пожарову дому, я побежала. Вечер кончился, все вообще кончилось, но королевское бальное оживление и легкость еще не исчезли. Не съедят же меня дома, в конце концов! Я возьму и вот что сделаю: сразу, в столовой, не раздеваясь, повалюсь в дверях на колени и попрошу прощения у них, побитых, и в самом деле совсем уже не молоденьких! А потом расскажу, как танцевала, как приглашали! Ведь ходили же и они когда-то на танцы, простят, может, даже мною гордиться будут! А обиженному Юрке напишу письмо до востребования и все объясню, а домой ему пошлю записку, чтобы сходил на почту. Все, все улажу! Я бежала, машинально напевая:

Где же ты, о, где же ты,

О, где же ты, мой идеал?

— А я — вот он я! — вдруг рявкнуло у меня над ухом. — Минуточку, мисс! Королевская полиция! За пение на улице штраф пять фунтов! — Жуткая рука в черной перчатке выставилась из-за телефонной будки на углу Ораниенбаумской, преграждая мне дорогу.

— Юра! Ты?!

— Я не я, и лошадь не моя, и я не извозчик! — откликнулся Юрка присловьем в чисто пожаровском духе.

— Здорово, что я шла одна! — вырвалось у меня.

— А с кем ты могла идти? — последовал подозрительный вопрос.

— Ну, подруга какая-нибудь могла увязаться…

— Подруга, конечно, в штанах?

— Фу, зачем ты? Я не то хотела сказать, — заныла я, уже боясь его нового «разворота с уходом». — Я хотела сказать, здорово, что ты меня ждал! Долго, наверное?

— А, не влияет! Пока вы не наплясались, мисс, часа два каких-нибудь! Тоже, нежности при нашей бедности! В общем, замнем для ясности и пошли прошвырнемся.

Он, как вчера, обхватил мою руку почти у подмышки, и МОЙ снова заструился между нами. Только сегодня МОЙ проталкивался сквозь пальто и плоть труднее, чем вчера, словно ослаб и не мог осилить даже растопку.

Мы двинулись к Большому, потом свернули во Введенскую и по ней добрели до Парка, где когда-то в 1–I я шаталась с Орлянкой перед нашей клятвой. Здесь нам пришлось буквально плыть по снежному месиву бесконечных луж, и мои прюнельки уже не то что промокли, а размякли, угрожая вот-вот расползтись. Парк очень изменился за восемь лет. Зоопарк, расширяясь и строя, захватил территорию бывшего аттракционного пустыря за речушкой и обнес ее высоким забором, скрывшим и красную башню, и обломки фонтана Лягушки и Ящерицы, если все это еще существовало. Мы добрались почти до ворот Зоопарка и тут сели на скамейку, спинами к забору, из-за которого торчала крыша каменного зимнего помещения для хищников. Наши ноги очутились в глубокой, полной ледяного сусла выемке, выбитой подошвами прежних сидельцев. МОЙ к этому времени уже едва теплился. ЕМУ, наверное, мешали и холод, и моя черескрайняя наполненность всем сегодняшним, а главное, наше с Юркой молчание, разбавлявшееся лишь редкими и натужными шуточками. Может быть, даже с Бежевым мне разговаривалось бы легче, чем с Юркой. Бежевый был мне никто, а Юрка уже кто-то, и вот Юрке-то я и хотела, Юрке-то я и не могла рассказать ни про домашнее побоище, ни про королевский успех на балу. Первое вызвало бы у него презрение с отвращением, второе — гнев с неизбежным «разворотом». Распираемая и стиснутая, я сказала, чтобы что-нибудь сказать:

— Руки до чего мерзнут!

— Спрячь ко мне под пальто! — Он расстегнул пуговицу.

Я спрятала руки к нему за пазуху, им стало тепло, МОЙ немедленно ожил, но зато сразу напомнили о себе вконец закоченевшие ноги.

— И ног уже просто не чувствую.

— И ноги сюда прячь. — Он откинул пальто у себя с колен.

— Ну, это уж знаешь!..

— Тогда хоть к себе под пальто подбери. — Он наклонился, стащил с меня вялые, словно размокшая бумага, прюнельки и поставил их возле себя на скамью. — Промокла, как дура. Вот простудишься, сляжешь на неделю, как тогда будем? — Он сдернул с головы лондонку — его волосы, тяжелые и черные, маслянисто блеснули под фонарями Парка. Он погрузил мои ступни в горячее шерстистое гнездо лондонки и, когда я поджала ноги, прикрыл их моим пальто, подоткнул. — Так тепло?

— Тепло, хорошо. Вот интересно, Юр, бывает — в один и тот же день сперва так плохо, что хоть с моста вниз головой, а потом вдруг хорошо, как сейчас.

— Да, бывает. Бывает, что и медведь летает.

— При чем тут медведь? Я про то, как быстро все внутри меняется, до того быстро, что кажется, они, в общем-то, одно и то же.

— Кто это — они?

— Ну, «хорошо» и «плохо», несчастье и… счастье. Знаешь, есть одни стихи, где и сказано, что они— одинаковые! Прямо через черточку и написано:

Сдайся мечте невозможной,

Сбудется, что суждено.

Сердцу закон непреложный —

Радость-Страданье одно!

— Что еще за муть?

— Не муть, а стихи Блока. Он в нашем веке жил, а мы и не знали, что был такой поэт.

— Не трепи, чего не петришь, какой там поэт? На блоках тяжести поднимают, такое приспособление. А что настройчик быстро меняется, это ты в самую жилу. Мне, когда от Промки уходил, так лажово было, хоть вешайся.

— Ты и так Вешенков, — пошутила я.

— Молчи! — приказал он почему-то боязливо и шепотом.

— Чего молчи? — зашептала и я. — Фамилия классная, не Плешкова какая-нибудь, Вешенков, вешний, весенний…

— Сказал— молчи, много говоришь! — прошептал он, придвигая свое лицо к моему. От него пахло так же, как от груды «кавалерских» пальто сегодня в вестибюле: табаком, одеколоном и еще чем-то кисло-сладким и летуче-резковатым, как материно «опять».

— Ты смородинное варенье, что ли, ел?

— Нет, это я в розливе стакашек «плодовыгодного» для храбрости пропустил. Если противно пахнет, я больше не буду. — «Плодоягодное» было самым дешевым вином тех лет.

— А почему — для храбрости?

— Да дрейфил я, что ты меня потуришь, после Промки-то!

Оказывается, и он меня боялся.

— Неужели я такая страшная?

— Еще какая!

— А какая?

— Да уж такая!

— Нет, какая?

— Такая вот! — Он вдруг быстро и оглушительно поцеловал меня прямо в ухо. — Дошло, какая?

Его рука, давно лежавшая на спинке скамьи у меня за плечами и словно готовившаяся, обняла меня. Придвинувшись вплотную, он начал осыпать мои щеки, уши и шею мелкими, частыми, отрывистыми поцелуями. Я отвечала ему такими же короткими клевками. МОЙ приободрился, разом охватил растопку, и она затрещала жертвенно и споро, швыряясь в нас столь колючими и острыми искрами, что мне даже стало стыдновато — не чересчур ли быстро я принялась отвечать Юрке? Я чуть отодвинулась и сказала:

— А насчет Блока, так он вправду поэт, а никакое не приспособление. Знаешь, у него что еще есть?

Прижмись ко мне крепче и ближе,

Не жил я — блуждал средь чужих…

О, сон мой! Я новое вижу

В бреду поцелуев твоих!..

— Да, — сказал после паузы Юрка, — вот это клево. Вот это жизненно. Как у нас.

Он сделал уступку, и я сразу решила ею воспользоваться, пожелала следующей:

— И перестань, пожалуйста, стесняться своей фамилии. Что ты в ней плохого нашел? Очень даже подходяще. Сейчас весна, и ты — Вешенков…

— Знаешь, если ты будешь про это, давай лучше пойдем. Хотя, между прочим, я тебе и так рот сумею заткнуть. — На этот раз он поцеловал меня в губы, обхватив, вобрав их в свои, мягкие и «плодовыгодные», но сильные. МОЕМУ, казалось, только того и хотелось, МОЙ заставил меня обмякнуть в этом поцелуе, закрыть глаза и, не отнимая губ, удобно положить голову на Юркино плечо. Про себя меж тем я не переставала думать, что же у него за фокусы такие с фамилией?..

Додумаюсь я лишь лет через пятнадцать, давным-давно расставшись с Юркой и почти забыв о его существовании, которое, собственно, к тому времени уже прекратится. Встретясь на Большом с Маргошкой Вешенковой, я узнаю, что Юрка, отбыв армию, вернулся, женился, развелся, переехал снова домой, глухо запил и повесился в той самой комнате, где мы с ним когда-то бацали «Блондинку». «Нет, а я, — будет подвывать Маргошка, так и не вышедшая замуж, — а я бы в жизнь не поверила, что он такое удумает! Вечером перед тем ведь сидел со мной, как совсем даже нормальный, еще обещал мне сосватать дружка по службе в ГДР. И еще стихи мне какие-то читал, может, знаешь?

Для чего я глядел на дорогу,

Видел путь пред собою большой?

Все такие чужие-чужие,

Что и сам я как будто не свой…

Это могли быть разве что собственные Юркины стихи с дальним-дальним отголоском блоковского «Не жил я — блуждал средь чужих», но я не скажу об этом Маргошке, и она добавит: «Нет, а я теперь все хожу и вспоминаю, как он это так прочел, а мне раньше бы в жизнь в башку не вскочило, что и мне все чужие, и я всем чужая, и мимо всех, как все мимо меня, норовлю, чтобы не утруждаться лишнее…»

Вполне возможно, что полубессознательное предчувствие, предрасположение засело в Юрке задолго до самоубийства, как во мне, например, бессмысленная тяга к МОЕМУ и МОЕЙ, и Юрка еще до встречи со мной начинал сам себя бояться и сам себя подозревать, а фамилию свою подозревал как намекающую и подтверждающую.

Но сейчас Юрка был совсем молод, на многое еще вовсю надеялся и радостно мерз со мной перед забором Зоопарка. Он сдернул с рук перчатки, и под воротником моего пальто, под шарфиком даже, положил ледяные ладони ко мне на голую шею.

— Какие у тебя руки холодные!

— Руки холодные — сердце горячее! — ответил Юрка.

В этот миг за нашими спинами, за забором, возник гигантский, гулкий и сдавленный звук, полный и торжествующей необоримой силы, и надсадного, с крёхтом, старческого кашля. То рычал известный всему городу старый лев Цезарь. Большую часть года он, африканец, жил во мраке, тесноте и смраде зимнего помещения для хищников. А когда летом его переводили в открытую, но тоже тесную клетку, на его великолепной песчаной шкуре с каждым годом обнаруживалось все больше белесоватых проплешин, иногда с кровянистыми пролежнями, его круто вьющаяся, похожая на грандиозный сноп рыжей персидской сирени грива редела и редела, его устрашающие зубы желтели и крошились в непомерной пасти. И все же какую глотку, какие голосовые связки, какое емкое нутро нужно было иметь, чтобы еженощным ночным рыком пробивать толстые стены зимнего помещения и забор, сотрясать воздух километра на полтора вокруг, проникать в комнаты окрестных домов сквозь двойные рамы! Я знала, что в эту минуту все прохожие на кривом, огибающем Парк проспекте и все жители соседних домов сказали друг другу, успокоительно улыбаясь: «Льву плохой сон приснился».

— Льву плохой сон приснился, — сказал Юрка и поцеловал меня.

И мне, как всегда, захотелось возразить: не мог Цезарю присниться плохой сон! Плохой у него была явь, и не она же ему снилась! Ему, конечно, виделось хорошее: он легкой и мощной полдневной тенью мчался по горячей африканской степи, мимо курчавых и приземистых, как кочны цветной капусты, округлых деревьев, он преследовал антилопу и уже рычал, настигая и занося лапу для своего единственного удара.

Когда несколько лет спустя Цезарь умрет, в Зоопарке появятся маленькие львята, родившиеся в клетках. Они вымахают в крупных львов, но никогда не вздумается им рычать по ночам, — они же не будут помнить того, что помнил старик Цезарь, и не привидятся им такие сны.

ОНИ ВЕДЬ НЕ УЗНАЮТ, ЧЕГО ИХ ЛИШИЛИ.

Спи-усни

Когда я проснулась, они все были уже на ногах (случай редкостный, одна бабушка вставала вместе со мной) и сидели за столом, завтракали, разговаривая почему-то шепотом, мягко передвигая посуду и без стука ставя чашки на блюдца. Неужели я так их вчера запугала, что они боялись меня разбудить?.. Негромко вещал репродуктор. Из него неслись не налитые утренней бодростью пионерские зорьки, не лихие, с бывалым и неподводящим юморком, рапорты сталеваров, неизменно работающих в счет следующей пятилетки, не интервью с готовящимися к посевной хлеборобами, отчего-то отвечающими на корреспондентские вопросы с модной, что ли, у них обиженно-отмахивающейся от славы интонацией, а печальная, бесконечная музыка знакомой мне «Меланхолической серенады» Чайковского. Скрипка однообразно повторяла две фразы. Первая как бы безрадостно, но примирительно убаюкивала, идя на понижение, вторая, не прекращая колыбельного укачивания, чуть повышалась, точно внушая надежду, что можно еще немного пободрствовать. Если попробовать изобразить их в тексте, выйдет примерно следующее:

Тиу-ти,

тиу-ти,

ти

Тиу-ти…

тиу~

Тягучее «тиу-ти» продолжалось, пока я при них при всех поднималась, а потом в одном белье бежала за формой и ботинками, со вчерашнего дня лежавшими в передней за сундуком. Все материно я еще ночью аккуратнейше вывесила на спинку стула, живое и здоровое. Одни прюнельки, за ночь ссохшиеся лепешками, непригодными более к носке, я зашвырнула далеко под кровать.

Мое вчерашнее, да и сегодняшнее, вставальное, раскаяние, намерение просить прощения постепенно исчезло: я начала уяснять себе свой новый статус. Меня перевели в категорию отверженных, даже невидимых и неслышимых, меня просто не было. Вернувшись вчера с нарушением всех установок в полночь, я ждала скандала, но была лишена и его. Вернись я хоть в три, никто не шелохнулся бы, как бабушка, которая вчера и головы не приподняла, когда я кралась по столовой мимо ее кровати к своей. Я могла бы с грохотом падать на колени, моля и вопя, могла бы, наоборот, всю ночь заводить «Пишамура», крутя пластинки и дотанцовывая, — меня бы одинаково не заметили. В переднюю, где я выуживала из-за сундука вещи и отчищала их щеткой от комьев пыли, просачивался тот же застольный оберегающий шепот, точно они все кого-то боялись обеспокоить, и беспрерывное репродукторное «тиу-ти». Со злобой задирая ноги поочередно на сундук и путанно шнуруя ботинки, я принялась подпевать скрипке подходящими, непроизвольно возникающими словами:

Спи-усни, спи-усни,

Засыпай, не вставай…

И услышала, как мать, уже не шепотом, а вполголоса, но тоже осторожно, приглушая четкость нравоучения, сказала бабушке:

— Все-таки позвольте вам заметить, мама, что во всем, что ее касается, вы всегда ошибались. Вы вообще ведете себя с нею непоследовательно, прошу прощения. Что до брани — вы ее не щадите, это правда, но на деле, по совести говоря, вы к ней просто слабы. А я боюсь, что тут нет не только элементарной порядочности и просто-напросто сердца, но и уважения к общим святыням. Вы слышите, она же, мягко говоря, кощунствует. Давно уже изволила пробудиться, не могла не слышать.

Я, очевидно, что-то проспала. Бабушка, услышала я, подшлепала к репродуктору, хрустя бумагой, пошуровала в нем, «тиу-ти» усилилось, потом резко оборвалось, и сострадающий, напряженный голос диктора сказал:

— Передаем правительственное сообщение о постигшем нашу партию и наш народ несчастье — тяжелой болезни товарища Сталина. В ночь на второе марта у товарища Сталина произошло внезапное кровоизлияние в мозг, захватившее жизненно важные области мозга, в результате чего наступил паралич правой ноги и правой руки с потерей сознания и речи. Второго и третьего марта были проведены соответствующие лечебные мероприятия, направленные на улучшение нарушенных функций дыхания и кровообращения, которые пока не дали существенного перелома в течении болезни.

И тотчас, с полуфразы, возобновилось «тиу-ти». С ужасом заткнув в горле кощунственную колыбельную, я вышла в столовую. Все это казалось мне дикой нелепостью. Ну может ли он заболеть? Какой там мозг, дыхание, рука, нога, будто у обычного человека? Это же нерушимое, навсегдашнее, неспособное отказать. Не могло же, и в самом деле, вдруг выключиться это всеобъемлющее гениальное сознание, эта речь, излагающая самое мудрое и единственно необходимое для всех, обильно уснащенная меткими русскими народными пословицами и добродушно окрашенная грузинским акцентом!..

Бабушка не только не стала, по обыкновению, напихивать меня кашей и яичницей, но вообще не позвала к столу. Невидимкой и неслышимкой я подошла, потрогала чайник— он уже остыл — и потащила на керосинку разогревать. Выжидая над керосинкой, я думала— это ведь уже не первое сообщение, предыдущие я проспала, из-за чего, ко всему, признана кощункой. А случилось это с ним еще ночью второго марта, когда я бесстыдничала голышом перед зеркалом, и продолжалось все время, пока я получала пары, училась танцам, била ногами их всех, танцевала с Бежевым, а с Юркой целовалась в Парке и следила за МОИМ, как он разгорается. Как раз в эту минуту, выкручивая МОЙ вверх в керосинке, чтобы ускорить кипение чайника, я вдруг ощутила, что МОЙ во мне не угас и сейчас, после сообщения, но едва я вспомнила Юрку, всполохнулся откуда-то из глубины, из жаркой скрытой россыпи углей. Вот это было и впрямь кощунственно — ощущать ЕГО, размариваясь в коммунальной кухне над керосинкой, уже зная, что происходит… Мать права, я действительно испорчена, порочна до самой сердцевины.

Я притащила чайник в столовую, села, налила себе чаю. Они все глядели на меня так, точно мой стул оставался пустым. Под этими сверхотстраненными взглядами я положила себе песку меньше, чем обычно, не решилась взять плавленый сырок и тихонько потянула к себе, очевидно, подобающую мне отныне черную горбушку. Мне и в самом деле ничего больше не предложили. Бабушка между тем говорила матери:

— Да что уж так впадать-то, Надежда? Выкарабкается! Ты сообрази, у него точь-в-точь то же, что у Миши. Тоже правосторонний.

— Левосторонний. Когда отнимается правая сторона, — с горестным апломбом возразила мать, — значит, инсульт произошел в левом полушарии. Тут все крест-накрест, позвольте вам напомнить.

— Ну, не один ли черт, в каком, если отнялось то же, что у Миши? Я вот что, — если Мишу вытащили, на ноги поставили и даже кой-как болтать теперь может, то уж его-то одним духом выправят, следа не останется. Слыхала, лечебные мероприятия производят, а какие, сама должна понимать. Это тебе не райбольница, куда твой благоверный угодил. Разница — он и Миша! И доктора там самолучшие пользуют, и палата не на двенадцать человек, и лекарства хоть из Америки, и все инструменты не нашего полета. Говорю, все, что отнялось, опять привьется. А если что и не дотянут, так ему первую группу инвалидности не выбивать, как нам, перед каждым ВТЭКом не трястись как овечий хвост.

— Это-это-это, — сказал отец, — это ВТЭК… это-это скоро…

— Мише было всего сорок два, когда его хватануло, если вы только помните такие подробности, — сказала мать. — А ему семьдесят четыре. Молодому легче выбраться.

— А я тебе еще раз — прежде времени в утиль такого человека не списывай. Кавказские крепче наших, бывает, по сто двадцать, по сто тридцать живут. Слыхала, один дед там в ауле, — в сто пятнадцать женился, еще и сынка родил, а трех уж бабок пережил?..

— А почему это только через три дня сообщают? Раньше не могли, что ли? — рискнула брякнуть я так, никому, в пространство. Пространство отвечало мне, как ему и следовало, ничем, — даже не одернуло формулой «тебя не спросили».

Я собрала портфель и заторопилась в школу от этой пустоты безответного пространства. На улице по-вчерашнему лило; стояла та предшкольная, зимняя еще, чернильно-разведенная полумгла, которая рассеется лишь ко второму уроку. На перекрестках у газетных стендов толпились в лужах люди, читая все то же сообщение, тот же бюллетень, составленный нынче в два часа ночи, когда я давно лежала, обхватив себя обеими руками, стараясь замкнуть и приютить в пододеяльном тепле томительное и сладкое мерцание МОЕГО. А ЕГО не надо было ни замыкать, ни отогревать, ОН не покидал меня ни на секунду, даже, к стыду моему, сейчас, на сырой и встревоженной улице.

Англяз, первый урок, намечался в тесном малышовом помещении З-III класса. За диспетчерскими распоряжениями о помещении Изотова сегодня ходила к завучу вместе с Бываевой. Мы уже втиснулись в крошечные парты третьеклассниц и ждали Тому, когда Лорка при полном молчании Изотовой не удержалась и, частя, начала рассказывать о том, что они слышали в кабинете завуча, Жабы, как звали ее за бородавчатое, широкое и ротастое лицо.

— Там почти все наши училки вились, — говорила Лорка с выражением радостного полуиспуга, которым в 9–I всегда сопровождались сведения о миновавшей опасности, — и Тома, и МАХа, и Наталья Александровна, и Химера. Вот МАХа и говорит: «Жаль, что сообщение сделали поздно, мы непременно отменили бы вечер. Неудобно, что наши старшеклассницы плясали, когда он уже двое суток страдал! И не сомневаюсь, говорит, что и мужские школы не отпустили бы в такой момент своих учеников на танцульку». А Наталья Александровна отвечает: «Да, это было неуместно, Марья Андреевна, но сделанного не воротишь». Так понимаете, девчонки, нам повезло, что вечер был вчера, что сообщение только сегодня утром транслировали. Тогда МАХа так строго-строго: «Но уж сегодня, дорогие коллеги, чтобы ни слова об этом злосчастном вечере и вообще ни о чем легкомысленном, — не обсуждать, не обсасывать». Тома, глядим, приуныла, а Наталья Александровна— все-таки в школе никого умнее ее нет! — отвечает: «Вы, безусловно, правы, Марья Андреевна, педагоги по самому своему призванию обязаны особенно остро чувствовать такой критический момент и помнить, что на них ориентируются обучаемые, но столь чрезмерными ограничениями не создадим ли мы у наших учениц впечатления, что учители определенно ждут только печального исхода болезни вождя?» И Жаба — тоже ведь не дура! — подхватывает: «Да, товарищи, не надо бы ни излишней печали, ни чрезмерной веселости, пусть все будет как обычно». МАХа, когда Наталья Александровна сказала, прямо съежилась, а когда Жаба — сразу заявила: «Не поймите меня превратно, товарищи. Я ничего не запрещаю, а только жду, что вы проявите такт и сознательность. А зачем тут толкаются эти ученицы девятого-первого?» И — Жабе: «Назначьте им помещение — и чтобы я их здесь не видала!» Жаба назначила, ну и все.

Хотя никаких решительных запрещений Лорка и не передала, 9–I, в массе всегда стремившийся быть сознательным, действительно, не стал обсуждать подробностей вечера, нарядов и провожаний. Кинна, не побоявшись сесть со мной на англязе (она ведь внутренне уже не была здешней!), ничего не шепнула мне о том, как ее провожал вчера оленястый. Я вспомнила, что накануне поклялась себе рассказать ей о Юрке, но, уловив ее замкнутость, раздумала. Да и в каких словах могла бы я передать ей свои вчерашние приключения, колебания, нежданную встречу с Юркой и, главное, скамейку перед Зоопарком, эти поцелуи, это неотступное жжение МОЕГО? Даже любовные переживания героев «Межпланки» были перед этим куда проще и скромнее. Я решила еще повременить.

Молчание класса о минувшем бале с лихвой компенсировала сама Тома.

Едва она бросила обычное «Гуд монинг, гёлз» и мы с хоровым «Гуд монинг, Тамара Николаевна!» уселись, как началось — с густым применением англязного акцента:

— Хотя, ов коз, не стоило бы на фоне оугромных и печальных государственных соубытий придавать значение вашему очередному проумаху, найн-фёрст клэсс, не могу не высказать (высказачь) вам своего воузмущения, гёлз. Не я ли, как ваша воспитательница, провела с клэссом специальную беседу, как следует оудеться и как вести себя на вечере! Но вы, — взвыла Тома, произнося это как «уы», что походило на классическое «увы», — но уы пропустили мои соуветы битвин, между, вашими ушами! И уот — результаты!..

Тома сделала паузу, расправляя складки бордовой юбки, и «найн-фёрст клэсс» зачарованно притих: развлечение предстояло неслыханное, наверное, и с рассказом, и с показом. Все, не отрываясь, глядели на маленькую золотую ящерку, сбегавшую вниз головой с верхнего этажа Томиных жиров, обтянутых бирюзовым джемпером, на нижний, покоившийся под приуготовляемой свекольной юбкой.

— И уот, — повторила Тома, — эта Файн Жанна, явившаяся на вечер этакой майской барышней, без рукавов и с коураллами ов ее прабабушка. Эта Бываева Лора, за которую мне особенно боуль-но, как за свою лучшую ученицу, в ее переливающейся тельняшке, элайк, подобно, списанному с корабля матроусу. Эта двоечница Блиноува Клава, оудетая без вкуса в грин энд рэд, в зеленое с красным…

Последовали язвительные описания почти всех их; я, оказалось, многого и не заметила. Неотмеченным осталось лишь одеяние Пожар, которая заслуживала и титула «майской барышни», и упрека в безвкусии за свое вызывающе уляпанное розами платье. На каждую из называемых оборачивались все, как бы добавляя к увесистому Томиному гвоздю мелкие гвоздочки своих взглядов.

— А эта Иванкоувич Инна, в нетерпении сама броусающаяся приглашать своего кавалера, который и не думал к ней подходить! Иванкович, правда, была одета со вкусом, но это не извиняет ее поуведения! Это значит потерять и девичью гордоусть, и женское доустоинство!

— Было объявлено дамское танго, Тамара Николаевна! — осмелилась напомнить с места я.

И зря осмелилась. Тома тотчас закрутилась волчком, развевая юбку и пыхтя:

— И ов коз, ов коз, май гёлз, Плешкоува, ослепительная Плешкоува Ника, которая не позволит нам забыть (забычь) о себе! Она так распустила подол, что оуткровенно оубнимала им брюки партнера, И В УПОУЕНИИ ПРОМЧАЛАСЬ В УИХРЕ ВАЛЬСА МИМО УЧИТЕЛЬСКОЙ, СО СВЕРКАЮЩИМИ ЛЯЖКАМИ И С ГРАЦИЕЙ МОУЛОДОГО СЛОНА, И ЭТО ПЕРЕД ТАКИМ ДНЕМ!

Что за комиссия, создатель?

Все они прогрохотали над «грацией моулодого слона» пол-англяза. Лишь во второй половине урока Томе удалось унять «непристоуйный сегодня хоухот», прочесть вслух кусок труднейшего англязного текста для «поустановки произношения» и напомнить, что завтра она как следует «поугоняет клэсс» по внешкольному чтению, чего я не боялась, зная наизусть почти всю нашу адапташку «Ярмарки».

Но на перемене, пока мы перебирались со второго этажа на четвертый, в химкаб на химию, мое вчерашнее королевствование на балу отлилось мне в полной мере. В меня тыкали пальцами и заливались: «Молодой слон! Сверкающие ляжки!» Словно какой-то милиционеррегулировщик щедро открыл им движение: вчера на танцах ведь ни одна не была столь распотешена моими блестками и неуклюжестью. А сейчас даже сдержанная Валька Изотова, поднимаясь за мною по лестнице, подгоняла меня сзади бронзовыми ядрами: «Шевелись// ты// грация// молодого слона!» Я еще не подозревала, что эта кличка пристанет ко мне до конца школы. Малодушно, как вчера, я радовалась, что так и не сказала Кинне о Юрке. Вдруг бы ей вздумалось для смеху поведать соседям о Томином разборе вечера?.. Сама-то она предусмотрительно помалкивает про оленястого!

Когда учительница химии Галина Сергеевна начала преподавать нам свой предмет в 8–I, у нашего балласта (в том числе и у меня) возникли надежды выправиться, заработать себе новую репутацию на только что введенном предмете, расположить к себе новую училку. Скорее всего, надежды привязать нас к себе воодушевляли поначалу и ее. Тощенькая, желтолицая, сутулая, с короткой седой стрижкой, она в молодости во время опыта брызнула себе в глаза каким-то едким веществом и с тех пор, безостановочно, мелко-мелко и часто-часто мигая, так и не смогла промигаться всю жизнь. От этого она казалась подслеповато-добродушной, тем более что сразу приняла с нами не то что добрый, а перенасыщенно-сладкий тон. Звала она нас только «девоньки» и во все названия химэлементов и химприборов вставляла ласковенькие уменьшительные суффиксы.

«Реторточки», «штативчики» и «лакмусовенькие бумажечки» так из нее и сыпались. Не говоря уж об успевающих девах, балласт преданно, честно, усваивающе глядел в глаза милой старушке «Мигалке», пока не понял, что химия в ее изложении — предмет скучнейший, что за мигающей подслеповатостью кроется чрезмерная и въедливая зоркость, а за сладкими суффиксами — беспощадно карающие пары и, чуть что, оперативное доносительство Томе или даже самой МАХе. Тогда она из Мигалки была переведена в Химозы за мимозный цвет лица, а впоследствии и в Химеры за истинный смысл своей сладостности и в память жутких химер собора Парижской Богоматери, описанных у Гюго.

Химера вызвала меня к доске следующим образом:

— А сейчас, девоньки, к доске у нас с вами пойдет Плешкова Ника. Она хорошенечко, коротенечко расскажет нам с вами, как образуется солька сернокислого натра, как ее получают в промышленности, и напишет нам уравненьице этой реакции.

Я взобралась на возвышение, к доске. «Коротенечко» не вышло — наоборот, получилось длинно, ибо, не имея представления, как промышленность добывает сернокислый натрий и для чего он нужен, я вдалась в пространное и общее восхваление опять же общей мощи нашей химпромышленности. Где-то, как-то и зачем-то существовали некие, многократно поминаемые мной, «гигантские емкости», в которых тонны некой щелочи смешивались с тоннами некой кислоты, ЕДИНСТВЕННО ПРАВИЛЬНО образуя ЕДИНСТВЕННО ХИМИЧЕСКИ ЧИСТЫЙ искомый продукт, некую соль. Хоть и не коротенечко, но, вероятно, шло хорошенечко, потому что Химера, мигая, кивала: это ее удовлетворяло, «подвешенность языка» вывозила меня. Теперь следовало изобразить на доске уравнение реакции. Тут в дело полагалось вступить «лошадиной памяти», и она лошадисто и дубовато вступила. Штука в том, что я совершенно не понимала смысла реакций, не разбиралась во взаимоотношениях валентностей и вытеснения молекул, — формулы веществ и уравнения реакций запоминала прямо перед уроком с учебника, целиком, как есть. Так я и стала писать, прямо начиная с уравнивающей двойки коэффициента, о которой, по сути, еще не должна была знать, не дописав уравнения до конца:

2NaOH + H_2SO_4 = Na_2SO_4 + 2Н_2О

Уравнение я написала безукоризненно верно, понимая в нем меж тем одну только формулу МОЕЙ, запомненную еще по бабушкиному присловью: «Сапоги мои того, пропускают аш-два о». Но едва я без раздумий вывела двойку уравнивающего коэффициента перед первой формулой, «натрий о аш», Химера недоумевающе хмыкнула у меня за спиной, а когда я добралась до конца и столь же лихо снабдила коэффициентной двойкой «аш-два о», спросила:

— Как же это ты, девонька, еще не дописавши нам уравнения, уже проставляешь коэффициентики? Как-то странненько. Сначала пишут одни формулки слагаемых, а потом считают в уме и уравнивают обе части коэффициентиками. Ну-ка, ну-ка, девонька, что это у тебя за формулка? — Она указала на «аш-два эс о-четыре». Я молчала, не ведая. В классе вскинулось несколько рьяных рук, но Химера не уступила удовольствия никому и продолжила: — Ты, стало быть, и сама не знаешь? Понятно. А ведь это формула серненькой кислоты, которая, по твоим словам, тысячами тонночек смешивается — с чем? — Она ткнула пальцем в «натрий о аш». — Молчишь, девонька? Еще понятнее. Не узнаешь формулу каустика?

— Это щелочь, непитьевая сода, — с места сказала Лорка Бываева и добавила с клоунской хозяйственностью, напав на любимую тему: — Ею отмывают кафельные полы, грязные раковины и…

— Ясно, ясно, девонька, что отмывают. Не в том дельце. А вот скажи нам, Плешкова, что это у тебя за соединеньице получилось? — На этот раз Химера показывала на «натрий-два эс о-четы-ре». — И опять молчаньице? Стыдись, девонька! Оно — как раз то, что мы искали, солька сернокисленького натра! Так как же, девонька, получается? Ты рассказываешь и пишешь верненько, а оказывается, сама не знаешь о чем? Тогда напрашиваются сами собой два выводика: или я никудышный учителишко и не могу как следует донести до вас свой предмет, или ты, девонька, как попугайчик, бессмысленненько задалбливаешь на память формулки и цифирки, не уча настоященько уроков и норовя капелечку одурачить учителя и класс. Ответь мне, девонька, первое или второе?

Я молчала, дивясь хитроумной, намеренной неразрешимости вопроса.

— Дай сюда дневничок, ты заработала двоечку. Не за то, что ты не понимаешь, в этом, может быть, я сама виновата, а за твою ложь.

Это была не «двойка» и не «пара», а именно «двоечка». Казалось, она с хитроватой ласковой укоризной мелко подмигивала из клеточки дневника своим зыбким глазком. Я давно знала ее начертание, получив немало Химериных «двоечек», но впервые меня так наглядно поймали. Самое обидное, что мне просто не хватило актерского умения. Следовало начертать уравнение без коэффициентов, многозначительно закинуть голову, якобы «думая и считая в уме», а потом нерешительно и тоненько приписать впереди первой и последней формул две цифирки.

Класс полувозмущенно, полусочувственно шуршал и шептался, пока Химера, выставляя двоечку и в журнал, напутствовала меня:

— А особенно отвратительна любая неправдочка, каждое враньецо в эти дни, когда так болеет тот, кто никогда не лгал.

Я села на свое место между Кинной и Галкой Повторёнок (очутившись рядом со мной во время прошлого англязного внешкольного чтения, Галка в химкабе всегда уже устраивалась подле меня), но не успела очухаться, как раздался стук в дверь и в каб вежливо всунулась Тома. Стараясь как можно меньше англязничатъ при Химере, она сказала:

— Не обессудьте, Галина Сергеевна, но я вынуждена на время увести с вашего урока одну из учениц. — Она сделала паузу. — Плешкоуву Нику требует к себе директор школы.

— Конечно, Тамарочка Николаевна, о чем разговор, если вызывает сама Мариечка Андреевна! И пусть прихватит с собой дневничок с только что выставленной оценочкой, — вдруг да пригодится?..

Зажав дневник в руке, я рванулась к Томе, успев увидеть лишь бледные, перекошенные немым выкриком «За что?!» лица Кинны и Галки и услышать внезапное безмолвие класса, ошарашенного страхом, любопытством, тем же вопросом. Действительно, МАХа не вызывала «зачем», а только «за что».

Будь я одна, я ветром слетела бы в первый этаж, к закутку канцелярии, МАХиного и Жабиного кабинетов и убортреста, к тому закутку, где вчера скрывалась от Бежевого. Но сейчас я вынужденно медленно плелась за Томой, торжественно и молчаливо плывшей тихими коридорами и лестницами.

Мы вошли в преддверие МАХиного кабинета, канцелярию, где обычно за арифмометром или пишмашинкой сидела приветливая толстая секретарша-счетоводка Лидия Григорьевна, — сейчас ее не было на месте. Тома, постучав в дверь кабинета, приоткрыла ее и втолкнула меня туда. Со знакомой потрясучей дрожью в подколеньях, столь не похожей на давешнюю королевскую пружинистость ног, я предстала пред лицом МАХи. Точнее, пред спиной Лидии Григорьевны, склонившейся в этот миг к столу директрисы, показывая ей какую-то разграфленную бумагу, может быть, ведомость учительских зарплат.

— Подождешь, Плешкова, — кинула мне МАХа над спиною счетоводки.

Кабинет, в который я вошла второй раз в жизни после истории с Таней Дрот, Лоркой и дворничихой, не изменился. Тот же скромный коврик перед столом, те же канцелярские шкафы, те же две кадки с фикусами у окна. Между этими кадками сидели против света двое каких-то людей, видимо пришедших по делу и тоже ждавших, когда МАХа закончит с секретаршей. За МАХиной спиной висел тот же цветной плакатик, где товарищ Сталин поднимал на руки Мамлакат с ее букетом. Он выглядел постарше, но еще симпатичнее, чем черноусый молодой красавец на нашей домашней гравюре 1934 года, и бережно-бережно поддерживал маленькую счастливицу-хлопкоробку сгибом локтя под задик. Помню, еще дрожа перед МАХой в 6–I, я приветствовала про себя этот уютный плакат стихами:

На стене висит плакат —

Сталин обнял Мамлакат.

И лишь, неотвязно напоминая о том общем и страшном, что происходит, пел и пел свое бесконечное «тиу-ти» маленький приемничек на шкафу.

Наконец МАХа написала несколько косых строчек в левом верхнем углу бумаги, и секретарша ушла.

— Сюда, Плешкова, — скомандовала МАХа, указывая мне на середину коврика перед своим столом. — Почему дневник взяла? Дай! — Она вырвала у меня дневник и села с ним за стол, просматривая и как бы поклевывая острым прицельным носом замечания и отметки. — Понятно. Двойка, только что, по химии. Уже вторая на неделе.

— Это-это-это, — вдруг донеслось из-под фикусов, и я остолбенела.

То, что мне не снилось и в страшных снах, к возможности чего я давно относилась как к пустой угрозе, самое стадное, самое страшное и в то же время самое надтреснуто-жалкое, сбылось наяву. Они пришли жаловаться в школу, прямо к МАХе! Я настолько не ждала этого, что сначала не обратила на них внимания, не узнала их, завороженная созерцанием МАХиного железного клюва.

— Прошу вас, товарищи Плешковы, — быстро, демонстрируя крайнюю занятость, отчеканила МАХа. — Я велела вызвать вашу дочь. Изложите свои претензии при ней.

— Видите ли, Мария Андреевна, — светски начала мать, — мы, если говорить откровенно, доведены до отчаяния. Поэтому мы, простите за беспокойство, решили явиться к вам, и если вы позволите, говоря по существу…

— Прошу короче, — оборвала ее МАХа. — У меня нет времени выслушивать ваши затяжные вежливости, особенно в такой день. В нескольких словах — как именно ведет себя ваша дочь?

Я впервые увидела, как скукоживается мать, окороченная начальством. Если бы сейчас мне на голову поставили котел с МОЕЙ, он непременно взорвался бы, — таким могучим и гудящим снопом заполыхал во мне МОЙ, приведенный в неистовство этой последней каплей гневной жалости или жалостливой ненависти (а может, это одно и то же…). Но мать оправилась, собралась и, чеканя, как МАХа, доложила:

— Она отвратительно учится. Она совершенно не помогает по дому. Мало того, она не желает обихаживать саму себя. Начались звонки неких молодых людей и поздние возвращения. Она безобразно дерзит и грубит всей семье.

— Это-это-это, — дал очередь отец, — это-это… На-дя… бить… бить!

— Вот, муж напоминает мне, — продолжала мать, — она начала воровать мои вещи для своих танцулек. А когда мы пытаемся изъять их у нее, она бьет нас. Избивает ногами, если уж, извините, говорить начистоту. Меня, больного отца, старуху бабушку. Нам приходится просить вас принять свои меры, какими бы они ни были. Мы согласны на все, потому что жизнь с ней стала невозможной, говорю вам с полной открытостью.

— Это уже подробности! — снова оборвала МАХа. — А для уточнения подробностей мы изыщем менее занятых людей. Тамара Николаевна! — крикнула она. Тома вошла мгновенно, очевидно, слушала под дверью. — Тамара Николаевна, то, что сообщили мне родители ученицы вашего воспитательского класса, порочит вас, меня, всю школу…

— Это-это-это, — выстрелил отец, — это пас… пас… куда!

МАХа и Тома, как я и ожидала, окинули его сострадательнобрезгливым взглядом. До чего дошло, — слушать, как он объясняется с ними на это-это-языке!..

— Я уж не говорю об этих несчастных людях, о ее семье. Я думаю, нам надо вмешаться, Тамара Николаевна. Считаю, что вам надлежит сформировать комиссию из ее же одноклассниц, хороших и сознательных учениц, и сегодня после уроков направить ее на дом к Плешковым, дабы комиссия на месте обследовала быт этой ученицы и доложила вам все подробности ее внешкольной жизни.

— Комиссия немедленно будет сформирована и отправлена, — по-солдатски ответила Тома.

— Я не сказала «немедленно», Тамара Николаевна, — поправила МАХа, — после уроков. Тратить на это учебное время вашего актива — слишком много чести для такой девицы. МАХа никогда не звала нас «девицами», всегда «девочками», стараясь не «пере-взрослять» нас. Называя меня «девицей», она точно выводила меня из школьного возраста, из-под опеки.

— После уроков комиссия обследует быт Плешковой, — поправилась Тома.

— Все свободны. Плешкова— в класс. До свидания, товарищи, — кивнула под фикусы МАХа.

Я не умела, да, может, не умею и сейчас, по-настоящему чувствовать ни большого несчастья, ни крупной радости. То есть с радостью еще туда-сюда, — посмеюсь, попрыгаю, похлопаю в ладоши, и радость станет состоянием довольного покоя. Несчастье же, сначала ударяя в голову как бы залпом МОЕГО, вслед за тем обычно наполняло меня тупым пустотелым парением, инстинктивной заведенностью движений и слов. Не знаю, губило или спасало меня это свойство; наверное, всем казалось, что я двигаюсь и говорю соответственно моменту, на самом же деле я словно присутствовала лишь поодаль и могла даже с отстраненным недоумением наблюдать и слушать свои поступки и реплики. Уже в те времена я начала замечать это за собой и сама изумлялась, до чего быстро и сосредоточенно, несмотря на всю свою ослепленностъ и оглушенность, как бесчувственный воздушный шар, вознеслась я на четвертый этаж, вошла в химкаб и, не реагируя на шепоты и огляды на меня всех их, села на место. Любопытство класса осталось неудовлетворенным. Но не надолго: минут через пять после меня в кабе появилась Тома.

— Еще раз прошу прощения, Галина Сергеевна, — начала она, опять-таки избегая при Химере акцента, — но до конца урока остается только семь минут. Не позволите ли вы мне занять их важным воспитательским сообщением, которое я должна сделать классу?

— Тамара Николаевна, как я могу возражать, когда речь идет о долге воспитателя? Прошу вас за стол — и разговаривайте с классом.

Получилось, что Химера, как бы отвечая Томе любезностью на любезность, сняла перед ее безакцентностью все свои кондитерские уменьшительные суффиксы, — это было точно взаимный росчерк мушкетерскими перьями по земле. Тома поднялась за стол.

— Мне очень не хотелось бы заниматься такими делами сегодня, девятый-первый клэсс, — видно, от «клэсса» Тома уже не могла отделаться, — но как быть, если родителям Плешковой Ники заблагорассудилось именно сегодня явиться к Марии Андреевне с жалобами на свою дочь. — Все они — я это чувствовала, ни на кого не глядя и напряженно созерцая свой номерок на лямке, — немедленно уставились на меня, и Тома подбросила им: — Домашнее поведение Плешковой вышло из всяких рамок, и ее родителям, значит, стало совсем невмоготу, если они рискнули обеспокоить директора школы сегодня. Впрочем, отец Плешковой — нервнобольной и неполноценный человек, так что мало ли какая нелепость могла прийти ему в голову. Короче, директор школы постановила просить меня приказать вам, актив девятого-первого, сегодня же сформировать и направить после уроков к Плешковой специальную надомную комиссию.

— Что за комиссия, создатель? — раздался позади меня громкий выдох.

Скорее всего, по голосу и машинальной памятливой эрудированности, это вырвалось у Орлянки, вылетело невольно, но Тома ответила серьезно:

— Комиссия обследует на дому все подробности частной жизни Плешковой Ники и доложит их всему клэссу и мне, как клэссному воспитателю. Сейчас вам надлежит эту комиссию создать. Я думаю, в нее войдут активнейшие, лучшие ученицы клэсса. Изотова Валя, — Тома ткнула в нее перстом, Дзотик встала, — Румянцева Лена, Дрот Таня, Бываева Лора.

Членши ОДЧП одна за другой поднялись и теперь торчали среди сидящего класса в разных местах химкаба с выжидательной, горделивой и обремененной избранностью на лицах.

— Возглавит же комиссию… — продолжала Тома, и Пожар, не дожидаясь своего имени, вспряла с места, как долго прижимаемая тугая пружинка. Но у Томы, наверно, имелись другие соображения на этот счет. — Я вижу тебя и помню о тебе, Пожарова Ира, — раздумчиво отреагировала она на этот готовный вскок, — но здесь имеет место некоторая неловкость, небольшая тонкость. Видишь ли, ты комсорг, а Плешкова, как известно, в ВЛКСМ не состоит. Пожалуй, твоя кандидатура не очень уместна.

Пожар замедленно, подолгу задерживаясь на каждой, обвела взглядом формируемую комиссию, а потом с прожигающим насквозь упором остановила его на Томе.

— Тамара Николаевна, — сказала она так же раздумчиво, как Тома. — Вы назвали «лучших учениц и активнейших в классе» девочек. Но все четверо, об этом вы забыли, потому и лучшие, потому и активнейшие, что они — комсомолки. Отчего же вы отстраняете от комиссии пятую, комсорга, которого они выбрали?

— Пожарова отличница// Пожарова активная// а комсорг или не комсорг в данном случае неважно, — отстреляла Дзотик.

— Конечно, пускай Ира пойдет с нами, — поддержала Таня Дрот.

— Какая же комиссия без комсорга? То и другое на «ком» начинается, обратите, — взрезала лицо громадной горизонтальной запятой улыбищи Лорка, как обычно, стараясь, чтобы никто не понял, шутит она или нет. — Мы — только с комсоргом! «Собирался в дальнюю дорогу комсомольский сводный батальон!» — процитировала она популярную песню тех лет.

— Мы просим, Пожарник, нет, мы настаиваем, родненький, чтобы ты нами руководила, — превращая свой мед в твердые сгустки, сказала Румяшка.

— Не подумайте, Тамара Николаевна, — продолжала Пожар, — что я так уж рвусь разбираться вместе с комиссией в этих неприятных семейных делишках Плешковой, но раз уж такое завелось в нашем классе, мой долг комсорга— вмешаться. По-моему, комсомольцы как раз и должны вмешиваться в дела некомсомольцев, чтобы подтягивать, чтобы дотягивать их до комсомольского билета, чтобы сделать их достойными. А по-вашему, Тамара Николаевна, получается, что если кто из некомсомольцев провинился, комсорг сейчас же и ручки врозь, чтобы пальчики не замарать? Не понимаю, то ли вы чересчур оберегаете комсорга от грязных дел, то ли недооцениваете роль комсорга и не до самого донышка доверяете ему, то ли даже по каким-то причинам не хотите вытягивать балласт вашего воспитательского класса на комсомольский уровень… Если я несу чушь, поправьте меня, Тамара Николаевна, может, я неверно поняла вас?

Хотя мне было вовсе не до Томы, я вдруг ясно ощутила, как она опала под пожаровским взглядом; все ее объемы и жиры колыхались в сохранности, но из них ушла привычная упругая уверенность, авторитетная надутость. Тома опоздала, проиграла. Чересчур окрепшим и веским сделалось существо, самою же Томою выпестованное в помощь себе, но от помощи внезапно перешедшее в идейно подкованное противостояние. И воспиталка, не приняв непосильного боя с юной, пылкой и быстрой Пожар, отступила, пустилась оправдываться, с каждым словом все больше опустошаясь, испуская остатки тугого газа, еще сегодня наполнявшего ее, как праздничный шарик:

— Именно неверно… Вот именно ты неверно поняла… — торопясь, залепетала Тома. — Я намеревалась выдвинуть главу комиссии из числа названных четверых. Все дело, видишь ли, в процентном соотношении. Одна некомсомолка — и четверо комсомолок, среди которых староста клэсса. Я и подумала — стоит ли возглавлять комиссию еще и самим комсоргом клэсса, не много ли чести для ученицы, на которую школа регулярно жалуется родным, а теперь и родные, не выдержав, жалуются в школу? Вот каковы мои соображения, Пожарова И…

— Пожалуйста, короче, — не мягче МАХи, с привкусом выплавляемой в горле стали, урезала Тому Пожар, — прошу вас, Тамара Николаевна, назовите состав сформированной нами комиссии, хотя мы ее ни капли не формировали, а вы сами всех назначили.

Тут уж Тома оказалась пойманной по совсем горячим следам, почти с поличным. Живой, хитрый и хищный ум Пожар прихлопнул застарелую, инертную Томину фразеологию, как беспомощную толстую ночную бабочку сачком. И ко всему, это было высказано с неподражаемой вежливостью. Вытягиваясь чуть ли не по стойке «смирно», Тома ответила:

— Глава комиссии— Пожарова Ирина. Члены комиссии — Изотова Валентина, Румянцева Елена, Бываева Лариса и Дрот Татьяна. Еще раз прошу прощения у Галины Сергеевны за постороннюю беседу на ее уроке.

— Тема воспитания не может быть посторонней в школе, — любезно и справедливо ответствовала Химера, при помощи учащенных миганий сгоняя с лица коммунально-сладострастную заинтересованность и сообщая ему обычную преподавательскую озабоченность. В эту самую секунду в коридоре прогундел звонок на перемену, я рванулась к дверям и, пролетая мимо Пожар, услышала безличное из-за множественного числа, удовлетворенное нравоучение:

— ЧТО, ПЛЕШЬ, ВЕДЬ ГОВОРИЛИ ТЕБЕ, ПРЕДУПРЕЖДАЛИ. БУДЕШЬ ТЕПЕРЬ КУШАТЬ ТРАВКУ И ПРОСИТЬ ДОБАВКУ.

Рог изобилия

Далеко-далеко на юге, в горных пещерах, лежат таинственные подземные озера. Они глинисто-зелены, мертвы и страшны своею изначальной незыблемостью, вековой стоячестью. Люди, которые приходят в пещеры, освещая себе путь факелами, не решаются пить из подземных озер. Только раз одна смелая и задорная юная комсомолка, придя со школьной экскурсией в горные недра, отстала от своих, зачерпнула ладошкой из озера и напилась.

— И никакие они не мертвые, просто кипяченые! Только кто и как их вскипятил? Вот это — проблема, научная проблема, и то в ней, я уверена, нет ничего таинственного. И охота темным людям плести дурацкие сказки о пещерах! Была нужда, болело брюхо, тоже мне, — добавила она грубовато, подчеркивая этим свой торжествующий материализм.

— Я кипячу эти озера раз в тысячу лет, — прозвучал под высокими сводами пещеры раскатистый, как гром, но мягко-упругий, как сильный ветер, голос Хозяина пещер, Подземного Духа, и возле ног пришелицы опустилась его широкая, точно лопата, металлическая длань.

Бесстрашная комсомолка, естественно, не верящая ни во что сверхъестественное, ничуть не удивилась и не испугалась. Или хорошо притворилась.

— Тебе чего надо? — без всякого почтения вскричала она.

— Полезай ко мне на руку, мышка, я хочу разглядеть тебя.

Она отважно вскарабкалась на жуткую его руку и сердито затопала по ней ногами:

— Я не мышка! Я комсомолка!

— Не слыхивал о таком животном.

— Я не животное! Я человек! Не смей обзываться! А кто ты? Тебя не может быть!

— Меня не может быть, хорошо, зато тебя — может и не быть. Знаешь, так нежданно, нечаянно… как оно обычно с вами и бывает, отроковица. Ты ведь еще не девушка и уже не девочка. А что ты человек, я теперь вижу. Ни одна другая порода не бывает столь дерзка. За дерзость я и ценю людей. Вы напоминаете мне, каким молодым и дерзким я был в ту пору, когда меня определили сюда смотрителем тьмы и отогревателем льда.

Подземный Дух поднял комсомолку на один уровень со своим перекошенным от вечного вглядывания во мрак, ужасающим каменным лицом и уставил на нее глаза, на холодной светлой платине которых пылали, словно две круглые жаркие топки, красно-золотые зрачки. Но она не оробела, а еще пуще затопала ногами по его гудящей, как листовое железо, ладони:

— Нечего меня пугать! Ты — пережиток, ты — отрыжка старорежимных суеверий! Ты мне просто снишься, и плевать я на тебя хотела с высокой колокольни и глубже!

— Ты ошибаешься, я не хочу тебя пугать. Ты забавна, а меня так редко забавляют. Зови меня просто Подземным Духом и поклонись мне.

— Ну уж нет! Комсомольцы не кланяются пережиткам! Со мной этот номер не пройдет! Кина не будет, кинщик спился, товарищ Подземный Дух! — Она, ко всему, старалась еще и быть остроумной.

— За такую выдающуюся дерзость я тем более должен вознаградить тебя. Тот, кто глядел в мои глаза, не испугался и остался жив, получает волшебный талисман. Вот, держи.

Он другой рукой выхватил из темноты некий предмет и вручил ей. Неизвестно, что это было — волшебная ли палочка, древний ли позеленевший светильник вроде лампы Аладдина, — но только что-то исключительно волшебное, потому что Подземный Дух сказал:

— Этот талисман сделает тебя среди людей всесильной, всеведущей и вездесущей. Своею непомерной дерзостью ты сумела угодить мне, этою же дерзостью с помощью моего талисмана ты будешь править людьми, отроковица. Но это еще не все. Ты, пившая холодный кипяток моих озер и догадавшаяся, что это кипяток, достойна увидеть печку, на которой я кипячу озера. Смотри же.

И он поднес комсомолку на ладони к круглому иллюминатору, окошку, глазку, откуда наблюдал за своей гигантской кочегаркой в центре планеты. Ведь эти пещеры несказанно глубоки, и раскаленное ядро Земли, плавающее в бурлящей, пузырящейся, словно каша, магме, там совсем близко.

И комсомолка увидела, как бесконечно плавится нерасплавляемое земное ядро. И ее охватило немыслимым дыханием предвечного МОЕГО, и опалило, и оплавило, и метнуло из пещер далеко на Север, чтобы она могла остыть… И она стала жить среди нас, с трудом остывая, но без труда управляя нами дерзостью и победительным волшебным талисманом, который всегда носила с собой в портфеле или в кармане…

…Такие или похожие домыслы суеверным страхом сжимали мою и без того оглоушенную происшедшим голову на следующих уроках и переменочных перекочевках этого дня, четвертого марта. Пожар удалось внушить мне ужас перед своим всеведением. Она явно заранее знала, что мои родители придут в школу… А не будь у нее волшебного талисмана, как она могла бы об этом разведать? Я стала думать, и деяния Пожар в нашем классе постепенно выстроились для меня непрерывной возвышающейся линией.

Разве без талисмана удалось бы новенькой за несколько месяцев подчинить себе чужой, крепко сбитый, трудный и странный класс, в коллективе всегда тянувшийся быть сознательным и законопослушным, но если взять каждую в отдельности — постоянно готовый преступить всякий закон и пойти на любую несознательность? Неужели удалось бы ей без волшебства разоблачить и сделать своей свитой гордячек ОДЧП? Устыдить и заставить признать свое поражение несгибаемо самодовольную Тому? (Может быть, Пожар уже подбирается и к власти над самой МАХой?) Привела же она меня, самую неподчиняющуюся, защищенную своей писаниной, надежными убежищами МОИХ, «Межпланки» и нашего с Жозькой устного принцессинского мира, к сегодняшнему, внезапному и тайному, почтению и трепету перед собой…

Правда, намеренный сговор родителей с Пожар безусловно отпадал: они вряд ли подозревали о самом ее существовании. Я только однажды, и то мельком, говорила дома, что у нас в классе новенькая, Пожарова. А о том, что в декабре она заняла пост Орлянки, я нарочно умолчала. Падение Орлянки вызвало бы у них у всех законное соображение: Наташка когда-то дружила, а временами и теперь общалась со мной — и результат налицо! Всякий, кого хоть краем коснется мое тлетворное влияние, неизбежно терпит крах; а вероятней всего, моя неистребимая порочность с малых лет заставляла меня выбирать себе подобных же, затаенно-испорченных подружек.

«Вот вам и отличница, и комсорг, и скромница, — позлорадствовала бы мать, — но коли уж эта с ней якшалась, стало быть, есть в ней врожденная червоточина. Долго же, смею добавить, хваленая Орлянская держала всех в неведении!» И бабушка окружила бы эту мысль целым снопом народной мудрости: «Не зря говорят, в тихом омуте черти водятся! Но сколько веревочка ни вейся, а конец будет! Раскусили тихоню, — а тихий орешек громко колется!»

И даже если, допустим, предположить такую нелепицу, что Пожар по собственной инициативе за моей спиной вошла в отношения с ними со всеми, чтобы иметь обо мне домашнюю информацию, такой ее шаг недолго остался бы секретом. Бабушка быстро проговорилась бы, не смогла бы удержаться и не ткнуть меня носом в мою примерную одноклассницу, которая свела знакомство с замученной (забитой ногами!) семьей, дабы облегчить ее тяжкую долю. Вздорное это предположение тоже отпадало. Нет, не иначе как волшебный талисман, небывалые чародейские силы стояли за Пожар. Она знала заранее и, действительно, пыталась предупредить меня тогда, возле биокаба, когда мы с Кинной дали ей столь дружный отпор. И вот я начала «кушать травку и просить добавку».

Но в таком случае Пожар еще милосердно щадит меня: ей известно больше, чем она сочла нужным выдать, — вездесущая, владеющая талисманом, она знает все тайны нашей семьи, даже те, которые стыдливо утаены от остальной родни.

Не она ли, Пожар, ввинчиваясь в воздух нашего дома, кучерявит безвыходными спиралями и речевые обороты матери, и дым ее неизменной папиросы «Звездочка», всегда лежащей на краю массивной пепельницы мясного мрамора с желтоватыми жировыми прожилками?

Не она ли придает такую тяжесть маленьким серым мешочкам с гвоздями, которые отец получает в инвалидных лечебно-производственных мастерских? Нужно кусачками удалить с каждого крошечного гвоздика железные крылышки, окружающие острие, после чего гвоздик уже годится для вбивания. Обкусав несколько килограммов гвоздей, отец может немножко приработать к пенсии. С нормой он не справляется, и мы всей семьей, вооружившись кусачками, пособляем ему по вечерам. Так вот не Пожар ли мучительной усталостью окостеняет наши пальцы, повторяющие и повторяющие нескончаемое движение ручками кусачек, которыми мы преодолеваем металлическое сопротивление крылышек? Не она ли неожиданным колдовским пролетом взвихряет над клеенкой серую железную пыль, попадающую нам в глаза?

И уж не она ли, бесплотно шмыгая под семейным абажуром во время визитов родни, каждый раз задевает и раскачивает призрак старого спорного почтового перевода, бессменно подколотого ржавой булавкой к абажурному волану?..

А если ей дано выслеживать меня и на улицах?.. Тогда она, виясь меж голыми ветвями Парка и вплетаясь в сотрясающий ночной рык льва Цезаря, видела, как мы целовались с Юркой, слышала, о чем мы шептались…

А Бежевый? Не мытьем, так катаньем, но он пошел провожать Пожар!..

Талисман и только талисман! Не что иное, как волшебство!

Теперь, конечно, я понимаю, что безлично-множественная фраза «тебя предупреждали» была всего лишь совпадением, тактическим ее ходом с целью устрашить меня и подмять, но в то время… Впрочем, гонителю, должно быть, во все времена выгодно внушать жертве веру в свои нечеловеческие силы и мистическую осведомленность.

…Через семь лет, уже во взрослой моей жизни, вызванная в КГБ по делу моего арестованного старшего друга, писателя У., я точно так же буду недоумевать, — откуда он знает?! — когда следователь К. с пугающей точностью воспроизведет наш разговор с У., происходивший наедине в квартире У. Следователь потребует от меня подтверждения «антисоветских высказываний У.», приводя их дословно. Среди прочих всклокоченно мечущихся соображений — к примеру, уж не донес ли У. сам на себя — мелькнет у меня и знакомая дрожащая девчоночья мыслишка: а вдруг этот гэбист с мясистым носом над вальяжным распахом белой рубашки наделен всезнанием чародея? К., опытный психолог, мигом почует мой суеверный страх и с каким-то насмешливым и почти добродушным удовольствием примется его раздувать, понукая: «Говорите же, хотя нам и без того все известно».

После изнурительного шестичасового допроса, после беспомощных моих уверток и «забывании», когда я наконец идиотски ляпну: «Если вам все известно, зачем вы меня-то спрашиваете?» — К. отпустит меня, одичалую, тошнотворно отчужденную от улиц, трамваев, деревьев, от себя самой. Даже витринные, мертво растянутые в виде лучей, пустые чулки, даже сумрачные, дышащие на ноги холодным тленом зевы подворотен покажутся мне незнакомыми и нереальными реалиями заколдованного и отторгнутого, не моего мира, в котором всем заправляет и всюду присутствует К. Его черты мне будут мерещиться в каждом прохожем: вон он, К., в автомате, а вон, на остановке, еще К., его рубашка, его нос, — как много его везде и как мало меня, напуганной, ничтожной, как легко ему все обо мне знать! Он отпустил меня, чтобы снова прихлопнуть, едва понадобится. Только дома я припомню, что, кажется, бывают подслушивающие и записывающие устройства, и одно из них гэбисты, несомненно, установили в доме У., задиристого и несдержанного на язык…

…Но в 9–I я еще не слыхивала о таких штуках. Возросшей под трубой дореволюционного дедовского «Пишамура», мне и пате-фон-то представлялся вершиной технического прогресса. Куда проще было поверить в волшебный талисман Пожар.

Итак, она непобедима и знает обо мне все. Надо немедленно сдаваться, признавать свое поражение, обещать, что впредь буду покорна ее грозной потусторонней власти. Пощады придется просить прямым и полным текстом, с повинной головой приблизясь к властительнице, например, на большой перемене, если останется время от очередной перекочевки. Что Пожар порешит со мной сделать? Станет ли ходить и провожаться со мной или только молчаливо примет мое откровенное повиновение в школе, как недавно приняла рабство Верки Жижиковой, бегающей для нее в буфет за зубчатыми коржиками и «тещиными языками»?.. С хрустом надкусывая «язык», Пожар и «спасибо» не говорит Верке, а лишь чуть заметно кивает ей, словно констатируя обыкновенность ее услуг. Но я все-таки не Жижа, и коли Пожар так старалась меня обломать, я, наверное, нужна ей для чего-то другого. А что, как Пожар давно уже тайно определила меня в летописцы своей чародейской жизни? Понадобилось же Кинне, чтобы я записывала то, чего с нами вовсе и не происходило, а ведь с Пожар-то случилось на самом деле, иначе, без чародейства, повторяю, откуда бы ей все знать?

Из химкаба мы перебрались в физкаб, на физику. Пропустив мимо себя весь осуждающе-безмолвный, ни о чем не расспрашивающий 9–I, я устроилась рядом с Кинной за последним столом, достала тетрадь по трите и, отлистнув несколько чистых страниц после недавнего куска «Межпланки», начала записывать тот отрывок о комсомолке и Подземном Духе, с которого начинается эта глава. Я сочиняла, чтобы оказаться готовой к новой роли летописца, прикрывая текст от Кинны. Не обозначила я в нем только точного места действия, не назвала ни Абхазии, ни горы Афон (а ведь Пожар, конечно же, не случайно с такой горделивой суховатой таинственностью рассказывала о них классу в самый день своего появления). Но географические названия можно вписать, когда велит Пожар. И даже если все происходило совсем иначе, чем у меня сочинилось, тоже нетрудно переписать, — важно настроиться на возвышенный и ознобляющий лад необычайного.

Кинна после химкаба, как и остальные, не сказала мне ни слова, лишь поглядывала на меня затрудненно и обескураженно. Но, увидев на физике, что я карябаю в знакомой тетрадке, она легонько, щекотно провела пальцем по моему запястью — погладила, поощрила, наверняка считая, что я продолжаю для нее «Межпланку». Разрешит ли мне Пожар Кинну хотя бы до ее отъезда или незамедлительно потребует меня всю для себя?.. Я вдруг поняла, что думаю об этом, не дождавшись от Пожар знака, приказа, торопливо предаю Кинну, загодя сочиняя для Пожар, — стало быть, Кинна не так уж мне и дорога?.. Я покраснела, поскорей захлопнула тетрадь, но своего ужаса и какой-то потайной тяги к Пожар преодолеть уже не могла. Да и что там! Сейчас прогудит звонок на большую перемену, моей воли осталось на несколько минут, дальше покаяние перед Пожар и — ее воля. Взметнулась судорожная, молящая мысль — хоть бы мне Пожар Юрку-то оставила, не запретила с ним встречаться, это сейчас главное, раз Пожар знает все!..

От позорища меня спасло простое соображение: мне нужно опередить комиссию, которая пойдет к нам прямо из школы, что-то прибрать, припрятать. Но вся школа кончала заниматься с последним звонком, после пятого урока, и очередь в гардероб выстраивалась по всей парадной лестнице, до четвертого этажа, и двигалась медленно, шумливо и раздраженно, со звоном роняя номерки на зельцевый гранит ступенек, ибо пальто всегда выдавала только одна нянечка, как нарочно, хотя на гардероб их приходилось три-четыре. Так вот, если я по обычному своему везению окажусь в конце очереди, комиссия неизбежно обгонит меня и мне не удастся навести даже поверхностного порядка в запущенном своем хозяйстве. Стало быть, необходимо сейчас, на большой перемене, заранее вызволить свое пальто и до конца уроков таскать его с собой в придачу к остальным пожиткам.

Так я и сделала: спустилась в гардероб, с вежливой уклончивостью обошла вопросы трех вольготно бездельничающих в его сумраке нянечек — зачем мне понадобилось преждевременно брать пальто, гигиенично ли волочь его в классы, и вообще, возможно ли такое без особого разрешения, — взяла-таки пальто, скатала его на скамейке в тугой узел, перехватила шарфиком и поперла наверх. На это я истратила всю большую перемену; когда под любопытными взглядами всех их вносила свой уродливый двугорбый узел в биокаб, где предстоял урок новой истории, уже гундосил звонок, и с Пожар я поговорить не успела. Сверток я пристроила у батареи, под тем самым окном, с которого пучили вечно изумленные глаза вуалехвосты, никогда еще не видавшие верхней зимней одежды в своей экзотической биокабной тюрьме. Вошедшая МАХа узла не заметила или сделала вид, что не замечает, потому что весьма удачно, как мои родители утром, притворилась, что не замечает и меня самой. А я-то была уверена, что она вызовет меня отвечать, чтобы липший раз доказать себе и всем, что я достойна принятых ко мне мер. Но очевидно, я не знала всех педагогических тонкостей директрисы, — после грубого напора в своем кабинете она предпочла меня не видеть.

Благополучно отсидев историю, я поволокла портфель, мешок с шапкой и пальтовый узел на черчение в 5-II класс. Черчение проходило, как обычно, лихо и разнузданно, в нескончаемых разговорах вслух, переходах друг к другу по классу и наглых, едва прикрытых издевательствах над бесхарактерной Ольгой Ивановной, чередовавшей ласковое обращение с ругательными истерическими взвизгами о дисциплине. Как часто случалось, Ольга Ивановна закончила урок чуть не в слезах. Все повалили на лестницу занимать очередь в гардероб, и тут я, одевшись в классе, быстро проскользнула мимо застрявшей на площадке второго этажа комиссии. Замысел удался.

…Обе наши комнаты были чистенько прибраны, выметены ради прихода комиссии; все расставлено по местам и обтерто от пыли, даже стоявшая в узкой стеклянной вазочке на приемнике искусственная роза, жирные парафиновые лепестки которой обычно стягивали к себе густой пылевой ворс. Но порядок этот казался насильственным и неестественным: дом прибрали ровно настолько, чтобы он мог зваться вообще-то приличным жильем, куда невесть с чего вселилось омерзительное чудовище. Мои угодья намеренно оставили в их первозданно постыдном виде. Столовую позорила моя ухабисто застеленная утром кровать, а спальню — мой письменный стол с хаосом учебников, тетрадей, выдранных листков, изжеванных мной до бежевой древесины вставочек и карандашей. До прихода комиссии мне не удалось бы навести здесь и приблизительного порядка. В придачу ящики стола оказались выжидающе выдвинутыми, демонстрирующими уже совершенно помоечное свое нутро. Столь же пригласительно были выдвинуты два ящика бабушкиного шкафа в столовой, где кучились мои тряпки; туда не хотелось и заглядывать.

На странную эту картину ложки дегтя в бочке меда из репродуктора по-прежнему изливалось горестное «тиу-ти», а на обеденном столе меж нашим громадным медным чайником и сахарницей в безразличных цветочках лежала свернутая трубкой «Смена» с бюллетенем о состоянии здоровья товарища Сталина, тем же самым, что прозвучал утром по радио.

Они все сидели в столовой на своих вековечных местах, чаевничая после обеда. Я ощутила, что они уже не так упруго надуты молчаливой мстительностью, как утром, — выпустив толику зловещей решимости, они обмякли. Бросив бомбу, они теперь с чувством исполненного тяжелого долга ждали взрыва.

— Садись уж, чего там, — мрачно процедила бабушка, — хоть второго пожуй да чаю выпей.

Вероятно, ей мерещился в этом некий ритуал (кормят же смертников перед казнью), но я, почти не евшая утром, с голодухи рьяно навалилась на коронное бабушкино второе, желтоватую тушеную картошку с волокнисто распаренной говядиной.

— Этой и невдомек, — не упустила заметить мать, — что мы, по существу говоря, ввиду ее бесстыдного поведения, вовсе не обязаны ее кормить.

Но хоть так, в третьем лице и с привычной укоризной в дармоедстве, мое существование признали и дали есть; все лучше, чем мертвая утренняя пустота. Я успела доесть второе и выпить чашку чаю, когда с черного хода долетел нерешительный, слабый звоночек.

— Это-это-это… ко… ко… — взволновался отец, но мне было не до того, чтобы передразнивать его кудахтаньем, а мать, подхватив: «миссия», пошла открывать, с уверенной женственностью цокая каблуками.

Пока она открывала, я совершила один из самых позорных своих поступков, которого потом стыдилась много лет, а пожалуй, стыжусь и сейчас: плеснула в полоскательницу из чайника, схватила свою и материну чашки и стала мыть их в полоскательнице пальцами, тереть до фаянсового скрипа, ворочая с боку на бок, как обычно делала бабушка, — так что вошедшая комиссия застала меня за занятием относительной примерности, мытьем чайной посуды. Но мать не замедлила разоблачить меня:

— Вы можете воочию убедиться, девочки, в омерзительном двуличии этой особы. Посуду она не моет никогда, и свою маленькую комедию ломает исключительно ради вашего присутствия.

Комиссия, раздевшись, сгрудилась возле белой кафельной печки, а Пожар так даже прислонилась к ней, чернея на ее фоне, как длинный след копоти, оставленный своевольно выбившимся из дверцы языком МОЕГО.

Я молчала, оставив чашки и чувствуя, как горячие капли пота, сползая по лбу, холодеют на переносице. Молчали и девчонки, кажется не меньше меня робея и стыдясь. Мне вдруг пришло в голову, что они, лучшие, и я, худшая, оказались в этом деле примерно на равных. А если так, выходит, лучшее и худшее — не одно ли и то же? Вся разница между нами в том, что они вынуждены будут произвести обследование, а я — его претерпеть. Молчание делалось затяжным, и мать приступила к организации действий.

— Видите ли, девочки, — сказала она, — мне не хотелось бы отнимать у вас много времени, тем более в такой день. Поэтому, — она разделила комиссию рукой, — проведите, мама, Лору (мы давно с ней знакомы) и этих двух девочек… — Она указала на Румяшку и Дзотика…

— Изотова Валя, наша староста, и Румянцева Лена, — по-военному отчеканила Пожар.

— Стало быть, Лора, Лена и Валя пусть пройдут с ее бабушкой в спальню и осмотрят тот кошмар, который называется ее письменным столом. А тем временем остальные двое… — Она указала на Пожар и Таню Дрот.

— Дрот Таня и Пожарова Ира, комсорг класса, — столь же чеканно представила Пожар себя и Таню.

— А тем временем Ира и Таня поглядят, каковы ее постель и эти два ящика шкафа. В нижнем — ее грязное белье, в верхнем — так называемое чистое. Думаю, что проводить осмотр одновременно будет целесообразнее. А потом, если захотите, поменяетесь местами.

— Это-это-это полю… полю…

— Михаил Антонович хочет сказать: полюбуйтесь, — перевела мать, — что бывает, когда великовозрастная девица отказывается стирать, гладить, штопать свои собственные вещи и переводит близких в разряд прислуги, при этом беспрестанно хамя и даже давая волю рукам.

— И ногам, — добавила бабушка. Она вела Лорку, Дзотика и Румяшку к дверям спальни, на ходу оглядывая их безукоризненную форму, особенно Румяшкины батисты с жемчужными зубчиками, и преувеличенно восторгаясь: — Чистенькие какие, одетенькие, причесанненькие! Вот ведь у людей-то, Надежда, девочки бывают, одни мы уродом отоварились.

— Не переживайте, пожалуйста, не портите себе нервы, — с любезной развязностью бросила Пожар бабушке, проходя с Таней за матерью к моим «злачным» ящикам и лихо, с очередной порцией своего вечного юморка обнадежила: — На то нас сюда и прислали! Коротко — надставим, длинно — убавим!

Пожар явно понравилась матери.

— Бойкая девочка, — одобрительно заметила она и пояснила отцу: — Ира у них новенькая, а уже комсорг, стало быть, Орлянскую-то переизбрали, — показала она осведомленность в делах класса.

Бабушка увела свою тройку в спальню, и оттуда начали просачиваться чистюльские охи девчонок над моим письменным столом. У нас в столовой стояло молчание. Пожар и Таня вслед за матерью склонились над выдвинутыми ящиками. Мать вытаскивала то одну, то другую мою вещь и разворачивала перед ними во всем позоре.

Кончик тугой золотой Таниной косы, ниже ленты вялый и беспомощный, вдруг окунулся в ящик, соприкоснувшись с моим тряпьем. Таня поспешно, боязливо подхватила косу, перекинула ее на спину, точно боялась подцепить какую-нибудь гадость, заразиться. Эти брезгливо-отстраняющиеся движения я терпела в школе, но здесь ее жест показался мне невыносимым… Таня Дрот, моя давняя любовь, и без того презирающая меня, — над моими ящиками, в присутствии их всех, особенно отца, пригласившего на это-это-языке «полюбоваться»!

— Девочки, — вырвалось у меня.

Наверно, я не в силах была внутренне отказаться от мысли, что они все же одного со мной возраста, а значит, одной зависимости от школы и дома, одной стиснутости и вечной заподозренности, короче, что они с в о и; и слово это вырвалось именно со свойской и жалостной даже интонацией, потому как Пожар тут же торжествующе вскрикнула:

— А! Заговорила! Больному стало легче — перестал дышать!

— Вот что, девочки, — продолжила я после этого совсем иным, грубым тоном, — пойду-ка я отсюда. Вы уж без меня досматривайте мое бельишко, а у меня и поинтереснее дела найдутся!..

— Почему это «досматривайте», когда мы только начали смотреть? — удивленно всхохотнула Пожар. — Ну все у нее по-нерусски!

Но я не стала объяснять свое словоупотребление — пусть себе считает его диким и безграмотным, — оделась, опрометью скатилась по черной лестнице и, миновав кисловатый, нищенский какой-то запах древесной сырости от дворовых поленниц, а потом — дух отсырелого камня, всегда стоявший в темноватом туннеле подворотни, выскочила на улицу.

Дневные лужи уже подмерзали, и я неслась по ним, ломая ботинками лед. Это взламывание вечерних весенних луж я с малых лет любила и про себя гордилась, что таким образом освобождаю МОЮ и помогаю весне. Оно и сейчас успокаивало меня, с каждым новым хрустом отдаляя от дома, где сейчас на моем стыде и безвыходности сливались воедино они все и все они. То было временное и ненадежное (я отлично это понимала), но облегчение, избавление, и сейчас главным казалось оставить меж собой и домом как можно больше зданий, маленьких толп у газетных витрин, взломанных луж, истекших минут.

Лишь возле рынка я сообразила, что идти-то мне решительно некуда. К Кинне нельзя, «интересных дел», которыми похвасталась, не предвиделось, кроме свидания с Юркой. Но оно назначено на шесть у «Арса», а на часах, что возле рынка, еще нет четырех. Значит, предстоит как-то убить два часа, потихоньку продвигаясь к «Арсу». Я свернула с Малого во Введенскую, вышла на Большой и порешила идти медленнее не придумаешь, разглядывая витрины, заходя в бесчисленные магазинчики Большого — мать в хорошие минуты называла его Невским проспектом Петроградской. В кармане пальто у меня побрякивало три рубля мелочью, накопленных несколькими днями отказа от школьного буфета: может, и купить что-нибудь симпатичное удастся.

Узкий Большой принял меня в свою бесконечную и сумрачную, однообразно текущую реку, порой сгущавшуюся у все тех же газет с тем же утренним бюллетенем, или ручейками оттекавшую в двери магазинов и съестных забегаловок, которые взамен выплескивали на тротуар нарпитовские неопрятные запахи и скудный желтый электрический свет. Начинали, впрочем, загораться, перемигиваясь, лампочки магазинных названий, иногда смешных, если срабатывали не все буквы. «ЛОЧНАЯ» — вспыхивало вдруг, или «РИКОТАЖ», или «СТОЛОВА». Уличные репродукторы оказались включенными, как в праздничные дни; «тиу-ти» пронизывало Большой скорбными иголочками. С ужасом перед самой собой я вспомнила, что ведь с утра ни разу не задумалась как следует о товарище Сталине, не сумела проникнуться тем, что происходит, думала только о незначительном и эгоистичном — о себе, Юрке, Кинне, о том, чтобы спастись от чародейства Пожар или опередить комиссию. Правы мои, говоря, что меня, как горбатого, могила исправит! Я попыталась заставить себя подумать о товарище Сталине сейчас, на ходу, но и заставить не смогла, ничего не вышло, в голове крутились те же самые вздорные мысли, и я снова начала машинально подпевать репродукторному «тиу-ти» придуманными утром кощунственными словами, — хорошо хоть никто не слышал!

Я зашла в полуподвальный «Гастроном» на углу Большого и Введенской, самый известный в районе. Могучие приземистые столбы, подпиравшие его потолок, были выложены массой узких зеркал, дробивших в себе волшебно мерцающее красно-желтое изобилие винного отдела, его подсвеченных сзади пузатых и вытянутых бутылок, его роскошных подарочных корзин с белыми бумажными бантами, осенявшими уютные гнезда, где покоилось шампанское и крупные яблоки. Многократно отражалось в них и главное чудо «Гастронома»— помещенное над бутылочной стеной механическое табло, изображавшее картинку с папирос «Казбек»: черного всадника в развевающейся бурке, что несся куда-то на фоне голубых гор. Дивное скрытое устройство приводило его в движение, он действительно скакал, поминутно натягивая уздечку, вздергивая коня на дыбы и затем резко отпуская, так что передние конские копыта с силой ударялись в светящиеся камни горной тропы, разве только без топота.

Этот романтический автомат вздыбливался и опускался в течение целого дня, но мне-то хватило и двух минут на его созерцание.

Еще менее помогло сократить двухчасовой срок глазение в кондитерском отделе на гигантскую рекламную, но «совсем как настоящую» конфетищу «Петушок» (бывший «Шантеклер», переименованный во время борьбы с космополитизмом в 1948 году). Громадный конфетный муляж, точно поставленный стоймя катер, возвышался за спиной красивейшей продавщицы нашего района— с раскосыми китайскими глазами, коронованной изящной крахмальной зубчатой наколкой — и, казалось, затирал красотку, делал ее незаметнее. В углу рыбного отдела топырил несусветные клешни столь же огромный рак, опять-таки подавляя и обезличивая продавцов. На него я лишь мельком взглянула, не любя это чучело: оно чем-то напоминало мне красный скелет, наверно, натуралистической ребристой разборкой ножек на брюхе.

У выхода был всегда приманчивый для меня отдельчик соков. Там, в стеклянных конусах, опрокинутых узкими концами вниз, мутнел набитый мякотью сливовый, золотился прозрачный яблочный и, наконец, кроваво тяжелел вожделенный томатный. Стакан стоил рубль десять. Меж томатным конусом и никелированной вертящейся мойкой на мокром мраморе прилавка стояли бесплатные приложения к соку — солонка и перечница, и я, получив стакан, предельно наперчила, насолила сок и как можно медленнее вытянула, наслаждаясь его прохладно-едкой гущей среди толчеи, гомона и запахов магазина. Тем не менее, ахнув на сок треть своих сбережений, я и здесь не потратила больше двух минут: выйдя из «Гастронома», я увидела, что часы над рестораном «Приморский» показывают только начало пятого. Еще немного времени ушло на прощальное разглядывание наружного окошка отдела соков. В нем сидел большой плюшевый медвежонок-автомат с полным стаканом томатного сока в лапах. Внезапно медвежонка судорожно дергало, он закидывал голову, задирал лапы к пасти и решительно выливал в нее стакан. После этого в медвежьих глазах вспыхивали лампочки, и он, опустив лапы, с тупым удовлетворением пялился горящими зелеными глазами на прохожих, меж тем как в пустой стакан уже поступала по невидимым трубкам новая порция багряного сока, и все повторялось сначала. Медвежонок пил сок бесплатно и бесконечно.

Автоматы и муляжи вообще царили в магазинной рекламе тех лет. Непомерно увеличивая маленькое и движа неподвижное, они, наверное, были призваны потрясать восхищением простые умы, мой — во всяком случае, но только в младших классах; теперь мне быстро надоедала однообразная заведенность и неестественная огромность.

Я поползла вдоль окон следующих магазинов, уже не заходя в них, рассматривая одни витрины. По витрине мясного, вымощенной красными коробочками бульонных кубиков, яро угнув голову, мчался матерый бык из папье-маше, выкрашенный под бронзу, — он точно грозился забодать розового поросенка, смиренно протягивавшего прохожим на подносе нежные ломти своей же ветчины. В окнах колбасного и молочного штабелями лежали узкие и темные, точно ружейные, стволы твердокопченых «Майкопских» колбас, выставляя в стекло ярко раскрашенные черно-белые свои срезы, а рядом, как ядра, круглились красные бутафорские головки сыров с вырезанными для пущей соблазнительности треугольными кусками желтой дырчатой сырной плоти. По своей врожденной порочности я не особенно жаловала как раз сам сыр, предпочитая съедать очистки, жесткие сырные корочки; любила я есть и снятую с колбасы кожицу, и домазывать хлебом шпротное масло прямо из жестянки, — короче, все, запрещаемое дома, все, «усеянное микробами» или покрытое ядовитыми красителями, мне нравилось. Потому меня и влекли куда больше, чем натуральные, папье-машовые вкусности витрин. Надписей попадалось в витринах немного: магазинные окна тех дней устраивались как бы только для детей или неграмотных, которых проще было обольстить наглядным великолепием красочной бутафории.

Миновав булочную, соорудившую в своем окне целую деревенскую улицу с избушками из поддельных сухарей, плетнями из псевдосоломки и даже с лошадками и повозками якобы из батонов, бубликов и сушек, я не утерпела и зашла в парфюмерный магазинчик ТЭЖЭ. В нем меня сразу охватил смешанный и сгущенный, сладостный, жгучий, взрослый аромат. В стеклянных и картонных нагромождениях витрин меня всегда больше всего манили флаконы «Красной Москвы», исполненные в виде мутно-прозрачных кремлевских башен со всеми их кирпичиками, шпилями и зубцами. Запаха этих духов я не знала, прелесть заключалась в искусном уподоблении, в том, что они маленькие, а «совсем как настоящие». Знаком мне был лишь дешевенький резкий дух «Цветочных», которые уже начали употреблять некоторые избранницы 9-I. Но после сока у меня осталось рубль девяносто, а «Цветочные» стоили два пятьдесят. Казня себя за поспешную трату на сок, я удалилась, обнаружив, однако, что терпко-дамское благоухание магазинчика непонятно почему вдруг разбудило во мне ту самую разновидность МОЕГО, которую я несколько раз испытывала с Юркой, особенно вчера.

Опять же для сокращения времени я перебралась на другую сторону Большого, в огромный хозяйственный, клубившийся, как и ТЭЖЭ, плотной толпой. Близилось 8 Марта, и в промтоварных сейчас вовсю покупали подарки. Звенели под карандашиками продавщиц проверяемые на целость рюмки, чашки, сахарницы. Надо сказать, что я давно присмотрела тут в подарок матери и бабушке, «для дома», неплохие стопочки, всего по два рубля штука. Но их полагалось купить шесть, — стало быть, двенадцать рублей, и мне пришлось бы прикапливать к моему первоначальному капиталу, трешке, еще громадную сумму — девять рублей. Этого я бы никак не успела, да и не хотелось мне теперь что-либо дарить «для дома», поэтому в хозяйственном я не стала укорять себя за нетерпежку со стаканом томатного и, убедившись, что намеченных стопочек еще не расхватали, вышла. Напротив, у кинотеатра «Молния», где шел трофейный фильм «Робин Гуд», стрелки на висячих часах подходили к пяти. Уже легче, чуть больше часу. Значит, пока я просто старалась ухлопать время, оно словно замерло, но едва подумала о Юрке и о семье, припустило стремглав. Хитрая же это штука — время! И движется, и не движется, а тогда — не одно ли это и то же? Может, оно всегда бежит или вечно стоит на месте, какая разница? «Обо всем-то ты, зараза, думаешь, кроме самого главного — здоровья товарища Сталина! — попрекала я себя, ловя несмолкаемое уличное «тиу-ти» и пресекая свои попытки подпеть. — И в такой день ты ухитрилась устроить себе постыдный визит комиссии, чертов оковалок!..»

Комиссия, впрочем, уже ушла, наверное. Сейчас они все обсуждают всех их, сопоставляя со мною, и вырабатывают дальнейшие планы, чтобы ударить больней, неожиданней, унизительней, — как сегодня! Но «сегодня» постепенно уходило, на улице смеркалось. Если сперва мне хотелось как можно скорей отделиться от дома, как можно больше поставить между ним и собой времени и предметов, то теперь, в сумерках, после стакана сока, витрин, магазинных очарований и разочарований, передо мной все страшнее и неотвратимее начинал вырисовываться завтрашний день, когда комиссия будет отчитываться перед классом; и мне расхотелось глядеть на витрины и заходить в лавчонки. Но до свидания еще уйма времени, придется заставить себя его тратить…

С этими мыслями я приплелась к улице Ленина, прежней Широкой, и пересекла ее, действительно более широкую, чем остальные впадавшие в Большой улочки, ибо меж двух проезжих частей по всей ее длине тянулся большой скучный газон без всяких насаждений, с голой, уже впитавшей растаявший снег землей. Трамваи по Широкой в то время еще не ходили. За нею меня ждали два магазина, куда следовало заглянуть, галантерейный и канцтоварный. Галантерейный оказался тоже густо забит покупателями, приготовляющими восьмимартовские дары. Сквозь толпу, разглядывающую недорогие сумочки, маникюрные принадлежности и связки бигуди, я увидела в витрине распластанные пояски, о которых говорил Юрка в первую нашу встречу на углу Ораниенбаумской. В самом деле, они стоили по четыре пятьдесят, и среди черных, белых и кремовых лежал и красненький, именно такой, как надо, под стать моей шапочке и шарфику, весь как бы рябенький, в мел-кую-мелкую дырочку. Тут едкий гнев на самое себя, поднявшись снизу, ударил мне в голову. Это надо же так опростоволоситься! Выжрать в спешке стакан сока, буквально пропить на нем рубль десять, когда каких-нибудь дня три экономии, и поясок был бы мой! Рубль пятьдесят только и требовалось подкопить! Жадина, раззява, коровища ненасытная!.. Бабушкин лексикон так и звучал у меня внутри, огревая меня смачными шлепками. Проспала поясок, а ведь вскоре могла прийти в нем на свидание, растрогав Юрку исполнением его желаний!

В витрине канцтоварного высилась огромная, длинная, как шест, красная ученическая вставочка при 86-м пере величиною с крупную кошку. В этот, всегда столь притягательный магазин я, обозленная на всех и на себя, не вошла. Уже одна его витрина показалась мне вдруг невыразимо тоскливой, школьной, образцовой.

Время меж тем снова здорово скакнуло. Почти половину шестого показывали часы у маленького кинотеатра «Свет», раньше звавшегося «Люксом», — это зарубежное империалистическое слово перевели на русский в ту же патриотическую кампанию 1948 года.

Нога за ногу я потащилась дальше, мимо шляпного, цветочного, посудного — к площади Льва Толстого, к «Арсу», странное дело, не переименованному.

Но, достигнув площади, я не стала ее переходить: оставалось еще минут двадцать, нужно их где-то перебыть. Я зашла в «Гастроном» на углу Большого и площади, тоже обширный, второй по известности на Петроградской, с отвращением обвела глазами бесконечные нудные витринные цилиндрики с мукой и крупами, муляжи рыб и колбас, громоздившиеся у стенок отделов, и встала возле окна, глядя через площадь, где на пятачке между небольшим особнячком тубдиспансера, который впоследствии снесут, и налитой красным надписью «Арс» мы назначили встречу. Там сновало множество людских темных фигурок, но пока ни одна не останавливалась, ожидая. Хотя нет, вон кто-то задерживается, делает движение — на часы глядит, — Юркиного роста, да отсюда не разберешь. Только не спеши лететь через площадь, не показывай нетерпения, выдержи достойное опоздание минут на пять!..

Я продолжала глядеть сквозь витрину. Меж ее стеклами торчали пожелтевшие донца высоких конфетных коробок и некий тяжелый сборчатый куль из папье-маше, пропыленный, суживающийся в мою сторону. Я знала, что в нем, — но как же неказисто он выглядит сзади, такой завлекательный с улицы! Выйду-ка я, изведу последние минуты на разглядывание знакомой, но все равно занятной рекламной этой штукенции. В толпе и сумраке Юрка меня оттуда не заметит.

По углам витрины стояли две великанские, избыточно раззолоченные по синему коробки конфет «Руслан и Людмила», самых дорогих, сто рублей коробка. Вряд ли кто в 9–I лакомился из такой, — завидовали и Жанке Файн, у которой есть пустая, она в ней хранит южные камушки. И не мудрено: сама по себе коробка — уже чудо картонажной красоты! Едет по ней, едет могучий Руслан на богатырском мохноногом добром коне, в руках бережно Людмилу держит, томно-бледную, ломко вытянутую колдовским сном, а за седлом в котомке ежится Черномор, поглядывает, как его седая, отчикнутая витязем борода развевается на острие Русланова шлема…

Между двумя сказочными коробками и возлежал тот предмет, что из магазина представлялся всего-навсего объемистым пожухшим кульком. То был рог изобилия. Он походил на грандиозную раковину, широко раззявившую пасть к Большому и вываливающую на зрителя что угодно: конфеты, махонькие караваи и тортики, окорочки и колбаски, приоткрытые бочоночки с икрой, крохотные фигурки свинок, коровок, тушки севрюг и осетров. Любой из этих малюсеньких муляжиков мне всегда хотелось заполучить и носить на шнурке или прикалывать взамен брошки. Все эго, совершенно игрушечное, но опять же «совсем как настоящее», знаменовало, что имеется и настоящее и его неисчерпаемо много. Меня привычно начали одолевать давние, малышовые еще сомнения в бесконечной щедрости рога. Если все так, почему же столь стиснут домашний бюджет с его вечным припевом «мы не можем себе этого позволить»? Отчего же в черной мокрети задних магазинных дворов таятся, теснясь и озлевая друг на друга, постоянные очередищи то за тем, то за другим? Вот и недавняя очередь за сахаром, которую мы отстояли, чтобы по предъявлении всего наличного состава семьи получить норму песку… Уж не вываливает ли рог свое расточительное изобилие лишь на короткое время, днем, а ночью незамедлительно вбирает, скупердяйски всасывает муляжики назад в пыльные недра? Или втягивает избирательно один какой-нибудь продукт, и он сразу исчезает на самом деле, как, допустим, сахар? Притворное, лживое, двоякое волшебство творит этот рог…

И вслед за мелькнувшим словом «волшебство» ко мне вдруг пришла четкая мысль: Подземный Дух подарил Пожар именно такой талисман, рог изобилия, только карманный, вроде тех розовых ракушек, что употребляются как пепельницы во многих домах. Вместо изящно уменьшенных муляжиков съестного талисман, всегда носимый Пожар при себе, изливает на класс невидимые ее чары всесилия, всезнания и вездесущности, подчиняющие всех воле активного и сознательного комсорга.

ЕЕ РОГ ТОЖЕ ОБЛАДАЕТ ДВОЯКОЙ ВЫВАЛИВАЮЩЕ-ВСАСЫВАЮЩЕЙ СПОСОБНОСТЬЮ. ИНОГДА ПОЖАР, ЧТОБЫ НЕ ВЫДАТЬ СЕБЯ, ВБИРАЕТ СВОИ ЧАРЫ ОБРАТНО И ПРЕДСТАЕТ НЕ ВЛАСТИТЕЛЬНОЙ ЧАРОДЕЙКОЙ, А ОБЫЧНОЙ ДЕВОЧКОЙ, КОТОРОЙ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО КОЛДОВСКИ И НЕЗРИМО ПРИЛЕТАТЬ В МОЙ ДОМ, ДОСТАТОЧНО СКРОМНО ЯВИТЬСЯ В СОСТАВЕ КОМИССИИ, НАЗНАЧЕННОЙ НАЧАЛЬСТВОМ. ОБ ЭТОМ ДОГАДАЛАСЬ Я ОДНА, ДА И ТО ДОЛЖНА ПОМАЛКИВАТЬ, ИНАЧЕ ХУЖЕ БУДЕТ.

Индийская гробница

— Приветик, Ника-земляника! Не фартовую, скажешь, я тебе обозванку пришил? Земляника и есть: шарфик красный, шапочка красная. Держи, чтоб уж совсем в жилу быть.

Юрка вручил мне маленький, круглый, тугой сверток. Я развернула — и, выскользнув из рук, вдоль моего пальто пролился и повис, еле удержанный пальцами за пряжку, красный поясок, тот самый, в мелкую рябую дырочку. Ошеломленная нежданным подарком, я стояла бы так долго, но Юрка сам подпоясал меня, не стесняясь прохожих, застегнул пряжку. Я скосила взгляд на то, что называлось «моей талией». Поясок выглядел великолепно, яркий, узкий, гладкий, но толстое ватное пальто перетягивал довольно неуклюже, деля его на два бесформенно вздутых сверху и снизу мешка: «как у извозчика», сказала бы бабушка. Ничто-то мне не поможет, даже такой поясок, всегда буду кулёмой! Оковалок и оковалок, ничего не попишешь.

— Ну Юра, зачем ты? — завела я, как и полагалось. — Ну к чему было тратиться!..

— Молчать, пока зубы торчать! — для пущей грубости и просторечности вставляя мягкий знак, заявил он. — А Восьмое марта? Твой денек-то на носу! Трёкай лучше, чего опять опоздала? Я пораньше пришел, думал, и ты пораньше придуешь, так ждал-ждал, замерз, хоть грейся по-вчерашнему!

Опасный рубеж, которого я боялась — как нам держаться после вчерашнего? — он преодолел в один миг, давая понять, что все помнит и считает, что отныне это между нами — закон. Мне сделалось просто и уютно, и даже перестал смущать роскошный дар, словно это в порядке вещей. Удивляло лишь то, что он, в отличие от меня, вовсе не скрывает, что ждал, а я-то морила его липших пять минут! Он же, наоборот, подчеркивает свое ожидание как особую заслугу. Совсем не стесняется, что ли, или устроен совершенно по-иному?

— Что поясок, чепухистика поясок, скоро получка, еще и не так раздухаримся!

Он властно взял меня под руку, крепко сжал, а другой рукой достал четыре голубеньких бумажных прямоугольника и тряханул ими передо мной:

— Вот, на «Индийскую гробницу» взял. Четыре билета, ведь пара серий. — Картины в несколько серий были тогда редкостью. — Не думай, десятый ряд, не первый там и не сороковой. По пятерке билет, это тебе не детский утренник рублевый.

Юркины траты испугали и ущемили меня (я быстро подсчитала, — кошмар, двадцать рублей, а с пояском почти двадцать пять, целый синий четвертной с летчиком!), а главное, покоробило само упоминание о деньгах в тот момент, когда МОИ уже потек из руки в руку. Вместе с отпрянувшим, как от чего-то внезапно холодного, МОИМ внутренне отодвинулась от Юрки и я. Но он ничего не замечал, видимо упиваясь своею широтой.

В фойе «Арса», под фотографиями наших (зарубежных не вывешивали) артистов в ролях и просто так, тянулась очередь в буфет за мороженым и сидели за столиками, листая старые замусоленные журналы, люди в пальто и шапках, пропитанных уличной промозглостью. Сырой холодрыга колебал и вишневую бархатную портьеру на дверях курилки, донося запахи табачного дыма и мочи. Юрка немедленно направился туда, а я, при модном пояске, вроде бы оподаренная и осчастливленная, впервые приглашенная молодым человеком на дорогущие места, на вечерний сеанс, тем не менее скованно, бесправно, всем телом ощущая свою кулёмистость, поспешила задвинуться за единственный свободный столик, желто-казенную крышку которого расчеркивали черные шахматные квадраты. Такие столики, непременные во всех кино-фойе, всегда пустовали. Ни разу я не видела, чтобы кто-нибудь, вынув из ящичка фигурки, играл бы перед кино. То ли посетители полагали, что за это причитается отдельная плата, то ли просто стеснялись, как я, всего — даже самого дозволенного и обыкновенного.

Юрка вернулся, на ходу вытаскивая из кармана грубый бумажный кулек.

— Подзаправься, — протянул он его мне, — классные конфетки, не карамель какая-нибудь, два сорта шоколадных. Триста грамм взял, «Мишку на Севере» и «Золотую рыбку», обе по пятьдесят шесть кило, так мне смешали. Лопай.

На этот раз меня словно током передернуло. Тут уже не двадцать пять, конфеты потянули больше пятнадцати, значит, за сорок перевалило, — пронесся мгновенный подсчет. Называя цены и количества, он выпячивает свою щедрость, будто в открытую покупая какое-то хозяйское право на меня. Не хватало мне еще одной зависимости! Его роскошества с точным обозначением затрат были наоборотными к домашней бюджетной скупости — дома на такие вещи деньги жалели, — но по существу они оказывались столь же копеечными. Да еще я-то знала, насколько недостойна подобных издержек, вон что сегодня происходило дома, счастье, что он об этом не подозревает! Или нет, несчастье, потому что именно Юрке меня и тянуло пожаловаться, поныть, уткнувшись в его плечо, как вчера. Мысль эта вконец обозлила меня. Я отлично представляла, каким становится мое лицо от злости: вытянутым, суженным, крысиным, губы щелочкой, — но ничего не смогла с ним поделать и, чувствуя, как оно меняется, подозрительно спросила:

— Откуда у тебя столько денег?

— Заколачиваем, — солидно бросил Юрка, — а сейчас перед получкой пустой, так занял у одного.

Странно, его не смутил мой почти неприличный вопрос. Не в силах сдержаться, я добавила ядовито:

— Да ты здорово порастряс свои финансы! — И, уже догадываясь, что за мерзость совершаю, выгребла из кармана свою мелочь и поднесла ему на ладони: — Тут мало, рубль девяносто всего, но, может, возьмешь для возмещения убытков?

Юрка отшатнулся.

— Ты что, чува, малость того? — поввинчивал он палец в висок и протянул знакомым по вчерашней ссоре у Промки жалобноугрожающим тоном: — За что, гражданочка, опять в лажу с головой макаете?..

Кажется, эта просительная интонация и обращение на «вы» служили ему разгоном перед решительным разворотом ухода. Он так бы и сделал, но уже заливались звонки в зал. Мы вошли в надышанное, чуть зловонное тепло и молча уселись. Ничего себе ляпнула, снова нарвалась бы на ссору! Мне становилось ясно, что в бессмысленной злобе я выплеснула на Юрку всю отвратную накипь сегодняшнего дня, вывалила, будто из рога изобилия, на еще более слабого, чем сама (а что Юрка слабее, я начинала чувствовать, сколько бы он ни нагонял на себя мужественной суровости и властности, сколько бы ни употреблял стиляжных выражений).

Через много лет, когда Юрки не будет на свете, я пойму и другое: вовсе он не покушался ставить мне на вид свою щедрость и затраты. Уже зарабатывавший, Юрка простодушно радовался относительной свободе в деньгах и времяпрепровождении, приглашая радоваться и меня. К тому же он после Парка наверняка счел меня совсем своей и как своей, как матери или Маргошке, давал мне подробный отчет в издержках, только не соображал, что называние цен обесценивает его ухаживания, не научен был, не воспитан. И вот на этого-то своего я бешено и бросилась, его-то и обидела…

Но попросить прощения я ни за что не смогла бы и ощутила облегчение, когда обязательный киножурнал обрушил на нас оглушительно-бодрую музыку и беспощадные наезды паровозов, перевыполняющих конвейерных линий и колхозмиллионерских бахчевых лавин прямо в лицо. К концу журнала я уловила возле своего бока осторожное движение — Юркина рука медленно ползла по разделявшей нас ручке кресла к моей, лежавшей на колене. Вспыхнули лампы, чтобы опоздавшие сели, и Юрка руку отдернул. Но едва свет, плавно топя зал в темноте, погас и на экран выплыло название «Индийской гробницы», его рука без долгих подползаний, откровенно обхватила мою и перетащила поближе. Тут же в другой моей руке очутилась конфета, я, не отнекиваясь уже, сунула ее в рот, и так, рука в руке, с шоколадом за щекой, мы начали участвовать в трагической истории индийской танцовщицы Зиты. Юркина рука, сперва прохладная, вмиг потеплела от общего нашего МОЕГО. Я и вся словно отогревалась в ее успокоительной жесткой колыбели.

Картина оказалась роскошной и вместе жалобной, как поясок и дорогие билеты с конфетами, экзотичной и переживательной. Гибель с самого начала угрожала Зите отовсюду, то от крокодилов, мерзко копошившихся на речной отмели, то со стороны каких-то злодеев-интриганов, столь же пакостно клубившихся вокруг ее мужа, красавца-раджи. Впрочем, всех опасностей я не запомнила: Юрка переплел свои пальцы с моими, и куда больше картины меня занимало, как именно входит его указательный меж моими указательным и средним, как прихотливо пробегает МОЙ по ним. А героиня, миновав очередной ужас, все танцевала и танцевала с помощью скорее своих извивающихся рук, нежели ног, взметала блещущие ткани, брякала бесчисленными украшениями, тонкая, стройная, плоская (ходили слухи, что ее играет юноша). Страшно не хотелось уходить из теплого единения слившихся рук и обольстительного фильма, но по окончании первой серии нас выгнали во двор, где буйствовали ветер и снег с дождем, поливавшие гнилые магазинные ящики, от которых несло рыбой. Минут пять мы топтались там со всей толпой, пока нас не впустили обратно, проверив билеты на вторую серию. Мы опять очутились на своих местах, и я первая вложила свою руку в Юркину.

Теперь мы не только сплетали пальцы, а еще изо всех сил прижимали ладони друг к другу, и я совсем разомлела, все невнимательнее следя за тут-то и развернувшейся любовной линией: искусство Зиты привлекло и европейцев, в нее влюбился некий элегантнейший богач-сагиб, тоже, конечно, сверхъестественный красавец, и раджа в слепой ревности убил неповинную Зиту и воздвиг над ее телом «индийскую гробницу», выдающийся памятник архитектуры. Когда на экране объяснялись в любви и целовались, Юрка неизменно шептал мне: «Как у нас»; его шепот поначалу льстил мне, разнеживая, как признание, но под конец наскучил.

Мы вышли из «Арса» около девяти. Совсем стемнело. Снег с дождем продолжался, и все же небо, клочковатое, с разметанными над трубами сизыми волокнистыми облачками печного дыма, показалось мне неожиданно красивым, как глубокий, переливчатый, рыхлый театральный бархат. Прошвыриваясь, мы двинули к Кировскому мосту.

— Клёвая картина, — сказал Юрка. — Все как у нас.

— Что ты заладил, «как у нас» да «как у нас»? Чего общего?

— Смотри, — наставительно отрезал Юрка, — чтобы у нас с тобой как у них не кончилось.

Он разумел убийство из ревности; я замолкла, снова невольно польщенная его грубоватой угрозой, самим даже предположением, что кто-то может оспаривать меня у него.

— А общего железняк как много, — продолжал Юрка. — Ну, в натуре, без пальм там, без слонов, без пошива заграничного, но врезаемся же друг в друга и целуемся не хуже ихнего. — Он в доказательство поцеловал меня сбоку в висок.

Слова его опять тронули меня, я ответно клюнула его в щеку, но целоваться по-настоящему на ходу, в толпе на Кировском, не приходилось, и весь сегодняшний день вместе с неотвратимым страшным завтрашним, отстраненные было фильмом и переплетением рук в тепле зала, сызнова тупым болючим отчаянием навалились на меня в ветреном неуюте улицы. Разговор тем более не получался. Юрка, как я уже несколько раз заметила, говорил в высшей степени «ширпотребно». Сейчас он выбрал темой «Индийскую гробницу» со всеми сопоставлениями, которые очень скоро перестали на меня действовать, и этому не предвиделось конца. Я вспомнила, как в прошлом году, когда Зубова проходила с нами «Евгения Онегина», класс при каждом упоминании фамилии Зарецкого дружно поворачивался к Варьке Зарецкой и дробно, однообразно, ширпотребно хихикал. Что-то похожее мерещилось мне и в Юркиных речах.

Мы шли по Кировскому мосту. Широченное небо было здесь совсем уж бархатным от контраста с белыми тройными фонарями (раньше я думала, что из-за них-то мост в старину и звался Троицким): они, как жемчужины, горсточками сияли на фоне неба, точно в темно-синей витрине «Ювелирторга». Чтобы нарушить вязко текущую тему «Гробницы», я сказала об этом Юрке:

— Гляди, Юр, фонари как жемчужины.

— Чего от чувы и ждать — жемчужинки, изумрудинки и другой там всякий рубероид. Додула бы хоть, что таких здоровых жемчужин не бывает.

Раздражение стало невыносимым. Стараясь не дать ему воли, я сказала:

— Поздно уже. Повернули домой?

— Какой поздно, детское время. Похиляем отсюда на Брод, прошвырнемся до Мосбана и обратно!

— Дома завопят— второй вечер допоздна где-то шастаю. А что такое Мосбан?

— Ну, деточка, все объяснять? Московский вокзал. А сейчас еще и десяти нет, самый законный час, все стиляги на Броде. Для быстроты на Марсовом на тридцать четвертый трам сядем — и через пять минут Брод.

Долго уламывать меня не пришлось. Пусть поздно, холодно — лучше все же, чем дома, где они все сейчас пьют чай, где у парафиновой розы тщательно обтерты лепестки, где сегодня побывала комиссия.

Мы сели в тридцать четвертый и действительно быстро доехали до угла Литейного и Невского.

Здесь подпирали железные перила витрин углового, известнейшего в городе, магазина ТЭЖЭ рядки девушек немногим старше меня. На некоторых красовались такие же, как у меня, шапочки-голландки, шарфики им под цвет и под цвет же — пояски поверх пальто. Только их пальто не топорщились вздутиями старой ваты и объемистыми подложенными плечищами, как мое (материно довоенное), а драпировочно висли свободным изящным обилием драпа; голландки перерождались на глазах в узкие фетровые повязки поперек головы (возникала новая мода — «менингитки»); шарфики поблескивали плотной атласистой китайской тканью, не то что мой шерстяной. То был «стиль», мало еще ведомый 9–I. Но рядки девушек очень походили на вчерашние наши, перед танцами, — та же выжидательная зависимость и одновременно — притворная отвлеченность, отвод глаз в сторону: ничего они не ждут, просто случайно здесь задержались.

— Потрясно, — сказала я Юрке, — вот это моднявость!

— Похиляли, похиляли отсюда, — поспешно и угрюмо ответил он, — всей моднявости по четвертному цена.

Я и без него уже догадалась, зачем они здесь, но он знал, оказывается, и эти цены! Дешевизна меня поразила — по книгам к ногам этих бросают состояния, драгоценности, особняки и выезды. Да Юрка на один вечер с кино, конфетами и пояском вытратил намного больше четвертного!..

Юрка перевел меня через Литейный на Брод, который, если смотреть в сторону вокзала, тянулся по левой стороне Невского от кинотеатра «Октябрь» до Мосбановской площади. Сперва Брод показался мне похожим на наш Большой или Кировский, ну, полюднее и поосвещеннее, но с теми же афишами и горящими рекламами, двоившимися во влажном асфальте, с мельтешением женской добычливой кошелочной толпы у дверей еще открытых магазинов. Но когда мы миновали документальную киношку «Новости дня», где-то у пивной «Вена» я заметила, что и в нашем, и во встречном потоке преобладает молодежь, одетая подобно нам с Юркой, но куда стильнее, «шикознее» и зарубежнее. Нет, не они одевались подобно нам, а мы — подобно им, но отдаленно-зеркально, беспомощно и самодеятельно. Парочек вроде нас попадалось немного: шли, сцепившись, однополые шеренги, парни отдельно, девушки отдельно. Мужские четверки, пятерки, шестерки хиляли небрежно и вихляво, женские плыли собранно, напряженные ожиданием. От идущей перед нами мужской пятерки оторвался парень, двинулся к женской встречной, тихо сказал что-то одной из девушек, подхватил ее под руку — образовалась пара.

— Гляди, чувак чувиху цепляет! Ой, да это сам Леопольд!

Леопольд считался, по объяснениям Юрки, признанным королем Брода, совершенством стиляжного мира, законодателем мод, образцом. Сверхворсистую свою лондонку он не нахлобучивал, как Юрка, а сдвигал к затылку, чтобы виднелся стильный кок надо лбом. На затылке же загибались по-тарзаньи длинные волосы. Чуть ли не над самыми локтями начинались рукава его полупальто, сшитого с вальяжной расхлябанной вислостью. Коры Леопольда высились на толстенной резной микропорке.

Шеренга столь же клевой избранницы Леопольда почтительно проводила глазами новоиспеченную пару, а оставленная им мужская четверка негромко запела в рубленом джазовом ритме, как бы иллюстрируя и предвосхищая его деяния:

Клевый вечер,

Мы идем на Брод,

Цепляем там чувиху

И идем с ней в ресторан.

Как и было спето, Леопольд увел свою счастливицу в кафе-мороженое возле «Колизея», и за приоткрывшейся дверью мороженицы на миг блеснули алюминий, бокалы и бутылки на столиках.

— Мы сюда, Ник, послезавтра прихряем. Я с получки буду, а сегодня уже не потянуть, хотя сегодня оно и вжильнее бы вышло, раз Леопольд там.

Даже находиться в одной мороженице с Леопольдом представлялось Юрке, по-видимому, высочайшей честью.

Леопольд, как я узнаю позже, учился тогда на первом курсе Инъяза и в институте звался попросту Леней. Многие годы спустя до меня будут доходить слухи о похождениях Леопольда, который по старой бродвейской инерции продолжит свое дарение в компашках шестидесятых — семидесятых годов, уже пограничных, переходящих от юношеской внешней раскрепощенности к внутренней и становящихся первоначально диссидентскими. Леопольд прославится безоглядным ежевечерним надиранием, клеежом бесчисленных чувих, недурным знанием инглиша, а затем— «покуриванием», отсидит то ли за торговлю «планом», то ли за хранение нелегальной литературы и в перестройку нелепо погибнет: этому «стиляге, бывшему в употреблении», как он прозовет себя, проломят голову недалеко от его давнего королевства, Брода, в наркоманской драке на Владимирском проспекте…

…Шеренги Брода, дойдя до «Сосисочной» вблизи площади (горела лишь часть слова, «СОЧНАЯ»), круто и кругло заворачивали здесь в обратную сторону, перетекали во встречный поток. Повернули со всеми и мы. Теперь я уже многих узнавала в лицо, да и вообще, на Броде неплохо знали друг друга: Брод был подвижной выставкой модных одежек, движений, словечек, песенных обрывков, своего рода клубом знакомств и встреч, промозглой гостиной под открытым небом. Чуваки продолжали цеплять чувих, образуя пары и тасуя обратно-параллельные реки Брода. И это всё? «Туда-сюда-обратно»? Обычное кружение с поворотами, как в наших школьных коридорах? Признаться, я ожидала большего. К тому же на нас, на сложившуюся пару, никто не обращал внимания, не цеплял, не заговаривал. Ненужные, мы дохиляли до «Октября», где предстояло сызнова развернуться к Мосбану, и вдруг в толпе мелькнула устрашающе-знакомая фигура женщины с кошелкой. Ее овальный заостренный животик казался приставленным к корпусу извне, точно отдельно и горизонтально несомое яйцо. Это была наша географиня Крыса Леонардовна. Она шла прямо на нас, озабоченно глядя под ноги, качая кошелкой, — притворялась, конечно, давно заметила. Или нет? Перепугавшись, я напрасно пыталась стряхнуть Юркину руку — он не понимал и сжимал мою все крепче. Эта борьба могла только привлечь внимание Крысы. Видит? Не видит?

— Бежим, — шепнула я, трясясь, — наша училка!

— А, атас! — уразумел он наконец. Разъединившись под самым носом у Крысы, все еще не поднимавшей головы, мы перебежали на другую сторону Невского и свернули во Владимирский, к трамвайной остановке. Стоя тут, я дрожала и задыхалась, пока Юрка опять не сжал мою руку, поглаживая от локтя до плеча и оживляя совершенно было сникший МОЙ. ОН потек горячо и шибко, успокаивая и размаривая, зовя куда-то в тепло и безлюдье. Но откуда ему быть здесь, на прохваченной ветром многолюдной остановке? Мы ограничились тем, что плотно прижались плечами друг к другу, давая МОЕМУ большее поле. Я нетерпеливо вглядывалась в снего-дождевую кашу — не загорятся ли в ней синяя и зеленая лампочки тридцать четвертого? Он мог привезти нас всего лишь в мою парадную, хоть ненадежное, но уединение, хоть холодное, но безветрие.

Вдруг мои мысли словно подслушали.

— Что, ребятки, небось в тепло хочется? — сказал мужской голос сзади.

Мы оглянулись. Говорил небольшой плюгавенький мужичонко, одетый незаметно, нестильно, в шапке из поддельного поблескивающего каракуля.

— Конечно, хочется, — ответила я, уловив сочувствие.

— И согреться бы, — уютно продолжал он, — чайку бы или винца…

— Да, чайку бы неплохо, — сказала я ему в тон.

— Так пошли оба ко мне, у меня теплынь, чаю поставлю и винца нашмонаю, и любитесь у меня на здоровье. Деньжат еще могу подкинуть десятку-другую, а то у твоего, поди, парня на курево не хватает…

— А ну, вали отсюда, гад! — крикнул ему Юрка так грубо, что я в смутном, инстинктивном ужасе почти догадалась, зачем нас нежданно и ласково зовут в гости.

Гостеприимец чуть отступил назад.

— ЧЕГО ПЕТУШИШЬСЯ, ЧЕГО КОРЕЖИШЬСЯ? ДЕВКУ Я ТВОЮ ОТБИВАЮ ИЛИ ЧТО? — ТАК ЖЕ ГРУБО БУРКНУЛ ОН. — Я БЫ ТОЛЬКО НА ВАС ПОГЛЯДЕЛ, И ВСЕ ДЕЛА.

Казненное пальто

Я успокоилась, только когда мы очутились в широкой пасти моей парадной, некогда, очевидно, претендовавшей на роскошь и барственность вплоть до постоянного швейцара. Потолок поддерживали лепные женские головы, пол устилали желто-синие, шахматно чередующиеся кафельные квадраты, а по сторонам трех торжественных ступеней, ведших к основной лестнице, располагались две невысокие, тем же кафелем мощенные, плоские сверху печки. Когда-то, еще до меня, они, возможно, даже и топились, но теперь в их черных глотках валялись лишь окурки — Юрка тут же добавил к ним свой. Он возвел меня на левую печку, как на пьедестал, и затяжно поцеловал в губы.

— Ник!.. — выдохнул он с каким-то обессиленным восхищением, отстраняясь.

— Юр!.. — ответила я так же и, внезапно расслышав, что эти усеченные имена звучат рядом довольно дурашливо, засмеялась и пояснила навстречу его недоумевающему взгляду: — Ник и Юр. Мы — Ник, Юр. Ма-ни-кюр.

— Ну, ты артистка! — засмеялся и он. — Правда, законно, маникюр. Давай это будет наша общая обозванка, как такой пароль.

Он опять потянулся ко мне, но следующие поцелуи вышли короче, прерывистее. Поминутно приходилось отталкивать Юрку и делать вид, что вот, просто стоим и разговариваем, прощаясь. За пять минут мимо прошествовали все жильцы парадной, да что там парадной, обитатели всего дома, а может, целого района оказались тут как тут — намеренно, направленно, с умыслом — оглядеть нас, проходя, неприязненно и подозрительно, как несомненных злоумышленников. Ни покоя, ни угрева здесь, в кафельном холоде и ежесекундном прерывании МОЕГО, не было. Тогда я припомнила ценнейший опыт Люси Дворниковой и потянула Юрку вверх по лестнице с дубовыми перилами и чугунными пыльными цветами, на четвертый этаж, к самым дверям моей квартиры. Они все, конечно, оказались теперь совсем рядом, отделенные лишь дверью, но она, тем более в такое время, всегда закрыта на крюк — никто не появится. Другие опасности сократились: проходили, и то изредка, только жильцы верхних этажей. К тому же здесь было теплее и, самое главное, можно стало целоваться, сидя на подоконнике площадочного окна с кое-где сохранившимися старинными пупырчатыми витражными стеклами. Мы прильнули друг к другу — МОИ, всполохнувшись, разбежался вовсю, обжигающе отгораживая нас от всего на свете.

Хлопнули на втором этаже чьи-то двери; вышедший протопал вниз, не подозревая о нас; вдогонку ему из квартиры вылетело грустное «тиу-ти». Бессердечие, кощунство какое! «Индийская гробница», Брод, предложение отвратительного мужичонки, поцелуи — все, но не мысль о товарище Сталине! Она совершенно, начисто исчезла за всем этим! Отодвигаясь от Юрки, я пробормотала покаянно:

— Хороши мы с тобой, ничего не скажешь! Деревяшки паршивые! Сам Сталин опасно заболел, а мы-то…

— Чего «мы-то», «мы-то»? Шито-крыто! Он ведь не знает, так на что самих себя лажать? — возразил Юрка и настиг своими губами мои.

— А может, чувствует. Не может же не чувствовать, что таких бесстыжих вырастил. Он все знает.

— Брось, он же не волшебник. А кто меня вырастил— так мамка. Одна нас с сеструхой тащила, как рыба об лед, пока я на ИРПА не двинул.

— А о ней кто днем и ночью думал и заботился? Не он, скажешь?

— Хоть бы и он! Слушай, если тебе своего классного времечка не жалко, так хоть мое пожалей — ведь умотаешь скоро! Трёкаем мы о нем, не трёкаем — не влияет. Лучше пошевелим мозгами насчет «маникюра». Законная штука, — деловая ты, деточка! Ежели тебе когда можно будет звякать, я звякну, скажу: «У вас маникюр делают?» Ты и додуешь сразу, что я, скажешь: «Перерыв с пяти», или там «с шести», на когда, в общем, свиданку назначаешь. Никто, будь спок, не допетрит, один я. А свиданка — всегда у рынка.

— Здорово, — поддержала я, с облегчением стряхивая покаянное настроение, — и если письма друг другу писать, тоже внизу просто ставить «Маникюр», и без имен.

— Ник, — сказал он, репетируя, — а завтра-то маникюр у нас работает?

— Перерыв с пяти, — бойко отвечала я.

Свиданка была назначена.

Перебирая преимущества поцелуев у своих же собственных дверей, я упустила из виду одно: хотя никто из них из всех, конечно, сейчас никуда, а уж по парадной и вовсе не попрется, но, оказавшись в передней, может услышать наш бубнеж и опознать мой голос. И зачем только на шепот не перешли?! Внезапно загрохотал крюк, дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло гневно-горькое вытянутое лицо матери. Оно возникло на долю секунды, мы как раз не целовались, а просто так сидели рядом, но матери хватило и этого. С подчеркнутой силой захлопнулась дверь, с удвоенным грохотом вошел за нею в петлю крюк.

Чтобы попасть домой, следовало либо нагло стучаться в только что демонстративно, со злобой закрытые двери, либо спуститься вниз, выйти по запасному ходу парадной во двор, перебежать его и подняться по крутой и узкой черной лестнице. Естественно, я выбрала второй путь: так хоть ненадолго оттягивался момент встречи с ними со всеми, и к тому же я могла открыть черный ход своим ключом.

Мы наскоро, скользящим поцелуем, простились внизу, подтвердили завтрашнюю свиданку у рынка в пять, и я побежала кружным путем.

…Я считала, что меня встретит то же угрожающее молчание, но мать, едва я вошла и разделась, обратилась к отцу и бабушке:

— Сколько бы мы ни договаривались не обращать на нее внимания, — обращать, пока она при нас, придется. Ведь у такого, мягко говоря, поведения могут быть свои, прошу извинения, последствия, которые мы же, позвольте подчеркнуть, будем расхлебывать.

— Точно, Надежда, того и гляди в подоле принесет или, куда с добром, болезнь какую дурную подхватит, — упростила бабушка.

Я сообразила, что она имеет в виду сифилис, единственную мне известную «дурную» болезнь, как будто остальные болезни — хорошие, и пожала плечами: Юрка — и сифилис? Мать заметила мое движение.

— Ах, ее, видите ли, коробит ваше предположение, мама. А нас не должно коробить, что в т а к о й день, тем более в день, когда она нас довела до вызова комиссии, она позволяет себе сидеть на лестницах с ухажерами. Ее, смею добавить, ничем уже, видно, не прошибешь, так мы должны хоть о самих себе, простите за эгоизм, подумать, самих себя обезопасить. Нам нужно хотя бы знать, еще раз прошу извинить меня, начала она уже или только на подходе.

— Это-это-это… ты гово… ты гово… — заскочило у отца.

— Что я говорила, Миша? — разгадала мать.

— Это-это-это… паль… пальто.

— Пальто проверить, — досказала бабушка, — не помешает.

Она шагнула к вешалке, сорвала с нее мое пальто и бросила на диван. Мать предусмотрительно отодвинула стол, и они втроем склонились над моим пустым, беспомощно раскинутым пальтишком. Я не понимала еще, что в нем можно проверять, и опасалась лишь за красный поясок, заблаговременно снятый, свернутый и сунутый в карман во дворе, но само беззащитное положение пальто на диване остро возмутило меня. Я попыталась пробиться к дивану силой, растолкать их, отнять одежку, но на этот раз они все оказались начеку и не подпустили меня. Они словно мстили за вчерашнее, когда вместо пальто на диване валялась я сама, но отбилась ногами. Пальто было подробно осмотрено, и на спинке его обнаружилось предательское светлое пятно свежей известки: стену парадной, к которой прислонял меня Юрка при первых сегодняшних поцелуях, недавно белили.

— Ясно дело, — заключила бабушка, — об стенки в парадной ее обтирали. И добро бы кто приличный, в шляпе-в галстуке-в очках, — выговорила она одним духом, — а то ты же, Надя, говоришь, гопник какой-то.

— Это-это-это… пере… пере… вернуть. Подала… подала…

— Верно, зятек, и подкладку посмотрим. Хорошо, вспомнили, — видать, у самого в молодости хахальниц на том ловили. Бывает, остается.

Что уж они думали найти на подкладке, я решительно не поняла, но сделала еще попытку отбить пальто, снова безрезультатную, — наскок встретили дружно выставленными назад локтями. Тогда я отошла, села на стул и безучастно глядела, как пальто перевернули вверх подкладкой, как она заблестела под светом, выношенная, зелено-оранжевая, довоенно-попугайская. Они ничего на ней не нашли и стали ворочать пальто туда-сюда, дергать, прощупывать, чуть ли не колошматить бессмысленно кулаками по рукавам и полам. В бабушкиной руке откуда ни возьмись появилась щетка, и она попутно счистила ею позорное пятно известки.

— А тут что-то есть, — сказала она, задев щеткой карман, и вытащила оттуда поясок и груду мелочи. — Откуда у нее ремень? И мелочи полно. Считай, Надежда.

Мать принялась считать мелочь на клеенке, разбирая ее кучками по достоинству, с тихим шелестом двигая монеты.

— Рубль девяносто, — объявила она.

— Ну, это она накопила от завтраков, я последнее время только на завтраки ей и даю, — поспешила заявить бабушка, как всегда боясь обвинений в попустительстве. — Да ведь на ремень все равно буфетных денег не хватило бы, он рублей этак в пять. Подарили ей, стало быть, ремешок, продаваться начала. Да за дешевку какую! Ну, дожила я, зажилась, подохнуть бы, и чего мой-то жених единственный, Иван Лопатин, меня к себе выписать не торопится?..

— Да, скорей всего, она начала уже, — сказала мать. — А возможно, еще только на подходе.

Вопрос, очевидно, остался для них невыясненным, но мстительная казнь пальто прекратилась. Бабушка повесила его на место.

— Слушайте, Миша, Надя, — предложила она вдруг, — а что, если мы ее попросту из дому больше не выпустим, раз такое дело? На что нам всякий вечер ее дожидаться, переживать-то из-за шлёндры? Запрем сейчас пальто, шапку, ботинки, чтоб и носу к гопникам своим не казала!

Я замерла. Бабушка, не подозревая о том, спасала меня: если пальто запрут, у меня будет оправданный повод не идти завтра в школу на отчет комиссии, а к пяти я как-нибудь выцарапаю одежду из-под замка. Но мать, по обыкновению, тонко и точно разгадала мои мысли. Рикошетом бабушке досталось то самое обвинение, которого она и боялась:

— И ОПЯТЬ-ТАКИ, МАМА, НЕ МОГУ НЕ ЗАМЕТИТЬ, — МЕДЛЕННО ПРОИЗНЕСЛА МАТЬ, — ЧТО ВЫ СТРОГИ К НЕЙ ТОЛЬКО НА СЛОВАХ, А НА ДЕЛЕ ПОСТОЯННО ПОПУСТИТЕЛЬСТВУЕТЕ. ЗАПИРАТЬ НИЧЕГО НЕ БУДЕМ. — И ОНА ВЫСОКОПАРНО ДОБАВИЛА: — ПУСТЬ ПОЙДЕТ ЗАВТРА В ШКОЛУ И ИЗОПЬЕТ ВСЮ ЧАШУ.

Черный белый день

Пятое марта началось с передачи нового, составленного ночью бюллетеня о здоровье товарища Сталина. Ему не сделалось лучше, и если вчера меня поражало, что у него есть рука и нога, которые парализованы, что мозг его состоит из правого и левого полушарий, сегодня уже не потрясало и то, что радио ко всеобщему сведению сообщило, каковы температура его тела (38,6) и уровень кровяного давления (210/110, при пульсе 108–116 ударов в минуту). По этим прозаически-знакомым подробностям товарищ Сталин начинал казаться таким же, как мой отец, как все гипертоники и атеросклеротики. Он оставался без сознания — четвертые сутки, многовато для великого человека, надежды всей страны, — кто же сейчас неустанно думает и заботится обо всех и обо всем, если он ничего не сознает? Обнародовали даже анализ крови, отмечавший увеличение белых кровяных телец до 17000. В сравнении со вчерашним товарищ Сталин распадался на еще более мелкие части, на какие-то там эритроциты-лейкоциты.

Мать с отцом продолжали паникерствовать, да и бабушка больше не высказывала надежд на сверхпрогрессивную кремлевскую медицину, а, утешая мать, туманно и обреченно повторяла, что «природа у всех одна».

В школу до того не хотелось, что я буквально волокла себя по обледеневшим за ночь тротуарам, мимо напряженных, сгущенных, темно одетых газетных толп. Репродукторы добавили к вчерашнему «тиу-ти» еще несколько печальнейших, но и успокоительных, в рассуждении единой для всех природы, мелодий, однако господствовало по-прежнему «тиу-ти».

Первым же уроком была география. Когда мы вошли в музкаб, где она назначалась, там над роялем уже висела подробная карта Западной Европы, и Крыса Леонардовна прохаживалась возле нее, неся перед собой свой яйцеобразный животик.

Крыса тотчас уставилась на меня, именно на меня, остро вытянув вперед, параллельно животику, голову. Мне стало ясно, что меня ждет. Я побледнела, покраснела, попыталась забиться за спину Кин-ны. Конечно же, Крыса вчера видела нас с Юркой, да и сейчас замечает мой страх. Во всяком случае, она немедленно вызвала меня отвечать сельское хозяйство и промышленность Дании. Урока я не учила, о Дании знала, что Гамлет — принц Датский, а все остальное — нечто аграрное, травяное, мясо-молочное. По испытанному зубовскому методу я разъехалась о мелком фермерстве этой страны и ее легкой промышленности, обрабатывающей деревенский продукт, не забыв упомянуть о преимуществах ЕДИНСТВЕННО ПЕРЕДОВОГО укрупненного нашего хозяйства над капиталистическим и постаравшись избежать конкретных цифр и географических названий. Крыса послушала-послушала меня, протянула мне указку и кинулась:

— К карте, Плешкова. Покажи столицу Дании. Как она называется?

— Копентверпен, — брякнула я, понимая, что несу чушь, и пока Крыса с классом хохотали, полезла показывать небывалый город выше и правее Дании, куда-то в тулово каменистой «собаки» Скандинавского полуострова.

— Дневник! — потребовала Крыса.

— Я же еще не показала столицу.

— Зато показала себя! Дневник! Двойка!

Ее двойка была черной и круглой, как крысиный помет.

— Знать экономическую географию, — завела она, и я сжалась: «Началось! Сейчас скажет всем!» — Это тебе не вечерком, — тянула она, безусловно готовясь нанести ядовитый и хищный укус, укус Крысы. Хоть бы уж скорей! — Не вечерком по набережным твоего Копентверпена… — «А вдруг она все-таки нас не видела?» — По набережным Копентверпена под ручку с кем-нибудь прогуливаться. — «Видела!» — Это тебе не преподавателя дурачить пустопорожней болтовней! Садись!

Все? Она не видела, не видела! Совпадение! Или сжалилась? Поди знай. Может, не такая уж она и Крыса?..

Следующим уроком была трига в помещении 9-III. Проверяя домашнее задание, математичка вырвала у меня из-под рук зеленую тетрадь, обнаружила, что решать задач я и не принималась, полистала и — набрела на главу «Под сенью эвкабабов». Хорошо хоть, не на отрывок о Подземном Духе и комсомолке!

— Здесь какое-то литературное щегольство, — объявила она классу. — Сейчас я вас позабавлю.

Училка чуточку проехалась по таким дням, когда совершенно уж неуместно не выполнять заданий и наносить дополнительные обиды учителям посторонними записями в тетрадях, оскорбленно распустила свое мягкое лицо и бессильно-горьким голосом, не подходившим к ослепительному содержимому этого куска «Межпланки», зачитала его вслух 9–I. Воспитательная мера эта вполне действовала на меня (я мечтала провалиться сквозь землю, ожидая, что сейчас девы опознают в Инессе и Монике нас с Кинной), но 9–I нескрываемо обрадовала, он чуть руки не потирал, довольный отвлечением от трети. Слушали внимательно, явно смакуя хитроумную любовную интригу в ювелирном обрамлении. Когда же глава оборвалась на самом интересном месте, на копье жестокосердой амазонки Элен Руо, занесенном над несчастной ланью, класс дико и надолго заржал. Нет, они не узнали Кинну и меня, обошлось, никто не указывал пальцами, гоготали над самой невозможностью сопоставления моих жалких делишек с разнузданной роскошью главы. Расслабленно хлопая в изнеможении смеха ладонями по партам, девы повторяли в разнобой: «Сапфиры! Топазы! Лиола! Инопланетянки! Псицы королевской охоты!»

Настасье Алексеевне удалось прекратить хохот только напоминанием о завтрашней контрольной, которая решит судьбу многих отметок в четверти (моей — тем более, завтра последний шанс выкарабкаться хоть на трешку). В дневнике у меня появилось обстоятельнейшее замечание о моем очередном подвиге.

Мы побрели в химкаб на англяз, — в последнее время его почему-то здесь часто назначали. Тома, потрясая класс новым платьем цвета хаки с погончиками и девичьими воланами по низу, первой вызвала отвечать по внешкольному чтению меня. С замурзанной адапташкой в руках я бойко поднялась к доске, на возвышение: уж четвёра была обеспечена, «Ярмарка» знакома-перезнакома по штудиям в библиотеке Промки. Поправляла Тома только мое англязное произношение, когда во рту оказывалось недостаточное количество предписанной «горячей картоушки». За перевод я не опасалась ни капли и понеслась, зачастила:

— «Говорят вам, вы мне необходимы! — сказал сэр Питт Кроули, барабаня пальцами по столу».

— Вэйт, вэйт, поудожди, Плешкоува, — остановила меня вдруг Тома, следя по своему экземпляру адапташки, — а где тут (чуч) «барабаня пальцами»? Просто — «сказал сэр Питт». Я который раз замечаю, что ты перевоудишь больше, чем сказано в тексте. Откуда ты это берешь?

Я молчала.

— Ладно, проудолжим.

— «Вернитесь! Милая Бекки, вернитесь! — Вернуться? Но на каком положении, сэр? — задыхаясь, сказала Ребекка. — Я стар, но еще не слаб. Будьте моей женой. Вы будете счастливы. Я положу на ваше имя деньги! — И старик упал на колени, глядя на нее, как сатир».

— А это что еще за неприличная оутсебятина? Никакого сатира здесь нет! Из какой бульварной книжонки ты это надергала, чтобы оупошлить клэссическое произведение?

Я вновь ответила молчанием. Не бульварен же сам роман, откуда я сдувала перевод!

— Кажется, я поймала тебя, — сказала Тома. — Не век тебе оубманывать преподавателя и клэсс! Мне давно уже поудозритель-но, что такая ленивая ученица недурно перевоудит. Почти все в моем воспитательском клэссе, к сожалению, перевоудят на русский через пень в коулоду, плохо связывают слова. Помните, гёлз, перевоуд Блиноувой: «Волк почувствовал себя мертвым на ступне охотника?» — класс готовно захихикал, — и чуч, у Плешкоувой, такая ловкость, гладкость! И уот ты попалась, лучше поуздно, чем невермор. Ты доустала где-то старомоудный и несовершенный перевоуд романа, и вместо того, чтобы честно перевоудить со словарем, заучиваешь текст оттуда, как поупугай. Дневник, плиз.

Я подала.

— Оу, весь разворот усыпан двойками! Но для своей я отыщу место, — она всадила двойку в дневник. — Жаль, замечание к сведению твоих несчастных роудителей вписать уже некуда. Теперь оусобенно ясно, почему твоя семья уынуждена вызывать коумис-сию из клэсса для оубследования твоей частной жизни.

Над первым столом, как вишневая ветка в цвету, поднялась нежно-прыщавая рука Жанки Файн.

— Скажите, пожалуйста, Тамара Николаевна, а когда комиссия будет отчитываться перед классом?

— Своевременно, — улыбясь, откликнулась с места Лорка Бываева, — или несколько позже.

— Мне, ов коз, не хочется жертвовать своим уроком ради Плешкоувой, — сказала Тома, — но, с другой стороны, не годится и задерживать клэсс поусле занятий в такие дни. Прошу коумиссию за стол для оутчета.

Прямо сейчас?! После уроков — это все-таки оттяжка! Я съежилась возле Кинны, схватила ее за руку — та осторожно высвободилась. Другой мой локоть незаметно сжала Галка Повторёнок.

Комиссия проследовала на возвышение немедленно, и так уж вышло, что по росту, как на физре: впереди длинная Пожар, сзади коротышка Бываева. Пожар встала около Томы над месивом гнутого настольного химстекла. Тома как-то забеспокоилась, завертелась и перешла в конец комиссии, за Лорку, сказав без всякого акцента:

— Прошу доложить результаты обследования быта Плешковой.

— Изотова Валя? — вопросительно просигналила Пожар.

— Я видела// ее письменный стол.// Тетрадки// книжки// под «Физикой»// какие-то «Сказки Уайльда»// всё вперемешку// вставочки// линейки// всё сикось-накось// прямо каша// прямо не знаю, — вобрала внутрь, до бронзовой полоски, свои губы Дзотик.

От старосты, идеальницы и аккуратистки, иного ждать не приходилось.

— Румянцева Лена?

После рубленой Дзотик Румяшка пустила плавный медовый поток, в котором порой топорщился взъерошенный пух омерзения:

— Девочки, родненькие, будем смотреть правде в глаза, у каждой из нас бывает кавардак на столе. Но это не значит, Ника, дружочек, что можно оставлять свои вещи в тошнотворном виде. Родители выделили тебе отличный мраморный письменный прибор, а до чего ты его довела, миленький? Чернильницы просто заросли пылью, вставочки и карандаши ты изжевала так, что неприятно притронуться, — она поморщилась, — а бумагу, которой застлан стол, ты же, наверно, полгода не меняла, она у тебя вся в кляксах, исчирканная, — прямо не знаю. — Она так же поджала губы.

— Проба пера в порыве вдохновения, — издевательски запаясничала Бываева, и Пожар объявила, как запоздавший конферансье:

— Бываева Лора?

— А вдохновение, — продолжала Лорка, — необходимо питать. Наверное, потому у нее в ящиках полно яблочных огрызков, а шелуха от семечек встречается и между страницами тетрадок.

По классу пронесся требуемый ропот отвращения, хотя все они, Лорка первая, обожали строго запрещенные семечки, лузгая потихоньку даже на уроках. Кому-кому, но не Лорке! Я уставилась на нее, изничтожая взглядом бывшую подругу, спутницу вылазок в скверы и проходные дворы Петроградской, такую же неряху, как я. И вдруг мне пришло в голову: а что, если бы это мне поручили обследовать Лоркин стол, где, кроме всего вышеописанного, стояли и блюдца с подтухшим раствором и раскисшими промокашками, на которых гибли проращиваемые бобы и отростки?.. Ведь как миленькая пошла бы обследовать и теперь так же отчитывалась бы, издеваясь то ли над ней, то ли над собой, осуждала бы!..

— Нельзя же так, Ника, голубчик, — хлестнула меня меж тем мягким пухо-медовым кнутом Румяшка, — это ведь стыд и прямо позор.

Все-таки она оставалась для меня загадкой, манящей и пугающей. Бичевать таким дружелюбным тоном! Наверное, ее понуждала к ласковости подспудная уверенность, что она от природы чище, лучше, успешливее других, а не всем же это дано, так надо быть пощаднее.

— Кроме вещей самой Плешковой, — влезла снисходительно Пожар, — у них дома вообще-то неплохо, даже аккуратно. И встретили нас приветливо, все сами нам показали. Папа Плешковой, конечно, больной, очень нервный и не умеет разговаривать, а бабушка и мама вполне приличные люди. Но, я вам скажу, письменный стол Плешковой еще цветики-цветочки перед ее носильными вещами. — Это прозвучало как «насильными», и я перекорежилась, не зная, куда деваться… — Такая жуть! Ничего не сложено стопочками, воротнички к воротничкам, белье к белью, — все комом, перевернуто, перепутано. Воротнички — видно, она их стирает раз в сто лет в обед, когда у родных руки не доходят, — так воротнички у нее будут посерей, чем другая половая тряпка, ну а лифчики — вообще как после вошебойки, с перекрученными лямками, желтые.

— А штаны? — вдруг хамски брякнула Галка Повторёнок, привстав рядом со мной. — Штаны ее, говорю, вы смотрели?

Интересно, что на ее выходку мало обратили внимания — на таком особом счету состояла она у всех. Пожар с ненатуральным смущением замялась, и за нее ответила Лорка, распустив улыбищу шире некуда:

— Видишь ли, Галя. Мы смотрели все, что перед нами разворачивала ее мама. Развернула бы штаны — мы бы посмотрели и доложили их состояние.

— Характерно, — сказала Поджарочка, — что сама Плешкова была только в начале, а потом струсила и сбежала.

Вот, оказывается, как истолковала она мой демонстративный уход! Не сбеги я — объявила бы, что у меня никакого стыда нет. С ней — что в лоб, что по лбу.

— А ты, Дрот Таня, чего молчишь? — спросила Пожар. — Я все одна да одна язык пачкаю. Мне, например, просто стыдно за Плешкову. Тебе что, не стыдно за нее, Дрот?

— Стыдно, — кротко согласилась Таня, — и за себя тоже.

— Что еще за телячьи нежности, Дрот? С чего вдруг — за себя? С твоей разве кровати одеяло откидывали, чтобы простыню показать, не только что серую, а еще и розовую от мастики, потому что наша поэтесса босая по дому бегает, тапки надеть лень! О тебе, что ли, рассказывали, как ты избиваешь больного отца и старенькую бабушку? Про тебя подсчитывали, что ты почти месяц в баню не ходила?

Класс в ужасе, хором, простонал: «Месяц— в баню!»— и у меня вырвалось первое возражение:

— Вранье! Я была дней десять назад, с Иванкович, пусть скажет.

Из передних рядов ко мне уже оборачивались, оглядывая, некоторые даже откровенно, со свистом, принюхивались. Кинна, слегка отодвинувшись от меня, выпалила:

— Я не знаю Ника когда ты была — я была неделю назад с мамой, а с тобой это мы уже давно-о! И мы ведь в Петрозаводские бани ходим а вы, ты говорила, всегда в Разночинные! Ты что-то путаешь!

— Рраз, — бросила почему-то Галка Повторёнок.

— Да ты вспомни, Инка, тебе тогда мама как раз чемоданчик специальный для бани купила, а я сказала— буду у своих такой просить.

Кинна молчала.

…Когда-то в младших классах ежесубботнее хождение в Большие Разночинные бани было у нас семейным, раз-навсегдашним и не лишенным приятности обрядом. В него входили тщательные сборы одежки и моих еще довоенных резиновых игрушек, поход всей гурьбой по улицам с вениками, любование вечно бездействующим фонтаном на железобетонном крыльце бани (голова младенца надувала пухлые щеки, норовя брызнуть, но никогда не брызгая), выстаивание двух очередей — в гардероб и за билетами, клянченье «чего-нибудь купить» у банного киоска с галантереей, прощанье с отцом, шедшим в свое мужское отделение, взаимное натирание друг другу спин до скрипа, мытье на гранитных скамьях, как и школьные лестницы, похожих на зельц, но только красный, оборачивание простынёй после мытья и вручение непременного яблока, соединение с отцом в пивном зале бани под волосатоногими пальмами, где взрослые пили пиво с черными сухарями, а я лимонад «Крем-соду»…

Но в старших классах выходы в баню с ними со всеми сделались подневольщиной, как все домашнее. Едва у меня возникло то, что мать иронически звала «формами», не упуская случая оскорбленно уязвить и устыдить меня за них, я начала говорить дома, что хожу в баню с подругами, и, наверное, пропускала банный срок без семейных напоминаний. А с подругами я ходить стеснялась, ибо у всех у них уже имелись блестящие черные, специально банные, чемоданчики с внутренним зеркальцем и сборчатым кармашком для расчески. Чем я могла им соответствовать? Авоськой с кое-как обернутым газетой страшненьким бельишком? Постоянно отлынивая, оттягивая баню, я и впрямь могла «путать», как сказала Кинна…

Банные воспоминания, мелькнув, исчезли, когда Пожар повторила:

— Месяц не ходить в баню! — я вспомнила пророческие недавние слова Повторёнок: «Кто о чем, а вшивый о бане». — Месяц! Ведь с ней противно быть в одном помещении! Да встань, Плешкова, если о тебе говорят! Ты — как грязное пятно на нашем классе, так пусть его видят все! — захлебнулась она патетическим возмущением.

Я поднялась и в упор, как она, воззрилась на нее. Мы стояли друг против друга, пылая, как два факела. Ее МОЙ полыхал полным правом и праведностью, мой же МОЙ чадил бессильной злобой и сознанием справедливости поругания, но жег от этого не меньше. Вообще-то я, как обычно в беде, словно отсутствовала, окружающее доходило до меня лишь тупой болью, зато боль была, уж это точно. В самом деле, кто я? Грязная двоечница, хулиганка, измолотившая ногами семью, единственная, наверно, в мире школьница, к которой пришлось послать на дом комиссию, шлёндра, обтиравшая в такие дни стенки парадной! И в придачу, как я только что для себя выяснила, особа, которая не замедлила бы войти в состав комиссии по обследованию быта любой из этих же пятерых!.. Пожар и о том, конечно, знает. Ее рог изобилия, безусловно, вбирает всю информацию обо мне. Он наверняка влил в пожаровское ухо и сведения о вчерашнем пятне известки на моем пальто. Недаром она произнесла слово «пятно»! Пожар, и вправду, кое-что знала.

— Вдобавок у нее, как слышно, появился кавалер, который ей звонит и где-то с ней гуляет до поздней ночи. Плешкова Ника, с кем ты ходишь в ущерб учебе и домашним делам? Кому, скажи, ты такая понадобилась?

Естественно, я молчала. Значит, ей неизвестно Юркино имя?

— Придется спросить у Иванкович Инны. Они парочка, гусь да гагарочка, она-то знает.

Я втайне возблагодарила себя за скрытничанье с Кинной.

— Скажи, Иванкович, кто кавалер твоей закадычной подружки? Помалкиваешь? Уж нет ли у него дружка, неравно дышащего к тебе самой?

— Ну уж и закадычная скажешь тоже! Ну сидим иногда вместе и после школы бывает видимся но чтобы так сразу и парочка! Слушаешь ты Ира всякие сплетни а у нас в классе только и плетут и раздувают чего и не бывало а ты мне еще дружка какого-то присобачиваешь! Что мне за дело с кем она там звонится и ходит я не из таких! — на одном дыхании проговорила моя Кинна.

— Д-два, — снова непонятно и твердо сказала рядом Повторёнок.

Остальные безмолвствовали, заинтригованные еще и этими нюансами моего дела.

— Впрочем, неважно, кто он, — махнула рукой Пожар и пошутила, по обыкновению, не вызвав смеха и не подозревая, что говорит не слишком приличное: — Что в вымени тебе моем?.. Если Плешковой охота терять то последнее, что у нее, может быть, еще осталось, если она не желает, чтобы мы ее спасли и уберегли, пусть катится по наклонной. Да и была нужда в такие дни особенно-то в грязюке копошиться! Не могу только пройти молчанием, — совершенно по-взрослому выразилась Пожар, — вот какого факта. Плешкова, по-видимому, ко всему еще и темная, суеверная личность. Думаю, она пытается колдовать, воображает себя ведьмой! Не удивляйтесь, девочки, я знаю, что говорю, сама видела у нее в руках коробочку с каким-то подозрительным маленьким скелетиком. Не талисман ли это, которым она надеется навести чары?

Класс ахнул, я тоже еле успела зажать рот рукой: она боялась меня не меньше, чем я— ее! Владей она рогом изобилия, разве напугало бы ее противное биокабное пособие в спичечной коробке, что мы с Инкой нашли перед разговором с Пожар насчет довоенного пионерского значка?

— Понятно, девочки, — продолжала Пожар, — никто из нас, и я тоже, не подумайте, не верит ни в какое колдовство. Но мало ли на свете ненормальных и необразованных, вдруг на кого-нибудь все же влияет ее темная самодеятельность? Появился же у нее кавалер, и на танцах, помните, ее все-таки приглашали… Так вот, не напускает ли она? И потом, ее стихи, песенки, эта смешная сказка в тетрадке по тригонометрии? Разве при ее учебе, поведении и жуткой несознательности человек может сочинять без какой-нибудь там мухлёвки? Что, если она и тут подколдовывает? То есть, — торопливо поправилась она, — колдовства, конечно, не бывает, но штука в том, что сама-то она в такое верит и пробует таким заниматься. Вот что опасно, прежде всего — для нее самой.

— Девочки, родненькие, — вмешалась неожиданно Румяшка, — да что мы на нее так уж наваливаемся? Все это у тебя пройдет, Ника, дружочек. Жизнь тебя научит и воротнички стирать, и с людьми себя правильно вести. Даже если колдуешь, голубчик, то бросишь, поймешь, какой чушью увлекалась. Мелочи всё, сущие пустяки…

«Ну, отыскалась хоть одна разумная», — промчалось у меня, но Лена в тот же миг стиснула медовое раздолье своего голоса:

— Хуже другое, голубчик, — что ты терпеть не можешь свою школу и всех нас. Говорила же ты на днях, мы еще с уроков шли с Иванкович и Повторёнок, что наша школа— тюрьма народов, помнишь, родненький?

— Не выдумывай Румянцева меня с вами не было! — крикнула Кинна.

— Т-три, — опять неизвестно зачем сосчитала Повторёнок и встала: — А я с вами была, и о школе, это правда, говорили, но ты же сама и балакала, Румянцева, что с виду она мрачно выглядит. А шла с нами Иванкович или нет, не помню, и слов таких плешковских тоже не запомнила.

— Может быть, ты, заинька, — ответила Румяшка, — уже часто такое от Ники слышала, ну и привыкла, дружочек, ничего особенного в том и не увидела?

— А особенное есть, — сказала Пожар сурово, — и не воротничками пахнет. Плешкова вслух порочит имя нашей школы.

В этот миг я словно прозрела относительно Лены Румянцевой. Она переставала быть загадочной: ее «особость», казалось, с легкой щедростью данная ей от природы, на самом деле достигалась скрытым, мелочным и направленным трудом, осмотрительной и обходительной мерностью тихого, но неостановимого всползания, куда более обдуманного, чем открытая и по-своему честная напористая скачка Пожар. Тонкая выдержка, прибережение впрок, выкладывание точно вовремя — вот что таилось за этим даром свыше. В день, когда я ляпнула о тюрьме народов, мы с Кинной опасались совсем другого — что Румяшка передаст Пожар брань на ее счет. Нет, не ее она запомнила, не она ей была нужна, чтобы сегодня почти поравняться с далеко ушедшей Пожаровой.

— Будь хоть раз человеком, Плешь, скажи, ты, правда, так говорила? — задушевно спросила Пожар.

— Говорила! А вы… все вы… гады и задрыги!

У нас дома такие слова ничего не значили, могли скорее считаться веселыми, нежели ругательными в окружении терпкого бабушкиного лексикона. Поэтому меня изумил поднявшийся шум: на меня указывали пальцами, обвизгивали и обзывали; кто-то из передних колотил, обернувшись, адапташкой по столу у меня перед носом, угрожая. Но Пожар уняла всех их, сказав:

— После ее признания и этой гнусной выходки мы тем более должны подумать о мерах, которые примем к Плешковой. Тамара Николаевна, — непринужденно повернулась она к Томе, — какое у вас складывается мнение?

Только теперь я поняла, что Тома все это время промолчала, как бы давая простор комсомольскому рвению класса. Она дернулась и раздумчиво заговорила без акцента:

— Очень затруднительно… мы почти бессильны. Все внутри-школьные меры уже применены к ней: к директору ее вызывали, родители находятся в полном контакте с педагогами. Исключить Плешкову из школы? Не имеем права. Хоть и перебиваясь с двоек на тройки, но она кое-как тянет. И вообразите, сколько новых забот ляжет на плечи ее бедных родителей, которым придется ее устраивать в ФЗУ или в техникум! И какую славу о нашей школе она притащит туда, куда уйдет! Лучше ее не трогать. Осталось чуть больше года, потерпим.

— Была бы я на месте Плешковой, — вскочила вдруг Повторёнок, — сама бы от вас ушла. Смотреть тошнехонько, как вы ее гнобите…

Несмотря на всю жесткость минуты, я успела оценить это отменное словечко, помесь «гробить» и «угнетать».

Тома одернула Галку, частично возвращая себе акцент:

— Всему есть предел, Поувторёнок Галя! Или замоулчи, или выйди из клэсса! — И продолжила, вновь напрочь убрав акцент: — Что еще? Привлечь милицию, ходатайствовать о помещении ее в колонию несовершеннолетних? Так за ней нет никакого общественно опасного проступка. И опять-таки шум, позор для школы, семьи…

— Очень жаль. Тамара Николаевна, — живо отозвалась Пожар, — жаль, что вы при своем богатом воспитательском опыте не находите средств воздействия на Плешкову… и это после «тюрьмы народов» и ее ругани…

— Как раз мне не хотелось бы в данном случае устраивать особого скандала, выносить сор из избы. Надо постараться ограничить дело коллективом клэсса. В конце концов, легкомысленные слова о школе, как и нынешняя ругань, могли у нее вырваться нечаянно. Приперли к стене, вот и…

— Ясно, — горько процедила Пожар, — вы еще и оправдываете ее. Придется мне, как комсоргу класса, посоветоваться об этом лично с Марьей Андреевной. После уроков попрошусь на прием к директору. Или нет, прямо сейчас: кончается третий урок, значит, большая перемена.

При этих словах Тома отпрянула от стола к доске, съежилась.

— Надеюсь, Тамара Николаевна, что вместе с директором мы что-нибудь придумаем и сумеем вам помочь. Но что нам делать с Плешковой сейчас, пока суть да дело? Ума не приложу!..

Лорка Бываева, выпустив было наружу свою знатную улыбищу, поймала и смяла ее, стараясь говорить серьезно и мрачновато.

— Если она ведьма, если колдует, надо ее сжечь, как в Средние века.

Все растерялись, обомлели.

— А что? В химкабе самое подходящее место. Масса легковоспламеняющихся реактивов, и вытяжной шкап есть…

— Ну, это все твой цирк, Бываева, — пришла в себя Пожар, — мы сделаем другое: всем классом объявим Плешковой бойкот. Никто не должен с ней разговаривать до особого решения. А кто заговорит, тот сам точно такой же. Девочки! — обратилась она к классу с затейнической игривостью малышовой пионервожатой. — Что мы объявляем Плешковой, что обещаем не нарушать?

— Бой-кот! — хором грянул класс.

— Вы одобряете эту меру, Тамара Николаевна?

Но в коридоре уже гундел звонок, и Тома спешила к выходу, прижимая к боку свой рыженький, видавший виды портфельчик, развевая модные воланы беззащитного платья защитного цвета.

Большая перемена оказалась мучительно большой, пожалуй, самой большой в моей жизни. Никто слова мне не сказал — ни пока мы перебирались на третий этаж в биокаб на литру, ни когда класс клубился, ожидая Зубову, в суженном отрезке коридора перед кабом. Одна Орлянка, проходя в биокаб и приподняв для прикрытия портфель, безмолвно прикоснулась к моему плечу; Кинна просквозила мимо, тщательно отворачиваясь. Я стояла меж дверями каба и уборной, у батареи, той самой, под которой тогда обнаружился загадочный скелетик в коробке. Уже ни на что не приходилось надеяться, — и вдруг к моим ногам колесиком подкатился номерок, то ли случайно уроненный, то ли пущенный нарочно. Я нагнулась поднять — и крепко столкнулась лоб в лоб с Галкой Повторёнок.

— Что ты, не поднимай, я сама, — сказала она, — и так вся на фарш перемолота, костиночки, поди, целой нету.

— Ты иди, иди, не разговаривай, а то и с тобой не будут.

— Велика потеря! Меня больше чем есть не уничижишь, — непонятно ответила она и еще непонятнее спросила: — Разглядела ты Петрушку свою?

— Какую Петрушку?

— Иванкович. Я же нарочно считала, слышала? Был один, Петром звали, тоже трижды отрицался, моя, мол, хата с краю, ничего не знаю, — пояснила она, имея в виду что-то неизвестное мне. — Отврат смотреть было.

Я торжественно занесла руку, чтобы продеть под ее локоть, и произнесла формулу, заменявшую в классе предложение дружбы:

— Пойдем походим?

Но моя рука была неожиданно и решительно отведена:

— Припозднилась ты. Вчера надо было, нынче другая песня.

— Почему вчера?

— Вчера я в распоследних гуляла, а сейдень тебя туда откатило. Вчера ты что-то меня под ручку не брала, а сейчас возвеселилась, гляди, что я у тебя заместо всех буду. Вон оно у вас у всех как: бежим-бежим, как собаки, заднему пыльным хвостом в нос, а переднего и в пятку лизнуть не потребуем.

Следовало, наверно, обидеться и отойти, но ее речь, чуждая и все же смутно понятная, распевная, как у бабушки в хорошие минуты, словно звала к возражению, к продлению:

— Так получается теперь ты меня пыльным хвостом в нос?.. Зачем тогда заговорила? — спросила я.

— И опять ты не так. Подбежать слово тебе сказать— недлинное дело, как «Богородицу» прочитать, а по коридору с тобой ходить — все равно целую службу отстоять. Тебе бы сейчас повиниться, что вчера еще и вправду передо мной себя чином выше ставила, а ты…

— Извини, сказала, что сказала. Какая уродилась.

— Да ты, считай, и не родилась еще. Гордыней это тебя на свет выперло. И со мной, как со всеми, заносишься. Одна против всех стоять хочешь, а я — я одна из всех, я как все быть хочу.

— Где же ты как все, если бойкот нарушаешь?

В ее удивительных суждениях было что-то независимое, ни на кого не похожее, но в то же время перевернутое, искореженное. Разговор, увлекший меня самим речевым течением, по смыслу зашел в тупик, в какую-то путаную прорву недоговоренностей и недопониманий. Но загудел звонок на литру, в конце коридора показалось стальное платье Зубовой, и мы вошли в биокаб.

Наталья Александровна, устроившись за столом ровнехонько между желтыми остовами Вовки и Дорки, достала из портфеля стопку наших тетрадей с сочинениями по «Кому на Руси…»

— Вы меня порадовали, товарищи, — начала она, — двоек нет совсем, троек мало.

Девы, трепеща в ожидании похвал любимой учительницы, выходили к ней по вызову поочередно; она похваливала, ободряла, особенно слабых. Последними, как всегда, в стопке лежали наши с Орлянкой тетради.

— Орлянская, получите вашу пятерку. Прекрасное, четкое, выстроенное сочинение. Что же до Плешковой, то она меня просто поразила. — Я оцепенела: Наталья Александровна, несомненно, раскусила трюк с поддельной цитатой, и теперь, после всего, еще и это! Но Зубова продолжала: — Плешкова настолько добросовестно отнеслась к теме, что, очевидно, читала некрасовское академическое полное собрание с вариантами поэмы и нашла в них цитату, которая требовалась по плану. — Она с оттенком уважения огласила фальшивку. — Представьте, я не подозревала о существовании такой цитаты в некрасовских набросках. Ставлю вам, Плешкова, пять с плюсом за исследовательское открытие. А остальным, товарищи, советую так же трудолюбиво и внимательно относиться к русской классике.

Мнение Зубовой настолько ценилось в классе, что на миг, казалось, вернуло меня к 9–I, уравняло с ним, даже, может быть, чуточку вознесло над всеми ними. Девы глядели на меня уже менее отчужденно, зараженные зубовской уважительностью. Меня же корчил стыд — похвала, единственный сегодня просвет, досталась мне путем наглого обмана. Но признаться у меня не хватило смелости, тем более что Наталья Александровна, не теряя времени, велела достать тетради для конспектов и записывать тезисы нового материала по «Господам Головлевым» Салтыкова-Щедрина.

— В этом романе, — мерно говорила Зубова, облегчая нам записывание, — нас будет прежде всего интересовать образ Порфирия Головлева, образ помещика, постепенно склоняющегося к волчьим законам уже нарождающегося в России капитализма. Когда вы читали, а к сегодняшнему дню я задавала вам прочесть роман, Порфирий Головлев, заслуженно прозванный Иудушкой, не мог не вызвать у вас отвращения. Не случайно сам Ленин использовал это прозвище, «Иудушка», как имя нарицательное для изменников и предателей дела партии, например для Троцкого. Типичный эксплуататор и стяжатель, Порфирий лишен и самых обычных человеческих чувств. Для него нет запретных способов обогащения. Расширяя свои владения, он готов на все. Так или иначе он губит всю свою кровную родню, завладевая ее состоянием. При этом он держится со своими жертвами якобы «по-родственному», в манере елейной, приторной ласковости. Не переставая называть свою родительницу, тоже корыстную и невежественную помещицу, «маменькой голубушкой» или «милым другом маменькой», он последовательно отнимает у нее бразды правления, имение, выживает ее из дому и обрекает на одинокую смерть. Подчеркиваю, товарищи, родную мать!.. Иудушка лишен даже сыновнего чувства к матери, самого святого и нерушимого из наших чувств, всегда воспевавшегося русской классикой. Между прочим, — отвлеклась она, — вспомним известнейшее стихотворение Симонова «Жди меня». Симонов пишет: «Пусть поверят сын и мать в то, что нет меня». Крупнейший наш поэт чего-то тут не додумал. Не может мать поверить окончательно в то, что сын погиб. Это ошибка, и напрасно Симонов отдает приоритет в ожидании не матери, а возлюбленной. Приведу как доказательство ошибки другую цитату, из Некрасова: «Но в мире есть душа одна, она до гроба помнить будет». Это душа матери. Вот кровной-то, врожденной нашей любви, нескончаемого уважения к материнской душе и не имеет Иудушка. К сожалению, это отвратительное качество Головлева весьма живуче в эгоистическом и искаженном человеческом характере, и далеко не у одних только эксплуататоров и корыстолюбцев. Преследуя свои интересы, не умея обуздать своего эгоизма, некоторые люди и в наши дни, даже совсем рядом с нами, оскорбляют, угнетают, а порой и физически избивают своих ближайших родных, буквально сживая их со свету. Вы знаете, товарищи, о ком я говорю.

По классу пронесся возмущенный ропот. Верка Жижикова, обернувшись ко мне, тыча в меня пальцем, зашипела: «Иудушка! Иудушка!»

Это был конец, катастрофа. Если с утра на меня обрушивались разрозненные, хоть и болезненные, дробные палочные удары не очень-то уважаемых мною людей, то теперь сама Зубова, хитроумно подведя к этому материал, ошарашила меня как бы бревном по темени. Я перестала воспринимать и записывать тезисы к образу Иудушки. Тупое безразличие, отбитость от всего на свете овладели мною; слух и зрение работали словно сквозь толстый слой ваты. Больше всего меня поразило, с какой быстротою обо всем узнала Зубова: значит, в учительской на перемене обсуждали… Уйти, только скорее уйти, не быть с ними!..

Я сорвалась с места со звонком, хотя Зубова еще продолжала говорить об Иудушке, и вылетела с вещами из биокаба без разрешения. Никто меня не остановил; мне явно стало можно все, как последней, конченой. Я лишь успела мельком взглянуть на аквариумные застекольные морды вуалехвостов, пленных, несчастных, до пучеглазия изумленных своим пленом и обреченных, — впервые подумалось мне так!.. Они сегодня погибнут… пусть! Бежать, бежать!

В безумии отупения я бросилась по лестнице к гардеробу. Раз можно все, шиш я останусь на пятый урок! Нянечки, как ни странно, беспрекословно выдали мне пальто. Одеваясь, я в последний раз оглядывала лоснистый зельцевый пол вестибюля, экономично узенькое зеркало, скамейки, на которых недавно грудились перед танцами наши и «кавалерские» пальто. Больше я всего этого не увижу, нынче — крышка! Никого из преподавателей на горизонте не мелькало, и я решила на прощанье завернуть в учительский убортрест в темном коридорчике, возле самого кабинета МАХи. Я рванула дверь, меня обдало матовым светом замазанного мелом окна. В этом свете я увидела такое, что в страхе попятилась, тихо прикрывая дверь.

В УБОРТРЕСТЕ НА УНИТАЗЕ, ЗАКРЫВ ЛИЦО РУКАМИ, СИДЕЛА ТОМА. ОНА РЕВЕЛА, ДОВОЛЬНО ГРОМКО ВСХЛИПЫВАЯ. КОГДА ГРОМЫХНУЛА ДВЕРЬ, ОНА ОТ НЕОЖИДАННОСТИ ОПУСТИЛА РУКИ, И Я НА МИГ ЯСНО РАЗГЛЯДЕЛА КРАСНЫЙ ВСПУХШИЙ КРУГЛЯШ ЛИЦА ВОСПИТАЛКИ, БЛЕСТЯЩИЙ МОКРЫЙ НОС, СЛИПШИЕСЯ РЕСНИЦЫ, ЖАЛОБНО ИСКРИВЛЕННЫЙ РОТ.

Светелка

Был еще дообеденный, самый магазинный час. Бабушка в такое время обычно ходила с отцом по лавкам, пользуясь его скандалистским косноязычием, чтобы облегчить себе добывание продуктов; мать, наверное, застряла в поликлиничной очереди, в последние дни гриппуя и бюллетеня. Когда я внесла свое ноющее и тлеющее опустошение в пустой дом, особенно четко стали видны все мелкие, вовек непоправимые домашние оброшенности: и лаковые потеки на буфете, и пятнистое кривое его зеркало, и косые царапины клеенки, и черная мятая бумага репродуктора, вперемешку вещающего «тиу-ти» и другую подобную музыку, а иногда вновь распространяющегося о лейкоцитах и давлении товарища Сталина. Но даже и эта неприютная, но хоть свободная пустота дома — ненадолго; скоро они все вернутся, и я опять, куда бы ни мыкнулась по комнатам, буду с ними. Кровать — в столовой, стол — в спальне, нет угла для укрытия моей опасно горячей пустоты. Впрочем, есть, есть такой угол!

До встречи с Юркой больше двух часов, успею, оборудую себе пусть неудобную, стиснутую, но отдельную комнату из шестиметровой передней. Пускай из-под двери на лестницу постоянно несет холодом, а остальные стены заняты дверьми в спальню, в столовую и окошечком на задний помоечный двор. Здесь мало что поставишь, но надо попробовать. Кровать, конечно, не влезет, длинная, а если снять с нее матрац — на что его водрузить? Прямо на пол? Не стиль — не кровать и не тахта. Я отправилась в наш холодный прикухонный чулан, бывший одним из камней преткновения меж нами и остальной коммуналкой. Здесь, кроме ржавых самоваров, ведер, тазов и керосиновых бачков, с доисторических времен громоздился дачный бильярдный стол о четырех пузатых ножках и четырех же сетчатых лузах по углам. Обтягивавшее его зеленое сукно безобразно выела моль, неизвестно как залетавшая в чуланный холод. Пока я, кряхтя и проклиная неуклюжий бильярд, перла его по коридору в комнаты, мне вспоминался довоенный снимок семейного альбома: мать в белом платье над круто выпирающим, беременным мною животом с кокетливой лихостью целится кием по груде шаров этого самого бильярда, кося на отца, покровительственно наблюдающего ее азарт в сторонке, под какими-то березками и сосенками какой-нибудь Вырицы или Мельничного Ручья.

Шаг за шагом переставляя перед собою столешник, я приволокла его в переднюю, сняла в столовой матрац со своей кровати, и, собрав последние силенки, всадила его в переднюю и бухнула на бильярд, поставленный на ножки. Затем охапкой притащила свою мерзкую постель, кое-как оснастила новую «тахту» и прикрыла ее «девичьим» розовым покрывальцем.

Письменный стол и шкаф ставить было некуда. Можно разве что устроить себе туалетный столик из станка от бабушкиной зингеровской швейной машинки, давно и безвозвратно сданной в ремонт. Это не особенно смутит их: никому не нужный станок лишь зря загромождает спальню. Станок приволочь оказалось нетрудно. Но какой же туалет без зеркала? Я сняла со стены передней дедово ясное зеркало с отбитым нижним углом и установила его на машиночном станке, который застлала кружевной салфеткой, стащенной из материного шкафа. В столовой осталась неприятно зияющая рама кровати, в спальне — пыльный, в клочьях, прямоугольник пола, где стоял станок.

Но в передней сделалось неплохо, почти уютно, даже оригинально. Низкое ложе, застеленное розовым; свое собственное оконце с подобием цветов (бабушка проращивала на нем луковицы в баночках). Только вот уж очень бросается в глаза отбитый уголок зеркала на «туалете», — следует замаскировать. Я принесла с приемника в столовой узкую вазочку-стойку с парафиновой, «совсем как настоящей» розой, со вчерашнего дня уже успевшей намагнитить на себя изрядную пылевую бахрому, и заслонила ею дефект зеркала. Все равно мать часто ругает за эту розу бабушку, упрекая в «дурновкусии». Конурка начала обретать черты скромной, опять-таки «девичьей» уединенности, особенно когда я разложила на салфетке перед зеркалом «туалетные принадлежности»: расческу с выломанными при раздирании колтунов зубьями, черные заколки с грубыми замочками и пустой флакон из-под материных духов «Кармен», брошенный было ею в ведро, но вот и пригодившийся. Эти атрибуты изящества я дополнила статуэткой, безбоязненно взятой из спальни, — дедовским сидячим глиняным бульдогом, таинственно-безобразным, бледно-зеленым, с красными зенками, которого дед, по преданию, свято хранил, что наводило бабушку на подозрение: уж не подарен ли он ему неизвестной «пассией»?.. Я вышла в столовую, сняла с бабушкиного шкафа фанерный посылочный ящик, выгребла в него все свое позорное и публично опозоренное тряпье, принесла в переднюю и спрятала за салфеткой «туалета», на узорчатой чугунной педали, некогда приводившей в движение машинку.

Я все успела; укрытие было обеспечено, главное, отдельное. Не беда, что окно без занавески, что с лестницы так и задувает, что украшения туалетного столика убоги, что в комнатке слишком много дверей: их можно закрыть и остаться одной, без них без всех. Да, но на чем же я буду заниматься, если нет стола? Конечно, можно писать и лежа, еще и вольготнее, без этого хваленного Румяшкой солидного мраморного письменного прибора. Моя австрийская шариковая ручка пока работала. Я улеглась на «тахту» и принялась писать немедленно: текст нового письма к МОЕМУ и МОЕЙ созрел у меня по дороге домой. Я выдрала из многострадальной тетради по трите пару двойных листов, переложила их копиркой, давным-давно запасливо украденной у матери, и приступила к посланию.

«ДОРОГИЕ МОИ, ЕДИНСТВЕННЫЕ МОИ МОЯ И МОЙ. — карябала я. — НАСТУПИЛ ДЕНЬ, КОГДА МНЕ СТАЛО СОВСЕМ НЕ К КОМУ ОБРАТИТЬСЯ, КРОМЕ ВАС. ТОЛЬКО ВЫ МОЖЕТЕ ПОМОЧЬ МНЕ СДЕЛАТЬ ТО, ЧТО Я ЗАДУМАЛА, ИЛИ, НАОБОРОТ, ПОМОЧЬ МНЕ НЕ СДЕЛАТЬ ЭТОГО. МОЙ… Я ДАВНО ПОНЯЛА, ЧТО ПОЖАЛЕЮ ОТДАТЬ ТЕБЕ НА СЪЕДЕНИЕ СВОЙ ДОМ. ТО ЛИ МОЯ ВО МНЕ ЭТОГО НЕ ПОЗВОЛЯЕТ, ТО ЛИ Я САМА — СЕБЕ, А МОЖЕТ, ЭТО ОДНО И ТО ЖЕ, КТО ЗНАЕТ? НО ТЫ, МОЙ ВО МНЕ, ДО ТОГО ИЗГОЛОДАЛСЯ, ЧТО ПОРА, ПОРА ТЕБЯ КОРМИТЬ, НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЧУЯТЬ ТВОЕГО НЕВЫНОСИМОГО ЖЖЕНИЯ. ЗНАЕШЬ ЧТО, ЕШЬ МОЮ ШКОЛУ, ЕШЬ ВСЕМИ СВОИМИ ЯЗЫКАМИ, ЧТОБЫ НЕ БЫЛО ЕЕ И МЕНЯ В НЕЙ, ЕШЬ ДО ПРОЗРАЧНОГО ОБУГЛЕННОГО СКЕЛЕТА, КАКИХ ТЫ МНОГО ОСТАВИЛ НА ПЕТРОГРАДСКОЙ В ВОЙНУ. У МЕНЯ ВСЕ ГОТОВО, МОЙ. СПИЧКИ И ДВЕ БОЛЬШИЕ БУТЫЛКИ ДЛЯ КЕРОСИНА ИЗ-ПОД «ОПЯТЬ» УЖЕ В ПОРТФЕЛЕ, КЕРОСИНОВЫЙ БАЧОК ВЗЯТЬ НЕЛЬЗЯ, ПОТОМУ ЧТО МОГУТ ХВАТИТЬСЯ. «МАНИКЮРУ», ТЫ НЕ ДУМАЙ, Я НИЧЕГО НЕ СКАЖУ, ДОЙДУ С НИМ НА ПРОЩАНЬЕ ДО ШКОЛЫ, А ПОТОМ ОСТАНУСЬ ТАМ ОДНА. МОЯ… ТЫ ВИДИШЬ, НА ЧТО Я ИДУ. ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРОТИВ, СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ МНЕ ЭТОГО НЕ ДЕЛАТЬ, ВОВРЕМЯ ЗАЛЕЙ, ИЛИ НЕТ, НИЧЕГО НЕ ЗАЛИВАЙ, НЕ МЕШАЙ. Я ЗАПУТАЛАСЬ И НЕ ЗНАЮ, КОГО ИЗ ВАС О ЧЕМ ПРОШУ, МОЖЕТ, ВАС ОБОИХ, МОЖЕТ, САМУ СЕБЯ, А МОЖЕТ, ЭТО ОДНО И ТО ЖЕ? ПРОСТИТЕ ЗА ДУРАЦКОЕ ПИСЬМО И ЗА ТО, ЧТО ДЕЛАЮ ТОЛЬКО ДВА ЭКЗЕМПЛЯРА, У МЕНЯ МАЛО КОПИРКИ. НО ВЫ ВЕДЬ ОБА — ВСЮДУ, ЗНАЧИТ, ПРОЧТЕТЕ ВСЕ РАВНО, ГЛАВНОЕ НАПИСАТЬ, Я И НАПИСАЛА. СЛАВА ОГНЮ И ВЛАГЕ, ПЕРУ И БУМАГЕ ВО ВЕКИ ВЕКОВ. ПОКА».

Подписаться я не успела, — хлопнула дверь из коридора в столовую, быстрые шаги матери достучали до пустой рамы моей кровати, замедлились перед нею, затем, теряя уверенность цоканья, проследовали в спальню и возле угла, где прежде стоял машиночный станок, утратили всякий звук. Мать вошла из спальни в переднюю совсем тихо. Я встала ей навстречу.

— Что ты затеяла? — спросила она, непривычно говоря во втором лице от изумления. — Какую, извольте видеть, невинненькую светелочку себе спроворила! Что за теорему ты этим хочешь доказать?

— То, что не нуждается в доказательствах, называется аксиома. Разве не ясно? Не хочу с вами быть.

— Ты, позволь уточнить, рассудила от нас отделиться?

— Уточняю: решила.

— Но если уж отделяться, то в полной мере, разреши заметить. Не надеешься ли ты, что мы при этом будем тебя по-прежнему кормить и одевать?

— Но я же сама еще не могу…

— Зато, кажется, вполне можешь заводить ранние связи. Хотелось бы тебя уведомить, что никто не обязывал меня откармливать жирных гусынь на потребу неизвестным мужикам!

С этими словами она закатила мне такую пощечину, что я повалилась на пол передней и осталась лежать, не в силах подняться. Повергла меня не столько сила удара, сколько тон последних фраз матери. Этот привкус глубочайшей личной обиды, намеренно и направленно нанесенной как раз ей, ущемляющей и обездоливающей именно ее, появился в витиеватых оборотах матери совсем недавно, после того как Юрка позвонил мне в день урока танцев, и с тех пор все усиливался и усиливался вплоть до нынешней пощечины.

Мать присела надо мной, потянула за руку — поднять, но я вырвала руку и продолжала валяться, разглядывая оказавшиеся у самых глаз старые, в бордово-промастиченных трещинах паркетины.

ПО ИХ РОВНЫМ КВАДРАТАМ ДО ВОЙНЫ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ ВАВИЛОВ, КАК БРЕВНО, ТАЩИЛ В КАРЕТУ «СКОРОЙ ПОМОЩИ» МОЕГО ДЕДА, ОТПРАВЛЯЯ ЕГО НА СМЕРТЬ В БОЛЬНИЦУ И ТЕМ САМЫМ СПАСАЯ ОТ ДЕЙСТВИЯ «НАПИСАННОЙ НА ДЕДА» БУМАГИ, — ТАЩИЛ НАД ЭТИМИ САМЫМИ ИЗВИЛИСТЫМИ ТРЕЩИНАМИ, В КОТОРЫЕ ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ НАДОЛГО ЗАБЬЕТСЯ МЕЛКАЯ СТЕКЛЯННАЯ КРОШКА ОТ СТАЛИНСКОГО ПОРТРЕТА, ЧТО МЫ С МАТЕРЬЮ РАСКОЛОТИМ НОГАМИ ВСЁ НА ТОМ ЖЕ МЕСТЕ.

Несвершенное

…Едва мы встретились, я заканючила уже привычным тоном:

— Юр, вот какое дело. Завтра по химии опыты с керосином, нам сказали по литру принести. Надо сейчас в керосиновой купить, в школу оттащить и где-нибудь там оставить, чтоб завтра с утра раннего этим не заниматься. Поможешь портфель донести?

— Об чем речь, Ник? Надо, значит, железняк, купим и допрем, хотя и фартовей время могли бы проваландать. Хряем в керосинку.

Мы похряли моей обычной утренней дорогой в школу и вскоре вошли в «керосинку». Я так любила эту лавчонку, что в младших классах нарочно, даже посланная не за керосином, забегала туда нюхнуть ее жирного москательно-скобяного воздуха. Он состоял из керосинового, мастичного, скипидарного и кисло-железного слоев. Керосин тяжко и сытно бултыхался в оцинкованных резервуарах, откуда его черпали специальным ковшиком и через воронку вливали в покупательскую посуду; аппетитные пласты рыжей мастики отваливались под узким длинным ножом продавца на оберточную бумагу и затем взвешивались на зеленых весах в виде двух колеблющихся и встречно уравновешивающихся «уточек»; на полках теснились занятнейшие инструменты, в том числе и моя давняя мечта — разновес, набор никелированных гирек, мал-мала меньше, в уютных гнездышках деревянного футляра.

Заманчивей керосиновой лавки была лишь воскресная утренняя пробежка с бачком на зов сиплого рожка керосинщика, который раз в неделю привозил на телеге, запряженной гнедой лошадкой, свою голубую бочку к самому углу Малого и Гатчинской. Аккуратно и маслянисто расчесанные хвост и гривка лошадки казались обработанными тоже прокеросиненным гребнем. Но старый керосинщик уже года четыре не показывался в наших местах, не хрипел призывно его рожок, не пофыркивала терпеливая лошаденка, переминавшаяся на горбушечных булыгах мостовой, не выстраивалась, брякая бачками, веселая очередь к крану, не лилась из него плотная, пахучая, золотистая струя под прибаутки керосинщика. Он уехал куда-то туда, куда уезжает все, или, наоборот, туда, откуда все приезжает, а может быть, это одно и то же?

Но сейчас мне было не до прелестей керосиновой лавки, я еле дождалась, когда наконец наполнят мои две бутылки и Юрка заткнет их туго свернутыми газетными затычками. Я полезла в карман, но Юрка остановил меня:

— Ты это брось, при мне свою монету ухойдакивать, — и расплатился.

Как и раньше, я отчетливо ощутила его надежную и непрошеную опеку, но вместе с тем почему-то и скуку. Мы поставили бутылки обратно в портфель и похиляли к школе.

— Слушай, а шухера не будет? Вдруг кто из подруг или из учителей, того не легче?

— Не влияет, наши все давно разошлись, сейчас вторая смена, малышня там всякая, гранит науки грызет.

— Как скажешь. Хозяин — барин.

Смеркалось, и во всех четырех этажах «тюрьмы народов» разрозненно светились окна второй смены. Под этими электровзорами школы мы пересекли пустырь и подошли вплотную к зданию. Впервые я оказалась так близко к женской средней не одна, с парнем; сейчас, конечно, безопасно, но все-таки…

Я повела Юрку прямиком к правому, «черному» крыльцу школы, за которым, как я знала, находилась котельная. В стенке крыльца зиял неровно прорубленный лаз, дыра для ссыпания угля. Этот ход я давно учла, так что все шло по плану.

— Здесь, под крыльцом, и припрячем бутылки до завтра. Не тащить же их сейчас через всю школу в химический каб, да там все равно и заперто. Утром я бутылки отсюда по дороге хватану.

Вместе с оползающим под ногами углем мы ссыпались в белесую от пара мглу лаза. Здесь и пахло паром, если он может пахнуть, и гретым деревом, как в банной парилке. Очень далеко впереди брезжил свет, слышались отрывистые мужские голоса и ровное, владетельное гудение МОЕГО под котлами. Ноги царапали навалы поленьев, какие-то железяки, кучи шлака. Юрка прислонил бутылки к поленьям и, пользуясь нашей незримостью, несколько раз поцеловал меня. Можно бы даже усесться на дрова и вдосталь целоваться, так в этой теплой мгле было безопасно и уединенно; чересчур, пожалуй, безопасно и слишком уединенно. Юрка потянул меня обратно:

— Пошкандыбали отсюда, Ник?

— Знаешь, Юр, я выйду, и с парадного крыльца — в школу, книжку в библиотеку сдать. — Книжка о Гуле Королевой, все еще лежала у меня в портфеле. — А ты, если тебе надо, шкандыбай.

Я начинала понимать, какую совершила ошибку. Он не должен и подозревать, что я замыслила. Ну зачем его с собой поволокла? Не могла, что ли, портфель сама дотащить? Сейчас он не только уйдет, но и меня утянет, не оставит. И верно.

— И гудбай, гражданочка? — Все-таки у него это точно служило угрожающим вступлением к последующему «мужественному» развороту. — Портфельчик вам доперли, можно рабочую силу и в отгул?

Того не легче! Теперь придется лететь за ним по пятам, упрашивать и заглаживать. Мало, что задуманное срывалось, еще и ссора в придачу?.. Мы вылезли из-под крыльца на пустырь.

— А куда пойдем, Юр? — спросила я почему-то капризно.

— Знаешь, Ник, понимаешь, — заторопился он, уже словно извиняясь, — получку на завтрашнее утро передвинули, в аванс у нас это всегда. Так в «Стекляшку», ну, в мороженицу около «Колизея», на Броде-то, только завтра схиляем. А пока двинем через мост на Крестовский, я тебе свою контору покажу и стадион.

Он принялся с навязчивой мелочной обстоятельностью рассказывать про свой ИРПА и стадиончик «Красное знамя», где летом занимался греблей на байдарке-«восьмерке». При этом он, по обыкновению, крепко сжимал мое предплечье, зачем-то вдавливая пальцы сквозь пальто ко мне в подмышечную впадину. МОЙ, под-хлеснутый тем, что я ухитрилась целоваться хоть и под крыльцом, но все же в здании своей школы, потек меж нами густо и горячо, но не сумел как следует пробиться сквозь какую-то странную прохладцу скуки, разочарования, остановки среди напрасного разбега, которая вдруг овладела мной. Наверное, тот, невспыхнувший МОЙ мстил мне за несвершенное, за ошибку, и этот МОЙ никак не мог ЕГО заменить.

Мы миновали пришкольный пустырь, и тут я остановилась, оглядываясь на школу. Все равно, пускай Юрка ведет меня показывать эти свои «контору» и стадион, пускай потом провожает и целуется в парадной, к ночи я сюда непременно вернусь, причем с пачкой старых «Смен», которые забыла, и сделаю несделанное.

— Что ты, Ник, примерзла? Медом тут намазано?

ШКОЛА ПЫЛАЛА. МОЙ ПОСТЕПЕННО ПОДНЯЛСЯ ИЗ КОТЕЛЬНОЙ ПО ПЕРИЛАМ ЧЕРНОЙ ЛЕСТНИЦЫ ВВЕРХ, К ЧЕТВЕРТОМУ ЭТАЖУ, В ХИМКАБ, ГДЕ ПРОИЗВЕЛ СЕРИЮ ВЗРЫВОВ «ЛЕГКОВОСПЛАМЕНЯЮЩИХСЯ ВЕЩЕСТВ» И ВОШЕЛ В ПОЛНУЮ МОЩЬ. ПО ПОЛОВИЦАМ КОРИДОРА ОН ПРИПУСТИЛСЯ, ЗАВОРАЧИВАЯ В КЛАССЫ И ПОЕДАЯ ДОСКИ И ПАРТЫ, К ТРИБУНКЕ С БЮСТОМ ТОВАРИЩА СТАЛИНА, ЖАДНЫМ КУСТОМ ОХВАТИЛ ЕЕ ФАНЕРУ, И ОНА ВМЕСТЕ С РУХНУВШИМ ПЕРЕКРЫТИЕМ ПРОВАЛИЛАСЬ В ТРЕТИЙ ЭТАЖ, НА СТОЯВШУЮ В ТОЧНОСТИ ПОД НЕЙ ТАКУЮ ЖЕ ТРИБУНКУ, А ОТТУДА ОНИ ОБЕ НЫРНУЛИ НА ТРИБУНКУ ВТОРОГО ЭТАЖА. СМЕШАВШИСЬ И ПОЛЫХАЯ, ТРИБУНКИ И ТЯЖЕЛЫЕ ГОРЯЧИЕ ОБЛОМКИ ЧЕРНЫХ БЮСТОВ, БЕЛЕЮЩИЕ ГИПСОМ ОТКОЛОВ, ПРОБИЛИ ПОЛ И ОКАЗАЛИСЬ В ПЕРВОМ ЭТАЖЕ, НА СПОРТИВНЫХ МАТАХ ФИЗЗАЛА, КОТОРЫЕ ТОТЧАС ВАТНО И ВОНЮЧЕ ЗАГОРЕЛИСЬ. ЯЗЫКИ МОЕГО, ВЫБЕЖАВ ИЗ ФИЗЗАЛА, РАЗДЕЛИЛИСЬ И УСТРЕМИЛИСЬ В РАЗНЫЕ СТОРОНЫ: ЧАСТЬ БРОСИЛАСЬ ПОЖИРАТЬ ФИЗЗАЛЬНЫЙ ПРЕДБАННИК, УБОРТРЕСТ И ПРОКЛЯТЫЙ КАБИНЕТ МАХи С ФИКУСАМИ И СТОПКАМИ ЕЩЕ ЧИСТЫХ, ОЖИДАЮЩИХ ДВОЕК БЛАНКОВ ТАБЕЛЕЙ, А ЧАСТЬ ВЕРНУЛАСЬ К ИСХОДНОЙ ТОЧКЕ, НЕПОМЕРНОМУ АДУ КОТЕЛЬНОЙ, СЛОПАВ ПО ДОРОГЕ БИБЛИОТЕКУ И БУФЕТ.

ОСТАВШИЕСЯ В ТРЕТЬЕМ ЭТАЖЕ ЯЗЫКИ МОЕГО МЕЖ ТЕМ ДОЕДАЛИ УЧИТЕЛЬСКУЮ В ЛЕВОМ КРЫЛЕ, ОСОБЕННО НЕИСТОВСТВУЯ НАД ВСЕМ БУМАЖНЫМ: КЛАССНЫМИ ЖУРНАЛАМИ, НАШИМИ ТЕТРАДЯМИ С КОНТРОЛЬНЫМИ, МЕТОДПОСОБИЯМИ В МЕТОДШКАФАХ И РУЛОНАМИ КАРТ.

В ПРАВОМ ЖЕ КРЫЛЕ ДОГОРАЛ БИОКАБ, СВИДЕТЕЛЬ МОЕГО НЫНЕШНЕГО ПОЗОРА НА ЛИТРЕ. ДАВНО УЖЕ ОТПЫЛАЛИ ИССОХШИЕ ЖЕЛТЫЕ КОСТИ ВОВКИ И ДОРКИ, ЧЕРНЫМ ШТОПОРОМ СВИЛСЯ ПЛАКАТ «МЫ НЕ МОЖЕМ ЖДАТЬ МИЛОСТЕЙ», СЫРЫМ ДЫМОМ ИЗОШЛИ ОКОННЫЕ РАСТЕНИЯ, ТРЕСНУВ, РАЗВАЛИЛИСЬ АКВАРИУМЫ, И НА ИХ РАСКАЛЕННЫХ ОСКОЛКАХ, МУЧИТЕЛЬНО ВЫГИБАЯСЬ МОСТИКАМИ, ЖАРИЛИСЬ НЕСЧАСТНЫЕ ВУАЛЕХВОСТЫ. ИХ НЕЖНЫЕ ПРОЗРАЧНЫЕ ХВОСТЫ ИСПАРЯЛИСЬ, ИЗУМЛЕННЫЕ, ТАК НИЧЕГО И НЕ ПОНЯВШИЕ ВЫПУЧЕННЫЕ ГЛАЗА ЛОПАЛИСЬ, БРЫЗГАЯ ВО ВСЕ СТОРОНЫ…

И ВСКОРЕ ОТ ПЯТИДЕСЯТОЙ СРЕДНЕЙ ЖЕНСКОЙ ШКОЛЫ НА ПУСТЫРЕ ОСТАЛИСЬ ЛИШЬ ДВЕ АЖУРНЫЕ НА ПРОСВЕТ СТЕНЫ, ТАКИЕ ЖЕ, КАК МНОГИЕ ПОСЛЕВОЕННЫЕ РУИНЫ ПЕТРОГРАДСКОЙ, РАЗВЕ ЧТО ИХ ТЕМНЫЙ ШЛАКОБЕТОН ВДОБАВОК ГЛЯНЦЕВИТО ВЫЧЕРНИЛСЯ ОТ СВЕЖЕЙ САЖИ.

ШКОЛЫ НЕ БЫЛО, А ЗНАЧИТ, НЕ БЫЛО И МЕНЯ В НЕЙ. НО ТАК ВЕДЬ НЕ ОСТАВЯТ, ПЕРЕСЕЛЯТ В ДРУГУЮ, МОЖЕТ БЫТЬ НЕУЮТНЕЕ, ГОЛЕЕ И ТЕСНЕЕ, ГДЕ БРОДЯЧИХ КЛАССОВ ЕЩЕ БОЛЬШЕ, КАК, НАПРИМЕР, В ШКОЛЕ МАРГОШКИ ВЕШЕНКОВОЙ. 9–I РАСКАССИРУЮТ, Я И ВПРАВДУ ОСТАНУСЬ БЕЗ ВСЕХ БЕЗ НИХ, НО СРЕДИ СОВСЕМ ЧУЖДЫХ И НЕПРИЯЗНЕННЫХ, КОНЕЧНО, УЧИТЕЛЕЙ И ДЕВ НОВОЙ ШКОЛЫ. НАТАШКА ОРЛЯНКА, ЕСТЕСТВЕННО, НЕ ПОПАДЕТ В ОДИН КЛАСС СО МНОЙ, А КИННА, ВООБЩЕ, УЕДЕТ В МОСКВУ. Я БУДУ СУЩЕСТВОВАТЬ В ЧУЖОЙ ШКОЛЕ ИЗ МИЛОСТИ, НАТУЖНО И ЗАИСКИВАЮЩЕ СЖИВАЯСЬ С ПОСТОРОННИМИ, КОНЧАЯ ДЕСЯТИЛЕТКУ НЕПОЛНОЦЕННОЙ ПОГОРЕЛИЦЕЙ…

ПОНИМАЯ, ЧТО ПОЗДНО ЗВАТЬ МОЮ, Я ВСЕ-ТАКИ ИСТОШНО И БЕЗЗВУЧНО ЗАОРАЛА:

— МОЯ! МОЯ! ГДЕ ЖЕ ТЫ?! ЗАЛЕЙ, ЗАЛЕЙ СКОРЕЕ!

ЗАЛИВАТЬ УЖЕ БЫЛО НЕЧЕГО. Я СДЕЛАЛА, ЧТО ХОТЕЛА.

— Медом, что ли намазано, говорю? А, Ник?.. Хиляем на Крестовский!

Я очнулась. Школа стояла невредимая и несокрушимая, словно крепость, желтыми отсветами окон квадратя грязный снег пустыря.

Мы пошли по Малому и свернули в длинную дугу Большой Зелениной, поблескивающую мокрыми диабазовыми торцами. Там, где она кончалась, за Юркиной Барочной, над мостом густо и ядовито розовел закат, завершавший мой нынешний черный белый день. Хотя Юрка продолжал тискать и поглаживать мне предплечье, МОЙ больше не оживал. Казалось, ЕГО особенно отпугивали Юркины разговоры, неистощимо ширпотребные, скучные, настойчиво обсасывающие какие-то попутные мелочи. Но не молчать же? Он и говорил.

Мы приблизились вплотную к закату, перешли Малую Невку и оказались на Крестовском острове.

В здании Юркиной «конторы», ИРПА, не обнаружилось решительно ничего примечательного. Вероятней всего, это строение отличало только то, что тут была его, Юркина работа, — и он подчеркивал неутомимо: «Гляди, моя проходная! Моего участка окна! А вот, да ты смотри, окна нашей столовой, гляди, гляди же!»

Но мне гораздо больше приглянулось соседство ИРПА с так называемым дубом Петра Великого. Если император и сажал этот дуб, он никак не мог бы предположить, что гладкий крепкий желудь, зарытый им тут, превратится когда-нибудь в такую немощную, безобразно искуроченную развалину. Дерево, обнесенное чугунной оградкой, покрывали шишковатые опухоли наростов, кора местами отпала, обнажив неприятно-телесного цвета древесину.

Закат, в который мы, казалось, давно вошли, здесь снова отодвинулся вдаль, туда, где узенькая речка Крестовка впадала в Среднюю Невку, отделявшую Крестовский от Елагина острова. Мы задержались на мостике через Крестовку. Отсюда хорошо проглядывались два самых интересных места острова. На левом берегу располагалась основательно вытоптанная территория собачьего питомника. Под крики толсто одетых дрессировщиков: «Рядом! Сидеть! Фас!» — мелькали, взбирались на гимнастические бревна, издавали хоровой заливчатый лай легкие и мощные серые тени овчарок. Как раз напротив, на правом берегу, виднелось изо дня в день созерцавшее собачьи тренировки изящное голубое здание правительственной дачи. Пронзительный отблеск заката подкрашивал розовым белые колонны классического портика, кругло стриженные кусты прибрежного садика, играл в чистых высоких окнах. Мы пошли обратно, к трамвайной линии.

За мостиком тянулись длинные неказистые заборы. Юрка толкнул незаметную дверь в одном из них: «А тут мой стадион! Когда на байдаре не вдрызг выматываюсь, в волейбол тут вот прыгаю, на моем корте!»

Большая легкая вольера корта занимала чут не весь стадиончик, со всех сторон окаймленная ровными аллейками тополей с аккуратно обрубленными голыми ветвями крон. Кроме корта, здесь находился дом причудливой конфигурации, с башенками, шпилями, открытыми террасами, где за балюстрадками летом отдыхали усталые гребцы («Моя терраса, чаёк тут летом попиваем!»). Дом стоял на самом берегу Малой Невки, стекая в нее широким покатым спуском («Мой спуск, а вон, видишь, ворота над ним, моего эллинга ворота, там моя байдара зимует!»).

Стадиончик необыкновенно мне понравился. Отгороженный забором от Крестовского и рекой от всего города, который мог лишь посылать сюда дальний шум и зыбкие светящиеся отражения в черной МОЕЙ Невки, он представлял собой пустынный, замкнутый и уютный островок на острове. Здесь имелись и вкрапления природы в виде тополей, и следы заманчивой спортивной жизни, украшенной изысканными названиями вроде «эллинга».

Вдобавок в стене отдохновенного пристанища гребцов темнела прикрытая сверху террасой выемка, углубление крыльца перед входом. Тут висели красные огнетушители и стояла в затишке обычная садовая скамейка. На нее-то мы без промедления и уселись, тут же начав целоваться. Юрка просунул руки под мой воротник и стал гладить мне шею. От его рук еще пахло керосином (запачкал, когда затыкал бутылки). После безнадежного, казалось, отсутствия МОЙ вспыхнул с неимоверной силой, едва Юрка замолк в поцелуях, но исчезал всякий раз, как Юрка в промежутках заговаривал, а потом снова возобновлялся, и все ЕМУ, МОЕМУ, чего-то не хватало, ОН точно выпрашивал и выпрашивал что-то новое, незнакомое.

Меж тем Юрка как бы считал своим долгом общаться, беседовать после каждого почти поцелуя. Полагая, что обязан занимать меня разговорами о «культурном», он то расхваливал «потрясную клёвость» вжикающего «Танца с саблями» из «Гаянэ», который обычно передавали по радио с неукоснительной регулярностью и по которому он успел соскучиться за два дня «тиу-ти», то вдруг пускался в малоприличные анатомические расспросы, что, как и где я чувствую во время поцелуев. Сперва я только нехотя отвечала ему: «Ну, хорошо, и все», но он не унимался, и я бесстыдно первая тянулась к его губам, чтобы замолчал.

Падал мокрый снег, не слишком страшный нам в уединенной пещерке крыльца, под крышей. Но хоть и крыша, а продувало порядком, и от близкой реки веяло плотным, слитным холодом огромной МОЕЙ. Мы замерзли; МОЙ начал надолго исчезать, спугнутый ветром и Юркиным трепом. Мы поднялись и пошли через мост на Петроградскую, к моему дому, к ним ко всем. А ведь предстояло еще как-то удрать к ночи в школу — совершить несовершенное. Вдруг не удастся, остановят? Тогда я — абсолютная слабачка, проспала даже это, а верней всего, попросту струсила, так и не отдала МОЕМУ ни своего дома, ни школы. И в таком случае мне остается единственный выход, моя придумка 6–I класса.

Для единственного выхода у меня давно приберегалась впрок аптека им. Карла Либкнехта на Большом проспекте. В год болезни отца меня часто гоняли туда за лекарствами, и я неплохо в них разбиралась: знала, например, какие совершенно вроде бы невинные средства в каких дозировках могут стать пригодными для моего замысла; научилась читать латинскую тайнопись рецептов и опознавать знакомые слова на эмалированных табличках аптечных шкалчиков. Меня вообще притягивало, казалось одновременно грозным и успокоительным само помещение этой аптеки, обитой красным деревом, по которому томно вились золоченые змеистые стебли маков и каких-то «ненюфар», образуя сплетения, заостренные медальоны, ложные окна куда-то никуда. Нравилась мне даже и мраморная плошка для денег в окошечке кассы, выщербленная пальцами покупателей до дерева прилавка; мне все представлялось, что вот когда-нибудь я положу в нее мелочь, платя за средство для единственного выхода.

Но и невиннейшего средства мне без рецепта могут не отпустить, и до аптеки этой далеко отсюда, с середины Крестовского моста, где мы находились. «А собственно, зачем аптека? — стукнуло мне в голову. — Почему бы не здесь, не сейчас? Так просто: крепко поцеловать Юрку на безлюдном мосту и — через перила, в черную быстрину под мостом, где исчезает, едва успев долететь до МОЕЙ, мокрый крупный снег!.. Надежное дело: перед мостом еще и торчат из хляби «быки», о которые в ледоход разбиваются льдины, толстые связки бревен, стянутые ржавыми полосами железа. Гробанешься об них предварительно и тогда уж точно пойдешь ко дну…»

Пока я вспоминала аптеку и обдумывала новый вариант единственного выхода, Юрка не умолкал ни на секунду, благо губы его теперь освободились. Когда я невольно потянулась вслед своим мыслям к перилам, он сильней сжал мне предплечье и сказал:

— Только смотри, Ник, чтобы завтра в мороженице во всем стиле быть, и шарфик чтобы красный, и шапочка, и поясок надень обязательно. Вдруг Леопольд опять туда завтра новую чуву поведет…

Я еле сообразила, о чем он: какой поясок, с чего Леопольд? Но момент был упущен. Мы благополучно спустились с моста в Большую Зеленину. Юрка продолжал о Леопольде, его чувихах, его, по слухам, потрясной коллекции джазовых пластинок. Слушая его с тоской, одним ухом, я злилась на себя: и новый вариант проспан!..

…В парадной, памятуя о вчерашнем, мы сразу поднялись на мой этаж, но, о вчерашнем же памятуя, шептались, целуясь близ самых моих дверей. Как вчера, мы сидели на подоконнике, обнявшись, мой, пользуясь Юркиным молчанием, сызнова жгуче заструился во мне. Вдруг Юрка резко поднял меня на ноги и с измученным вздохом поцеловал необычным поцелуем, разжав мне губы, притиснув зубы к зубам и, наконец, протолкнув свой язык куда-то под мой. Там он нащупал ту связочку, которой язык прикрепляется к донцу рта, начал трогать ее, играя на ней, как на струнке.

Тем временем Юркины руки быстро, вслепую, лихорадочно расстегнули его и мое пальто, и Юрка прижался ко мне крепко-крепко, грудью, животом, ногами. Это уже был не сдержанно, хоть и горячо текущий МОЙ, а костер, сноп, молнийная вспышка электросварки, на миг спаявшая нас за прикрытием распахнутых створок пальто. Я ощутила внизу Юркиного живота что-то твердое, упругое, не-подозреваемое, поняла, что это и есть источник и средоточие его МОЕГО, почувствовала, что и мой МОЙ берет начало где-то внизу моего тела, и одновременно мерцающе, смутно приблизилась к догадке, чего они все вчера искали на подкладке моего пальто, как всегда, значительно опережая события… Меня внезапно потянуло уступить, сдаться, покориться чему-то, неизвестно чему. Я в испуге вырвалась и бросилась обратно на подоконник, но Юрка тут же оказался рядом и продолжил свой «струнный» поцелуй. Оторвавшись и с непонятной жалостливостью вроде бы успокаивая Юрку, я спрашивала, повторяла одно и то же:

— Ну, что ты, что ты, что ты?.. Ты что, ты что?..

— Ничего, пока терплю, слатенький, — сурово отвечал он, и это, какое-то фабричное, окраинное словцо стало первым любовным словом моей жизни. Юрка взглянул на часы и так же подчеркнуто сурово, угрожающе и значительно добавил: — Но запомни: пятое марта, девять часов пятьдесят минут вечера.

ВЫШЛО ТАК, ЧТО ЭТИ ЦИФРЫ ЗАПОМНИЛИ НЕ МЫ ОДНИ, А ВСЯ СТРАНА.

Под сенью эвкабабов

Мы, Юкки и Никки, две лани заповедной королевской рощи, подобные двум бархатистым сгусткам быстроты и ужаса, мчались к родной чаще, чтобы укрыться от охотников под сенью бронзовотелых эвкабабов. По зеленому шелковому лугу мчались мы, и погоня летела за нами по пятам, и воистину страшна она была. И я, Никки, была ранена стрелою, и кровь мелкими рубинами отмечала мой след на изумрудной траве луга, и запах ее воодушевлял борзых, этих предательниц звериного рода в ошейниках из глубоких сапфиров цвета реки в ветреный день.

Много загадочного и неразумного рассказывали о нас остальные лесные звери планеты Лиолы. У них вызывало трепет и насмешки то, что нас нарочно взращивают под эвкабабами для королевских охот, и возмущало их, что мы это знаем и ждем своего часа. И они не могли нам простить, что мы познали человечий язык и странные имена всех тех неживых тканей, камней и металлов, которые нельзя есть, но которыми так охотно украшает себя Двор. И не подозревали звери, какой неслыханной чести мы удостоимся в тот час, когда нас пронзят копья высочайших особ королевской свиты, а может быть, и самих Короля и Королевы. И честь эта искупала для нас страх смерти, и час наш был близок, и мы различали за спиной бряцание августейшего оружия.

Впереди погони скакала прекрасная возлюбленная Короля, Элен Руо. Бела как молоко была шерсть коня, покорного наемника красавицы, и на сбруе его переливались, смешивая красное и бледно-зеленое сияние, бесчисленные гранаты и хризолиты, и копыта его, окрашенные киноварью, сверкали чеканным золотом подков.

Кожа Элен Руо тоже блистала на солнце, точно гладкий белок ее ослепительного глаза, в желтом, как янтарь северных морей, зрачке которого светилось удовольствие преследования. На груди ее как знак особой милости красовалась эмалевая миниатюра с портретом властелина Лиолы, скакавшего чуть позади фаворитки на вороном коне. Год уже истек с того времени, когда Элен начала безраздельно повелевать Королем, а стало быть, и всею Лиолой.

В кавалькаде, отставшей от этой пары, ехали два старших брата Элен, Артур и Марио, блистательные и хитроумные царедворцы в розовом бархате, затканном серебром. И велика была их власть над младшей сестрой, обретенная еще в детстве, длившаяся до сих пор и позволявшая братьям повелевать сестрою, негласной повелительницей Лиолы.

Рядом с Артуром и Марио неслись на белых конях две иноземки, гостьи Короля Моника и Инесса. И были они не иноземки даже, но более того, инопланетянки. И все в эвкабабовой роще знали, что они прибыли прямо с неба, в необыкновенном летающем корабле. И Артур с Марио старались держаться ближе к гостьям, ибо любовь к ним поразила обоих братьев, едва они увидели таинственных юных дам при Дворе. И неотступно следовали братья фаворитки за Инессой и Моникой, и громко именовали их прекрасными и несравненными.

И воистину несравненными были иноземки, но прекрасны ли они, мы, лани, решить не могли. Глаз каждой из гостий странно раздваивался и размещался под темными ровными бровями по обе стороны переносицы, а не сиял во лбу над нею, как у красавиц Лиолы. И смело можно было сказать, что у Инессы и Моники по две брови и по два глаза и цвет их — цвет бирюзы, а не янтаря и нефрита, как у Элен или Королевы. И несказанную власть за несколько дней получили нездешние девушки над братьями, повелителями Элен, повелевавшей повелителем Лиолы.

Сзади всех ехала Королева, приятная женщина, казалось, кротко безразличная ко всему на свете. Может статься, Королеве, постоянно созерцающей возле супруга обольстительную фаворитку, и подобает такое кроткое безразличие, но в роще у нас было хорошо известно, что Королева бесконечно добра и милостива душой. И любовь ко всему живому мерцала в ее теплом зеленом глазу под тонкой черной бровью.

И рана тем временем истощила мои силы и лишила меня, Никки, быстроты. И я на бегу умоляла Юкки оставить меня и спасаться, но он отказался и побежал медленнее, вровень со мной, ибо мы с ним встретились совсем недавно, пасясь на границе нашей рощи и королевского сада, и полюбили друг друга крепкой любовью.

И Юкки желал умереть вместе со мной.

И погоня настигла нас, и две борзые Элен Руо, белая шерсть которых была испещрена черными пятнами, подобными узорам на моховом агате, прижали нас к могучему стволу эвкабаба, покрытого острой и твердой хвоей и усеянного сладчайшими крупными плодами, которые лиольцы считают более вкусными, чем ананас. И псы заливались грозным лаем, и кавалькада Короля остановилась над нами, и копье Элен Руо нависло над головой у меня, Никки. И сказала Королева, удерживая руку Элен:

— Да будет оставлена жизнь этим несчастным животным.

И чужеземка Моника поддержала Королеву:

— Да не убьет никто бедную загнанную тварь! Неужели вы не видите, Элен, какой смертный ужас таится в топазовом зрачке этой лани! Отведите копье, и она благословит вашу доброту!

И Артур, влюбленный в Монику, в угоду ей крикнул Элен:

— Сестра, ты не осмелишься на это!

И Марио, влюбленный в Инессу, обратился к ней:

— Несравненная, прекраснейшая, заступитесь и вы за прелестное это создание!

И отвечала ему Инесса, бережливо поправляя шлейф амазонки:

— На каждой планете свои законы, господин Марио. Я здесь чужая и не могу вмешиваться в дела Лиолы. Если по здешним законам лань надлежит убить и госпожа Руо сделает это, да отвернутся все, кому неприятно смотреть, как отворачиваюсь я!

И Юкки тихо-тихо шепнул мне:

— Прощай, милая Никки! Прощай, я пойду следом за тобой, и мы увидимся там, где не убивают и не отворачиваются…

И тогда сам Король взял за руку свою возлюбленную:

— Дорогая Элен, я и не предполагал, что вы столь немилосердны! Подарите жизнь измученному, раненому, истекающему кровью зверю!

И странные слова сказала Элен Королю, говоря:

— Мой Король и Повелитель, дружочек, воистину это вы более немилосердны, нежели я. Стоит ли, родненький, длить агонию злосчастного подранка? Напротив, голубчик, милосерднее будет немедленно прикончить лань и оборвать ее мучения!..

И Я, НИККИ, ПОЧУВСТВОВАЛА, КАК КОПЬЕ ЭЛЕН РУО КОСНУЛОСЬ МОЕЙ ГОЛОВЫ МЕЖДУ УШАМИ, НЕЖНЫМИ И ПРОЗРАЧНЫМИ, СЛОВНО ЛЕПЕСТКИ КОРИЧНЕВОЙ РОЗЫ, И ХОЛОДНАЯ ЕГО СТАЛЬ НАЧАЛА МЕДЛЕННО РАЗДВИГАТЬ БАРХАТИСТУЮ ШЕРСТЬ МОЕГО ЗАТЫЛКА.

Как же мы теперь?

Я проснусь оттого, что в меня действительно начнут чем-то тыкать, будто желая продолбить насквозь, — но не в затылок холодным острием копья, а в нос и губы — чем-то сыроватым, шуршащим.

Я разлеплю глаза и увижу мать, сидящую прямо у подушки моей кровати в столовой (к моему вчерашнему приходу «светелку» разорили и расставили все по местам).

От матери, почти невменяемой, жертвенно, агрессивно и преувеличенно рыдающей, изойдет четкий, ничем не затушеванный дух «опять»; тут уж буквально запахнет не маленькой бутылочкой, а целой только что опустошенной поллитровкой. Мать обнаружит, что я проснулась, и сделает новый тычок мне в лицо свежим номером «Смены» с портретом товарища Сталина на первой странице, почему-то обведенной широкой полосой черной густой краски.

— Поцелуй, гадина, портретик! Портретик поцелуй, убийца!

— Убийца?! — обалдею я.

— Он умер! Понимаешь, он умер! Ему уже трудно было дышать, а такие, как ты, отравляли ему его последние вздохи! Кто же может дышать одним воздухом с подобным элементом?! Ты убила его, как убиваешь нас!

Сознание всегдашней вины будет у меня уже настолько привычным и непреходящим, что я не возмущусь, но, ошеломленная, и впрямь поцелую портрет грешными своими губами, накануне целовавшимися с Юркой. Товарищ Сталин в «Смене» от 6 марта покажется мне совсем иным, чем на портрете 1934 года, висящем над моей кроватью. Тогда он был черен и кудряв, молодо красив, с головой, повернутой так, словно он откуда-то проказливо высовывался или куда-то всовывался — а может быть, это одно и то же? В нынешних достойных сединах, уже без хитросощуренного озорства в глазах, он будет хорош по-стариковски, благообразно, умудренно, чуть-чуть отстраненно. Мать отдернет газету от моих губ и поцелует ее сама, пачкая мокрые щеки траурной типографской краской. Потом она уткнется в мою подушку, марая и ее, всхлипывая и вскрикивая:

— Нет, как же мы теперь?! Мы все, все? Как мы теперь?!..

— А вот так, — скажет, входя из кухни, бабушка, — помер он, помер, слов нет, горе, как море… да каша-то все одно простынет. Полно ты, Надя, ешь — и в поликлинику, больничный закрывать, народу сегодня меньше набежит. Дай заспанке встать и одеться. В школу пойдет, сама себя середь приличных-то людей устыдится.

— Это-это-это, — послышится с дивана, — это не кор… не кор…

— Что не хор? Нехорошо? — переспросит бабушка. — Чего же хорошего — этакое добро вырастить и в такие дни силы на нее тратить?..

— Нет! Это-это не кормить! — выговорит отец. — Пусть… пусть помнит! — Так у него получится, в одно слово, без промежутка. Меня это не огорчит: есть я и сама не захочу, скорей бы уйти от них от всех…

— Понятно, чего ж ее и кормить, коли он помер, — ответит бабушка и, кажется, усмехнется чуть заметно, но отец поймает:

— Это-это-это… Со… Софья Федоров-на! Ниче… го смеш… ного!

— Еще бы, смеяться, милый зятек, вы тогда только и будете, когда я на тот свет отправлюсь! Вот вас и разбирает горевать, что не моя нынче очередь!..

— Это-это-это… Со-фья Федо-ровна, хва! Хва-тит!

— Тебя и то вылечили! — крикнет мать отцу, поднимаясь. — Говоришь ведь, вон с мамой как препираешься, другого дела, видите ли, нет! Тебя и то спасли, а… — Она не договорит «а зачем?», но все поймут, и отец резко замолкнет.

Тем временем я, одеваясь, прогляжу «Смену». Над портретом шапкой будут напечатаны слова: «5 МАРТА В 9 ЧАС. 50 МИНУТ ВЕЧЕРА ПОСЛЕ ТЯЖЕЛОЙ БОЛЕЗНИ…» Стоп, но девять пятьдесят вечера — это же двадцать один пятьдесят, 5 марта, — цифры, которые мне велел запомнить Юрка после того, как мы обнимались таким особым, палящим, бесстыдным образом… Я испытаю ужас перед собой, — немедленно начнут сбываться бабушкины слова «сама себя устыдится». Он умер именно в ту минуту! Может, я и правда что-то вроде убийцы?..

Слева, внизу газетной страницы, я увижу никому уже не нужный «Бюллетень о состоянии здоровья И. В. Сталина на 16 часов 5 марта 1953 г.» — а в это время мы вчера как раз пялились на правительственную дачу, что против Крестовского собачьего питомника, и целовались в укромном закутке Юркиного стадиончика!..

Справа, под портретом, я прочту «Медицинское заключение о болезни и смерти И. В. Сталина», где меня оледенит фраза о «так называемом периодическом дыхании с длительными паузами (дыхание Чейн-Стокса)». Эта жуткая двойная фамилия совершенно убедит меня: мать права, я повинна в предсмертном ухудшении дыхания товарища Сталина!..

Ниже «Заключения» узенькими полосками протянутся известие «Об образовании Комиссии по организации похорон» и сообщение этой Комиссии, что «гроб с телом Иосифа Виссарионовича Сталина будет установлен в Колонном зале Дома Союзов» и что «о времени доступа в Колонный зал Дома Союзов будет сообщено особо».

Меж тем репродуктор, отказавшись от выжидательного «тиу-ти», навязшего за эти дни в ушах, начнет транслировать нескрываемо траурную музыку, «Похоронный марш» Шопена. Между кусками марша то и дело примется встревать глубокий и низкий, как из бочки, голос диктора, с печальною стойкостью произнося фразы, уже мелькнувшие в передовице «Смены»:

— В эти скорбные дни все народы нашей страны еще теснее сплачиваются в великой братской семье под испытанным руководством Коммунистической партии, созданной и воспитанной Лениным и Сталиным… Партия видит одну из своих важнейших задач в том, чтобы воспитывать коммунистов и всех трудящихся в духе высокой политической бдительности, в духе непримиримости и твердости в борьбе с внутренними и внешними врагами…

В том числе и со мной, пойму я. Ведь если я каким-то образом ухитрилась способствовать кончине товарища Сталина, то кто я как не тайный враг, двулично притворившийся обычной школьницей, разрушающий, позорящий и дом, и школу?.. Да еще с этим не осуществленным, но окончательно преступным вчерашним умыслом в придачу! Дом и школа — это было вчера. Сегодня я — одна уже против целой страны, решившей со мной бороться. И я соображу, что обречена, что рано или поздно она, такая огромная, одна шестая Земли, меня раздавит. И за дело. Знаю уже, знаю, что товарищ Сталин умер, а до сих пор не нахожу в себе никаких скорбных чувств. Вон как все горюют, сплачиваются, плача (не родственные ли слова?), все, и семья, и радио, и газета. Только я не чувствую ничего, кроме пробочно-тупого обалдения, ощущения, что все нарушено, сорвано с мест, завито в какой-то неизвестно куда мчащийся гигантский клубок… Лишь погода, которой решительно на все наплевать, ведет себя, как я!

День порешит быть нежданно погожим, и белую печь столовой слабенько выжелтит отсвет солнца, что косым углом озарит верхние этажи противоположного флигеля, как всегда опасаясь спускаться в затхлые глубины нашего двора. В немощном световом пятне на печке мне почудится что-то столь же изолированное и противозаконное, как я сама. Так и не выжав из себя ни слезинки, ни горестного выкрика, я обогну стол с завтракающими, оденусь и выйду.

На улице солнце перестанет быть изолированным, оно будет повсюду, противопоставляясь, разнуздываясь, чуть ли не злорадничая. Прохватит, пропитает пальто ветерок с залива, пахнущий весенней морской тиной; оголтело засверкает быстро тающий ночной лед на лужах. По привычке я стану «помогать весне», ломая лед ботинками и озираясь по сторонам. Очевидных признаков крушения, мировой катастрофы не обнаружится. Как обычно, откроются магазины, застынут на своих местах у рыночного садика примелькавшиеся нищие, дворники не бросят скрежетать лопатами по тротуару. Машины, бултыхаясь на булыжниках Малого, не прекратят мчаться куда-то, лихо обгоняя грохочущие ломовые телеги. Одна из телег остановится у рынка, и я мимоходом поглажу гриву рыжей лошаденки, ощутив — она такая же, как раньше, теплая и чуть шершавая. Лошадь потянется к моей руке в ожидании корочки. Ей, лошади, явно не будет дела до случившегося.

Ощущение нарушенности, сорванности с мест подтвердят только небольшие толпы, что сгустятся под уличными репродукторами и возле газетных витрин, слушая и читая всё то же. Многие в них будут плакать, промокая щеки скомканными платочками, марш Шопена поплывет над ними, путаясь в запахах морской весны, керосина, хлеба и навоза. Но особого сплачивания в плаче я не замечу: кого-то отвлечет лоток с пирожками, кто-то станет поглядывать на часы, торопясь. Эти текучие и бесформенные столпления под распоясавшимся солнцем, в месиве самой обыкновенной и потому как бы неуместной уличной жизни, чем-то напомнят мне куски первомайской демонстрации, нежданно задержавшиеся почти на всех углах Малого. Очевидно, даже в таком необычном есть, стыдно сказать, что-то праздничное, как в сорванном уроке. В солнце, в лошаденке, в несобранно горюющих толпах я найду тайную поддержку своему непреодолимому равнодушию и приближусь к школе уже бодрым, а не пугливо-растерянным, как поначалу, шагом.

На первый урок, страшную и решающую контрольную по трите, нашим достанется помещение 9-III класса. Девы рассядутся в нем с напряженно замкнутыми, неприкасаемыми лицами, без обыкновенных сплетнических перешептываний, без громких разудалых окликов и, уж конечно, без ехидных смешков над кем бы то ни было. Тем более — надо мной: бойкотируемой, мне со вчерашнего дня будет подобать полнейшее невнимание, роль хоть и существующего, но старательно не замечаемого неодушевленного предмета. Я затаюсь среди дев, словно айсберг, немилый всем и надводной-то своей, видимой частью, а если бы они подозревали об опасной подводной — о несвершенном моем преступлении!..

В непривычной тишине мы станем ждать звонка на урок и прихода Настасьи Алексеевны, но вместо одного сигнала вдруг прогудит целых три подряд, над партами внезапно возникнет гулкий пустотелый фон школьного радиовещания, и тот же хрипатый женский голос, который недавно распоряжался вечером танцев, скомандует:

— Все — в коридор третьего этажа на траурную линейку!

Мы как раз и будем на третьем, нам останется только вывалиться в коридор. В него с обеих лестниц начнут втекать обитатели остальных этажей. Школа, как всегда на дружинных линейках, выстроится пятью или шестью длинными загибистыми шеренгами перед трибункой с бюстом товарища Сталина, чудом избегшей ночью прожорливых языков МОЕГО.

Первые ряды займет третьеклассная малышня при недавно обретенных пионерских галстуках магазинной еще свежести и совсем уж полнейшая октябрятская мелюзга, безгалстучная. Нас, старшеклассниц, они оттеснят в дальние ряды, к окнам, где три дня назад мы красовались, точно на выставке, ожидая «кавалерского» приглашения. Каждую шеренгу справа возглавят, высыпав из учительской, группки классных воспиталок. Будет среди них и наша Тома, на сей раз в спокойном коричневом костюме; лишь розовые «лакиши», круто выгибающиеся на сверхвысоком каблуке, напомнят ее обычную манеру одеваться. Лицо ее окажется прочно, будто навеки, зареванным; я вспомню, что она ведь и вчера лила слезы в убортресте. У трибунки, возле плюшевого дружинного знамени «СМЕНА СМЕНЕ ИДЕТ», потревоженного в пыльном забвении Пионерской комнаты, появится МАХа с приглаженными седыми кудряшками, в своем повседневном, но словно нарочно сшитом для такого случая черном чугунном костюме. Все замрут, готовые слушать, но в этот миг школьное радиовещание включит городскую трансляцию, и на коридор выплеснется кусок шопеновского марша и затем голос художественной чтицы, произносящей стойко, но как бы с перехваченным горлом, чьи-то стихи:

Сжал автомат пограничник в дозоре.

Зубы сжимает школьник любой.

Горе страны — наше личное горе,

Общая боль — наша личная боль.

Я тихонько, исподлобья, огляжу своих соседок, по-прежнему не испытывая горя и боли, и различу, как у дев задвижется кожа на щеках, — видимо, они и вправду сожмут зубы, повинуясь слову поэта.

Мы плачем и слез не стыдимся своих,

Не прячем горячих, пристальных глаз:

Каждый зорок теперь за двоих,

Партийное сердце в каждом из нас…

Тогда я, наоборот, поспешно спрячу глаза: если каждый так зорок, мое бесчувствие мигом обнаружат!.. Тут трансляция выключится, МАХа опустит руку на нижнюю, «пионерскую» ступеньку трибунки, возле горшков с фуксией, передумает и переместит ладонь на среднюю, «комсомольскую», опять передумает и, наконец, возложит кисть на «партийный» верх трибунки, рядом с бюстом, где, наверно, и надлежит быть руке выступающей коммунистки, причастной к делу Сталина.

— Товарищи! — выкрикнет она резко, с истерической интонацией, похожей на сегодняшнюю материну, опять-таки перерешит и поправится, смягчая: — Девочки!.. Как же мы теперь?.. Такой вопрос мы все сегодня задаем друг другу. Вчера любой из нас потерял отца, учителя, друга и защитника, который спас нас в войну и привел к победе, который мыслил за нас и руководил нами в дни мирных свершений! Как же мы теперь, без него? Мы обязаны еще упорнее овладевать знаниями, крепить дисциплину, стать сознательнее и бдительнее, не допуская прогулов и неуклонно повышая успеваемость по школе в целом. Товарища Сталина нет, но он с нами, девочки! Вот он!.. — закончит она с прежней истеричностью в голосе и нежно проведет рукой по черным усам сталинского бюста. Затем она выхватит из-за рукава платок и без стеснения разрыдается. Сказал ведь поэт, что «мы слез не стыдимся своих»!..

В голос заревет малышня; воспиталки и девы единодушно завсхлипывают в платочки; у лестничных дверей раздадутся причитания нянечек; я, за неимением слез и платка, примусь докрасна растирать кулаками подглазья. Шмыгая носами, хлюпая, сплачиваясь, школа простоит против трибунки минут пять под «горячим, пристальным» взором МАХи, которая свернет свой платок узеньким толстым рулончиком и перечеркнет им лицо под глазами, чтобы ткань и впитывала обильные слезы, и не мешала смотреть. Пятидесятая женская, явственно пошатываясь, разойдется по классам только после командного жеста МАХиной руки: «На уроки!»

В классе наши девы поплюхаются на места и, точно выполняя слаженное физкультурное упражнение, сложат перед собой руки на партах, зароются в них лицами и продолжат рев. Я изображу то же самое, — преступная притворщица, убийца, бесчувственное чудовище… Слева от меня, через проход, будет, как все, зарываться в руки и подергивать плечами Наташка Орлянка. Со стыдом, завистью и почтением — и берут же откуда-то слезы порядочные-то люди? — я взгляну над локтем на рыжие косички, подергивающиеся по крылышкам передника на сутулой спине Орлянки. Но вдруг она приподнимет голову и тоже выглянет из-за своего локтя, — ее карий глаз окажется совершенно сух и даже как бы заинтересованно оживлен происходящим, небывалым. Наташка, встретив мой взгляд, поспешно вновь уткнется в рукав. Неужели же я не одна такая в классе?..

Войдет Настасья Алексеевна с окончательно обвисшей после долгого плача мякотью лица. Совсем не по-учительски, а по-человечески, по-домашнему она скажет:

— Девочки, может быть, раз мы все в таком состоянии, не будем сегодня писать контрольную?

Я на миг затаю дыхание в восторге от законной возможности избежать очередной и решающей пары по трите: не мы отказываемся писать контрольную, а нам осторожно это предлагают! Но, точно учуяв мое потайное ликование, 9–I дружным хором, в скорбном вдохновении самопожертвования, заорет:

— Будем! Будем писать! Тем более будем!

— Ну, молодцы же вы, если так… — вздохнет Настасья Алексеевна, у которой, должно быть, у самой пропадет охота проводить сейчас контрольную.

Она подтащится к доске и вяло напишет условия труднейшей, непосильной для меня задачи. Героический порыв 9–I обречет меня на пару за контрольную, а значит, и на пару в четверти, в табеле. Внутренне проклиная рвение и сознательность класса, я раскрою тетрадь по трите, откуда к этому моменту предусмотрительно вырву публично осмеянную главу «Под сенью эвкабабов» и набросок о Подземном Духе и комсомолке — то есть весь хвост тетради, отчего она подозрительно исхудает, а корни вырванного комком, безобразно и приметно встопырятся под обложкой. Я поставлю на полях сегодняшнюю дату и замечу, что моя соседка (по воле случая — Лорка Бываева) сосредоточенно обводит такую же дату в своей тетрадке чернильной рамочкой в знак траура. «Как же все они переживают, даже клоунша Лорка! — с невольным уважительным трепетом подумаю я. — Только у меня одной могут в такой пень возникать эгоистические, шкурные соображения — воспользоваться общим горем, чтобы не схватить пары!» Я тоже заключу дату в рамочку и еще раз подивлюсь своему равнодушию, притворству и двуличию.

Лорка, решая задачу, заслонит тетрадь не ладошкой, как заслоняют от обычных, небойкотируемых сдувалыщиц, а надежно огородит ее от моего взгляда учебником триги, придерживая его растопыренными пальцами* Со звонком я сдам Настасье Алексеевне тетрадь с нерешенной задачей: пара в четверти станет как бы даже зримой в своей табельной клеточке. Едва девы повскакивают с мест, готовые к дальнейшему кочевью, за спиной у меня вдруг послышится нерешительное, после вчерашнего трудновообразимое:

— Кинна…

Я обернусь и увижу утраченную было Кинну, стоящую потупясь и покручивая номерок на лямке передника.

— Во-первых, Ника, — сухо поправлю я, — а во-вторых, ты, кажется, забыла — я в бойкоте.

Но Кинну не проймет уязвленный ледок ответа. Она выпалит, по обыкновению без знаков препинания:

— Кинна я понимаю Кинна ты сердишься Кинна а ты лучше пораскинь мозгами. Я же уезжаю в Москву в Другую школу а для новой школы мне характеристику дадут в нашей так подумай какую бы написали на меня характеристику если бы я за тебя при всех заступилась а Кинна?..

Это деловитое объяснение покажется мне в общем справедливым (деловитость, качество недоступное, всегда на меня действовала). Главное же, Кинна решила объясниться, не побоялась заговорить со мной, со мной-то… Мне, такой, всякое объяснение сойдет, тем более столь практическое, далеко вперед нацеленное. В самом деле, к чему Кинне в ее будущем ярлык дружбы с последней в классе? Мне захочется помириться с ней, но я одерну себя и не стану немедленно менять своего отчужденного вида.

— Знаешь что Кинна? — скажет она тогда, видимо улавливая, что дело идет на лад. — Пошли после уроков в игрушечный угол Большого и Ижорской три ступеньки вверх?

— Зачем это — в игрушечный, Ки… Инна?

— Да ведь там в закутке пластиночное отделение мы же с тобой туда сколько раз за быстрыми и медленными танцами ходили!

— Сегодня — за быстрыми и медленными? — с театральной укоризной поражусь я.

— Не понимаешь что ли всегда-то мы смотрели списки легкой музыки а есть отдел с речами товарища Сталина по несколько пластинок на речь! И эти наборы они дешевые у нас хватит! Надо купить на память о нем хоть по речи а то потом многие сообразят и расхватают я уже слышала девчонки в большой пластиночный против Лахтинской собираются а про этот на Ижорской забыли! Пойдем Кинна?..

Предложение покажется мне заманчивым и очень уместным, но я решу, что идти с ней как ни в чем не бывало — рано. К тому же свидание с Юркой — в половине четвертого, именно в тех краях, на углу Большого и Рыбацкой, так не вышло бы какой случайности, не напороться бы!

— Нет, Инна. Я после уроков сразу домой.

Она отойдет, обиженно и почти недоуменно пожимая плечами: и что это, мол, с ней? 9–I переберется на четвертый этаж, в химкаб, снова, в который раз, выпавший для урока англяза. Я заброшу туда манатки, выйду и одиноко встану у дверей каба, прислонившись к косяку и созерцая толпящихся неподалеку дев, что-то обсуждающих шепотом, — наверное, поход за сталинскими пластинками. Внезапно от них отделится Пожар и уверенно направится ко мне. Я напрягусь, ощетинюсь ей навстречу.

— Пойдем походим! — резко бросит вдруг она заветную формулу и протянет руку к моему локтю. Я отпряну, обомлев от такой несуразицы.

— Ты что, Пожарова?.. А бойкот?

— Ну, все по не-людски, считаться в такой день!

— Позволь тебя спросить, Пожарова, — начну я с чисто материным светским вывертом и продолжу на ненавистной пожаровской смеси газетных оборотов и неопознанного ее расхожего юморка. — Ты вчера сама приняла решение о моем бойкоте, так что же не проводишь его в жизнь? Ты меня, значит, это… обмазывала просто так, шутя-любя-нарочно? Всем запретила со мной разговаривать, а теперь пройтись зовешь?

— А позволь тебя спросить, Плешь, — передразнит она, — как тебе кажется, ты — такая же, как все?

— Конечно, нет! — с вызовом отвечу я.

— Я поросенок и тем горжусь? Задавайся, задавайся. Усы гусара украшают и таракану вид дают. Так я тоже, может, не то, что все они. Почему ж двум не таким, как все, по коридору на переменке не прогуляться? Захотелось мне — я и подошла. Вчера — не сегодня, сегодня — не завтра.

— Ты вчера грозилась, кто бойкот нарушит, тот такой же, как я. Получается, ты — такая же, как я?

— Ну, уж это нет, шалишь! — возмутится она. — Понимала бы что! Просто тебя пожалели, подошли, когда уже никто бы не подошел, кому ты нужна-то?

— Как подошла, так и отойдешь. Мотай, мотай к своим, пусть пятки полижут, авось жалость эту из тебя повылижут.

— Ладно, была бы честь предложена. Больше ведь не подойду, вот и вспоминай, корова, лето, когда ела травку. Не хо — не на, ходи голо! — закончит она, победно отходя.

Гудение звонка загонит нас в химкаб, каб вчерашнего судилища, где всё, от остроносеньких реторт на столе до затрепанной «Периодической системы» на стене, твердо будет помнить, как я всего за полчаса бесповоротно сделалась последней в 9–I. Но навряд ли хоть что-нибудь об этом припомнит Тома, явив классу лицо, скорее похожее на круглую подушку-«думку>>, по бледной пух-лоте которой еле-еле намечена вышивкой рожица: две курносые дырочки, беспомадный комок рта и по-китайски суженные, точно заспанные, щелочки глаз. Небывалая обреванность скажется и на ее фигуре, точно раздавшейся вширь, в бока, а не вперед бойкими жирами, как всегда; даже высокий подъем ног, толсто выпяченный изгибом лакишей, как будто осядет, станет более плоским. Она заговорит придушенно, вставляя лишь редкие англязные словечки и мало снабжая русские акцентом:

— Май гёлз, я хотела сегодня немножко погоунять вас по грамматике, но, простите, чувствую себя не в силах это сделать. Уверена, что вы тем более не сможете как следует отвечать. Отпускаю вас эт хоум, по домам под свою оутветственность.

— Тамара Николаевна, — тут же вскочит Пожар, — но класс только что написал трудную контрольную по тригонометрии, а это ведь было даже сразу после линейки!..

— Я уже слышала, Настасья Алексеевна оучень хвалила вас в учительской. Оутлично, соузнательно с вашей стороны. Но ай кэн нот, я не могу, гёлз…

— Все-таки классу хотелось бы, чтобы именно в этот девь ни один урок не был сорван, Тамара Николаевна. Неужели вы не соберетесь и не покажете, как классный воспитатель, хороший пример классу? Подумайте, это же будет выглядеть нездорово, если вы собьете активность своего класса.

Тогда Тома поднимет уже распахнутый классный журнал, скроет за ним лицо и громко заплачет. Совершенно непонятно, где уж она найдет после предыдущего непрерывного рева столько слез, но они часто закапают на стол меж расставленными округлыми Томиными локтями. Девы тихо и тактично, без восторженных воплей освобождения, соберут вещички и неспешно выдавятся в дверь. В кабе останется одна Тома с судорожно колеблющимся журналом на месте головы. Урок все же сорвется, мы отправимся по домам.

…Непривычным покажется мне шагать в неурочное время уроков по улице, малолюдной и ослепительной под солнцем, приближающимся к полудню. Скорбных толп под репродукторами я уже не застану; редкие прохожие в открытую заснуют по своим будничным и совсем не траурным делам, вбегая в магазинные двери или приникая к пастям ларьков; радио будет транслировать похоронные мелодии словно бесцельно, непонятно для кого. Мне даже почудится, что все, бурно погоревав с утра, выдохлись и почти забыли о причине горя. Со мной же произойдет как раз обратное. Я перестану умозрительно понимать смерть товарища Сталина и начну ее чувствовать. Чувствование это, впрочем, возникнет не само по себе, а будет нарочно вызываемо и подталкиваемо разумом. Увижу, допустим, дерево с нафуфившимися черными почками, подумаю, что товарищу Сталину больше уже не глядеть на мартовские ветки, и внутри что-то защемит-защемит. Или поглажу на углу Ропшинской ничейного пса, которого вся школа кормит завтраками, вспомню, что ведь и товарищ Сталин очень любил собак, а отныне ему их не гладить, — и снова на мгновение пробью мерзкую корку бесчувствия. Слезы станут то и дело подступать, но так и не появятся на глазах, наводя на мысль, что чувствовать по-настоящему я все-таки не способна, потому как — чудовище. Для всех смерть любимого вождя — удар, а для меня удар — то, что мне никак не зареветь, лишнее доказательство моей недоделанности и природной порочности.

Удивительнее всего, что личность товарища Сталина, разбившаяся было для меня на всякие там лейкоциты, именно теперь-то, в день подлинного распада, когда уже официально прозвучат слова «гроб» и «похороны», вдруг сызнова сложится в моем представлении во что-то громадное и безбрежно значительное, разве что ставшее таинственным, знобко отодвинутым смертью. «Но ведь он, — подумается мне, — даже и не знал, что я живу, что учусь в ленинградской пятидесятой женской! Нет, капельку, краешком все-таки знал!» — возражу я себе немедля.

Когда в 1949 ему исполнилось семьдесят и вся страна отмечала его юбилей, каждому предприятию, любой школе захотелось, естественно, отправить в Кремль поздравление. Все они ни за что не уместились бы в одной газете, будь она хоть о ста страницах, и «Правда» растянула печатание «Потока приветствий» на многие месяцы после торжества. Такие поздравления подписывали все члены коллективов до единого, и потом приветствие появлялось в «Потоке», но без подписей, коротенькой строчкой с одним лишь названием организации. Подписывала свое поздравление и вся наша школа, весь тогдашний мой 6–I, и я тоже. И хотя мы, как ни искали, не нашли в «Потоках» своей школы, письмо-то до товарища Сталина, безусловно, дошло, и он держал в руках лист с моей фамилией, выведенной мною как можно тщательнее. Стало быть, чуточку мы с ним все же были знакомы.

Вдобавок мне вспомнится, как в младших классах я высчитывала, что у нашей семьи немало знакомых, у тех свои знакомые, у этих свои, а вместе — масса, необозримая толпища, и уж в ней кто-нибудь обязательно знаком с товарищем Сталиным лично; значит, каждый, и наша семья, и я, — по цепочке — личные знакомые товарища Сталина.

Мало того: однажды я находилась совсем рядом с ним, когда мы с матерью летом 1950 года были в Москве проездом в Молдавию и стояли в очереди к Мавзолею Ленина на самой Красной площади. Я, правда, не достояла до конца, побоявшись вступить в черный зев Мавзолея и взглянуть на ленинскую мумию, уговорила мать уйти, — но мы зато побывали близко-близко от Сталина, который может видеть Ленина каждый день без всякой очереди и который, возможно, глядит на нас из окна (мне представлялось, что его кабинет прямо в Спасской башне, где-то под часами).

Нет, вчера умер не чужой человек. Мы с ним жили в одно время, в одной стране, почти что были знакомы, пускай отдаленно, и, во всяком случае, разок буквально дышали одним воздухом, который я, гадина, впоследствии ухитрилась ему издали отравить в предсмертные его минуты.

А что мне останется на память о нем, о нашем еле заметном соприкосновении? Довоенный его портрет над кроватью да несколько газетных фотографий?..

Чтобы поторопить, подхлестнуть поднимающиеся к глазам слезы, я вызову в памяти одну из этих фотокарточек, в газете с материалами недавнего XIX съезда, где он снят за спиною выступающего с трибуны товарища Маленкова: сидит, смиренно и грустно подперев рукою щеку, и смотрит отечески, благословляюще, будто предчувствуя уже недалекое 5 марта. Слезы приготовятся брызнуть, но в этот миг у меня мелькнет мысль, а не будет ли теперь товарищ Маленков управлять страной? Но видение этого моложавого сытенького дядьки с незвучной, заурядной фамилией на месте товарища Сталина покажется мне до того невозможным и диким, что слезы мигом раздумают, отхлынут, не прольются.

Права, права была дельная и деловитая Кинна! Надо спешить за пластинками, купить и всегда держать дома какую-нибудь речь, настоящий сталинский голос. Это не призрачные, желтеющие и выгорающие фототеки газет! Пластинки навеки хранят особую интонацию товарища Сталина, усмешливую, учительски-снисходи-тельную, словно готовую все объяснить и разрешить молниеносно и в самых простых словах, они берегут его уютный грузинский акцент, какой-то очень семейный и надежный, звук его дыхания и шагов, когда он идет к трибуне.

Больше всего мне захочется купить его речь 1948 года перед московскими избирателями, счастливчиками, что удостоились чести выдвинуть его депутатом. Само собой, ни в каком выдвижении он, первый человек в стране, не нуждался, это именно оказывалась честь москвичам.

Я припомню, как слушала тогда радио, стоя на стуле под нашим репродуктором. Сначала — оживленный, вразброд переговаривающийся фон какого-то громадного зала, затем — негромкие шаги по гулкой сцене и — обвал, буря, землетрясение овации, длившейся минут двадцать и все не позволявшей товарищу Сталину заговорить. На следующий день газеты так и писали, точно задыхаясь восторженно: «Как избиратели встретили своего депутата?! Они не дали ему говорить!» Дело не в речи, которую он, выждав, произнес, — что ж, речь была как речь, — мне приспичит иметь запись тех живых шумов, хоть обрывок той овации.

Я сверну с Малого в Ижорскую и, порывшись в кармане, найду там рубль девяносто, уцелевшие со дня «Индийской гробницы». Пластинки с речью стоят сущие гроши, этих сбережений вполне достаточно. И время — а до встречи с Юркой его уймища — потрачу с толком, сделаю нужную и памятную покупку, не стану, как на днях, томительно шастать по Большому, в бессилии зарясь на витрины. Домой-то меня будет тянуть примерно так же, как обратно в школу.

Мимо уже обсохших глинисто-кирпичных пустырей Ижорской я дойду до углового магазинчика, известного в районе под именем «Игрушечный, три ступеньки вверх». С его витрин на меня уставятся былые малышовые соблазны, выцветшие на солнце, — шерстистые коричневые медведи и шикарные, всегда бюджетно недоступные куклы с закрывающимися глазами, издающие при покачивании на руках утробный звук «мы-ма». Поднявшись по трем пресловутым ступенькам, я попаду прямо в стойбище громоздких, мрачноватого вида детских колясок, крытых дерматином унылых расцветок, миную их и направлюсь в дальний пластиночный закуток. У прилавка набухнет толпа, склонившись изучающая как раз список первого, «официального» отдела, обычно никого не интересующий и потому не захватанный, как список отдела легкой музыки. Я с трудом пробьюсь к списку и обнаружу, что все названия речей товарища Сталина жирно вычеркнуты красным, а возле некоторых, в том числе около речи 1948 года, еще и косо приписано «нет». С открытия все расхватали, оставили только пластинки с революционными песнями, государственными гимнами и маршами! Делать нечего, я решу купить на память об этом дне хоть «Гимн Советского Союза» за неимением лучшего, пойду выбивать его в кассу, и в это время меня дернут за рукав:

— Ник! На американку спорю, и ты сюда за тем же самым прикултыхала! За пластинкой сталинской?

— Юр!.. Верно, за пластинкой. Нас раньше отпустили!

— И нас. Бабьё на нашем участке до того слезы напустило, что работы сегодня — ноль целых, ноль десятых. И с ходу сюда все подрали, за речами Сталина.

Его грубый тон покоробит меня.

— А сам-то? Тоже ведь за пластинкой?

— Я бы запросто, Ник, обошелся, а вот мать с сеструхой психовать будут, что вовремя не схватили. Для них хотел купить. Только много сегодня умных на этот товар, гляди, весь прейскурант повыбрали. Ты-то что там нашмонала?

— «Гимн Советского Союза».

— На кой тебе гимн? Понял бы — голос Сталина!

— Ну все-таки… на память… И там же слова про него есть, «нас вырастил Сталин»…

На этом моя самостоятельность кончится. Не слушая возражений, Юрка ототрет меня из очереди в кассу, заплатит, сходит в пластиночный закуток и принесет мне тяжеленькую пластинку с шероховатой серой наклейкой.

— Держи. Подарок, с аванса. Выдали утром, — словно бы доложит он, по-прежнему как своей, и добавит значительно: — Чтоб помнила пятое марта. Что я тебе вчера сказал, не забыла? А вон оно как вышло…

Меня пронижет вздергивающий стыд— память вчерашнего МОЕГО.

На улице, на солнце, Юрка придирчиво оглядит меня и спросит:

— Поясок с собой? Чего ж не нацепила? Стиль надо всю дорогу держать, если стильную вещь заимела.

Я вытащу поясок из портфельного кармана и поспешно надену, вдруг, как в первый раз, ощутив себя голой и не знающей, как смотреть на Юрку, о чем с ним говорить. Из-за вчерашнего, конечно. Но это же самое вчерашнее, почувствую я, придаст мне и новой, наглой смелости: я ничуть не струшу, когда Юрка плотно возьмет меня под руку, прижмется ко мне боком и поведет средь бела дня в толпе Большого, где почти наверное можно столкнуться с кем-нибудь из наших дев. Однако нам, обнаглевшим, повезет, мы никого не встретим.

По дороге Юрка, понятно, заведет никчемный винегретный разговор о том о сем, о чем угодно, только не о главном — не о нас с ним, что хоть поджигало бы МОЙ, и не о смерти товарища Сталина, что по крайней мере возвышенно сплачивало бы нас. Чтобы на минутку прервать этот разговор длиною во весь Большой, от Ижорской до Тучкова моста, я остановлю Юрку у витрины магазина детской одежды. По ней, как всегда, грустно будет куда-то брести пропыленный сгорбленный маленький ежик с палочкой, в бедненьком ситцевом платочке, отчего-то вечно вызывавший у меня жалость. Я скажу, самим тоном пытаясь передать эту щекочущую жалость и Юрке:

— Видишь ежика, Юр? Он здесь сколько лет, с первого класса его помню. И все топает да топает, один-одинешенек! И еще тыщу лет будет топать, а товарищу Сталину его уже не увидеть.

Эта, надо признать, идиотская попытка настолько не совпадет с Юркиным трёканьем о Броде и мороженице «Стекляшке», что он вспылит:

— Ну, чего ты с ежиком и с товарищ-Сталиным? Да если б он и в живых остался, век бы у нас по Большому не гулял бы, поклевее местечко бы нашел! Больно нужен товарищ-Сталину твой этот ежик занюханный!

И он продолжит тему Брода, куда мы сегодня пойдем «не пустые, как тогда, а с аванса».

Меня начнет одолевать знакомая, уже испытанная, пустая скука при бесследном исчезновении МОЕГО. ОН возникнет снова, заполняя пустоту, лишь когда мы свернем с Большого на «Блошку», войдем в длинный прицерковный сад, сядем там на скамью и Юрка возьмет мою руку, переплетая наши пальцы, как на «Индийской гробнице». Но всплеск МОЕГО представится мне совсем уж постыдным и беззаконным нынче, и я выговорю с укором, имея в виду, конечно, товарища Сталина:

— Слушай, Юр, ну неужели тебе не жаль…

— Жаль, почему же не жаль, — откликнется он и пояснит, откровенно уворачиваясь: — Жаль, что светло еще, и народу — пачками, и ничего нельзя, сидим как пай-деточки.

Его ответ еще больше раздует МОЙ, но я с усилием отодвину ЕГО расслабляющий подогрев и, в когтях сознательности 9–I, выскажу осуждение ему — и себе:

— Ты только об этом и можешь, а я о товарище Сталине говорю. Не по-человечески, Юр, об этом — в такой пень, будто нам наплевать-растереть.

— Кончай ты лучше про товарищ-Сталина, не выпендряйся через край-то. Его этим не поднимешь, а вот себя зазря свалишь, — повторит он явно чью-то чужую премудрость, видимо слышанную на работе.

Неужели Юрка еще безразличнее к смерти вождя, чем даже я? Утром меня это ободрило бы, но сейчас — огорчит: выходит, он вроде меня — буднично и чудовищно бессердечен? Юрка снова примется играть моими пальцами, а когда вблизи не будет прохожих, станет придвигаться и прижиматься, украдкой бегло целуя. МОЙ ненасытно, требовательно забьется между нами, я не замечу, как покорюсь ЕМУ, забыв и о товарище Сталине, и о любых разговорах…

Так же не замечу я через сорок почти лет, как стану писать эти главы почему-то в будущем времени. Потому, должно быть, что тот мартовский день навсегда останется для меня еще только будущим, все не наступающим на самом деле. А в каком времени начала, в том уж и продолжу.

…Мало-помалу сине-золотое небо за рогатыми от почек черными ветвями сада, за часовней, используемой как табачный киоск, закатно порозовеет, точно черничный кисель, разбавленный молоком. Над церковным крыльцом, где когда-то мы с Лоркой Бываевой видели Галку Повторёнок, засветится слабенькая лампочка, и по «Блошке» вдоль садовой ограды, около которой с той же Лоркой мы часто любовались волшебно-воздушными похоронными процессиями, поползет к князь-Владимиру множество сутулых старушечьих фигурок: наверное, помолиться о товарище Сталине, постепенно превращающемся в ТО, ЧТО ТАМ ВНИЗУ. Ненадолго жидко зазвонит церковный колокол; настанут сумерки. Юрка поднимет меня:

— Шкандыбаем на троллик. В «Стекляшку» еще ехать!

…На Брод, как я увижу, мало подействует происшедшее; лишь на домах, меж мигучими рекламами и спокойно светящимися ресторанными окнами, появятся к этому часу траурные флаги, не раз висевшие здесь в годовщины смерти Ленина и Кирова, обмякшие, не трещащие на ветру. Параллельные реки стильных шеренг все так же будут хилять по Броду, перетекая друг в друга; походка чуваков и чувих останется той же, лениво-расхлябанной или по-охотничьи выжидательной; стоячие группки стиляг, напевая что-нибудь джазовое, не забудут передергиваться и подрыгивать с тою же чесоточной быстротой.

Мы двинем по Броду прямо к «Стекляшке». Ее сладко-ванильный воздух, пестрая гомонящая толпа застольцев, колючий прохладный блеск зеркальных простеночных горок с фужерами сразу же одеревенят меня смущением и растерянностью. Юрка поймет, выпустит мою руку и начнет искать столик поукромнее, но сесть придется в самом центре зала, за единственный свободный.

Ни Юркино божество — Леопольд, ни его клевые чувы не посетят в этот вечер «Стекляшку». Зато за столиками отыщется несколько косвенно знакомых Юрке «кодл» и «шобл» из Леопольдовых приближенных, которые оглядят нас куда менее милостиво, чем оглядел бы, возможно, сам король Брода.

Кодлы окажутся состоящими из наших примерно ровесников, — если и постарше, то самую малость. Мне покажется, что у этих шобл все нарочито, чрезмерно и напоказ: подчеркнуто непринужденные перекрикивания и перебежки между столиками, вызывающе звонкое чокание фужерами, слишком яркие менингитки и чересчур уж блестящие шарфики чувих, предельно нахлобученные лондонки чуваков, их специально выставленные в проход, на всеобщее обозрение и спотыкание, ноги в стильных корах на преувеличенно рубчатой микропорке. Но именно из-за пережима и рисовки эти кодлы, тужась достичь идеала взрослости и европейства, будут походить всего только на обычный класс, смотавший с уроков и за гулявой развязностью скрывающий привычную школьную опаску.

К нашему столику подойдет наконец официантка, презрительно качнет бедрами под передничком с заиндевелыми крахмальными кружевцами и кинет Юрке:

— Ну, тебе чего, цуцан?

Я испугаюсь, что Юрка затеет скандал, но он ответит не задумываясь, с неожиданной ядовитой и тертой изысканностью:

— Попрошу вас, цаца, два по двести мороженого «Ассорти», десять конфет «Южная ночь» для девушки и бутылочку сухого шампанского.

— Шампа-анского, сегодня, и таким еще цуцанятам?!

— Я прошу, цацочка. Договоримся.

— Запрещено сегодня вообще-то…

Она довольно быстро вернется с заказом.

— Пей, цуцан, не косей. А вот конфетки для цуцанки.

— Благодарю вас, цаца.

Оскорбительное обращение цацы и косые высокомерные оглядывания шобл дадут понять, что нас тут приняли за безнадежную мелюзгу, своими не сочли. Мне, и без того потерявшейся — в первый раз в кафе с парнем! — сделается еще неуютнее. Но Юрка бывалым жестом разольет шампанское и невозмутимо протянет мне фужер. Тогда, уже с трудом, я заставлю себя сообразить, что и думать забыла о товарище Сталине и творю последнее злодейство, принимаясь за кутеж в «Стекляшке».

— Правда, Юр, мы уж прямо — сегодня, и шампанское!

— Заткнись, в самую жилу. Помянуть положено.

Я заткнусь, и мы, не зная, в каких словах поминают, молча осушим фужеры. Шампанское колко шибанет в нос, совсем как газировка, только на вкус хуже — кислее, резче. Ну что в нем особенного, с чего оно во всех книгах — атрибут, роскошной и великосветской жизни? Я возьмусь за мороженое, для растяжки удовольствия понемножку отколупывая ложечкой от цветных шариков, крепко прижимая языком к нёбу сладостный холод, быстро переходящий в сказочное клубнично-ореховое таяние — оттого, наверно, так быстро, что в ногах у меня вдруг возникнет теплая тяжесть, которая словно вдавит меня в плюшевое сиденье стула. Юрка найдет под столом мою руку и примется поглаживать.

Я внимательно взгляну ему в лицо. И ничуть его не портит это долгое расстояние меж носом и верхней губой. Красивое, чернобровое лицо. Неумолчный Юркин треп я начну слушать в оба уха, стараясь отвечать впопад. Ничего в нем нет скучного, Юрка умеет поддерживать остроумный, свободный разговор, удачно шутит, а как находчиво и убедительно поладил с цацей! Я поймаю Юркин взгляд и с торжеством уверюсь, что и он мною любуется, да и должен любоваться: я наверняка недурна в красной голландке, в таком же шарфике, а поверх пальто — еще и Юркин подарок— дырчатый поясок, как у шобловых чувих. Что же до жутких мальчиковых ботинок, они сейчас не видны, да и плевать на ботинки, на Пожар и на Кинну тоже плевать, и на них на всех, и на всех на них. Не так уж все плохо. Тоже, выдумала вчера — желать единственного выхода, — хорошо, не наделала дел. Выход-то — вот он, сидеть с Юркой среди разнообразных наслаждений этой чудесной «Стекляшки».

Я сперва просто не разглядела ее как следует… Что-то по-новогоднему уютное и прелестное померещится мне в приторной тающей сладости плюшевых малиновых стульев, в пестром гомоне хрусталя простеночных горок, в зеркальном остром блеске кодловой толпы… (Нет, я не путаю, так мне почему-то представится.) «Стекляшка», Юрка — и ничего больше нет и быть не должно, плевать, плевать…

Юрка рассчитается с цацей, «договорившись» с нею при помощи лишней пятерки, и спросит барственно:

— Простите, цацочка, сигарет «Памир» у вас не найдется?

— Барахла не держим! У нас первая категория! — крикнет цаца, внезапно озверевая. — Давайте отсюда по-быстрому, недопёски! Нечего рассиживаться! Поигрались в настоящих клиентов в такой день — и хватит! Если инспекция по соблюдению траура — мне за вас отдуваться!

Я без стеснения возьму Юрку под руку и на тяжелых, точно припаривающихся к полу ногах пойду с ним к выходу.

На холодном ветру Брода вся жаркая размаривающая тяжесть разом перекочует из ног в голову. Мысли начнут легко возникать и с той же легкостью испаряться, радостно, бесшабашно, очумело. Надо мной возле желтой крупитчатой электронадписи «КОЛИЗЕЙ» колыхнется траурный флаг. Умер товарищ Сталин, а я, сидя с Юркой за мороженым и, стыдно вымолвить, шампанским, забыла, что подобает горевать, а не устраивать себе удовольствия!.. Я вдруг четко припомню, что и весь день не горевала, а изо всех сил заставляла себя горевать, испытывая вместо горя почти праздничную необычайность, — а может, это одно и то же? Заставлять себя мне никогда не удавалось, ну и не вышло ничего, и ладно, с Юркой так даже удобнее… Эти соображения проплывут у меня в голове, подобно буквам движущейся кинорекламы над Мосбановской площадью, приостановятся ровно настолько, чтобы запомниться, но потом, как все прочие, полопаются газировочными пузыриками, исчезнут в моем теперешнем облегченном туманце…

— Законно, Ник? Правда классно? Как вчера!.. После «Стекляшки» у Юрки то и дело начнет выскакивать это «как вчера».

— Только, Ник, «Памир» железняк как надо где-то оторвать. Кончились, а я, понимаешь, привык, только их уважаю. — Он по-взрослому, по-мужски прикрякнет. — Мне без «Памира» хана будет, если как вчера, — прибавит он непонятное, — и не перекуришь даже… Дунули на Мосбан, может, там в буфете…

Мы перейдем через площадь в гулкие залы Мосбана, экономно освещенные жидким электричеством. Они окажутся битком набиты народом. Несколько очередищ немыслимой длины будут виться по желтым кафельным полам, пересекая друг друга, кипуче смешиваясь и образуя бесформенные сутолоки. Лица стоящих удивят меня напряженной серьезностью.

— За чем это давятся, Юр?

— За билетами в Москву, в натуре! Пол-Питера на похороны сматываются, а ты и не слыхала, челюсть-то отвешиваешь? С нашей работы тоже многие намыливаются.

«В Москву, на ярмарку невест!» — ни к селу ни к городу проскочит у меня строчка, которую Зубова обыкновенно цитировала, чтобы укорить дев в чересчур быстром и буйном созревании. Новое мое пузырящееся бесшабашие помешает мне ощутить всю неуместность этого проскока перед самоотверженной скорбной очередью. Толпа преградит нам дорогу, мы встанем.

— А потрясно бы, Ник, — замечтает вслух Юрка, — и нам за билетами отстоять и — вдвоем в Москву! А что, аванса бы хватило! Повезет, так может и купэйный бы обломился! — Он изо всех сил напрет на «э». — А то еще трёкают, в мягких бывают купэ вообще на двоих. Конечно, если уже железная везуха. Доходит? Вдвоем в купэ и больше никого, и тепло, и едем… Ой, Ник! — неожиданно боязливо ойкнет он.

— Что — ой, Ник?

— Как вчера, — ответит он механически, как бы беспокойно прислушиваясь к себе.

Толкучка в этот момент разбросает нас в стороны, но я пойму, о чем он, ибо вдруг и сама почувствую фонтанный взрыв МОЕГО. Мы постоим врозь в каше вокзала, пропахшей хлоркой и путевой гарью и пронизанной гудками паровозов, тоскливо вскрикивающих вдали о своем одиночестве и затерянности во мгле и холоде пространства… Никуда мы, конечно, не поедем, где уж нам, Юрка говорил это просто по привычке к трёканью, и вспышка МОЕГО была напрасной, обреченной… Не давая МОЕМУ совершенно угаснуть, мы пробьемся друг к другу и возьмемся за руки, не решаясь обняться и поцеловаться в толчее Мосбана. МОИ все-таки исчезнет, но останется газировочная легкость в голове. Я хулигански ткну Юрку локтем в бок:

— Пошли, где меньше народу!

— А «Памир»?

Мы припустимся по каким-то вокзальным катакомбам, в которых на казенных деревянных диванах с помпезными высокими спинками будут безобразно спать транзитники, доберемся до буфета, купим «Памир» и выйдем из Мосбана на площадь. Здесь Юрка приостановится, резким движением бросит всю руку сверху вниз, чиркая спичкой, — жест, особенно нравящийся мне у него, какой-то решительный, мужественный, — и жадно, торопливо закурит. Мы свернем направо вдоль здания вокзала, в улочку, такую пустынную, что Юрка немедленно обхватит меня свободной рукой за плечи, и до того темную, что мы с трудом прочтем ее название, «Гончарная». Сквозь темень перед нами засветятся чужим уютом полуподвальные, утопленные в тротуаре по самые форточки, окна. Мы с Юркой, несколько дней как признавшиеся друг другу, что любим заглядывать в попутные окна, теперь пойдем мимо них, нахально урывая взглядом куски чужих комнат, абажуров, мебели, картинок. Наконец без всякого уже стыда мы пристынем к одному окну, разглядывая чье-то жилье.

Комната окажется очень похожей на комнаты Кинны и Юрки. То же изобилие болгарского креста и «продери наскрозь» на подушках и дорожках, те же больничного пошиба тумбочки у одинаковых пухленьких диванчиков, и на одной — раскрытый патефон, точь-в-точь Юркин. А на стене — увитая красными и черными девчёнскими лентами репродукция с картины «Утро нашей Родины», где товарищ Сталин в полной форме генералиссимуса лирически размышляет среди золотых колхозных полей под розовой зарей. За столом мы увидим мужчину в майке, с ватно вспухшими голыми белыми бицепсами, и женщину в чем-то ситцевом, востроглазую, из тех, кого зовут «бой-бабами».

В самый этот миг она неслышно, но азартно что-то бросит через стол мужчине, он кивнет и легонько шлепнет ладонью по клеенке. Тогда из угла, прежде незамеченное, выйдет тоненькое, длинненькое существо детского пола — сразу и не поймешь, что девчонка-первоклашка, до того странным покажется ее некрасивое, но притягательное лицо с большими негритянскими губами, ее колеблющаяся и подрагивающая, словно удочка, фигурка. В руках у девчонки будет грампластинка. Она поставит ее, заведет патефон, опустит мембрану. Женщина подойдет к мужчине, явно приглашая танцевать, и в приоткрытую форточку грянет, дерболызнет музыкой и оголтелым голосом, то ли высоким мужским, то ли низким женским:

ЗНАЮ Я ОДНО ПРЕЛЕСТНОЕ МЕСТЕЧКО,

ПОД ГОРОЙ — ЛЕСОК И МАЛЕНЬКАЯ РЕЧКА!

ТАМ, ОБЫЧАЯМ ВЕРНЫ, ЛЮДИ НЕЖНОСТИ ПОЛНЫ

И ЦЕЛУЮТСЯ В УСТА ВОЗЛЕ КАЖДОГО КУСТА!

— КАК МЫ, — СКАЖЕТ ЮРКА, — КАК ВЧЕРА, — И КРЕПКО ПОЦЕЛУЕТ МЕНЯ.

Суд над потерпевшей

В троллейбусе на обратном пути Юрка, перебирая мои пальцы, вдруг нерешительно произнесет:

— Знаешь что, Ник, давай не будем?

— Чего не будем?

— Как вчера.

— Что «как вчера»?

— Целоваться так не будем. А, Ник?

— Тебе что, не нравится со мной целоваться? — спрошу я, ничего не понимая, но холодея от тревожного предчувствия, что вот сейчас все начнет рушиться.

— Готово, полезла в бутылку!.. Наоборот, Ник, клёво-преклёво, прямо потрясно.

— Мне тоже, — скажу я, начав было ощущать новый прилив МОЕГО, который тут же прервется. — Так про что ты, если потрясно?

— Да чересчур потрясно, понимаешь. Вчера и в девять пятьдесят, в парадняке, и главное, потом на хавыре, ну, дома, жуть как лажово было, полночи задрыхнуть не мог. Дошло?

— А почему? Я, например, как убитая спала, так и свалилась.

— Ну пойми, халяво мне было, вери бэдсно, — пояснит он на стиляжьем англязе, — попросту больно, Ник.

— Да с чего тебе больно? Мне-то ведь все время клёво и ни капли не больно?

— Как мне тебе расталдычить, чтоб не заводцлась и чтоб доперла? Мы с тобой почему ходим, почему целуемся? Разные потому что. Не разным бы и в башку не вдарило. И самочувствие у разных — разное. У разных-то еще кой-что должно потом быть, а у нас с тобой нету, и не разбери-пойми, когда будет, и холодрыга, и податься некуда. Так понимаешь, каждый день, как вчера, — мне не в жилу, не вытерпеть.

— А где у тебя болит?

Он только бессильно махнет рукой. Все так же смутно, инстинктивно, как во все предыдущие дни, я начну допирать, что Юрка робко и неотчетливо заговорил о нашем различном телесном устройстве, ну, об этом, ну, когда в книгах и фильмах гасят свет, а в учебнике анатомии заклеивают раздел «Размножение».

Если он не врет и хочет отказаться от таких поцелуев действительно по этой причине, как убедиться, а не прикрывает ли он ею что-то совсем другое? Вдруг он, например, сам начал разбираться, с кем связался (я ему уже не раз показала свой мерзкий характер), или слышал что-нибудь от Кинны про мои семейные и школьные позорища (а это оттолкнет кого хочешь), или просто разочаровался, что-то ему во мне стало противно (а противнее меня на свете нет), или я ему успела надоесть и он присмотрел кого-то еще (и ничего мудреного).

Я отниму у него руку и по мере возможности отодвинусь, окружая себя оболочкой гордого холода. Оскорбленно замкнуться в холоде покажется мне куда более красивым, чем поверить Юрке и согласиться с ним. Этот холод, втайне ждущий уговоров и признаний, жаждущий растопиться от поцелуев и прилежных уламываний, станет с каждой минутой уплотняться и утолщаться, как ледяная скорлупа, как корка на МОЕЙ в мороз, потому что Юрка не предпримет ни касаний, ни объяснений. Он поймет, что я ему не верю, и, в свою очередь оскорбившись, начнет выстраивать встречную скорлупу отчуждения. Когда мы двинемся от остановки к дому, он уже не возьмет меня под руку; наше трёканье почти замрет; в редких отрывистых, мужественно-обиженных фразах Юрки замельтешит угрожающее слово «гражданочка» вместо «Ник». Обоюдный настороженный и недоверчивый холод окончательно уничтожит и МОЙ, и то веселое наплевательство, что пузырилось во мне после «Стекляшки».

Я разгляжу на стене у своей парадной поникший вялым коконом траурный флаг и выдам по самой себе, по разгульным своим похождениям с Юркой в такой день, привычный залп стыда и ужаса. В парадной мы все-таки попытаемся поцеловаться, но без МОЕГО это окажется лишь внешним выполнением какого-то ритуала. Бессильные пробить две наши ледяные скорлупки, мы простоим внизу, не поднимаясь на площадку моего этажа, совсем недолго, не больше пяти минут. Расстанемся мы, не назначив нового свидания. С ощущением незамазываемой трещины в том единственном, что у меня осталось, я пробегу сквозь дровяную сырь двора и явлюсь домой сравнительно рано, в начале одиннадцатого.

…Они все, конечно, будут за столом. Нет, даже не они все, а они все-все. Я совершенно забуду, что мать пригласила на этот вечер тетю Лёку, и поражусь, увидев ее сидящей с отцом на диване, а напротив, рядом с матерью, тетю Любу, видно скоропостижно призванную для полного родственного комплекта. У моего, дальнего торца стола, естественно, обнаружится и Жозька в новенькой полосатой эпонжевой блузке «всегда модного» английского кроя. При виде меня Жозефина упрется подбородком в изящные овальные пуговки тесно прилегающего манжета и придаст лицу досадливое избранническое выражение: своим приходом я прерву взрослый разговор, в котором она только что равноправно участвовала.

Мне, как всегда при родичах, выйдет послабление — никто не осведомится грубо, где шлялась, почему лишь сейчас возвращаюсь из школы в такой день. Меня заметно не заметят, но я все же не осмелюсь пробиваться к своему торцу вдоль буфета, за спинами матери и тети Любы. И еще мне почему-то не захочется садиться с Жозефиной и потом удаляться с нею в спальню для обычных «устных превращений». Мстительный, вечно готовый торжествовать над действительностью принцессинский мир внезапно представится мне неживым и ненужным, точно с прошлого раза минуло не пять дней, а пятнадцать лет.

Тетя Лёка как будто очень обрадуется мне.

— А, Никанора! Долго пропадала, негодница! Зитцен зи зихь, майне кляйне, ко мне под бочок!

Я подсяду к ней на диван. На тете Лёке будет все то же австрийское, элегантно-охломонистое серое платье и та же знакомая золотая красноармейская звездочка на цепочке. Но тети-Лёкино лицо потеряет привычную маску снисходительного превосходства, с усилием преодолевающего тупость собеседников. Теперь оно выразит попытку хоть как-то скрыть утрату принятого образа и тона.

— Ну, Надьхен, — скажет она матери, с напряженной бодрой лихостью потирая руки, — давайте тринкен! Все в сборе, так помянем еще раз!

Мать поднимет над столом гостевой пупырчато-виноградный графинчик с «опять», нальет себе и сестрам до краев, чуточку плеснет бабушке и, по обыкновению, обойдет отца как больного.

— А девисам? Девисам тоже ливни! — тетя Лёка катнет по клеенке пустые рюмки мне и Жозьке. — Хоть по граммульке!

— Жозефину мне не спаивать, Лёшк! — осадит ее тетя Люба. — Тоже, привыкла малолеток соблазнять!

— В самом деле, и Жозю приучать не следует, а уж эту тем более, — прижмет к себе графинчик мать. — Мягко говоря, Лёша, ты вынуждаешь меня к педагогическому просчету. Мы за этой хоть такого пока не замечали из всего мыслимого и немыслимого. Так, соблюдая предусмотрительность, зачем приваживать? — мать с резонерской укоризной глянет на тетю Лёку. — Даже и по граммульке опасно. Ты, Лёша, и по своему нынешнему эпизоду могла бы принять к сведению, что все начинается именно с мелочей. — Слова об эпизоде, очевидно, будут иметь отношение к разговору, шедшему до меня.

Тетя Лёка огрызнется, не подозревая о своей прозорливости:

— Как бы кто другой твою тохтер не привадил! А сегодня, девочки, и девисам не грех! Если по такому поводу пригубят, авось не сопьются, зато крепко запомнят, что впервые в такой день сподобились.

Мать нехотя капнет нам с Жозькой буквально по глотку. Тогда тетя Лёка встанет и молча протянет рюмку вверх и влево, к портрету над моей кроватью. Все последуют ее примеру.

— Земля ему пухом, — скажет бабушка, отхлебнет из рюмки и наморщится, показывая всем видом, что там за пакость.

Так я узнаю, в каких словах поминают, и второй раз сегодня помяну товарища Сталина: залпом, как шампанское, хлопну свой глоток «опять», отвратный, обжигающий, пресекающий дыхание.

Рассматривая обманчиво невинный и прозрачный, как МОЯ, остаток зелья в графинчике, я тут только и замечу между хлебницей и блюдом с бордовым развалом винегрета листок из записной книжки, записку, выведенную по-школьному крупно и старательно:

«ДИАЛЕКТИКА! БЫТЬ ВМЕСТЕ СТАЛО НЕВОЗМОЖНО. СЕГОДНЯ УЕЗЖАЮ В ХАРЬКОВ. НЕ ПИШИ И НЕ ЗВОНИ. Я РЕШАЮ ОДИН РАЗ. ИГОРЬ. 5.03.53».

Они все проследят за моим взглядом. Мать махнет рукой:

— Н-да, теперь молчать никакого смысла. Рассупонились, видите ли, от родственных чувств, бросили заявление об уходе посреди стола, а с этой — не зевай, мигом ухватит, из молодых, но, прямо скажем, ранняя.

Тетя Люба, как по команде, немедленно спросит тетю Лёку:

— Только всего твой Актер Актерыч и оставил?

— Мои подарки еще оставил, Любхен, — как-то послушно откликнется тетя Лёка. — А свое все забрал, даже альбомчики, куда стишки выписывал.

— Повезло ж тебе, что твойго ничего не прихватил, кандибоберы что твои австрийские в сохранности.

— Что там, если здраво судить, кандибоберы! Счастье твое, коли начистоту, что не успела официально оформиться с мальчиком, — значительно скажет мать, и ее поддержат заглоты тети Любы:

— Это точно, Надьк. Ему б для этого прежде всего пришлось бы развод взять как таковой. А тебя, Лёшк, на твоей особой-то службе по головке не погладили бы за разбой молодой семьи… как таковой. — Тете Любе, должно быть, на редкость понравится это словосочетание.

— Мало что на работе неприятностей с три короба, так еще ведь прописала бы Игорешку своего, право бы теперь на комнатенку твою имел бы, из последней щелочки тебя повысудил бы, ленинградская прописка в цене, — заключит бабушка.

Я пойму, что все это сегодня до меня уже говорилось, но теперь они охотно повторяют, не для меня, конечно, а чтобы повторить.

— Девочки… Да как же я теперь?.. — потерянно промямлит тетя Лёка, и я сразу вспомню: «Как же мы теперь?»

— Как же, как же! А так же, как раньше! Он — к молоденькой женушке да к свойму грудняку в теплое гнездышко, а ты и одна покукуйшь. Не слыхала, что ль, как оборачивайтся, когда пожилая баба с мальчишкой связывайтся, еще и с женатиком?

Тетя Лёка неожиданно присвистнет и, к полному моему изумлению, пропоет собственный мой текст, что в прошлое воскресенье записывал под диктовку Игорь:

Теплый дождь струится,

В листьях серебрится,

Нам не разлучиться,

Милая моя!

— Не фанфаронила бы, когда кошки на душе скребут, — оборвет ее бабушка.

— Мы же, муттер, с ним каждый день под эту пластинку ди танцен устраивали, под нее у нас в Харькове и началось… Вот вам и «не разлучиться». Я чего, девочки, не понимаю — где я дрозда дала, чтобы он вдруг вот так?.. Вы нас вместе видели — где я прошляпила?

— Давай, давай разберемся, — радушно пойдет навстречу тетя Люба. — Ты притаскивайшь его из Харькова, поселяйшь у себя на Фонтанке, никому его не показывайшь, все правильно, как подо-байт, чтобы все его качества как таковые осели после любовной-то бури и ты как следуйт их разглядела.

— Ну да, методом коагуляции, — с непередаваемым апломбом выговорит Жозефина и пухло выпятит после научного термина губы, как делают взрослые дамы, намазываясь помадой.

Тетя Люба бросит на Жозьку одобрительный взгляд и с тем же удовольствием продолжит:

— И дальше ты тоже вроде действуйшь неглупо. Вытаскивайшь его сюда, на люди, чтоб он себя показал. Его нутренность как таковая опять перетряхивайтся, осадок всплывайт, и все его видят.

— Методом флотации, — снова научно обобщит Жозефина, надменно взглянув на меня, не подозревающую о существовании подобных слов.

— И вот тут ты теряешь лицо, — вмешается мать, развивая разбор тети Любы. — На людях твой Игорь первым делом, извини за прямоту, демонстрирует качества, в высшей степени свойственные именно юношам, если ты простишь мне еще одно упоминание о вашем возрастном мезальянсе. И ты воспринимаешь эти его качества, увы, в ущерб своему достоинству и зрелости и становишься, если говорить со всей откровенностью, навязчивой, ревнивой и скандальной.

— Следишь, как надзиратель, за каждым его движением, — поясняя, начнет перечислять тетя Люба, — раз. Приревновывайшь его — было бы к кому— к соплячке Нике, устраивайшь фортель, будто хочешь сбежать из гостей — два. Хорошо я Жозефину не допустила с ним тары-бары разводить, тут хоть есть на что взглянуть. Потом на кладбище ни на шаг его от ся не отпускайшь и на шею ему при всех вешайшься — три. Нику, как взрослую бабу, у него на глазах забивайшь, изничтожайшь, нашла себе тоже соперницу немытую — четыре. А мужики как таковые не очень-то все это любят, к твойму сведенью! — Тетка, вроде бы защищая меня, обнаружит подлинное свое ко мне отношение, обычно прикрываемое любовательными сладкими вскриками.

— Неадекватная реакция, — в третий раз припечатает Жозефина.

— Ты с ним просто не умела себя поставить, — все же оставит за собой последнее слово мать.

Эта излюбленная материна формула, как всегда, вызовет у меня совершенно буквальное представление, как некто (сейчас — тетя Лёка) с усилием, передвигая, словно шкаф, ставит себя перед кем-то. Особенно дикой покажется мне такая постановка в уединенных отношениях двоих людей; но коли взрослые столь уважают это изречение, значит, ставить надо, и может быть, я тоже не сумела себя поставить перед Юркой?..

С каждым новым заходом сестер тетя Лёка будет все ниже, все виноватее склонять голову, больше не решаясь на насильственное фанфаронство. Мне сделается ясно, что здесь происходил до меня, а сейчас разгорелся сызнова, суд над тетей Лёкой, очень похожий на вчерашний суд в химкабе, — точно так же якобы продиктованный желанием добра подсудимой, на деле же безнаказанно оскорбляющий, поучающий и злорадствующий.

— Не очень, Лёшк, ты это дело обмозговала. Кто ж так делайт? Сгребла свойго Игорешку — и на Фонтанку, наслаждаться. Надо, чтоб помучился, повздыхал, походил впустую. Вот возьми для примера меня с Борькой, мама свидетель, не даст соврать. Он же к нам под окна, на старую еще квартиру, без букета роз, бывало, не являйтся, без подарка ни одного праздника не пропускает. А в тридцать пятом — мама, помните? — я ему возьми и скажи, что скорей всего за Кольку Щукина пойду, так чего было-то! Приходит мой Борис с букетом под окна, вытаскивает из брючного кармана револьвер и как таковой стреляйт себе в бок, хорошо не насмерть.

— Тетя Люба, — удивляюсь я, — а букет дядя Боря положил или сквозь него выстрелил?

— А уж эт, сопля, не твойго ума дело. Главное, стрелялся, а поглядим вот, кто из-за тебя застрелится!

Жозефина, родившаяся на свет после таких романтических событий, только молча вздернет точеный подбородок. Видимо, для нее отец-кочегар, вечно пьяноватый, неутомимо и скучно болтающий о политике, окажется вполне представим в образе влюбленного, стреляющего себе в сердце сквозь букет роз. Это видение будет под стать нашим с ней обычным устным принцессинским превращениям, но я почему-то почувствую, что принцессинский мир кончается и для Жозефины, что павлиний хвост, укрепленный на турнюре ее тамошнего дворцового платья, вот-вот раскроется в действительности, только в другом качестве, например в виде машины, которую пророчил ей дядя Боря к шестнадцати годам, ну, не к шестнадцати, так к шестидесяти, — может, это одно и то же, кто знает?..

— Ну и Надьк свойго Мишку, помню, тож ничего себе до замужества дрессируйт. Что ни вечер — по театрам, по ресторанам он ее развлекайт. Помнишь, Надьк, как вы солянку в «Восточном» ели?

— Было дело, — разнеженно отзовется мать. — Привел меня в «Восточный» и, видите ли, заказывает всего-то две солянки. Ну, думаю, проучу за жадность. И говорю ему с подковыром: в вашем городке люди, естественно, не слыхивали, что на ужин суп не заказывают, а одно блюдо вообще, да будет вам известно, в хорошем ресторане просить неприлично. Перепугался Мишенька, тут же заказал и второе, и закуски, и кофе-гляссе. А ведь прав оказался — такую подали солянку, что ложку в ней, понимаете ли, не провернешь. Съела я ее кое-как и ни на что больше, представьте, глядеть уже не могу. Так и ушли, все на столе бросили холуям, а все-таки я Мишеньку на ужин основательно выставила. Вот, Лёша, как с этим мужским населением обращаться следует, понимаешь?

— Где ей понять, она, коняво дело, свойго Игорешку сама кормила и денег на хозяйство с него не брала. Поди и в мороженицу паршивую около «Колизея» ее не сводил!.. — скажет тетя Люба, и я вздрогну от близкого попадания.

— Да-а, — запоздало протянет бабушка, — ДО ВОЙНЫ солянки были КАК ПРИ КОММУНИЗМЕ, не теперешним чета — три-то кусочка огуречных, да колбасы вареной пара ломтиков, да томат поверх брисни…

Кулинарный экскурс, однако, не остановит наставительных семейных преданий: они начнут бесконечно нанизываться, как бусины, на суровую нитку суда.

Поучения сестер послужат только преддверием той длинной, курортно-пышной аллеи, что мне придется миновать в жизни, — аллеи счастливых, никогда не ошибающихся, победительных женщин, которые снизойдут до того, чтобы приобщить и меня к тайнам успеха. За их спинами в аллею будут впадать роскошные улицы, где, распахивая перед своими владычицами двери такси, дорогих ресторанов, театров, встанут навытяжку шеренги вечно покорных мужчин с оранжерейными букетами, бархатными футлярчиками ювелирторговских подношений и самоубийственными револьверами в руках. Только к концу жизни я постигну, что эти-то непобедимые дамы втайне были ущемлены, обобраны и унижены во всем, в том числе и в любви, что это-то и заставляло их выстраивать для таких, как я, свой учительный, хвастливый и завистливый туннель, увитый розами и сияющий каратами.

Этим туннелем покамест выпадет брести тете Леке, обнаружившей свою беспомощность перед лицом суда. Суд вскоре представится мне куда более безжалостным, чем вчерашнее судилище 9–I надо мной. Все-таки я, что ни говори, была виновата, меня как виновную и судили все они, здесь же они все отдадут под суд потерпевшую. Конечно, они все так же охотно судили бы и виновника, Игоря. Но Игорь уехал, стал недостижим, и они с облегчением возложат ответственность за его уход на покинутую тетю Леку, сидящую рядом, с неприкрытой и, должно быть, острособлазнительной для них для всех слабиной в лице.

Между тем после глотка «опять», наложившегося на полбутылки «Стекляшного» шампанского, в голове у меня установится знакомый туманец, но не газированно-веселый и бесшабашный, а тяжкий, отчаянный, тупо подначивающий на несусветный срыв скандал, — захочется смять суд, выплеснуть им всем злобное кипение подступающих комком жутких слов. Я уже с трудом буду сдерживаться, когда тетя Лёка наконец поймет, что непоправимо подставилась, и выкрикнет, вздернув голову:

— Ну, д-девочки! От кого-кого, а от майне швестер не ожидала! Вместо сочувствия из помойки в унитаз передергиваете!

— Вот уж точно, не тронь овна, не воняйт! Тебя ж на путь наставляйм, тебе ж добра желайм, так за эт и получайм? — возмущенно прошипит тетя Люба.

— Знаю, знаю ваше добро! — вступится бабушка. — Вечно со счетами своими, кобылы кованые, так и норовят кого послабже копытищами уделать! На человека сразу столько свалилось, и выбрал же Игорешка этот такой день!

— Еще бы, понимайм, потерять разом двух таких ё…

— Любовь! Сдурела? Дети! — тут же прикрикнет мать.

— Я и говорю, Надьк, — невозмутимо продолжит та, — она у нас двух таких токарейв один день теряйт, одного по телу, другого по делу!

— Тихо у меня! Лежачего не бьют! — заорет бабушка. — Пользуетесь, что девка вам беду свою без затей выголила!

— Видите ли, мама, — весомо, с разумным спокойствием начнет мать, — по-моему, вы, мягко говоря, преувеличиваете. Никто не вынуждал Лёшу рассказывать нам об этом ее эпизоде. На это была ее собственная добрая воля. Кому же, подумайте сами, и рассказать, как не родне? Ничем мы не пользуемся, скорее это она сама пользуется случаем оскорбить сестер за их же участие.

— Мы к ней без мыла, что ли, лезем? — врежется в рассудительную речь матери тетя Люба. — Кто по своей охоте в такую грязищу залезайт? Сама все напоказ выставила, не может без театра, и записочку свойго артиста сама на стол выложила!

Тогда тетя Лёка снова опустит голову. Я увижу, как по ее взлелеянной годами пудр и кремов белой щеке прокатится крупная слеза и скроется под челюстью, блеснув. Я протяну палец, чтобы остановить на полпути следующую, готовую скатиться:

— Тетя Лёка… не надо…

— Это-это-это… ста… ста… ста…

— Стаканчик? — возмутившись, даст истолкование мать. — Еще чего! Сказано было тебе на консультации у невропатолога — рюмка пива в год! Тебе бы о стаканчике, если скромно, помалкивать!

— Нет! Это-это ду… ду…

На этот раз выскажет свою неизменную версию бабушка:

— Опять он дудит, к моим похоронам репетэ устраивает! С утра ведь я вам, Мишенька, толкую — не мой нынче черед, а кому черед, ваше дуденье ни к чему, там армейских оркестров хватит.

— Нет! Это-это-это… ста… ста… ду… ду…

— Старая дура! — вдруг разрешит общее недоумение тетя Лёка. — Он про меня! Правильно, Миша! Старая я дура! С Игорем дурында была, а с вами — дурища в квадрате!

Она окунет лицо в домик ладоней и громко заплачет, словно жалостно и надрывно встявкивая из конурки. На серую шерсть платья польются частые слезы.

— Лёша, — скажет мать твердым, унимающим тоном старшей сестры. — Возьми себя в руки. Эпизоде мальчиком давно пора было кончать. И хорошо, что он кончился. Но, по-свойски тебе сказать, жаль, что не ты первая его прекратила.

— Не бери в голову, Лёшк! В следующий раз учтешь, как нового мальца подцепишь! Спасибо скажи, что ты уж в возрасте, что довесок тебе от него не остался!

— Тетя Лёка, тетя Лёка, хватит! — трону я ее за плечо.

Она вдруг распахнет мне объятия:

— Поди, поди же сюда, несчастная девка, поди, поплачем вдвоем, две старые глупые шлюхи! Ах да, ты не старая, — поправится она, — зато дурь у тебя в крови, не от меня ли по родству? Наслышана я про твои жуткие приключения, шрёклихе абентоирн!..

Она прижмет мое лицо к намокшей грудке платья, я вдохну его терпкий заграничный запах, оживленный слезами, передо мной ни с того ни с сего проплывет сгорбленный витринный ежик в платочке, и я наконец-то неудержимо и сладко разревусь — то ли о тете Лёке, то ли о товарище Сталине, то ли об этом даже пропыленном ежике…

Если тетя Лёка всего только затявкает рыданиями, то я заработаю как целый скотный двор и рехнувшийся унитаз вместе взятые: захлипаю, захлюпаю, начну с мелким бульканьем испускать и со смачным канализационным звуком всасывать воздух, буду хрюкать, всхрапывать, крякать, захлебываясь соленой МОЕЙ. Наружу вырвутся, должно быть, недельные слезные накопления — все, что сдерживалось сухим злым отчаянием.

Остановиться и умолкнуть я не смогу часа два. Прекратит рыдания и отодвинется, спасая размокающее платье, тетя Лёка, отзвучат небрежные увещевания тети Любы и предвиденное замечание бабушки «крокодиловы слезы льет» — я лишь перемещусь на валик дивана, который три дня назад резко откидывала во время ножной драки с семьей, и щедро пропитаю его слезами, а когда тетя Лёка встанет, чтобы уходить, переберусь лицом на стол и вскоре разведу на клеенке обширную лужу, елозя в ней носом. Уйдет тетя Лёка, прихватив Игореву записку, соскучатся и уберутся тетя Люба с Жозькой — та не удостоит меня ни словом, удалится в молчаливом презрении, — мне только вольготнее станет реветь. Правда, слез сделается меньше, я начну порой приподнимать голову над столом, и при одном приподнимании увижу в кривом зеркале буфета свою физиономию, точь-в-точь похожую на утреннюю Томину, — по-китайски запухшую, красную, с углами рта, опущенными подковой вниз. Безобразное отражение не смутит меня, а разжалобит пуще, и я сызнова уткнусь в склизкую лужу клеенки.

Тогда они все, оставшиеся, забеспокоятся. Сквозь свои громкие однообразные всхлипы я услышу дрогнувший голос бабушки:

— Что же это с заспанкой? Не больна ли часом? Заткни фонтан! — Она начнет с силой тормошить меня за плечи. — Да говори, овно, что случилось? Чего не хватает?

— В самом деле, Ника, это уже сверх всякой меры, — неожиданно во втором лице и даже с именем скажет мать. — Ты могла бы, мне кажется, объяснить нам причину такого, скажем напрямик, небывалого горя!

У меня вырвутся первые слова. Сначала они будут непроизвольными, дурацкими, соответствующими обрывкам, мелькающим в голове:

— Хлюппс! И ничего не вышло… школа осталась цела… И Кинна… Хлип! И ежик… ежик в платочке… И Элен Руо!.. Пыльный ежик… И товарищ Ста… ххрилп!.. лин… товарищ Ста… Идет себе да идет, и сгорбился весь… С палочкой… И он! Он больше со мной не хо… Хрюллк!.. Не собира… И тетю Лёку тоже…

— Это-это-это… спя… спя…

— Спятила, истинное слово! Слыхали, какую муру городит?! — вовсе уж напуганно вскрикнет бабушка. — Ну, довоспитывались!.. Что делать будем? «Скорую» вызывай, Надежда!..

— Погодите вы, мама! Заговорила, стало быть, на спад пошло! Но заметьте, — шепнет мать довольно громко, — есть в ней все-таки остатки совести! О Сталине плачет! Не совсем, выходит, без сердца! Успокойся, Ника! Сталин не умер, он с нами! Вот же он!

Я различу сквозь пальцы, как мать, подобно МАХе сегодня на линейке, укажет на портрет товарища Сталина. «А правда, — мелькнет у меня, — сколько бы я ни подсчитывала днем свои крошечные и недостоверные соприкосновения с товарищем Сталиным, он ведь и прежде, как сейчас, присутствовал рядом со мной только в виде портретов да изредка— голоса по радио. А раз портрет на месте и голос хранится у тех, кто успел купить пластинки, так не одно ли и то же — жив он или умер, не одно ли и то же жизнь и смерть вообще? Кто знает?..» Это соображение, однако, вызовет у меня еще серию скрежещущих всхлипов.

Мать, то и дело употребляя так редко за последние годы слышанное от нее мое имя, произнесет незнакомым встревоженным тоном:

— Возьми себя в руки, Ника, прекрати истерику и постарайся связно растолковать, в чем дело! Ну, Ника! Уймись, девочка, мы же не враги тебе, Ника!..

Я соображу, что мои нелепые выкрики могут и многое выдать, и оставить мой рев непонятным. Но все равно — мне ни за что им всего не объяснить, не распутать подробно и вразумительно свой клубок во всех его колтунах и сцеплениях. Додавливая из себя последние слезы, уже преувеличенно хлюпая и нарочито звучно шмыгая носом, я начну жалобно канючить о самом шкурном и обыденном, о том, что, как покажется мне, они смогут понять.

— Да-а, — примусь я нудить, как первоклашка, — да-а, уже весна, мне скоро снова… в прошлогодние сандалики влезать, а всем девам… родители в ДЛТ босоножки… покупают, такие как будто бархатные… с дырочками овальными и на маленьком каблучке… и недорогие совсем… а я и не прошу… скажете, бюджет… Да-а… А Лорке Бываевой билет в Музкомедию купили, на «Фиалку Монмартра», и она одна пойдет, а я в театре бывала только с вами или с экскурсией школьной, со стадом… Лоркин папа специально в главную кассу театральную на Невский ездил… а мне фига…

Вдруг я услышу совершенно немыслимое:

— Это-это-это… бед… бед… бедняжек мой…

— Так я и знала, — облегченно и внешне справедливо резюмирует мать, — об очередных глупостях речь! Все это ради попрошайства…

И тем не менее я почувствую нечто сверхнемыслимое, лет шесть как позабытое, — у меня на затылке, оттесняя друг друга, встретятся руки отца и матери.

Мать и бабушка, заглушая мои остаточные отрывистые придыхания, станут уютными, разумными, практичными голосами обсуждать, как проще и удобнее выполнить все, о чем я канючила: что босоножки с дырочками, всего по сорок пять рублей, есть в продаже и поближе, на углу Большого и Полозовой, а театральная касса имеется вообще рядышком, сразу за углом нашей Гатчинской, на Большом. Напуганные, они будут откровенно покупать прекращение моих рыданий. Я испытаю стыд за свой слезный шторм, обернувшийся писклявым малышовым клянченьем первого попавшего на язык, ничуть не необходимого, о чем я раньше и не заикнулась бы. И все же с каждым успокоительно-резонным словцом бабушки и матери мне будет делаться все легче и укромнее — я дома, под абажуром, вот и клеенка просыхает под моими рукавами, и пятнистое исковерканное зеркало буфета кажет мое лицо уже не столь багровым и вздутым… и даже разлад с Юркой здесь не имеет того значения, что на открытом сыром холоде мартовского вечера. Что бы там ни было, в крайнем случае всегда остаются знакомая мебель, абажур, недоеденный винегрет в миске, чайник, солонка, в конце концов — они все.

Я поверю обещаниям, но сделаю вид, что не верю.

— А что, если я сейчас вот возьму и запишу, что вы говорите, прямо так и запишу в точности, вашими словами? Вы подпишетесь?

— Подпишемся, урод мокшанский, только не реви, — ответит бабушка, а мать с отцом кивнут.

Я выхвачу огрызок карандаша из засаленной общей бабушкиной тетради для записи расходов, постоянно возлежащей на «разливательном» торце стола, возьму с диванного валика свою издавна любимую, порочно читаемую за едой и потому вечно валяющуюся вблизи стола книжку «Тайна двух океанов», раскрою ее и прямо на пустом желтоватом форзаце начну писать, сначала подражая стилю «Торжественного обещания юного пионера», вывешенного в школе на площадке второго этажа:

ОБЕЩАНИЕ

МЫ, НИЖЕПОДПИСАВШИЕСЯ, ТОРЖЕСТВЕННО ОБЕЩАЕМ И КЛЯНЕМСЯ СВЯТО ИСПОЛНИТЬ ТО, О ЧЕМ ГОВОРИЛОСЬ 6 МАРТА 1953 ГОДА.

А дальше, уже соблюдая доподлинные слова матери и бабушки, застрочу:

ЗАВТРА ЖЕ УТРОМ, С РАНЬЯ, ТЫ ЕЩЕ В ШКОЛЕ БУДЕШЬ, ПОЙДЕМ ПОКУПАТЬ ТЕБЕ БИЛЕТ В ТЕАТРАЛЬНУЮ КАССУ УГОЛ ГАТЧИНСКОЙ И БОЛЬШОГО, ПРОТИВ АПТЕКИ КАРЛА ЛИБКНЕХТА. И БЛИЗКО, И ХОРОШО, И НИКУДА ЕЗДИТЬ НЕ НАДО. ПОСМОТРИМ ВСЕ ПРОГРАММЫ И ВЫБЕРЕМ СЕРЬЕЗНЫЙ СПЕКТАКЛЬ, НЕОБЯЗАТЕЛЬНО ЖЕ ОПЕРЕТТУ, ДРЫГОНОЖЕСТВО-ТО.

А ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ, В ВОСКРЕСЕНЬЕ, ПЯТНАДЦАТОГО МАРТА (Я, КАК ТЕБЕ ИЗВЕСТНО, БУДУ С ПОЛУЧКИ), ИДЕМ НА УГОЛ ПОЛОЗОВОЙ ПОКУПАТЬ БОСОНОЖКИ. ТЫ ИЗ ШКОЛЫ ПРИДЕШЬ, А ТАМ ПЕРЕРЫВ В ЧЕТЫРЕ ОКОНЧИТСЯ, БЕЗ ЧЕТВЕРТИ ЧЕТЫРЕ И ОТПРАВИМСЯ. БЕЗ ТЕБЯ НЕЛЬЗЯ ЖЕ ПОКУПАТЬ — ПРИМЕРИТЬ СЛЕДУЕТ. Я ТАКИЕ БОСОНОЖКИ ТАМ ВИДЕЛА, В САМОМ ДЕЛЕ НЕВЕЛИКА ТРАТА, И КАБЛУК НЕВЫСОКИЙ, МОЖНО.

ДАЕМ СЛОВО, ЧТО ПОЙДЕМ.

ПОДПИСИ:

Н.Г. АВЕРЬЯНОВА (мама)

С. Ф. АВЕРЬЯНОВА (бабушка)

М. А. ПЛЕШКОВ (папа) — дрожащей прерывистой загогулиной.

И ниже изящно суженным почерком матери — приписка:

ПРАВИЛЬНОСТЬ ЗАПИСИ ЗАВЕРЯЮ. Н.Г. АВЕРЬЯНОВА-ПЛЕШКОВА.

Кинны прощаются навсегда

Прошло три месяца; июнь вовсю сгущал и хороводил шершавый тополиный пух на тротуарах Петроградской. Давно остались позади экзамены с их свежим духом намытых парт, полов, досок, что смешивался с ароматом желтковой рыночной купавки, чьи крепко стиснутые «розы» дышали со столов и окон болотным запахом МОЕЙ. Смесь этих запахов прохладных всегда рождала ощущенье боязни, чуждой новизны обрыдших классов. Странновато: ведь это сам девятый-первый, собрав деньгу, купил цветы. Мне дома денег на «купавку к экзаменам» без спору дали, не поминая про бюджет… (А если я в стихах опять заговорила — как иначе могла бы я пересказать, перечисляя-то, тем паче, все, что со мной произошло, вплоть по двадцатое число июня месяца?) Напрасно сжимал и холодил меня озноб экзаменационный, знакомый страх перед провалом!.. Я все экзамены сдала вполне прилично; даже триту я написала на четверку. В четвертой четверти к тому же я лихо выправила пару, позорившую табель в третьей, на благодушный троячок, поскольку вызубрила тупо, без разуменья и понятья, все формулы, снискавши этим хвалу Настасьи Алексевны. Училка не подозревала, что я не в силах приложить тех формул ни к одной задаче и что задания по трите по-прежнему сдуваю я у снова обретенной Кинны.

…Седьмого марта, в коридоре, вновь Кинна подошла ко мне, чтобы за сталинской пластинкой позвать все в тот же магазин. Сказала я, что в магазине уже была и что расхватан товар, внезапно ставший модным. И позавидовала Кинна, что все ж сумела я урвать хоть «Гимн Советского Союза», где есть о Сталине строка. Ну, слово за слово, — мы стали ходить и провожаться снова, не выясняя отношений… Да и с чего бы это я, уж я-то, я-то к ней полезла их выяснять?.. Уж мне-то, мне-то вполне годилась и такая их бессловесная наладка! Должна была я ликовать (и ликовала), что, как раньше, я не одна средь них средь всех.

Но все они к исходу марта вдруг тоже стали прерывать бойкот на уровне: «Где парта твоя?», «Держи!», «Сдавай тетрадь!»

Тому способствовала много сверхбеспристрастная пятерка у Зубовой, за сочиненье, написанное мною, — «Образ Иудушки». Нет, не раздобрясь, но справедливость лишь блюдя, сказала Зубова, войдя: «Товарищи! Я в изумленье читала это сочиненье Плешковой! Знайте, что оно заутра будет снесено к трем методистам из РОНО, Плешкову знающим давно, со времени ее открытья в Некрасове!» (Могу ль забыть я, что не было обличено мое лукавство, ложь, фальшивка?.. Да не зачтется их ошибка трем методистам и Н. А. на будущие времена!) «Способности, — Н. А. твердила, — способности здесь таковы, что я должна — должны и вы! — за них почтить и крокодила, жаргоном вашим говоря. Пятерка с плюсом, несмотря… Пример, что совмещает детство порой и гений, и злодейство!»

То «несмотря на что» как будто забыли все: в подтексте, смутно оно мерещилось чуть-чуть… (Стихи же не вывозят прозу. Обсказа длительную дозу не оживить, не обмануть, хоть я рифмовку, как глюкозу, и вбрызнула в свой белый стих… Он для читателей моих пребудет столь же скушным, скудным и обстоятельно-занудным, как бормотание дождя. Лишь одноклассницы, пожалуй, его снесут. Итак — не балуй, на прозу вновь переходя.)

В самом деле, чего это я? Моя жизнь переменилась, сделалась получше, — не настолько, чтобы назваться хорошей, но тык-в-тык, чтобы считаться сносной. Яснее не скажешь, хоть бы и в стихах. Учеба выправилась, но ненадежно, на живую нитку, — до самого конца экзаменов я ждала внезапного раскуса своих самозваных успехов. Бойкот прекратился, но лишь в вышеобозначенных границах. Думаю, учителя и девы не то чтобы простили меня или обнадежились моими первыми шажками на пути к норме, а просто им в предэкзаменационной лихорадке и погоне за общими годовыми показателями успеваемости и дисциплины стало не до меня, и они смирились, живет рядом, и пусть живет, какая-никакая. А возобновившаяся дружба с Кинной продолжалась без былого вдохновения и трепета, как бы не порушили, — ровненькая, средненькая дружбочка по привычке и на безрыбье.

Если подытожить, моя жизнь малость пригладилась и образилась, став усредненно-приемлемой почти до скуки. Я порой ловила себя на мысли, что прежде, в безвыходности, отчаянии и отверженности, она текла более полнокровно и необычно, заставляла ценить редкие минуты веселья, общения с людьми и надежды, а значит, что плохая жизнь, что хорошая— не одно ли и то же?.. Теперь, серединка на половинку, ни то ни се, она словно подвешивала меня в воздухе, в ожидании то ли падения, то ли взлета, сковывала она меня, запирала, хотя на свободе летних каникул, в теплом июньском каменно-тополином мареве уже значительно обезлюдевшего города, казалось бы, только и радоваться, во всем поступая по собственной воле и усмотрению. Это еще и еще раз убеждало меня в моей порочной приверженности к ненормальному, драматичному ходу вещей. «Нормальный ход», как выражались в 9–I, не устраивал меня, я, ненасытимое к худу чудище, точно жить не могла без опустошенной раздвоенности несчастья, без ошарашенного взгляда на самое себя со стороны.

И вот наступил день отъезда Кинны в Москву, 20 июня. Накануне Кинна позвонила мне из автомата с угла Лодейнопольской, наверно того же самого, откуда мне впервые звякал Юрка, и объявила, что Евгения Викторовна наконец собрала все необходимые в Москве документы и купила билеты («на завтра понимаешь уже завтра ты меня будешь провожать с Московского хочешь? Мама теперь разрешает ты приходи днем ко мне и поедем на вокзал а еще мне мама купила пластмассовые красные клипсы как висячие шарики у нас такое девчонки еще не носят а в Москве не наш монастырь»).

После трех месяцев запрета я позвонила в Киннину дверь на Барочной. Мне открыл Юрка — у него шел отпуск. Когда он увидел меня в новых, по обещанию купленных матерью в марте, темно-вишневых, в дырочку, бархатистых босоножках, успевших обворситься тополиным пухом от пробега по нашим улицам, его лицо в один миг переменилось, что-то в нем появилось заинтересованное и в то же время досадливое, он шепнул небрежно: «Н-ну, чува, стиль!» — и провел меня в комнатушки Кинны.

Все это время мы с Юркой продолжали встречаться, но не ежедневно, как вначале. После разлада 6 марта он не появлялся дней десять, я уже отчаялась, как вдруг у нас раздался телефонный звонок, подошла мать, и я услышала совершенно неожиданные смиренные и вежливые слова:

«Ника, тебя к телефону, кажется, это Юра». (Мать уже знала, как его зовут и откуда он взялся.) Мы назначили свидание и сходили в кино на «Максимку». Начались новые встречи, походы в кинотеатры, на Крестовский, даже в «Стекляшку», стояния в парадной с поцелуями, но целовались мы уже не так, и вообще все стало не то. Несколько раз, правда, на скамейке рядом с Юркиным стадиончиком (укромный закуток более не существовал, перешедший по летнему времени к хозяевам-гребцам), дело у нас доходило и до таких поцелуев с обоюдной сумасшедшей вспышкой МОЕГО, но после такого Юрка, как правило, исчезал чуть не на неделю. Он больше не решался объясняться по этому поводу, ни на чем не настаивал, не требовал, просто пропадал, а появившись, снова звал в «культурные» походы почти без прикосновений. Меня же в наших встречах только прикосновения и привлекали: Юрка забивал все скучным, копеечным, ширпотребным трёканьем, давным-давно опротивевшим мне. Теперь, спустя целую жизнь, я могу признаться, что уже и тогда чувствовала: Юрка просто первый попавшийся, неважно кто, безразличный икс, ставший тогда необходимым, — время приспело, он, все равно кто, и появился, и вся ценность его заключалась в поцелуях и касаниях, остальное вызывало одну тоску. Я тоже ни о чем с ним не объяснялась, но ощущала — отношения хоть и продолжаются, сходят на нет медленно и верно. И здесь, стало быть, началась усредненность, подвешенность, ни рыба ни мясо, — даже откровенная ссора и разрыв куда красивее и страдательнее этих напряженных и недоговоренных свиданок.

В первой Кинниной комнатушке сидели вокруг двух перевязанных чемоданов Кинна, Евгения Викторовна, горбушка, подхныкивающая и сейчас Юлечка, Юркина мама тетя Груня и Маргошка. Юрка, войдя за мной, тоже присел у двери на табуретку. Я заметила, что все сидят, чуть приподняв над полом ноги.

— Долгие проводы — липшие слезы, — сурово сказала горбушка. — Встаем по порядку старшинства, сначала самые мулюпусенькие. Вставай, Юленька.

За Юленькой, следуя возрастной очередности, поднялись Кинна, Маргошка и Юрка, затем, строго по летам, все другие. Уже одно это неуклонное соблюдение приметы могло вразумить меня, что происходит из ряду вон выходящее, серьезное и необратимое — отъезд насовсем, но я не испытывала ровно ничего, кроме спокойного и как бы заслуженного, выстраданного мною довольства — я получила право войти в дом подруги и быть с нею на глазах Евгении Викторовны. Полина Виардо оделась для этого случая с достойной летней парадностью. Скромное, но изящное белое платье выгодно оттеняло вороной блеск волос Анны Карениной и микроскопическое золотенькое свечение ее, Моны Лизы, крошечных сережек. Мадам Виардо точно праздновала отъезд дочери, которую тоже нарядила по-праздничному: в черную юбку и черную с белым блузочку — очевидно, перешедшие ради отъезда в Киннино владение вещи, бывшие на ней во время вечера. С Кинниных мочек свисали красные пластмассовые шарики клипсов, заключенные в позолоченные проволочные чашечки, и эти недоступные 9–I украшения напоминали покачивающиеся маленькие аптечные весы, на которых Кинна, казалось, взвешивала каждое мгновение своего особого и уважаемого положения отъезжающей. Между тем было известно, что Мона Лиза расстается с дочкой ненадолго, — осенью она собиралась быть в Москве, ради Кинны презрев на время застарелую ненависть к бывшему мужу. Новый ее муж, Киннин отчим, объявил, войдя из коридора:

— Шевелитесь. Такси я пригнал, на улице ждет.

Киннины клипсы приметно качнулись, словно взвешивая новый сегодняшний знак отличия, «шикозное» отбытие на такси, к моему довольству прибавились некоторая зависть и предвкушение удовольствия от поездки на машине — более ничего.

Вместить всю провожающую компанию могло бы разве что грузотакси. Сьора Мона Лиза властительно распорядилась, и в машину спустились только четверо: сама Кинна, Анна Каренина, Киннин отчим Владимир Константинович и я. Счастье, что не нашлось места для Юрки: я начинала уже сгорать от тайного стыда, находясь рядом с ним среди всех этих неподозревающих. Оказалось, мы оба свято хранили секрет, никто не проболтался. Остающиеся осыпали Кинну троекратными поцелуями с эффектными отстранениями и припаданиями сызнова, точно торопясь напоследок наглядеться на нее, героиню и жертву дня, и надавали ей кучу дельных советов, как вести себя в дороге осмотрительней и практичней, — одна ведь поедет!

…Вокзал, летний, залитый солнцем, ничуть не походил на тот ночной, холодный, щемяще-тоскливый Мосбан 6 марта, где Юрка мечтал уехать в Москву вдвоем в отдельном «купэ». Теперь в нем было что-то веселое, детское, дачное: яркие легкомысленные тенты газировочных ларьков, их сладостно мерцающие стоячие стеклянные валики с сиропом, желтые и голубые ящики мороженщиков и в руках у всех — вафельные трубочки или маленькие эскимо на палочке по рубль десять.

Я в самый последний раз шагала рядом с Кинной в сумбуре перрона.

Мне бы сейчас успеть поговорить с ней о главном, сказать жгучее, впитать впрок каждую клеточку ее лица, — но я занималась совсем другим. Всего более меня интересовали мои босоножки. Я неотступно глядела на свои ноги, где в прорезях бархатного заменителя стеклисто поблескивали новенькие загорелые капроны, тоже купленные в марте «к босоножкам». Все это я ведь надела в первый раз, оно долго лежало в материном шкафу, ожидая летней погоды. Рядиться на экзамены, хотя погода и тогда стояла самая летняя, мать мне отсоветовала, не больше, так уж повелось после 6 марта, — она считала, что «позволять себе подобные роскошества, мягко говоря, неуместно в такие ответственные дни». Теперь мне казалось, что вся перронная толпа смотрит только на мои капроны и босоножки. Маленький каблучок, более все же высокий, чем на вконец испорченных и с руганью выброшенных бабушкой моих парадных прюнельках, был мне непривычен, а тут еще и ощущение всеобщего интереса, — и я начала спотыкаться, заплетать ногу за ногу. Кто-то сзади наткнулся на меня, и я услышала ожидаемое женское замечание: «Тоже, понадевают каблучищи, а ходить не умеют!»

Кинна, впрочем, тоже, по-моему, не соображала, что идет со мной последний раз. Пользуясь особым своим нынешним положением, она останавливала Полину Виардо у каждого газировочного и мороженного ларька: мы всласть напились газировки, перепробовали все сорта мороженого…

— Клипсы у тебя, Кинна, и правда шик-блеск! — сказала я, чтобы что-нибудь сказать.

— Честно Кинна? Жалко не голубые мама покупала у нас на Большом а там были только красненькие! Голубые мне больше к глазам. Ты главное Кинна пиши! Ты же так здорово пишешь и я буду твои письма подшивать и хранить а когда ты умрешь я их издам в последнем томе твоего полного собрания сочинений как у Пушкина все его письма в последнем томе… Вот и я Кинна прославлюсь а не только ты!..

Видимо, Кинна не только не сомневалась, что обязательно переживет меня, но и не волновалась, что завтра очутится в чужом городе, в чужой семье, а потом и в чужой школе и из близких с нею будет лишь отец, которого она еле помнила.

Точно так же, как в дни болезни и смерти товарища Сталина, я тщетно понукала, вынуждала себя расчувствоваться, если уж не заплакать, так хоть осознать, понять непоправимость ее отъезда навсегда, — и точно так же не сумела: понимала, не понимая по-настоящему.

Скучась у входа в вагон, все затоптались, в останешние разы целуя и напутствуя Кинну, но я и тут в основном старалась уберечь от обтаптывания свои босоножки. Затем Кинна скрылась в казеннопутешественной, пропитанной хлоркой и гарью, духоте вагона и через минуту явила нам упертый в стекло свой нос «картошиной», поголубевший от приплюснутости (голубое Кинне в самом деле было больше к глазам), и начала делать веселые глухонемые знаки, показывать в воздухе, чтобы писали и не грустили.

Мне хотелось уже, чтобы поезд скорее тронулся, но он казался навечно прикованным к перрону, — да разве он тронется, такой длинный, тяжелый? Но он все-таки тронулся, сперва бесшумно и незаметно, качнув за стеклом Киннины клипсы, снова будто взвесившие этот роковой миг, и поплыл, поплыл все ощутимее, начал постукивать и лязгать. Какое-то время мы бежали вслед окну, потом отстали… Кинна уехала навсегда.

Мона Лиза и Владимир Константинович сели в свой трамвай прямо у вокзала, а я побрела к Литейному на свой тридцать четвертый по левой стороне Невского, против Брода и «Стекляшки». Я брела медленно, казня себя: это называется, проводила подругу, с которой и ходила, и провожалась, и даже клялась! Прокатилась с шиком в такси, нажралась мороженого, покрасовалась в новых босоножках, ничегошеньки не почувствовала — и все? Нет, и эти самообругивания не действовали.

Вдруг в витрине военторговского галантерейного мне бросились в глаза клипсы-шарики небесного цвета. Именно такие, какие хотела Кинна. Может, Анна Каренина расщедрится и купит Кинне еще одни? Надо срочно сказать Кинне, где они есть!

Тут только меня и обожгло внезапной горечью: как же, скажешь теперь Кинне, да еще и срочно! Она уехала, ее больше здесь нет и не будет никогда, во всяком случае так долго-предолго, что не одно ли это и то же?

Потрясенная долгожданным настоящим ощущением, я застыла перед витриной. Штапельные и кошелочные дневные потоки Невского обталкивали меня со всех сторон, мне наступали на ноги, портя драгоценные босоножки. Зато я, как всегда в минуты неподдельного горя, вновь обрела способность оглушенно раздваиваться, глядеть на себя извне. Я поползла дальше, пристально наблюдая себя: подруга, утратившая ближайшую подругу, потерянно бредет по многолюдной улице, пошатываясь от удара судьбы, и в придачу в таких чудных босоножках!.. Я начала напевать очень подходящее к минуте модное танго:

Еще один звонок — и смолкнет шум вокзала,

И поезд улетит в си-ре-не-ву-ю даль!

Меня обдало особым трагическим уютом и картинным одиночеством этого, видимо, извращенно-необходимого мне страдающего состояния. После долгого усредненного перерыва я опять была в своей тарелке.

Добравшись до дому, я нарочно с минуту постояла, выжидая, чтобы как следует защемило внутри, под тусклой лампешкой парадной, столько раз освещавшей затяжные разговорные прощания с Кинной и поцелуйные с Юркой. Вот и эта лампочка, и кафельные печки, где рядом с окурками теперь склубился тополиный пух, больше не увидят Кинны, а скоро, очень возможно, и Юрки. Лишь я, одна на целом свете, буду пробегать здесь в школу и обратно…

Я пошла домой. Они все ждали меня с ужином. Именно ждали меня, ибо дома за три месяца произошли столь невероятные перемены, что я даже перестала про себя употреблять привычное словосочетание «они все», перешла на «наши». Если в школе на мое существование словно бы начихали, оставив меня в покое, то наши после моего неостановимого слезного извержения стали со мной осторожничать, побаивались меня, что ли… За это время я, как никогда, сблизилась с матерью: моя истерика как-то уравняла нас — не то я повзрослела, не то мать внезапно помолодела в попытках заменить мне подруг. С ней оказалось, пожалуй, и поинтереснее, нежели с той же Кинной: наблюдательная, артистичная, терпко и ядовито приметливая, мать еще и сделалась подружечно общительной, склонной к совместному высмеиванию всего и вся и к откровенничанию о потаенном. Вскоре после 6 марта я решилась рассказать матери про Юрку, и это не вызвало у нее уже знакомой мне болезненной, личной обиды, наоборот, она сочувственно заинтересовалась и принялась обсуждать со мной подробности, исключая, конечно, такие, скрытые мной.

С легкой материной руки и отец почти прекратил мелочно выслеживать меня; скандалы, к неудовольствию коммунальных соседей, стали у нас редкостью. Одна бабушка, поосторожничав со мной первое время, словно с цепи сорвалась, когда заметила наше нежданное сближение с матерью. Она так и фонтанировала руганью. Ни фразы не обходилось без овна или заспанки. Наверное, бабушку бесила перемена ролей: теперь ведь ей приходилось упрекать мать в потворстве и попустительстве. Ее, блюстительницу обычая и постоянства, раздражал мой уход из тайно подзащитных в равноправные, тем более что мы с матерью порой объединялись против нее, поддразнивая.

Сейчас они все, то есть наши, то есть мои, всегда остающиеся у меня в крайнем-то случае, неизбежные, которых, как я пойму через много лет, одних только и не стоило избегать, сидели под абажуром, смутными размытыми пятнами отражаясь в медном боку чайника. На абажурном волане больше не болтался вечный призрак спорного почтового перевода, — он странным образом исчез после суда над тетей Лёкой. Я мрачно села на свое место.

— Это-это-это… что слу… что слу…

— Позволено ли будет осведомиться, в чем корень такого уныния?

— Я только что навсегда проводила Кинну.

— Было бы об чем, а то об Иванкович Инке, з а с е н е конопатой…

— Действительно, Никандра, — мать давно переключилась на это школьное прозвище, — нет повода грустить, баба с возу — возу легче. Твоя Кинна, прости за вмешательство, всегда только всасывала из тебя, чего не хватало, а чуть что — и в сторонку. Такая и в Москве, в незнакомой семейке, найдет в кого всосаться. Сейчас катит к новым этапам с гладенькой характеристикой, а о тебе, надо полагать, и думать забыла. Ты — где так ой-ой-ой, птица-орлица, — надо отметить, чрезмерно дорожила обществом и суждениями своей рябенькой кукушечки, подпевалочки.

— Ничего вы не понимаете! — обозлилась я. — Кинна, какая бы кукушка там ни была, все-таки Кинна, а со всеми с ними мне не с кем слова сказать. Лето пройдет, снова мне в этот класс, и до конца школы молчать в тряпочку.

— Возьми себя в руки, — твердо сказала мать, как тогда тете Лёке, хотя я вовсе и не собиралась больше при них реветь, хорошенького понемножку! — Ты просто не сумела себя поставить в классе. — Опять эта безвыходная формула, опять мне думать, как, передвигая, точно шкаф, поставить себя перед будущим 10-I… — И разреши узнать, неужели ты забыла, что у тебя, во всяком случае, есть Юра?

— Не за эту соплю ей держаться, Надежда! Благо бы какой флотский или уж горный студент, тоже в форме ходят, а то ни кожи ни рожи, овно на палочке. — Бабушка уже несколько раз видела Юрку возле нашего дома и составила себе о нем самое нелестное мнение.

— С Юркой у меня тоже долго не задержится. Не выплясывается с ним, клёвости никакой. Пора завязывать, а то лажа.

— Что за волапюк, Никандра! — не слишком возмущенно прикрикнула мать. — Не торопись, обдумай и главным образом — не теряй лица. Такими преданными юношами не разбрасываются. Погоди, поедим — все обсудим.

…И надо же, чтобы этот новый, распахнутый тон, эта доверительность возникла между нами с матерью лишь теперь, когда с Юркой все отчетливо шло к концу…

ИДЕТ К КОНЦУ И МОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ. ТО, ЧТО ОНО НАПИСАНО ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА, ВОВСЕ НЕ ОЗНАЧАЕТ, БУДТО ЧИТАТЕЛЬ ДОЛЖЕН ОСОБО ПОЛЮБИТЬ ГЕРОИНЮ. Я САМА ЛЮБЛЮ ЕЕ ТОЛЬКО ПО НЕОБХОДИМОСТИ И СТАРАЛАСЬ ЭТО ПОКАЗАТЬ, — УЖ НЕ ЗНАЮ, ПОЛУЧИЛОСЬ ЛИ?.. ДЛЯ МЕНЯ МОЯ ГЕРОИНЯ НЕ ХУЖЕ И НЕ ЛУЧШЕ ОСТАЛЬНЫХ ЗДЕШНИХ ПЕРСОНАЖЕЙ, ДОБРЫХ ИЛИ ЗЛЫХ. ПОЗВОЛЮ СЕБЕ НА ПРОЩАНЬЕ ЕЩЕ ГЛАВУ ОБ ОДНОМ ДНЕ УЖЕ ВЗРОСЛОЙ ЕЕ ЖИЗНИ. А ПОСКОЛЬКУ У МЕНЯ И У НЕЕ ВСЕ НЕ КАК У ЛЮДЕЙ, НАЗОВУ ИСТОРИЮ ЭТОГО ДНЯ:

Белая черная ночь

Шла наша последняя ночь.

Мы оба, люди далеко не молодые, ироничные и бывалые, отлично это знали и, зная, все-таки лежали в темноте, и он целовал меня короткими неглубокими поцелуями — любезными знаками уже умиротворившегося МОЕГО. Потом он стал назойливо, неотвязно гладить под одеялом икру моей ноги, где кожа у меня с детства шершава и неприятна на ощупь. Сначала я недоумевала, зачем это он, — право же, у меня нашлись бы и более пригодные для поглаживания места… Наконец я поняла— он нарочно, он ждет, чтобы я возмутилась. Меня обварило стыдом и злостью, смешанной с исконно мне знакомым, безвыходным и покорным сознанием непосягновенной правоты другого. Другим сейчас являлся он и, возможно, был совершенно прав. Потому что другой, не я.

Правда, отчего бы ему не испытать мое терпение и не убедиться, что я нехороша и для осязания? Имеет право. Это я ни на что не имею права, потому как никогда вовремя не догадываюсь пожелать его иметь. Потому как лежу с ним, твердо зная — завтра все кончится. Из-за моего долгого и притворного неразумения его ласковых, изящных умолчаний и намеков он оказался вынужден сказать мне напрямик еще вечером, что завтра — все. И если я с ходу, пользуясь терминологией моей сестрицы Жозефины, «не выслала его на фиг из койки», какие такие мои теперь права? А он вот право имеет, а быть может, имеет и тонко продуманный резон. Коли уж вконец отвратительно ему станет от этого намеренного поглаживания где не надо, тем легче ему завтра навсегда меня оставить, а мне, ежели покажу, что поняла, и резко отдерну ногу из-под его руки, тем проще гневно забыть наши отношения, построенные (выяснилось!) лишь на более или менее ценных физических ощущениях. Нет, он прав — и даже мудр. Это я не мудра и не догадлива, и не обладаю «элементарным женским достоинством», и «не умею себя поставить». Оборотцы, с юности тысячу раз слышанные от родни и приятельниц-доброхоток, — на редкость перспективные и осуществимые советы.

Обнаружить, что поняла его поглаживания, — трижды нерасчетливо. Вспылить — скандально погубить наши последние часы и признать, что впрямь никуда не гожусь «в койке»… И я продолжала терпеть эти очевидные, проверочные прикосновения, и торопливо отвечала на поцелуи, и поминутно негодовала, смиряясь. Такой уж на свет уродилась или, может, привыкла быть такой с тех пор, как сделалась последней в 9–I.

…Проснувшись, я его уже не застала. Пустая бутылка и просаленные бумажки с сыром-ветчиной исчезли с околодиванного столика, валялась только записка: «Прости, я тут похозяйничал, навел блезир. Питание в холодильнике. Вот увидишь, все еще будет ничего, а пожалуй, и очень даже ничего себе». Записка до того в точности передавала его снисходительный, мягкий и шутливый тон, что я чуть не взвыла. Могла бы и взвыть — квартира пуста, один приглушенный телевизор слабенько повякивал, показывая какой-то дошколятский мультик писикакского характера.

Оставалась надежда, что он передумает и позвонит из Москвы, куда собирался улететь нынче утром, — наверное, тоже для того, чтобы облегчить разрыв. Зазвонил телефон— обыкновенно, не междугородне, но я лихорадочно рванула трубку. Не он, конечно, до них так быстро не доходит, — моя приятельница Ляля Лонт.

— Значит, так, Никса, — начальственно сообщила она, — я сегодня собираюсь к нему на кладбище, в Зеленогорск, это на целый день. Посидишь с Олькой и Рексом, все-таки на целый день Ольку одну нельзя.

— Извини, Лялька, никак. У меня же сегодня премьера в Театре.

— Вот и хорошо, премьера вечером, а к вечеру я подъеду.

— А до премьеры-то! Еще интервью на Радио, как раз про эту пьесу. Попроси кого-нибудь другого.

— Кого же мне еще просить, у всех работа, одна ты не работа-ешь.

— А пишет-то кто же, Лялька?

— Ну, это все-таки не от звонка до звонка, считай — свободна. Ладно, с будущими лаврами! — Лялька хлопнула трубку.

Мы стали приятельницами недавно, и нельзя сказать, что очень сблизились, так, зацепились языками на безлюдье. Правда, познакомились еще в юности. Лялька не имела никакого отношения к литературе, но считала, что тончайше в ней разбирается, и часто являлась на литературные выпивоны, крупная, эффектная, с яркой седой прядью в черных волосах. Ее приводил известный историк, пожилой Профессор, комплиментщик и женолюб. Лялька закрутила с ним еще первокурсницей и ухлопала всю молодость и зрелость на эту связь, то разрывая, то снова сходясь с обреченно женатым любовником. В один из разрывов у Ляльки от кого-то нечаянного родилась ее Олька. В прошлом году жена Профессора, всю жизнь удерживавшая его, как гульливого кота, за хвост от прыжка в форточку, внезапно скончалась. Лялька немедленно поселилась в квартире Профессора с Олькой и псом Рексом и начала было самовластно компенсировать изуродованную судьбу, ломая привычки и быт старика. Но прожили они всего месяц: Профессор скоропостижно последовал за супругой, не успев записаться с Лялькой. Она опять оказалась в своей убогой квартирке на Выборгской, с Олькой и Рексом.

Тут я и затесалась в безумненькие будни ее катастрофы. Меня мигом подмяли: должен же кто-то знать, как она часами беседует с Профессором, обязан же кто-то сопровождать ее на могилу и помогать ей яростно выдирать цветы, посаженные другими поклонницами Профессора. Не я одна, все прочие Лялькины знакомцы тоже оказались что-то ей должны, обязаны, в чем-то перед ней повинны, — возможно, в более складной жизни. Лялька быстро истратила сумму, завещанную ей Профессором на памятник и остальное могильное обустройство, и перенесла инфаркт, не тяжелый, правда.

Не остыла трубка от оскорбленного Лялькиного швырка — еще звонок, снова обычный. Раздался шкварочно брызгающий, скворчащий, смутно знакомый голос: тетя Люда Коштан.

— Ника, прости за беспокойство, лапуленька, наверное, оторвала? Уж не знаю, на каком ли-му-зи-не к тебе теперь и подъезжать, такая — что? — известность! Но у нас сегодня сороковины по Мончику, я думала, ты, — сама ты! — захочешь зайти и помянуть с нами Мончика. Одна ты из ваших и осталась, все нынче там с Мончиком отмечают.

Я и не знала, что друг отца дядя Соломон Коштан, по тети-Людиному уменьшительному Мончик, умер. Такой добряк, выпивоха, любитель вдруг среди застолья безголосо пропеть что-нибудь обрывочное, древнее, кафешантанное, вроде: «АХ, Я ХОЧУ И СОБОЛЯ МЕХА!»

— Вечная память, — выдавила я, досадуя, что это вновь не он и что зря схватила трубку: день предстоял предельно забитый, с утратой и ожиданием в поддоне, а отказ от сороковин сочтут зазнайством и пренебрежением к старым друзьям семьи. Я согласилась, пообещав приехать к десяти вечера, как только кончится банкет по поводу премьеры моей пьесы в Театре, о чем не без детского реваншизма и сообщила.

— Вот и молодчик! Мончик же тебя на руках носил! Мы всё там же — где? — на Пряжке, все еще ком-му-нал-ка, другой Мончик не выслужил, всю жизнь как трактор. Хоть Марианне с Идой кооперативы построил! А насчет Театра, вообрази, и мы по той же линии! Моя младшая, Эллочка, ты ее малявкой только и помнишь, представь, недавно устроилась ад-ми-ни-стра-то-ром в Малый зал Филармонии! Кроха была — уже знала, чего хочет, про сейчас что и говорить! Там вокруг нее все ходуном ходят, кто на цыпочках, кто на карачках, и все сплошные — кто? — знаменитости!..

Я распрощалась и стала одеваться. Ответственное дело: достойно нарядиться к премьере, празднично — к банкету, деловито-элегантно — для дневного интервью на Радио, которое собиралась дать о той же своей нынешней премьере и вдобавок присочинить к разным этим стилям некоторую скромность ради сороковин. Всем планам, пожалуй, отвечали узкая черная юбка и лоснистая, поблескивающая новой синтетикой, японская кофточка в крупных сине-зеленых цветах, зато сдержанного английского покроя. Чтобы не заниматься своими вечно не устроенными лохмами, я насунула на голову седой паричок с удобной закоченелой укладкой и удовлетворенно оглядела себя в зеркале. С давней точки зрения 9–I внешность была шик-блеск, а я привыкла всю жизнь только этой меркой и мерить, пускай с сегодняшней колокольни вид будет и не ахти, — девам-то такое и во сне не могло присниться!.. Намазалась я минимально: чуть-чуть тронула тушью ресницы да капельку подвела губы. Мой невыспанный, томный, с затаенной горечью любовного крушения облик делал меня, мне казалось, более интересной, чем любая косметика, особенно в сочетании с заграничным прикидом, желтой замшевой сумкой через плечо и высокими каблуками, каких не носили и в привилегированном 9-Ш.

Так, ощущая себя горестно и привлекательно загадочной, я и вышла в солнечный июньский день, обставленный квасными бочками по углам и копошащийся приземленной жаркой метелью тополиного пуха. В самом деле, и на улице, и в автобусе меня сопровождали заинтригованные мужские и малодоброжелательные женские взгляды.

На Радио я с привычной уверенностью протопотала за микрофонный столик студии и разложила перед собой доступно для охвата глазом (чтобы при записи не шелестеть!) заготовленные Режиссершей вопросы типа «Как вам пришло в голову написать такую пьесу?», «Почему вы вдруг написали ее в стихах?» и «Думали ли вы в детстве, что станете писателем?» — вопросы, конечно неимоверно интересующие детскую аудиторию, каковой интервью и адресовалось.

В плотно обитой ватой и кожзаменителем от посторонних шумов студии было сперто, душно. За стеклом операторской будки среди непознаваемых устройств звукозаписи сновали легкие тоненькие операторши, сухим былиночным букетом окружая солидное бревно Режиссерши детских передач, всегда утешавшей меня нескладной крупнотой фигуры (бывают и пообломистей, чем я!). Две операторши, будто назло, надели сегодня точно такие же, как у меня, японские кофточки, только с малиновыми цветами. Девушки почтительно поглядывали на меня, не подозревая к счастью, как со мной обошлись нынче ночью. Режиссерша поиграла тяжелыми нагрудными сердоликами, призывно махнула рукой за стеклом, и я заговорила. Я давала интервью с теми самыми ясноглазыми, озороватыми и залихватскими отроческими интонациями, которых вовсе не бывает у подростков, которые я не терпела и которыми, однако, пользовалась, ибо так полагалось говорить для юных слушателей.

Опыт помог мне довольно быстро отбояриться, и, с профессиональным восхищением провожаемая студийцами, я вышла на Малую Садовую. У самого угла Невского на этой короткой, всегда хлопотливо бурлящей улочке происходил некий сгущенный шурум-бурум. У Елисеевского гастронома и у магазина «Подарки» пыхтели два грузовика, выдвигая вверх, ко вторым этажам, огороженные площадки с рабочими, тянувшими поперек улицы красный матерчатый лозунг «Нашему цирку пятьдесят лет». То была уже третья редакция лозунга за последний месяц. Первая гласила: «Пятьдесят лет советскому цирку», вторая — «50 Cоветский цирк 50». Обе поспешно сняли, но и нынешняя, третья, не представляла выхода из положения. Я остановилась, мысленно пробуя отредактировать лозунг так, чтобы сказать в нем и про наш цирк, и про его юбилей, но задача оказалась абсолютно неразрешимой.

Тут меня дернули за рукав. Я обернулась. Передо мной стояла немолодая, приземистая и рыхлая тетка в белом кримпленовом костюмчике, с крупными волнами блондинистой прически, уложенной тщательнее и стабильнее, чем мой парик.

— Женщина, вы Ника Плешкова?

— Я. А в чем дело?

— Значит, я вас правильно просчитала. А вы меня не узнаете? Пожарова Ирина, с вами в одном классе училась.

Этого не могло быть! Волосы — пускай, перекрасила. Но где ее смуглота, абхазская обугленность, ее пламенные темные глаза? Как они могли стать этими разжиженно голубенькими, под стать нежному фарфоровому окрасу личика с мелкими, хрупко выточенными чертами, разве что слегка оплывшими возрастным жирком? Это не пожаровские решительные и крупные костистости! И куда делась ее вытянутость, постоянная подхваченность ввысь, словно от неукротимо взмывающего изнутри МОЕГО? МОЙ, если и бунтовал в ней когда, теперь опустился вниз, да так и остался меж широко раздавшихся бедер, годный для повседневной готовки, разогрева, обогрева, но не для полыхания. Неужели и я стала такой же осевшей и теткообразной? Я молчала, тихонько надеясь, что все же не такова, неотступно помня о своей одежке-обувке, паричке и сравнительной, при всей неуклюжей полноте, подтянутости.

— Простите, трудно узнать, вы очень изменились.

— И правда, стоит, как без понятия, глаза пялит. — Тон был совсем из 9–I: может, и верно — Пожар? — Что попишешь, Плеша, годы, ты тоже не помолодела.

Как только она перешла на «ты» и вспомнила мое прозвище, я уверилась — Пожар, Пожарник, Поджарочка!

— Перейдем в Катькин садик, присядем, повспоминаем. Ля-ля-тополя, базар-вокзал… Время есть?

— Честно говоря, немного. — Я выдала полнометражную реваншистскую очередь: — Устала как собака, только что интервью дала на Радио, и сразу в Театр бежать, у меня сегодня премьера пьесы. Потом банкет труппе устраиваю, а после еще надо в гости на поминки поспеть.

— И в этом ты — на банкет? — ужаснулась она, указывая на мою кофточку. — Кто же на банкеты в синтетике ходит? Надела бы что-нибудь из марлевки или из хэбэ…

— Так ведь перемнется же, Ира, за целый-то день, если хэбэ!

— Ну, как была — без понятия. Мятое — не криминал. Если кто что скажет, всегда легко отбрить: я только натуральное ношу, мне погладить лишний раз не лень, это ваша кожа из-за вашей лени пускай не дышит. А паричок к чему? Напялила и думает, что прямо вся из себя, а парики еще в том сезоне начали из моды выходить. Мокнешь же в нем, не летнее дело. — Я немедленно начала «мокнуть».

Мы перешли через Невский в Екатерининский садик и сели на скамью. Я достала пачку «ТУ» и выкурила две подряд.

— Женщина, а куришь будьте-нате, как без понятия. С курящей целоваться, как с пепельницей. — Я тут же подумала: а что, если он и этим побрезговал, хотя не может быть, тоже курящий… — А училок наших помнишь? Тому эту расфуфыренную, Зубову засушенную? А девчонок не забыла? — она вдруг лирически вздохнула. — Знаешь что, через четвертной можно и сказать: я тебя больше всех наших дев любила, ужас как хотела с тобой водиться, а ты ни в какую.

— Не выдумывай, Ира! Когда тебя в девятом ко мне подсадили, я тебе первая записку накатала, пойдем, мол, после школы вместе, а ты ноль внимания, фунт презрения: к Наташке Орлянской пересела, с ОДЧП стала провожаться, в общем, по отличницам и паинькам пошла.

— Ну это твои проблемы были, ты не поняла, мне поначалу не до тебя оказалось. Я же новенькая к вам пришла, мне в люди надо было выбиться, я и начала с отличниц класс обламывать. А потом поехало: я к тебе, ты от меня!

— Еще бы не от тебя! Ты меня как собака зайца гнала, жить не давала, расследования и бойкоты проводила…

— Дура ты, Плешь, тебе и наш четвертной впрок не пошел. Потому и гнала, что ты от меня шарахалась. Я такая: всегда хочу то, что не поддается. Я и мальчика себе такого выбрала, самого красивого, самого в с е г о из с е б я. Помнишь наш танцевальный вечер, в девятом, перед самой смертью Сталина, он еще пришел в бежевых брюках и в пуловере тоже бежевом, высокий такой. — Она, естественно, забыла тогдашнее слово «москвичка». — Уж танцевал он со мной, танцевал, отбиться не могла, потом провожать привязался. Да ты помнишь его, он ведь и тебя, кажется, разок поводил танго?..

У меня хватило ума не спорить и отмахнуться небрежно:

— А, не помню, меня столько приглашали… А дальше что?

— Что дальше, нормальный ход дальше. Весь десятый с ним, с Володькой, прообщалась, потом вместе в Герценовский пошли, на втором курсе я Зориной и стала. Мальчик с девочкой у нас. Кончили вуз, я в РОНО работаю, а он… он по работе с вашим братом, писателем, дело имеет. Так ты мне зря мозги пудрила своими интервью и премьерами. Володька про вас всю подноготную изучил, и я о вас не без понятия. Вот ты поэтесса, известность, книжки, журналы, а я, районная методисточка, знаю, как ваш брат от всех зависит, всего трусит, концы с концами еле сводит. Ты ведь не на стихи же живешь? Понимаю-понимаю: то тут, то там птичка поклевывает. Пьески вон для ребятишек пописываешь, на Радио подрабатываешь, переводики твои с чучмекского нет-нет да и встречу, статейки. Заработка-то твердого — фиг. Это одни дураки считают, что писателям зарплату выдают за то, что они писатели, а меня не проведешь, у меня Володька.

— Где же твой Володя работает?

— Ну, это я тебе не имею права, а только будьте-здрасьте, где, в общем, ваш брат у них в горсти. Знаешь, Плешь, — она с женской открытостью вздохнула, — это ведь не сразу он куда надо устроился, много мне пришлось из него дури вытряхнуть. Бывало, на первых порах в постель соберемся, а он мне Блока читать. Мы не проходили, так я и без понятия, слушаю, как идиотка, потом ссориться начала, думала, он, того гляди, ноги сделает, боялась, разбежимся. Тогда я взяла и просчитала все наперед, думаю, мои проблемы, мне и решать. Ну и вытряхнула из него Блока и на эту работу его из учителишек переориентировала. С Блоком там нельзя, там машину нужно и дачу, и детей в английскую школу, теннис еще, две недели моря, две недели лыж. Теперь он о Блоке ни-ни, разве что блок «Мальборо», ты небось таких не куришь, ну да я и это из него вытряхну, дай срок, давно просчитала, — дороговато в месяц обходится. Хотя это мои проблемы, я уж с ними как-нибудь…

Я молча слушала ее уверенную исповедь, начиная с отвращением поглядывать на свой неуместный и немодный прикид и презирать свою никчемушную работенку, — тоже, еще и похвалилась ею, вот в лужу-то села! Как в 9–I, перед сознательным и активным комсоргом, я снова была ничто перед новоявленной современной Пожаровой-Зориной, давно сменившей свой школьный юморной набор условным и хлестким сленгом деловой дамы, а жгучие темные кудряшки — небрежной, но нерушимой волной золотистой прически. К моему изумлению, Пожар вдруг выдернула у меня из пачки сигарету и непринужденно закурила, откинувшись на спинку скамьи.

— А к тебе, Плешь, — сказала она, упрямо возвращаясь к прежней теме, — к тебе меня и весь девятый, и весь десятый, вплоть до аттестата, ты не поверишь как тянуло. Жаль, я с тобой с ходу, в рабочем порядке, не занялась, проглядела тебя.

— Да почему бы, Ира, тебя так уж ко мне тянуло? Погоди! Может, ты потихоньку сочиняла, вот тебе и хотелось со мной?

— Фигня, никогда я, как ты, запростулечку не выдумывала. Если и бывало что, так только для дела. Не до ваших мне было красот души и природы!

— А помнишь, как ты в девятом-первом про Абхазию рассказывала, про подземные пещеры горы Афон? Еще как красиво, девы так и млели.

— Постой-постой… Абхазия? Я там в жизни не бывала. Мы в Минводах жили, папу там, на минуточку, в полковники произвели. Он и ездил в Абхазию в командировку, а я девам передернула, будто сама по пещерам лазила. Класс-то заинтересовать требовалось, охомутать! Не понимаешь, что ли, так каждая новенькая делает! Ну, ладно обо мне, о тебе поговорим. У тебя дети?

— Нет, детей нету, — виновато ответила я.

— У тебя любовники?

Эта неожиданная светская вольность совсем смутила меня. Мне нечего было рассказать и о любовниках. Не о том же, как меня бросили нынче утром, с хладнокровной хозяйственностью прибрав в холодильник вчерашние объедки?..

Пожар, эффектно подымливая, еще ноншалантнее развалилась на скамейке, закинула ногу на ногу и спросила сожалеюще:

— Как же ты, без детей — и для детей пишешь? А муж есть?

Поощренная ее недавними откровенностями, я, как умела, посвятила ее в свое ни с чем не сравнимое семейное положение, при котором оказалась ни мужней женой, ни свободной женщиной. Как и следовало ожидать, это ее поразило. Кого хочешь поразило бы.

— А я тебе скажу, зря ты, Плешь, детей не завела.

— Он не хотел, как же я могла?

Она скосилась с презрительным сочувствием:

— Нет, совсем ты у меня без понятия. Тыж не брюликов добивалась, не норки, а чего тебе от природы начислено. Обмануть надо было, знаешь, так, в рабочем порядке. Сказала, что можно, что неопасно, и залетела, когтями-то он потом из тебя не выцарапает! А коли уж больно берегся, хахаля бы на это приспособила. Знаешь, х о р о ш и й левак укрепляет брак.

— Да ты что, шутишь?

— Шутки в сторону, о самом жизненном речь. Каждой сперва говорят, что насчет детей подождем да поглядим. Зорин тоже было нудил, вмиг обатьковала. Это, Плешь, может, только вам, поэтессам, и положено, чтобы все ненормально… А так каждой приходится ловчить, чтобы в старости, как ты, не остаться бесплодной смоковницей.

— Ты это из Библии? — изумилась я.

— Из Бублии! — передразнила Пожар. — Но никакая Бублия тебе не просчитает, сколько выгод — иметь детей! Первое — он, сколько ни отбрыкивается, к ребенку прирастает, ну и к тебе через него. Понимаешь, лезет это он к тебе под одеяло, а ты там горячая, пузо на нос, как медведица в берлоге, медвежонком про запас набитая. Любого медведя проймет. Второе — это твоя опора, дети-то, прочность, надежность, попробуй кто задень, ты за медвежонка — на дыбы! И третье, главное, — не для себя одной рожаешь, а для всей своей земли, для страны, — они, дети, всегда ей нужны. Вот и ты век нужна.

Все, все оказалось проспано, за что ни схватись: женская жизнь, литература, внешность. Я взъярилась:

— Слушай, Ирина, мы ведь старые. Как ты до сих пор не объелась этим примитивным комсоржеством, комсоргазмом своим?

Пожарова-Зорина заметно и непритворно вспыхнула от моего рискованного неологизма:

— Простите, Ника, когда мы сначала были на «вы», мне это как-то больше нравилось.

Мы встали, в ускоренном темпе прошли рядом невыносимое расстояние до выхода из сада и расстались.

…Театр был недалеко, я пошла пешком, и конечно, опоздала к началу своей премьеры. Собственно, не премьеры даже, а сдачи спектакля Театром Управлению культуры. Места мне не нашлось: спектакль шел уже на зрителе, все кишмя кишело детьми и родителями. Пришлось сесть в проходе, прямо на ступеньки лестницы, и то меня втиснула туда энергичная, разбитная и басовитая Завлит-ша, постоянно служившая Главному Режиссеру и мне безотказным смягчающим буфером, находчивым и умелым переводчиком с театрального языка на авторский и наоборот (как выяснилось, предельно несхожие языки).

Большая, я мешала задним на лестнице смотреть, на меня шипели, толкали в спину ботинками. Пьеса шла через пень в колоду, актеры съедали рифму, путали порядок строф, не делали пауз между стихотворными строками, сливая, как прозу, обыгрывали бутафорские детали среди строфы, губя стих.

Я давным-давно возненавидела эту свою пьесу в стихах. Ее пришлось переписывать трижды. Первые два раза — по непонятным претензиям Главного, по затрудненности перевода с моего языка на театральный. Третий раз понадобилось все корежить под молодого художника, явившегося из Алма-Аты и решившего, что действие сплошь должно идти на пленэре, а у меня шло во дворце, так что потребовалось приспосабливать все упоминания дворца, дверей, окон к рощице, стогу и мостику, поминутно уродуя и переиначивая стихи. Потом, когда покатились репетиции и меня допустили в знак особой милости сесть рядом с Главным за режиссерский пульт, откуда он беспрестанно и полновесно матюгал принцесс, фей и волшебников, началась быстрая и безапелляционная кастрация пьесы прямо у меня на глазах, по ходу действия. Главный черкал единым взмахом по полстраницы, нередко обрывая строфу посередке, не заботясь о том, что двустишие повисает в воздухе, или же неуклюже стыкуя по две женские и по две мужские рифмы ради сокращения. Авторской логики и ответственности за текст для него не существовало. Первое время я пробовала отстаивать выбрасываемое, ворчала; он терпел это недолго и выставил меня из зала, тоже основательно обматерив. Если бы не дипломатичная Завлитша, я, плюнув, покинула бы Театр навсегда.

— Ну подумаешь, Ника, — говорила она практичным и питательным эклерным голосом, — эти там ваши мужские рифмы, дамские… Мелочи… Надо смотреть шире, не так волнительно воспринимать. Вы уйдете — вас не поставят, так лучше хоть что-то, чем ничего. А вместе с Главным вы делаете Большое Искусство.

И вот Большое Искусство творилось у всех на виду, на сцене. Несмотря ни на что, истинным чудом было видеть, как мои скучные машинописные строчки обрастают деревцами и мельницами, населяются прекрасным народом в дивных костюмах, оснащаются каретами и цветочными беседками для фей и людоедов покуроченной пьесы. Все это двигалось, пело, объяснялось в любви, строило козни.

Обрушился громовой успех. На сцене откуда ни возьмись возник Главный, вертко и востренько поблескивая седой бородкой, юля, выводя на поклон и аффектированно обнимая актеров. Он продлевал аплодисменты, тянул «комплимент», вымогая его у зала. Подбежав к краю, он принялся обеими руками сладко выманивать кого-то на сцену.

— Идите, пора, — пихнула меня в бок Завлитша. — Главный просит на сцену Автора.

Я встала со своей ступеньки и услышала, как недоуменно смолкли бешено хлопающие задние, весь спектакль пинавшие меня в спину.

На сцене пахло пыльной холщово-древесной бутафорией, вблизи ничуть не сказочной, топорной. С той же подчеркнутой страстностью актеры и Главный, забывший про матюги, теперь лобызали меня. Зал ревел, осыпая нас цветами. Полчаса я била поклоны с труппой да еще минут двадцать расписывалась на программках, без передышки подаваемых снизу.

Потом все стихло, и мы очутились в кабинете Главного, полном деятелей Управления культуры. Первоприсутствовали какая-то девица с висевшими до пояса космами и расшлепанными вампирическими губами, усатый румяный красавец, тоже чем-то напоминавший насосавшегося упыря, и совсем уж мифологический ссохшийся горбун-вурдалачишко. Все давно знали, что пьеса безоговорочно разрешена Управлением, и все же начались выступления, каждый говорил что-нибудь веско-хвалебное, видимо стараясь оправдать свое будущее присутствие на банкете. Меня снова начали поздравлять и обнимать. Ни под каким видом я не стала бы в обычной жизни целоваться с этой, например, губатой девицей, но здесь был Театр, Большое Искусство, тут так принято, — и я, не устояв, расчмокалась со всеми управленцами.

В репетиционном зале стояли Т-образно сдвинутые столы, накрытые к финансированному мною банкету. Я, видать, неважно финансировала, потому что Театру удалось спроворить лишь вареную колбасу, бутерброды с яйцом и килькой и в изобилии — самую дешевую водку, прозванную «Бегущей по волнам» за волнистую зеленую этикетку. Только перед Главным и вурдалаками стояли три бутылки коньяку. Зато гвоздем вечера явилась клубника, — она упоминалась в пьесе и поедалась под милейшие актерские хохмочки и обыгрыши.

Я ушла, как только тосты стали сбивчивыми и актеры ощутимо освинели, тибря со столов бутылки и унося их в гримерные, где образовывались уединенные бесконтрольные пьянки детскосадовско-бордельного пошиба. Завлитша проводила меня в администраторскую. Кто-то сердобольный к тому времени припер туда все мои снопы цветов. А еще меня ждала там торжественная цветочная корзина с бумажным бантом и надписью от Жозефины — ее, как оказалось, не допустили с корзиной на сцену в момент моего триумфа.

— Но вы должны понять, Ника, — интеллигентный же человек! — басисто эклерствовала Завлитша. — Неэтично на сцену с корзиной для Автора, пока там сам Главный. Нарушение субординации. Шире смотрите, хрен ли строить обидки?

Смотреть шире и не строить обидок, очевидно, сделалось моей исключительной и единственной привилегией в Театре.

На обширной притеатральной площади, где затяжные светлые июньские сумерки пахли доживающей сиренью и щедро политым после жаркого дня асфальтом, удачливая Завлитша мгновенно схватила такси, упаковала цветы и меня, и я понеслась к Коштанам.

…Шофер за дополнительную мзду помог мне втащить цветочные снопы по лестнице моего детства, на которой и чугун перил, и загогулины стенной лепки, и даже кафельная печь были густо вымазаны все той же, кажется, зеленой масляной краской. Я пыталась, но не могла себе представить, как поднималась к Коштанам девчонкой, с моими, еще не зарытыми в землю, всегда зажимая в потном кулаке стихотворное поздравление с очередным днем рождения Марианны, Иды или маленькой Эллочки, — и шла сегодняшняя, послепремьерная и послеразрывная. Открыл кто-то из коштановских соседей.

Нелепая, раздваивающаяся на кухонный и комнатный коридоры многонаселенная квартира, уходящая в черную тесноту каких-то отдаленных запредельных джунглей. Я и в детстве ни разу не посетила в этом доме уборной, так нелегко оказывалось до нее добраться.

Вместительная комната, неузнаваемая, уставленная раскоряченной немногословной мебелью шестидесятых-семидесятых. Нет фисташковых бархатных портьер у дверей с их тысячу раз перещупанными кругленькими бонбончиками. На окнах новехонькие гардины с серыми разводами из магазина «Русский лен», намеренно не сдвинутые над богато фалдящимся тюлем. Старинный зеленоватый абажур заменен современным разлапым трехрожковым светильником. За раздвижным столом только родня дяди Мончика: тетя Люда, Марианна, Ида, Эллочка, тоже, конечно, с трудом опознаваемые, и тетя Женя, сестра усопшего.

Первой же и основополагающей ошибкой было само мое прибытие с триумфальной корзиной и в сопровождении постороннего парня с ворохом цветов — на сороковины. Поминающие озадаченно переглянулись, а элегантно-костлявая Марианна, в алом вельветовом батнике с сияющими золотыми адмиральскими пуговицами, даже явно пожала плечами. Однако тетя Люда вскочила мне навстречу не то что приветливо — чуть ли не заискивающе. Живой ее голос мало напоминал телефонный: он уже не скворчал, шкварочно брызгая, а ровненько попыхивал, как при спокойном планомерном жарении, вернее, тушении чего-то — в своем соку, в своей семье. Она говорила, деля слова на сочные вразумляющие шматки, задавая то и дело наводящие вопросцы, как при объяснении с несмышленой малолеткой:

— Ла-пу-лень-ка!!! Сразу видно— что? — премь-ер-шу! С успехом, детка! Почитаем, почитаем завтра — где? — во всей прес-се! А цветочки, цве-точ-ки!

Выяснилось, что знакомцы и сослуживцы дяди Мончика уже разошлись, остались лишь свои, и это придало моему неуместному явлению добавочный оттенок досадного разочарования: мне, должно быть, предназначалась роль поминального генерала, если таковые бывают.

— Это все — на могилу дяди Мончика, — выкрутилась я кое-как, кивнув на цветы.

Усадив меня тем не менее с почетом, тетя Люда принялась старательно угощать: поминутно обегала стол с каким-нибудь блюдом, точно я сама не могла достать, и склонялась ко мне, оттопыривая объемистый зад.

— Возьми, лапуленька, — чего? — бак-ла-жан-ной и-кор-ки! Прошлогодняя, сама запасала. Помнишь, как эту мою баклажанную любил — кто? — Мон-чик! Да наверное, в ваших — что? — кру-гах только настоящую едят, красную или — какую? — па-юс-ну-ю! Уж не побрезгуй, у нас — как? — про-стень-ко.

На банкете я почти ни к чему не прикоснулась и проголодалась.

— Что вы, тетя Люда, у вас всегда была вкуснотища! — по-свойски возразила я, изо всех сил стараясь загладить свое явление, показать, что ничуть не зазналась и все та же, что прежде. — И баклажанной возьму, и вот селедочки с картошечкой. Какие там «круги»? Хребет селедочный обсосать — самый, смак!

Но эта свойскость, пожалуй, явилась второй и самой страшной моей ошибкой. От меня, очевидно, ждали совсем другого. Тетя Люда очень скоро перестала подбегать, и я сидела, предоставленная своим собственным заботам, подле безмолвной и надменной Эллочки, как две капли воды похожей на старшую сестру, Марианну, в таком же батнике с адмиральскими пуговицами, но глубоко-синем. Ее лицо было словно напряжено сознанием непомерной администраторской значительности, которую подчеркивали большие заграничные очки с голубоватым обводом оправы. Разговор со мной поддерживали только старчески-румяная, доброжелательная тетя Женя, изредка и уже издали — тетя Люда да курносенькая, сравнительно общительная Ида, мать троих детей и отменная хозяйка, вставлявшая кулинарные реплики по ходу еды.

Последовали заупокойные тосты, тетя Люда всплакнула, морща короткий носик, трагически сводя бесцветные брови над красноватыми не от слез, а от природы, шершавыми веками.

Ида задала мне проклятые вопросы о детях, о муже. Наученная горьким опытом с Пожар, я не распространялась, отвечала односложно: «да» и «нет».

— Ничего, бывает, — сказала, извиняя, тетя Люда. — Марьяша у нас тоже — как? — в о-ди-но-чес-тве.

Рыжеватая Марианна оскорбленно дернула длинным, породисто-лошадиным подбородком. Ее все детство ставили мне в пример как отличницу и хорошую помощницу по дому, и теперь ее, наверное, покоробило сравнение со мной.

Тетя Женя, лучась приятностью, рассказала, что в ее квартире тоже живет одна поэтесса, только еще неизвестная, а стихи замечательные, тетя Женя их на машинке перестукивает; так и у нее личная жизнь никак не сложится.

— На поэтессах — что? — не же-нят-ся, — подытожила тетя Люда. — Да ты что, лапуленька, рядом с Эллочкой сидишь и не поговоришь, в одном ведь — что? — проф-со-ю-зе! Вокруг нашей Эллочки вся элитарность ваша, все — кто? — ме-ло-ма-ны вьются как мошкара! Хочешь, и ты вос-поль-зуй-ся слу-ча-ем. Всегда билетик устроит. Возьми у нее те-ле-фон-чик.

Эллочка вытащила из кармашка и молча вручила мне отпечатанную типографски визитную карточку со своими телефонами. Такие недавно начали себе заводить шибко идущие в гору люди.

— Только не вздумай, лапуленька, просить ее к телефону как Эллу Со-ло-мо-нов-ну. Она там Элла — как? — Се-ме-нов-на.

Меж тем после третьей рюмки водки глаз мой начал обвыкаться в этой примодненной комнате детства, обнаруживать в ней осколки, островки былого. Всплыл в углу замусоленный и проваленный диванчик-модерн, встроенный между двумя узкими платяными шкафчиками, который мы с коштановскими девчонками некогда, использовали как сцену, забираясь на него с ногами и давая гостям неизбежные детские «концерты», порядком им надоедавшие. Между окнами возникли две овальные картинки с приторно миловидными пастушками в золоченых рамках: тетя Люба, перепуганная денежной реформой 1947 года, «вкладывала средства» в комиссионный ширпотреб начала века, теперь звавшийся антиквариатом. От водки и воскресающих давних вещиц я рассуропилась и предалась воспоминаниям:

— А помните, как дядя Мончик пел «Ах, шарабан мой, американка»? А помнишь, Марьянка, помнишь, Ида, как нас, бывало, на площадь Труда в гастроном за лимонадом посылали? Мы купим лимонад, а сами с авоськами — через мост, к сфинксам. Неужели забыли? Еще тетя Люда вечно ругалась, что перед гостями неудобно, только за смертью нас и посылать.

Марианну и этим не удалось расшевелить, но Ида отозвалась:

— Как не помнить! Какие ты глупости тогда выдумывала, врала с три короба, а мы, дуры зеленые, верили! Будто сфинксы по ночам оживают, по городу бегают и на них можно покататься. Ты будто бы каталась!

— А вот видишь, выдумывание-то и пригодилось! — наставительно умилилась тетя Люда. — На какой — что? — уровень вышла! А ведь до чего же была неумёха, двоечница и — что? — не-ря-ха! Иголку с ниткой в руках не умела держать!

— Да, уж извини меня, Ника, — присовокупила тетя Женя, — ребенок ты была ужасающий. Помнишь, кажется, даже отца с бабушкой ногами колошматила. Теперь, наверно, жалеешь, да поздно.

— А еще до войны, Женечка, мы с Мончиком к ним приходим, я ее на колени, как путную — что? — са-жа-ю, на новое крепсате-новое платье голубое! Такую лужу напрундила, что желтое пятно так и — что? — не о-тош-ло, да и вонища неделю держалась…

Такова была третья, заключительная моя ошибка.

Я определенно не просчитала, что, тужась быть свойской и прежней, вдаваясь в трогательные подробности минувшего, могу и впрямь предстать им вовсе уже прежней и беспредельно свойской, вызову все это, такое знакомое, нацеленное, лишающее элементарного чувства юмора.

Не в силах расхохотаться над собой, прундящей на давно истлевшее крепсатеновое платье, я поднялась; меня гурьбой проводили в переднюю.

— Заходи, заходи, лапуленька, за-про-сто, и Эллочке звони!

— Обязательно загляни после следующей премьеры, — раскрыла на прощанье рот и Марианна.

…Послеразрывная, послепожаровская, послепремьерная и послекоштановская, я вернулась домой, в пустоту и гудящее ожидание своей норы, где на столике так с утра и валялась его записка — все, что осталось на память.

Телефон молчал: должно быть, все поздравители с премьерой звонили, пока я сидела у Коштанов. Оставив цветы у тети Люды, я избавилась от бессмысленного обрезывания и расстановки букетов, — только и дела, что вымыться и лечь.

Я стала наполнять ванну. Слитный ровный шум МОЕЙ, легкое пенистое шуршание шампуня. Ну, пусть у меня никого, ни их всех, ни теперь и его, есть же, слава Богу, эти уединенные и простые звуки, и еще чашка чаю на ночь, и письменный стол с пером и бумагой — для меня самой, не для любовей, не для печати, не для премьерных триумфов. Разбалтывая шампунь, я бормотала на свой старый, с 9–I привязавшийся распев:

Налью МОЕЙ, тряпье сниму

И лягу в ванну, отмокая,

А почему? А потому!

А потому, что жизнь такая!

Телефонный звонок. Явно не междугородний, но я полетела опрометью, уронив и вывалив по пути бельевую корзину.

Звонила Кинна.

Наша с ней разлука продлилась ровно двадцать пять лет без писем и звонков. Но года два назад она, наткнувшись где-то на мою публикацию и узнав в редакции адрес, прислала мне восторженную новогоднюю открытку, а потом посетила меня в Ленинграде. Оказалось, она часто тут бывает, но останавливается у новой своей подруги Тани Беловодской, живущей при муже, детях, даче, машине и частых зарубежных поездках. Там Кинне удобнее, — что беспокоить меня, известную поэтессу?

За четверть века Кинна успела выйти замуж, родить дочку Анжелу, овдоветь, вторично и неудачно вступить в брак, развестись, выдать замуж и дочь, тоже неудачно, за шизика, пытавшегося зарезать Анжелу фирменным кнопочным ножом, развести их, тяжело заболеть, вылечиться, но остаться под наблюдением врачей.

Она прогостила у меня часа два. Нам, впрочем, с избытком хватило и этого. Разговор увял сам собой после чаепития в моей неустроенной, запущенной кухне. Смолкли аханья перед моими творческими успехами, стало выясняться, что ей неловко отнимать время у такой фигуры. Киннины первоначальные представления о моей жизни очевидно не совпали с действительностью. Разок она даже вслух удивилась, как это такая величина не обзавелась тем, что есть и у простой спортивной тренерши Беловодской. При этом Кинна не упустила сообщить, что в Москве, работая техническим редактором чего-то там, она окружена обществом интеллектуалов, — замелькали имена каких-то неведомых мне дирижеров и ученых. Обещав заехать по возвращении с болгарского курорта и тогда уж вволю нагуляться по нашим местам, Кинна прочно исчезла, но, наезжая к Беловодским, с тех пор считала своей обязанностью мне позванивать.

— Ты в Москве? — спросила я.

— Нет Кинна уже в Ленинграде! — раздалось незабываемое азартное тараторенье без знаков препинания. — Я Кинна у своей Таньки ты не бойся хотя чего тебе бояться в общем тебя не потревожу. Я сюда ехала на дневной «Авроре» и проглядела по дороге уйму журналов в том числе «Юность» с твоей новой подборкой стихов там же разносят в «Авроре». Так не в обиду тебе будь сказано… Понимаешь со мной в поезде ехала Белла Ахмадулина и прошла через наш вагон такая одетая в вагон-ресторан там же в «Авроре» есть. Но кроме меня ее никто не узнал кругом ехала одна серость… Так не в обиду тебе эта подборка в «Юности» будет послабее чем твоя прошлогодняя в «Новом мире» та меня прямо потрясла!

— Ну, не знаю, — вяло попыталась защититься я, — по-моему, не лучше и не хуже, и там и там стихи одного цикла. — Я добавила, полагая, что говорю крайне ядовито, так сказать, всаживаю кинжал по самую рукоятку: — Думаю, тебе просто кажется, что печататься в «Новом мире» престижнее, чем в «Юности».

— Именно! — радостно подхватила она. — Ты Кинна молодец понимаешь как раньше с полуслова всю жизнь была умничка из самых наших умных девочек и здорово что не обиделась. А правда Кинна хороший класс у нас был?

Я побыстрее закруглила разговор, ссылаясь на усталость, и в самом деле зверскую. Но едва опустила трубку — новый звонок, опять не междугородний!

— Лапуленька, прости меня, деточка, — заскворчало в трубке, — я на секунду, напомнить, чтобы ты ни в коем случае, когда будешь звонить Эллочке, не звала Эллой Соломоновной. Только Элла Се-ме-нов-на, запомнишь, лапуленька?

— Запомню, тетя Люда, спокойной ночи, — промямлила я, повесила трубку и сразу пожалела, что постеснялась ее послать…

Я поменяла белье, улеглась. Вот же что еще остается — чистое белье в жестковатых наплывах крахмала. Как в детстве, охватив колени руками, я стала плавно погружаться — так тонет во мраке переполненный кинозал перед фильмом, ну, хоть перед «Индийской гробницей», некогда виденной с Юркой, упокой его душу…

Тут меня и ударил по уху заполошный пронзительный звонок с переливчатым междугородним треньканьем. Он!.. Нет, не он, а все та же Ляля Лонг, что первой звонила нынче утром.

— Никса, нужна помощь, — сказала она драматически угасшим, но привычно властным голосом. — Сижу сегодня после кладбища дома одна, моя Олька Рекса гуляет. Звонят. Открываю — два мужика, просятся под кран попить. Бывает, — ремонтники, у нас ведь первый этаж. Проходят на кухню, слышу, пьют. Возвращаются в переднюю, я у дверей, а у одного мой утюг. Как врежет по лицу, хорошо не по голове, раскроил бы! Нос хряснул, кровища. Я упала, они хвать с вешалки мою сумку — и вон! Не знаю, как доползла до телефона, набираю милицию, неотложку…

— Постой, Лялька, — прервала ее я, еще не отбросив поманившей было надежды, — ты откуда, почему звонок междугородний?

— Да рядом же я с тобой, в больнице на Пионерской улице. Чего ты там про звонок, наверно, здесь автомат— дерьмо, вся больница дерьмо. Стою тут на лестнице без ничего, в одеяло завернулась только, халатов у них нет, не выдали. Двушку мне одолжила соседка по койке. Вся морда у меня в кровоподтеках, и сердце что-то неважнец, как бы еще один инфарктик не схлопотать. Так вот, Никса, нужны сигареты, двушки и халат, а то завтра встать не в чем.

Не утром, так в полночь, но Лялька-таки меня доехала! Ох и вмажу я ей, чуть доберусь! Дела, надо думать, не так плохи, коли дотащилась до автомата и связно изложила разбойное нападение. Ох и вмажу, хоть и невезучая баба Лялька, вечно с ней что-нибудь, после всех-то ее мытарств! Но она ничуть не усомнилась, что я сейчас же, в первом часу, побегу к ней в больницу, не побоявшись ночной улицы. А раз так, не усомнилась и я. Собрала все требуемое, добавила мыльницу, щетку с пастой и пару яблок, кое-как оделась и отправилась.

Аэлита Лонг была принципиально несчастным человеком. Ее крах с Профессором, ее нынешняя уголовщина — все это необычайно ей подходило. Но не будь даже столь мощного набора бед, напротив, сорви кто-нибудь звезды небесные и увешай ими Ляльку, она живо сыскала бы себе неизбывное горе в том, что у кого-то на одну звездочку побольше. За это я и жалела ее сильнее, чем за сами несчастья, из-за этого и бесилась три остановки от дома до больницы, катя на последнем, удачно подвернувшемся трамвае, совершенно пустом и особо гулко звенящем.

Про больницу на Пионерской в районе говорили «хуже некуда». Я еле нашла приемный покой в путанице темных двориков, трухлявых пристроек и наглухо забитых досками дверей. В ослепительном голом свете приемного покоя, среди замызганных кафельных стен сидела молодая, до бесцветности вытравленная бешеной перекисью врачиха в белой твердой ермолке.

— Аэлита Васильевна Лонт? — переспросила она, роясь в каких-то затрепанных ведомостях. — А, это которая избитая и предик?

— Что такое «предик»?

— Предынфарктное состояние. Ага, предик в двенадцатой палате, вторая хирургия.

Мне преградили дорогу две здоровенные санитарки, вытащившие из грузового лифта на носилках нечто неподвижно вытянутое, по изящным очертаниям укутанной в простыню головы — женское.

— Девчата! Вам что об стену горох! — сердито крикнула врачиха. — Сколько говорено — через приемный не носить, запаска на то есть! Тут сопровождающие лица!

— Да что, Марь Санна, ночь сейчас и лифт пустой! Колхозницы мы вам — через запаску, такую даль трупаков переть?

…Когда я добралась до двенадцатой палаты, Лялька лежала пластом, бледно-желтая, в лиловых кровоподтеках. Под голубоватым ночником палаты стало особенно заметно, что ее былая романтическая седая прядь солью рассыпалась по всей голове, а большое тело, абсолютно голое под тощим одеялком, расплылось в бока. «Вмазывать» не приходилось, и я придала лицу жалостливую наморщенность.

— Только без сочувствий, — мужественно приказала Лялька, сметая с моего лица натужливое сострадание, — нытья твоего не требуется. Мало мне отрицательных эмоций!

У нее всегда была странная артикуляция: говоря, она широко открывала рот, как бы стараясь хватануть больше воздуха, резковато опуская нижнюю челюсть. В молодости лицо ее от этого казалось оживленным и чувственным, а речь — весомо-обдуманной; теперь же разевание и захватывание сообщали ему лишь что-то не по возрасту капризное и демонстрировали все нижние зубы со стальными коронками. Лялька небрежно перебрала принесенное:

— Так, халат, двушки, мыльница… Есть. А сигареты, — опсихела ты? Кто же в предынфарктном состоянии курит?

— Ты сама просила!

— Имею я право переменить решение и подумать о здоровье? Ладно, можешь на всякий случай оставить и отправляться домой, кропать свои шедеврики, — так она звала мои стихи.

— Родственников и посторонних просят освободить палату.

Это вошла белопенная старшая медсестра, по всему — единственный толковый и дельный работник заведения. Она так и держалась, сухая и бодрая, вспружиненная сознанием незаменимости, и выглядела куда врачебнее следовавшего за ней врача, совсем молоденького, еще образцово-показательного. Из приподнятой руки медсестры слезился на пол шприц, так, открыто, и пронесенный через въедливые миазмы коридора.

— Ну что, предынфарктная, — обратилась она к Ляльке, — пьяную, поди, избили?

Освобождая палату как посторонняя (я всегда посторонняя), я успела только уловить, как тигрино блеснули Лялькины глаза, но все же пришлось оставить ее одну перед грядущей схваткой. В коридоре я села подкарауливать этого свежего медмальчика, чтобы спросить о Ляльке, возле дежурного поста сестричек. На столике горела зеленая лампа; под стеклом, рядом с «графиком дежурств», плодоягодно улыбалась Алла Пугачева. Уборная находилась по соседству, и передо мной начали проплывать ночные персонажи второй хирургии.

Протащилась немолодая женщина с заботливым выражением изможденного лица, осторожно и неестественно, как отдельный предмет, неся перед грудью кувалду загипсованной руки, подвешенной на бинте к шее.

Покачиваясь, прошел явно поддатый мужчина в цветастом женском халате. Его шатнуло в угол, он обхватил и дружески чмокнул там красный огнетушитель.

Старушка-медсестра, шаркая, пронесла стеклянную утку с желтой жидкостью, приблизила ее к лампе, проверяя на мутность.

Предельно накрашенная девчонка-санитарка в клеенчатом фартуке, усеянном ржавыми пятнами, рысью провела в поводу гремящую каталку с грудой никеля и марли, тоже подозрительно ржавой и жухлой.

Появился медмальчик и сказал, раздраженно успокаивая:

— Не волнуйтесь, с вашей Лонг будет порядок. Побои несерьезные, предынфаркт ей снимем, а заряду у нее еще лет на сорок.

…О трамваях уже не могло быть и речи. Стояла тихая, с усталым каменным запахом росы, классическая белая ночь. Белая, правда, лишь на Пионерской, такой же больнично, казарменно, фабрично пустынной, как в тот давний вечер, когда я засиделась у Орлянских. В укромных кошачьих садиках и подворотнях лежали такие густые тени, что там она, ночь, казалась совсем черной.

Я миновала зады своей школы, выходящие к Пионерской. Толь на кирпичных пришкольных сараюшках отливал мертвенным серебром; нынешний веселенько-салатный цвет школы был сейчас почти белым, и на нем слепо и глухо темнели четыре ряда окон пятидесятой средней.

На повороте с Пионерской в Геслеровский (теперь — Чкаловский), возле той трамвайной остановки, до которой меня когда-то провожали Орлянка с Рудькой, я заслышала чьи-то голоса. У гастронома стояли мужчина и женщина. Ее вульгарные шестимесячные кудряшки пронизывало неоновое свечение витрины; худое сорокалетнее лицо пьяно, глумливо гримасничало навстречу внушительной бормотне мужчины в мешковатом, будто чужом, сером костюме. Женщина курила, резко выдыхая дым ему в лицо и стервозно отбрасывая руку с сигаретой от губ. Мужчина не то к ней приставал, не то какие-то имел над ней права и отчитывал, поучительно мотая перед нею указательным.

Женщина вдруг развязным движением отбила вбок его палец и, доставая еще сигарету, побежала через дорогу ко мне:

— Подруга, дай прикурить!

Я беспрекословна зажгла спичку и поднесла к подругиному лицу, освещая сухой кожзаменитель подбородка. Она прикурила и нырнула в черную глотку парадной. Я поглядела ей вслед, швырнув непогасшую спичку в урну.

Таких урн, некогда стоявших под каждым простенком, солидных, устойчивых, крытых серебрянкой и украшенных гирляндами сталинских излишеств, в городе почти не сохранилось. Эта, словно мамонт, чудом уцелела здесь, в дальнем углу Петроградской. Она была до краев набита окурками, обертками и другим остановочным мусором, но в ней, наверное, притаилась еще и мальчишечья «граната» из туго свернутой фотопленки, потому что нутро урны мигом запылало. Из жерла выбились коптящие черно-оранжевые языки, повалил белый, слоистый, удушливый дым. Сыворотный брезг белоночья стал от него еще страннее.

Впервые на страницах повествования по моей вине, беззаконно и неостановимо, загорелся МОЙ в старой урне, помнившей и их всех, и всех их, и меня под руку с Иксом.

Женщина выглянула из парадной, скосоротилась на урну и крикнула на ту сторону мужчине хмельным и прокуренным голосом:

— ХОТЬ БЫ ВЫ РОЖИ, ЧТО ЛИ, МЕНЯЛИ, А ТО ХОДЯТ С ОДНИМИ И ТЕМИ ЖЕ МОРДАМИ!

1991 г.

Content

Нонна Менделевна Слепакова
Лиловые люпины

Часть первая Они все

Утро мамзели

Стеклянная вилка

Смерть в нужнике

Час превращений

Накладка

Лиловые люпины

Тень перевода

Дедов парк

Кормушка для голубей

Мление

Девишник просвещения

Часть вторая Все они

Предбанник

Начало Пожарника

ОДЧП

Пожарник полыхает

Тридцатое апреля

Мези-Пиранези

Кочевье

Образ Натальи Александровны Зубовой

Нарисованные часы

Кинны

Урок танцев

Часть третья Все и я плюс икс

Домашние спектакли

Кочан

Фашистские дрова

Бузано Крессиво

Королева бала

Спи-усни

Что за комиссия, создатель?

Рог изобилия

Индийская гробница

Казненное пальто

Черный белый день

Светелка

Несвершенное

Под сенью эвкабабов

Как же мы теперь?

Суд над потерпевшей

Кинны прощаются навсегда

Белая черная ночь