Шум ветра

Шум ветра

Повесть

В соседней комнате танцевали.

За столом остался один Иван. Большеголовый и широкоплечий, он сидел, откинувшись на спинку мягкого стула, курил. Взглянув на зеркало, висящее над диваном, он увидел отражение противоположной стены, серванта, вазы с цветами и встретился со своим лицом — смуглым, обветренным и немного усталым.

В эту минуту в столовую вошла Надя, молча остановилась. Ее красивая голова, обнаженная шея и возбужденное, слегка грустное лицо появились в зеркале. Иван не обернулся, искал глазами ее взгляда. Она же, стоя за его спиной, поверх головы Ивана смотрела через широкую открытую дверь в комнату, где танцевали гости.

Иван поднялся со стула, подошел к Наде.

— Посидим, Наденька? Поговорим?

Она не повернула к нему лица, следила взглядом за танцующими парами.

Иван стоял, не сводя глаз с молодой длинноволосой женщины.

— Какая дьявольская скукота, — сказал он. — Тоска.

— Зачем же было приезжать?

— Я знал, что увижу тебя здесь. Сердце подсказывало. Я готов тысячу лет смотреть на тебя и любоваться. Лучшей женщины нет на свете.

Она скосила на него глаза, почти с досадой сказала:

— Я хочу танцевать.

— А ну их к дьяволу, пусть топчутся.

— Я хочу танцевать, — упрямо повторила она. — Понятно! Же-ла-ю!

— Иногда нужно побороть желание.

— Зачем?

— Чтобы остаться самим собой.

Она замолчала, повернулась к нему лицом.

Посмотрев друг другу в глаза, они медленно пошли к столу.

— Давай выпьем, пока не кончился танец, — вдруг сказала она с мальчишеским озорством. — Хочу шампанского, полный бокал. И… чтобы муж не видел — начнет нудить, что мне нельзя, что у меня печень… Как будто у других нет печени.

Иван налил в бокалы вина.

— За тебя, какая ты есть! Разреши сказать несколько слов?

— Не надо речей. Пожалуйста!

— Сегодня я должен сказать, Надюша. Боюсь, другого случая не будет. И ты должна это услышать. У нас, у геологов, бывает такое в жизни, когда годами пробираешься сквозь тайгу, исходишь сотни километров по горам и болотам, перевернешь тысячи тонн земли и ничего не находишь. Придешь в полное отчаяние от бесплодного поиска. И вдруг найдешь то, что так долго искал. Поверь мне, в такую минуту человек бывает счастливым. Я прожил немалую жизнь, видел людей, дружил с ними, ругался, любил, ненавидел, сходился, расходился.

Словом, искал — не находил и приходил в отчаяние. И вот наконец нашел. Нашел тебя. За нашу встречу, Надя!

Они трижды звякнули бокалами, выпили.

Он сел на диван, она подошла к окну, остановилась в полуобороте к своему собеседнику. Не отрывая взгляда от Нади, Иван любовался ею.

— Ты когда-нибудь думала, что, скажем, вот эта минута, такой-то час такого-то числа, месяца, года — больше никогда не повторится?

— Скучно об этом думать.

— Никогда не повторится и наша жизнь, ни одно ее мгновение. Знаешь, раньше, когда мне было столько же лет, сколько тебе теперь, я ничего не боялся, был спокоен и верил, что успею взять от жизни все положенное. Шел медленно, приглядывался, выбирал. И даже тогда, когда мне было столько, сколько твоему мужу, я не торопился жить. Работал, искал, строил, но не был человеком в полном смысле. Не знал, что значит любить женщину, поймать рыбу в реке, выиграть партию в шашки, иметь сына или дочь, рассказывать сказки, сделать скворечник, спеть песню. Для меня все это были пустяки. Я делал главное — ходил в разведку, жил в палатках и бараках, носил полушубок и кирзовые сапоги, ел простую грубую пищу, легко сходился и расходился с людьми. А теперь, когда мне перевалило за сорок, стало страшно. Вдруг показалось, что ничего не успею, не наверстаю упущенного и никогда не испытаю счастья быть человеком.

Надя засмеялась, протянула ему руку.

— Пойдемте же танцевать… Н-ну!

— Постой, я еще не все сказал. С каждой минутой надвигается на нас новая жизнь, налетает, как буря, хотя мы не всегда понимаем и чувствуем это. Ничто не стоит на месте, все движется и несется как могучая река, впадающая в великий океан вечности. Каждое мгновение, секунда, минута, из которых состоят время и жизнь, летят с шумом ветра и уносят всех нас. Может, ты еще не слышишь этого шума, ты молодая, а мои уши уже полны им. Нельзя даже представить глубины этого океана, бесплодно пытаться достигнуть его дна.

— Вы усложняете жизнь, которая и без того не простая. Хватит об этом, я не хочу вас слушать, Давайте поцелуемся, философ.

Она тонкими горячими руками обняла его смуглую, крепкую шею.

В соседней комнате оборвалась музыка. С шумом вернулись гости. Иван и Надя в обнимку пошли к столу. Он хотел отпустить ее, но она не выпускала его из объятий, громко крикнула:

— Мы хотим пить! К черту печень! Никакой печени нет!

— Она пьяна! — радостно воскликнул ее муж Федор Сергеевич. — Она всегда целуется, когда выпьет.

Все шумно рассаживались вокруг стола.

— Внимание! Внимание! — кричит хозяин квартиры с таким видом, будто он взобрался на трибуну и готовится открыть митинг. — Я предлагаю выпить за то, чтобы до утра удержаться на ногах. Ура!

Он первый единым духом выпил из рюмки и, довольный своей остротой, окинул взглядом гостей. Он уже немолод, ему тоже за сорок. Рыжеватые волосы уже поседели на висках, на макушке просвечивает лысина. Однако он бодр. В нем сохранилась студенческая живость, он бойко рассказывает анекдоты, ухаживает за гостями.

— Идите же танцевать, дьяволы!

Надя подошла к хозяину дома, протянула к нему руку.

— Дмитрий Евгеньевич! Покажем класс? Пусть учатся, пока мы живы.

Расталкивая гостей, они пошли танцевать. Почти все пары подпрыгивают в старомодном стиле фокстрота, а некоторые замедленно, пропуская по одному такту, переваливаются с ноги на ногу, как ожиревшие гуси. Конечно, все они лучшего мнения о себе и уверены, что еще в меру изящны и молоды. Им даже кажется, что они ловки и грациозны.

Дмитрий Евгеньевич и Надя танцуют по-настоящему здорово, не так, как все. Похоже на буги-вуги, бешеный ритм, змеиная гибкость, акробатическая упругость. Не хочется смотреть на других, не оторвешь взгляда от этой пары. На Надю не удивляешься — она молодая, стройная, гибкая. Удивляешься на партнера: откуда такая прыть у тучного, лысеющего, немолодого мужчины? Скачут, как взбесившиеся кони, красиво беснуются, играют телом.

Иван и Надин муж Федор стоят рядом, обняли за плечи друг друга, смотрят на танец. Мелькают в глазах черное платье, красные туфли, белые бусы. Отлично! Великолепно!

Пир кончается поздней ночью, или, лучше сказать — ранним утром, часа в три. Все устали, хочется спать. Хозяйка дома, жена Дмитрия Евгеньевича — Катя, симпатичная, гостеприимная женщина, уговаривает всех оставаться ночевать. Места хватит, можно разложить ковры, одеяла, есть две раскладушки. Но всем хочется добраться домой, залечь по-настоящему. Завтра воскресенье, можно поспать вволю. Человек пять, к огорчению Кати, прорываются к дверям, прощаются и уходят. Среди ушедших Иван и Надя с Федором.

На улице небольшой мороз, дует холодный ветер. Отсюда, из отдаленного окраинного района, сложно добираться до Москвы. В это время нет ни автобусов, ни троллейбусов. Нужно стоять на шоссе и ждать случайной машины или такси.

Пятеро вышли на шоссе, стоят, разговаривают. Блондинка Оля и ее муж Афанасий Петрович бросаются снежками, бегают, чтобы не озябнуть на ветру. Иван, Надя и Федор стоят на середине шоссе. Надя и Иван слушают, а Федор Сергеевич рассказывает про то, какой у него глупый начальник и как с ним трудно работать. Говорит он обо всем обстоятельно, округленными фразами и даже в лицах изображает тех, о ком рассказывает. Наде скучно, она отвернулась и смотрит вдаль, откуда можно ждать машину. Иван вежливо кивает собеседнику и со злостью думает: «Какой же ты противный человек, черт тебя побери. Молодой, тридцатилетний парень, старший научный сотрудник, сыт, здоров, имеешь отличную работу, а такой занудливый, тошный тип. Зря и пошел, лучше бы остаться у Димки. Хотя нет, не зря. Еще хоть несколько минут побуду с ней, посмотрю на нее…»

Но смотрел он почему-то больше на ее ноги, нетерпеливо переступающие, постукивающие ботинком о ботинок.

Вдали мелькнули огоньки и стало видно, что к ним быстро приближаются машины. Все пятеро сбежались в кучу, преградили дорогу. Машины остановились.

В первую сели Ольга и Афанасий Петрович и хотели было ехать. Надя подтолкнула мужа вперед, усадила его на свободное место рядом с шофером.

— Поезжайте первыми, а мы за вами! — крикнула она, захлопывая дверцу.

Схватила за руку Ивана, стоявшего в нерешительности около другой машины, и уселась с ним на заднем сиденье.

— Куда? — спросил шофер.

— За первой машиной, — ответил Иван и почему-то вопросительно посмотрел на Надю.

— Не торопитесь, — сказала она шоферу. — Приотстаньте, пусть поволнуются.

Иван взял ее руку, прижался к ней губами. Рука была горячая, обожгла ему лицо.

Шофер сделал так, как его просили: отстал от передней машины, потерял ее из виду.

Как бы очнувшись, Надя спросила у шофера?

— Где мы?

— На Варшавском шоссе.

Она смотрела в лицо Ивану и спрашивала так, будто приказывала шоферу:

— Нам, кажется, не нужно в город? Везите нас на дачу, во Внуково. Знаете дорогу?

— Знаю.

Иван молча прижался щекой к ее пушистому воротнику.

Машина сделала разворот и понеслась по пустынной ночной дороге.

Дача, принадлежащая Надиной тетке Александре Степановне, стояла в сосновом лесу. В это время года, в конце ноября, здесь уже никто не жил, все комнаты наверху и часть нижних были свободны.

Внизу одну комнату и кухню занимала молодая женщина Варвара, сторожила дачу до весны.

Надя постучала в окно. Кутаясь в теплый платок, Варвара вышла на порог и с тревогой встретила Надю с незнакомым мужчиной.

— Боже мой! Это вы, Надежда Петровна?

— Пусти нас, Варенька, мы замерзли. Потом все расскажу, а пока никто не должен знать, что я здесь. Поняла?

Женщина пропустила их в дом, в недоумении пожимая плечами:

— Что же это делается, люди добрые? Надежда Петровна, такая скромная, умная женщина, и вот тебе раз! Господи, что же это такое?

Она погасила свет в своей комнате, с испугом полезла в постель, накрылась с головой, будто хотела спрятаться от всего сложного и непонятного, что есть в жизни.

Утром первым проснулся Иван. Было уже совсем светло, за окном виднелись угол крыши, занесенной снегом, и зеленые ветки сосны. Надина голова лежала у него на правой руке, и он боялся шевельнуться, чтобы не разбудить Надю. Смотрел на ее закрытые глаза с темными ресницами, на пухлый приоткрытый рот, на розовое, спокойное лицо. Он никогда в жизни еще так не волновался, не дрожал, как мальчишка, — даже слышал стук своего сердца. На обнаженном Надином плече, круглом и теплом, как августовское яблоко на дереве, играл солнечный луч, упавший от окна.

Она почувствовала его взгляд на себе и проснулась. Подняла ресницы, открыла глаза. Они долго смотрели друг на друга, молчали. Она разглядывала загорелое, обветренное его лицо, густые сивые брови. Он смотрел на ее упругое, смуглое тело.

— Ты и теперь слышишь? — спросила она.

— Что?

— Шум ветра.

Он улыбнулся.

— Я не думал об этом. Я полон тобой. А ты слышишь?

— Мне только двадцать девять. А ветер шумит после сорока?

Он кивнул головой.

— Теперь мне тоже двадцать девять.

Она дотронулась пальцами до седых волос на его виске. Прижалась к уху, обожгла горячим дыханием, поцеловала в висок.

— У меня болят глаза, когда я смотрю на тебя, — сказал он. — Сталевары и доменщики надевают синие очки, чтобы не ослепнуть от раскаленного металла. А я не хочу надевать синих очков.

— Я не долго буду раскаленной, скоро остыну.

— Для меня — никогда.

— Страшно подумать, что мы потеряли десять лет. Я любила тебя, а вышла замуж за Федора. Ты уехал тогда в Казахстан, на рудники, и не сказал мне ни слова.

— Я был идиотом, это ясно.

— Помнишь, ты приезжал в наш институт из Сибири, консультировался с профессором Должанским и каждый день работал у нас в библиотеке? Один раз ты пригласил меня в кино, и мы смотрели «Багдадского вора».

— Это я сделал назло другой женщине.

— А я плакала всю ночь.

— Мне было все равно, я думал только о себе, о своей работе. Потом в Казахстане все время вспоминал о тебе и боролся с этим, как с болезнью. Одно время даже запил от этого, но был горд, что затоптал в своей душе «лишнее» чувство. А когда приехал в отпуск в Москву, ты уже была замужем за студентом пятого курса Федором Орловым.

Она, словно оправдываясь, сказала:

— Мне казалось, что он тоже станет настоящим геологом. Он был способный, его хвалили в институте, даже мы, библиотекарские работники, знали это. Думала, поеду вместе с ним в экспедиции, будем странствовать, жить в палатках, ходить по лесам и болотам, искать. Но все оказалось не так. За десять лет он ни разу никуда не поехал. Остался в институте, засел в лаборатории, стал служить. Превратился в трусливого, заурядного чиновника. Хочется запустить в него тарелкой, когда за обедом он важно говорит: «Мы, геологи, открыватели нового. Мы проникли в недра земли. Мы даем человечеству в руки оружие, с помощью которого люди прорвутся в космос. Мы, мы, мы…» А я же знаю, что он делает. Сидит в лаборатории, десять лет делает одни и те же анализы и записывает в журнал. Ни одной собственной мысли не высказал, ничего не сделал, не открыл, ничем не рискнул. Да и не в этом дело. Главное, оказалось, что нельзя жить с чужим человеком. Не любить мужа и притворяться его женой, это так же противоестественно, как попытка изобразить себя львом, оленем или птицей. Все равно люди видят, кто ты. Правда?

— Я видел. Но боялся, что ошибаюсь.

— Отвернись к стенке и закрой глаза. Я хочу встать.

Она не торопясь оделась, подошла к батарее, с удовольствием погрела руки.

— Молодец Варюшка, натопила. Ты знаешь, она совсем одинокая, третий год живет у нас на даче, удивительная женщина. Одевайся, будем пить чай. Она уже приготовила, я знаю.

Побежала в другую комнату, крикнула с лестницы вниз:

— Принеси нам чаю, Варенька! Пожалуйста, покрепче да погорячее.

Варя принесла большой фарфоровый чайник, прикрытый полотенцем. Поставила на стол масло, сыр, колбасу, белый хлеб. Накрыла на двоих и ушла.

— Ты любишь крепкий? — спросил он, наливая чаю Наде.

— Крепкий.

Он налил ей и себе. Долго размешивал ложечкой сахар, задумчиво смотрел в стакан.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О том, как мы начнем нашу новую жизнь.

— Как же? Ну как?

— Не знаю. Через три дня кончается мой отпуск.

— Еще целая вечность. И вообще об этом не надо думать. Наша новая жизнь уже началась.

— А мне жалко твоего Федора.

— Он уже не мой. Жалость губит людей. И тех, кого жалеют, и тех, кто жалеет. Из жалости живут с нелюбимыми, из жалости не увольняют с работы плохих работников, из жалости выпускают на волю преступников и убийц.

— Все-таки. Мы вчера исчезли неожиданно.

— Неожиданно для него. Самое отвратительное то, что он даже не догадывается. Я уверена, что он уже позвонил в институт Склифосовского, раз десять справлялся по всем таксомоторным паркам, не произошло ли ночью аварии с машиной, на которой ехали молодая женщина и мужчина. Наверняка подробно описал мою наружность и в чем я была одета, и твои приметы сообщил. А то, что ясно малому ребенку и что есть на самом деле, ему и в голову не пришло. Думаешь, наговариваю на него? Нет. Сейчас проверим. Я сама позвоню домой.

Она подошла к телефону, положила руку на трубку, но почему-то медлила, не снимала ее.

— Ищет в институте Склифосовского, среди изувеченных и разбитых! Живет со мной десять лет и не видит, как сам переехал через меня, через всю мою жизнь.

— Не звони ему, я не хочу скандала. Не люблю мещанского визга и истерии. В таких случаях они кричат так, как будто воры залезли к ним в огород.

— Ты боишься?

— Противно. Кончится тем, что я его убью.

Она сняла трубку и стала набирать номер. В ответ раздались протяжные гудки. Поглядывая на Надю, Иван закурил, глубоко затянулся, ждал начала разговора. Она бросила трубку.

— Не отвечает. Небось побежал в какую-нибудь справочную или сидит на кухне, не слышит. Он когда ест, можно из пушки стрелять. «Когда я ем, я глух и нем», — передразнила она кого-то, очевидно Федора.

— Позвони Димке.

— У них же нет телефона.

— Ах, да. Я все забываю. Приезжаю в Москву раз в три года, и всегда уйма новостей. Димка раньше жил на Таганке, в маленькой комнатушке с зелеными стенами. В квартире ужасная теснота, миллион соседей. Повыползают на кухню столетние старушки, грызут бедную Катю. Она сама добрая, славная, ты же знаешь, муху не обидит, впечатлительная такая, все принимает к сердцу и плачет. А теперь получили отдельную квартиру в новом доме, я очень рад за них.

— Если бы они до сих пор жили на Таганке, мы бы с тобой не встретились.

— Слушай, Надя. А может быть, Федор узнал, в какой гостинице я остановился и поехал туда?

— Ерунда. Ему и в голову не придет, что его благоверная, добропорядочная супруга поедет ночью в гостиницу к мужчине. Ну, что ты!

— На всякий случай я позвоню.

Он набрал номер дежурной своего этажа, назвал себя.

— Скажите, меня никто не спрашивал сегодня с утра? Нет? Спасибо.

— Вот видишь. Он не из тех, кто понимает, что может случиться с женщиной.

— А если он уже едет сюда?

— Не проще ли было позвонить? Мы же не отходили от телефона.

— Тебе не холодно?

— Нет.

— Хочешь я схожу к твоей Варваре, набросаю полную печку угля, чтоб было жарко? А то ты кутаешься в кофту, прячешь руки.

— Это я так. Я люблю эту кофту.

— Она тебе очень идет. Извини за глупые слова, но тебе все идет. Честное слово, такой женщины больше нет на свете. Бывало, идешь темной летней ночью, о чем-то думаешь, не видишь звезд на небе, которые мерцают и перемигиваются. Вдруг сверкнет падучая звезда. А ты идешь и думаешь о другом. Но какой-то замедленный рефлекс все-таки сработает, ты весь встрепенешься: «Это же звезда, дай-ка посмотрю». Но уже поздно, уставишься на небо, смотришь, а блеснувшей звезды уже нет. И ты снова шагаешь, не замечая красоты. Так, десять лет назад, я пропустил тебя.

— Падучие звезды сгорают и рассыпаются, — сказала она.

— А ты не сгорела. Упала и вонзилась вот сюда, в мое сердце.

— Если говорить просто, без аллегорий, и мне было трудно эти десять лет. Я искала себя, искала цель в жизни, хотелось настоящего дела. Года два проработала библиотекарем в институте. Потом вышла замуж. И вот однажды Федор говорит: «Я — горный инженер, неудобно, чтобы моя жена была простым библиотекарем». Поступила учиться в художественный техникум. У меня были способности, я умела рисовать. Вот это — мое, видишь?

Она подняла глаза на стенку. Над диваном, где они сидели обнявшись, висела небольшая картина, написанная маслом. Маленький пруд, две березки на берегу и опрокинутая лодка. На песке стоял мальчик в сапогах и шапке, и рядом с ним — собака. Оба с тоской смотрели на воду. Картина была в новом духе, непохожая на старых мастеров. Лиловые, а не белые березки, желтый, а не синий пруд. Зеленое, а не голубое небо. Все против традиции, а живое и интересное.

— Как я сразу не заметил это? — удивился Иван. — Вот здорово, честное слово.

— Да нет, это плохо. Мне нравилось рисовать все необычное, такое, как я вижу, а в училище заставляли подражать классикам. Левитан, Маковский, Суриков. Трудно спорить, это были отличные художники, но зачем же запрещать нам видеть мир по-своему? Было такое чувство, будто все учителя методически и настойчиво старались повернуть нам головы затылком наперед. Бросила я это дело, не стала сдавать экзамены к ушла.

— Мне кажется, ты погорячилась. У тебя есть талант.

Он все смотрел на картину, и было видно, что она ему действительно нравится.

— Потом я поступила на курсы водителей троллейбусов.

— Ты шутишь?

— Серьезно. Только, разумеется, тайно от мужа. Ему, правда, было все равно, что я думаю, чем живу, но если бы он узнал о курсах водителей, это шокировало бы его. Он ужасно не любит простых людей, черт знает, откуда у него отвратительное барство. На мое несчастье, я поскользнулась на улице, упала и вывихнула руку. Лечилась месяца полтора, и врач запретил мне работать водителем. Меня отчислили. В тот же год летом я все-таки научилась водить автомашину и получила любительские права.

— Это блестяще, — сказал он. — У меня в гараже стоит новенькая «Волга». Я хотел приехать на ней в отпуск, но в августе и сентябре не выбрался, а потом начались дожди, заморозки.

Она не реагировала на это замечание, продолжала думать о своем.

— Через год у меня родился сын.

Голос ее неожиданно дрогнул. Она замолчала и стала кусать кончик пояска от платья, который до этого держала в руке и помахивала им.

— Я знаю, — тревожно сказал Иван. — Мне рассказывал Димка, когда приезжал к нам в командировку. Мы часто тогда вспоминали о тебе. Я даже хотел написать письмо. Да, признаться, не решился.

— Мы назвали его Сережей. Он был хороший, красивый мальчик, уже начинал говорить. «Па-па, ма-ма, чай». До сих пор не могу понять, почему он заболел и умер. Болеют почти все дети. Но почему мой умер?

Она перестала говорить и заплакала. Иван молча гладил ее по волосам, сидел растерянный и беспомощный.

Наконец она успокоилась. Он спросил:

— Дать чаю?

— Налей.

Он встал, налил в стакан теплого чая, подал Наде. Она выпила большими глотками, улыбнулась.

— Ты сейчас занимаешься живописью?

— Нет. Давно бросила.

— Мне очень нравится твоя картина. Я уверяю тебя, что среди геологов тоже есть такие, которые хотят сразу же найти, открыть что-нибудь выдающееся, крупное. И если не удается в первый месяц, в первое лето, моментально остывают и все бросают. Нетерпеливое желание успеха быстро сменяется разочарованием. А талант, если он есть, надо развивать и совершенствовать. В народе говорят: терпение и труд все перетрут.

— Не знаю, — сказала она задумчиво. — Как бы там ни было, но я оставила это занятие. Я уже говорила, больно было поворачивать голову «затылком наперед». Как-то года через два после несчастья, когда уже стало невыносимо сидеть дома, я встретилась с одной своей школьной подругой. Она такая боевая, компанейская, участливая. Оказалось, что она работает в нашем райкоме комсомола. Увела меня с собой и посоветовала взяться за какое-нибудь несложное общественное дело. Поручили мне проводить беседы по текущим вопросам со строителями школы. Школу строили рядом с нами, где я жила. Среди рабочих были разные люди, — и знающие, и новички с пятиклассным и семиклассным образованием. Были молодые и пожилые, много женщин. Я стала ходить к ним. Разговаривали обо всем, носила им газеты, книги, пустила в ход свою библиотеку, от Федора тайком уносила даже подписные издания. Очень подружились с рабочими. Потом мне стало стыдно учить их, а самой ничего не делать. И я поступила ученицей маляра. Я умела разводить краски, хорошо подбирала цвета, и меня маляры за это очень уважали. Тут-то наконец пригодились мои способности. Мы расписали нашу школу, как игрушку, до сих пор люди ходят специально посмотреть. Это было самое счастливое время в моей жизни.

— Значит, у тебя все-таки есть талант. Я прав. Нашла же ты себя в деле.

— Нашла. А потом потеряла. Школу построили, всех строителей перебросили в другой район. И я опять осталась одна. Стираю рубашки, штопаю носки, готовлю обед мужу. Вечером он приходит домой, надевает пижаму, садится за стол, одно и то же бубнит: «Мы, геологи, открыли, мы нашли, мы разведали. Мы, мы, мы». А на меня даже не посмотрит, не спросит, что я делала, где была, не обратит внимания, что на мне новое платье, модная прическа. Иногда так хотелось, чтобы грянул гром или разорвалась бомба…

— Ты отчаянная.

— На словах. А на деле все было иначе. Старалась, терпела, тянула лямку. Думала: «Вышла замуж, так живи, как другие, будь покорной женой, теперь ты не одна, вас двое». Как ни мучилась, ничего не могла с собой поделать, все шло врозь. Хоть и было нас двое, а жила я сама по себе, одна на всем свете. А муж и не замечал моего одиночества. Не знал и не ведал, что творилось в моей душе. Что ему до меня? Он счастлив, он в восторге!.. Кажется, пора звонить ему.

Она поднялась с дивана, с веселым азартом пошла к телефону.

Иван смотрел на нее, курил, с интересом ждал. На этот раз Федор сразу ответил. Звук в трубке был такой сильный, что Иван слышал все слова Федора.

— Алло! Алло! Слушаю! — закричал Федор, когда Надя набрала номер.

— Федор? Это я, Надя.

— Что с тобой? Ты жива, здорова?

— Жива и здорова. Ты не кричи, а внимательно выслушай, что я скажу.

— Да я чуть с ума не сошел! Звонил по всем паркам такси, ездил к Склифосовскому опознавать труп одной женщины, сегодня ночью разбилась на машине. Никаких документов нет, лицо изуродовано. Жуть! Гляжу, она в черной котиковой шубке и в белых ботиках. Сразу от сердца отлегло, я обрадовался — не ты.

— Послушай, Федор! — крикнула Надя раздраженным голосом. — Я жива, здорова и больше к тебе не приеду.

— То есть, как это не приедешь? Я уже приготовил завтрак и жду. Приезжай немедленно. Да, кстати, не знаешь, доехал ли Иван? Ты, кажется, была с ним в одной машине?

— Доехал. Мы доехали с ним вместе.

— Я так и знал, что сломалась машина и вы вернулись к Димке. Катя на меня не обиделась, что я уехал?

— Замолчи и слушай меня. Никуда мы не возвращались, а уехали на дачу к Варваре и сидим сейчас здесь. Я звоню тебе для того, чтобы ты знал, что со мной произошло. Я к тебе больше не вернусь, можешь не искать меня и не беспокоиться. Надеюсь, ты понял?

— Не валяй дурака! — сердито сказал Федор в трубке. — Не очень остроумные розыгрыши. И так из-за тебя всю ночь не спал и до сих пор не могу успокоиться. Бери сейчас же такси и приезжай домой, все расскажешь. Больше не хочу ничего слушать. Все! Пока!

Он засмеялся и бросил трубку.

— Идиот! — сказала Надя. — Ты слышал?

Иван от удивления развел руками.

— Я его совсем мало знаю. Несколько раз встречались в институте и у Димки. По ничего не значащим словам трудно составить суждение о человеке.

— Я же говорила тебе. Теперь, кажется, все ясно.

Зазвонил телефон. Звонил без конца, настойчиво. Надя подошла, сняла трубку и услышала громкий голос Федора:

— Алло! Алло!

Надя знала, что он всякий разговор по телефону начинает с этого шаблонного «алло!».

— Я слушаю, Федор. Что ты еще хочешь?

— Так ты действительно на даче? А я не поверил. Что ты там делаешь?

— Я уже все объяснила. Ты никогда не придавал значения моим словам. Пойми хоть на этот раз, что я говорю серьезно.

— Когда ты приехала на дачу?

— Ночью.

— С ним?

— Да. Мы приехали с Иваном, ночевали здесь, и я больше не вернусь к тебе. Если хочешь попрощаться и сказать несколько человеческих слов, я не повешу трубку.

— Что за чепуху ты мелешь, Надя? Ну, умоляю тебя, брось шутить. За городом много снегу?

— Много.

— Я приеду, покатаемся на лыжах, это очень кстати. Скажи Варваре, чтобы приготовила нам.

— Ты извини меня, Федор, но ты сошел с ума. Ты ничего не понимаешь. Как телеграфный столб, как шкаф, как воробей! Прощай!

Она бросила трубку и тяжело вздохнула. Посмотрела в окно и увидела за стеклом воробья и вспомнила, что этот воробей попался ей на глаза, когда она говорила с Федором. Вот почему вместе с «телеграфным столбом» и «шкафом» она сказала и это слово. Смешно…

Прошла в спальню, растянулась на медвежьей шкуре.

— Иди сюда, — позвала она Ивана. — Ложись на пол, люблю поваляться.

Он лег рядом и увидел на стене еще одну картину. Эта еще более поразила его своей экспрессией, пестротой и яркостью красок. Здесь было что-то фантастическое и в то же время совершенно реальное. Когда приглядишься, можно рассмотреть все подробности. Где-то на берегу моря стоит высокий мужчина и на мощных вытянутых над головой руках поднимает ребенка. Ребенок расставил ручки, как крылья, и, видимо, болтает в воздухе кривыми полными ножками. Над морем восходит солнце. И мужчина и ребенок как бы приветствуют восход, и всплеск моря, и шум ветра. В необычном радостном сочетании цветов на картине словно ожила мечта художника, показавшего мир таким, каким он хотел его видеть.

— Это тоже твоя? — с удивлением спросил Иван.

— Я до сих пор не знаю, как ее назвать: «Сын» или «Рождение сына», «Восход» или «Начало дня»… А может быть, просто «Утро»? Три года висит без названия. Это моя последняя картина.

— Лучшее название для нее — «Сын». Это родилось вместе с… ним, с… твоим Сережей?

Ему было трудно произнести это имя. Но он знал, что это все равно предстоит преодолеть, и чем скорее, тем лучше. Сразу станет легче и ей и ему.

Она благодарно посмотрела на него и кивнула головой.

— После Сережи я боюсь рожать. Хотелось оставить его в живых хотя бы здесь, на маленьком кусочке холста.

Она лежала на спине, поддерживая голову руками, сложенными на затылке, и задумчиво смотрела на картину.

В это время опять зазвенел телефон. Иван встал, хотел снять трубку.

— Не надо, — сказала она. — Это он. Все еще не понял. Пусть.

Звонки настойчиво повторялись в течение получаса. Иван и Надя лежали на полу, тихо разговаривали, не обращая внимания на телефонные звонки.

В столовую комнату тихо постучались.

— Кто там?

Вошла Варя.

— Останетесь обедать?

— Обязательно, Варенька, — оживленно сказала Надя. — Приготовь нам чего-нибудь вкусненького да сходи в магазин, купи вина. Сделай, пожалуйста, так, чтобы все было хорошо, у меня сегодня особенный день.

Она проводила Вареньку за дверь, обняла за плечи и шепотом сказала на ухо:

— Я ушла от Федора и начинаю новую жизнь. И это совсем, совсем серьезно, Варенька.

Варенька вздохнула и покачала головой:

— А кто он?

— Замечательный человек. Мой старый друг, горный инженер. Потом все узнаешь.

И уже громко, не таясь, сказала:

— Не забудь же про вино. У тебя есть деньги? Я потом отдам.

— Слава богу, найдутся, — ответила Варя.

— Деньги есть у меня, — сказал Иван, когда Надя вернулась в спальню. — Дай ей, пожалуйста.

— Потом отдадим. Не думай об этом.

Она растянулась на медвежьей шкуре, припала к пушистому меху.

— Это папин подарок. Он много лет служил на Севере, сам убил медведя.

— Ружье тоже папино?

— Его. Теперь оно никому не нужно и висит здесь, у тети на даче. До войны мы жили в Ленинграде. Нас всех там застала блокада. Папа с мамой не выжили, а меня спасли люди. После войны меня забрала к себе папина сестра, привезла в Москву. Так я и выросла у тети. Ты еще узнаешь ее! Она человек старых правил, не одобрит моего теперешнего поступка.

— А по-моему, в старину тоже знали, что такое любовь.

— Любовь и понятие о любви — совершенно разные вещи. В этом вопросе не надо быть излишне оптимистичным. Тетя наверняка даст бой.

— Она любит тебя?

— Очень. Мне не хочется ее огорчать. О боях с другими я не задумываюсь, а тетю жалко.

— Любящие способны понимать и прощать.

Он лег на спину и сощурил глаза от яркого света, бившего в окно.

— Тебе не было страдным проснуться в незнакомой комнате и увидеть над кроватью ружье? — спросила Надя. — Оно настоящее, можно стрелять. Сейчас я почему-то вспомнила Чехова.

— Если ружье висит на стене, оно должно выстрелить? — угадал он.

— Да. Я очень люблю книги и много читаю. Сначала изучала русских классиков по таблицам, которые печатают для школ и массовых библиотек. Думала, все знаю, все поняла досконально. А потом, как начала читать их книги, выяснилось, что все эти таблицы совершеннейшая чепуха. А ты много читаешь?

— Я больше всего имею дело тоже с таблицами. Только не с такими, как в библиотеке. Цифры, чертежи, формулы, разрезы, проекции. От мельчайшей частицы до величайшего, бесконечного пространства. Частицы атома и вселенная — вот современные полюса человеческого познания. И все-таки каждый день бьешься головой об стенку от своего бессилия и ограниченности.

— Ты устал? Вообще?

— Вчера думал — устал, а сегодня понял — нет. Еще двести лет буду работать.

Надя положила свою голову ему на грудь. Распущенные волосы коснулись его подбородка.

— Странная жизнь! — сказала Надя. — Может быть, в те самые дни, когда я умирала от голода в Ленинграде, наши солдаты защищали меня оружием, сделанным из металла, для которого ты добывал руду?

— Вполне возможно, — сказал он. — В первый раз я приехал на рудник в начале войны знойным летом и застрял на три года. Работать приходилось много, дни и ночи пропадал в шахтах, спал в конторе или в сторожке, а с наступлением зимы поселился в бараке, где жили рабочие. У нас была железная печка, буржуйка. Топили ее поздно вечером, перед сном. Сушили портянки, варили кипяток. Спать ложились в одежде, не снимали шапок. Утром проснешься, а в чайнике на буржуйке лед. В те годы мы подружились с Димкой.

— Вы учились на одном курсе?

— Да. Вместе кончили, но не были друзьями. А там крепко сдружились. Катя появилась уже потом, в Москве, когда Дима приехал в аспирантуру.

— Они славные люди, — сказала Надя.

— Жаль, что у них нет телефона, — сказал Иван. — Они еще ничего не знают про нас.

— Узнают, — засмеялась Надя. — Все узнают, зашумят, всполошатся, полезут со своими благоразумными советами. Я хотела бы жить на необитаемом острове, далеко-далеко от всех. Чтобы никаких телефонов и телеграфов.

— От кого убегать?

— От скучных, ограниченных людей. Они очень опасные существа. Когда говоришь с ними, не знаешь, что у них на уме. А когда они молчат, то еще страшнее. Ни за что не угадаешь, что они сделают через минуту.

— Людей надо любить. Они достойны этого, честное слово, — серьезно сказал Иван.

— Но ведь не все одинаковы? Как узнать, кто хороший, а кто плохой? Это дьявольски сложно, их миллиарды. Кто может гарантировать, что завтра какие-то злые люди не бросят водородную бомбу в добрых людей, не сдвинут земной шар с его оси и не вызовут непоправимую катастрофу? Почему ты молчишь?

— Я слушаю тебя.

— Я понимаю твои мечты об идеальном человеке. Но кто может поручиться, что человечество не уподобится скорпиону, убивающему самого себя? Заманчиво, конечно, открывать новые и новые тайны природы, покорять стихию, чувствовать себя властелином вселенной. Но хватит ли сил остановиться, если увидишь перед собой пропасть?

Она замолчала. И было слышно обоим и ее и его дыхание. В напряженной тишине бились два человеческих сердца.

— Что же ты молчишь? — спросила она.

Он ничего не отвечал. Нежно гладил рукой ее лоб, мягкие волосы.

— Вот видишь? — тревожно заговорила она. — Вы всегда молчите, когда вам задают серьезные вопросы.

— Спрашивать легче, чем отвечать, — тихо сказал он.

— Боишься ошибиться?

— Я думаю.

— О чем?

— Хочу понять жизнь, чтобы не сбиться с пути, дойти до цели.

— Ты прав. Я понимаю. Жизнь — переменчивая штука. То черная, то белая полоса. Иногда эти полосы так далеко расходятся, что трудно переступить с одной на другую, Надо как следует примериться, изловчиться, чтобы перепрыгнуть и не сорваться в пропасть.

— Верно говоришь.

— Кажется, лет пятнадцать ты работал в шахтах, изучал недра земли, старался проникнуть в неизведанную таинственную глубину. А теперь ты вышел из подземелья, поднял голову, смотришь в небо, приглядываешься к звездам. Тебе тесна земля, высчитываешь расстояние до других миров. Я всегда поражалась таким людям. Странный, одержимый народ. Как охотники терпеливо изучают повадки зверя, чтобы подстеречь его и убить, так и вы пытливо разгадываете тайны природы, чтобы оказаться сильнее стихий, когда наступит час схватки. Вот почему вы не любите шума, молчите. И чем больше узнаете тайн, тем молчаливее становитесь.

— Сегодня я открыл еще одну тайну, — сказал Иван. — Я понял, что трудно жить одному. С тобой будет легче.

— Потому, что я не молчу?

— И потому, что ты умная.

— Этого мало. Надо, чтобы люди понимали друг друга, чтобы они были всегда близкими, а не далекими, как звезды.

— Ты никогда не курила?

— Нет. И не хочется.

— Я все собираюсь бросить, но не могу. Люди внушили себе, что курение успокаивает нервы. А мне кажется, что еще больше нервничаешь, когда накуришься. Особенно по ночам. К утру голова разламывается.

Он загасил окурок и тут же закурил новую папиросу.

— А что ты делаешь? — спросила она. — Чем занимаешься?

— Я не один. У нас большая коллективная работа. Изучаем повадки звезд и планет, как ты сказала.

— На спутнике есть твой винтик?

— Маленький. Но не думай, что в моей работе только романтика и красота…

— Отчего у тебя на лбу шрам?

— Это давно, лет семь назад в автомобильной аварии полоснуло. Чуть было богу душу не отдал. По глупости не знал настоящей цены жизни, ничего не боялся, не дорожил собой. Много кочевал, приходилось жить в горах и пустынях. Нынче здесь, завтра там. Спал где попало, сходился черт знает с какими людьми. Даже имени не успеешь узнать. Как много на свете удивительных людей! Иной раз вспомнишь, даже не верится, что это было со мной. Теперь все это отдалилось, ушло, растаяло, как прошлогодний снег.

— И не коснулось души? — спросила Надя.

— Что не коснулось — ушло. А что задело душу, осталось навсегда. Как шрам на лбу. Если бы можно было вывернуть душу и посмотреть на нее, она, наверное, была бы похожа на старую покрышку от футбольного мяча. Вся побита, исполосована, грубо сшита из мелких клочков. По крайней мере, моя душа такая.

— Нравилась тебе кочевая жизнь?

— Я был доволен. Работал, себя не жалел, других тоже, в тонкости не входил, наверное, многих обидел, потому что был душевно сух и черств. Теперь только понял, что делать полезную для других работу — это еще не все. Осел тоже полезен в хозяйстве, но он все равно остается ослом.

— А в чем же смысл твоей жизни?

— Это самый сложный вопрос. Ты знаешь ответ?

— Я тоже ищу, — сказала она.

— Но не думай, что заниматься полезным для людей трудом — это мало. Нет, это много, громадно. Я знаю это, а все же хочу чего-то большего. Поэтому всегда ищу и буду искать до конца. Чтобы быть не только работником, но и человеком. Видимо, смысл жизни в том, чтобы не только принести пользу людям, но и насладиться радостью бытия.

— Обязательно взять плату за труд? — тревожно спросила Надя. — Мы — вам, вы — нам?

— Не в этом смысле, — сказал он. — Тут совсем другое дело. Можно быть отличным слесарем или инженером, но отвратительным отцом своих детей. Поняла? Как тебе лучше объяснить? Возьмем ученого. Он расщепляет атомное ядро, высвобождает исполинскую энергию, двигает вперед науку. Всем жертвует во имя работы, пренебрегает своим личным счастьем. Хорошо это? Сразу не скажешь. Если этот ученый любит людей и делает все для их счастья, это, безусловно, хорошо. Но если он любит только себя, свои открытия, свой ум, не думает о людях и глубоко равнодушен к их судьбе? Для чего живет? Лишь бы восторжествовала его научная идея, и все равно — какая?

Он нервно сжал кулак и тряхнул им в воздухе.

Она с облегчением вздохнула.

— Скажу откровенно, я боялась, что ты тоже такой. Бьешь в одну точку, ничего вокруг себя не желаешь ни знать, ни видеть, несешься в какой-то трагический тупик, несмотря на самые добрые и оптимистические надежды.

— Проиграет тот, кто идет вслепую или слишком нервничает, теряет контроль над собой. Так бывает во всяком деле. Это отвратительно, когда человек сам убивает в себе вей человеческое. Чего же он стоит тогда?

— Молчи! Молчи! — закричала она, закрывая свои уши ладонями.

— Что с тобой?

— Голова разрывается от проблем. Я хочу на необитаемый остров, — повторила она свою фразу, которую он уже слышал. — С ума сойдешь, если думать и искать на все ответы.

— А если не думать и не искать? — спросил он. — Как жить?

— Я не знаю. Ты знаешь? Ответь же! Волком выть от отчаяния?

— Оставаться с людьми, — спокойно сказал он. — Не нужно необитаемого острова. Он не спасет. Это для трусов.

— Неправда! Я люблю жизнь. Кипучую, шумную, суматошную, как в летний дождливый день с грозой и радугой.

— А зачем же остров?

— К черту! Это я плохо придумала. Хочу среди людей, с тобой, с друзьями, со всеми. Люблю жизнь! Люблю!

— И я. И миллиарды людей на земле любят жизнь. Люди любят свою родину, свои обычаи, свой общественный строй. И почти все, кроме этого, любят в жизни еще что-то свое, личное, дорогое своему сердцу. Любят ловить рыбу, рубить дрова, пахать землю, плавить металл, наблюдать за звездами, встречать рассвет, ходить босиком по росе, выращивать плоды, ходить по горам, собирать цветы, играть в шахматы. Иметь детей, петь песни, купаться в море, ходить на охоту, косить траву, пировать с друзьями, работать, уставать, нежиться.

— Перестань, — сказала она. — Так можно говорить до утра.

— Еще одно слово скажу. Любить, любить таких, как ты.

Она засмеялась и прижалась к нему. Он стал целовать ее. Целовал губы, щеки, глаза, шею, руки, платье, волосы.

— Пусти, — тихо сказала она. — Мы сошли с ума и говорим черт знает какие глупости. Но если уже начали, дай скажу, а то забуду. Одна такая мысль, которая мне часто приходит в голову.

— Какая?

— Это даже не мысль, а ощущение. Когда я думаю о своей жизни, мне кажется, что она похожа на долгое плавание. Все время плыву, рассекаю волны, взмахиваю руками, отдыхаю и снова плыву. Страшно хочется увидеть берег. Безумно хочется, чтобы наконец где-то впереди сверкнула полоска земли. Желтая, песчаная коса, или серые уступчатые скалы, или высокие сосны над обрывом. Пусть как-нибудь по-другому, но увидеть бы берег. Скорее увидеть. Иногда кажется, что этот желанный берег уже мелькал впереди и снова исчезал. Опять надо было плыть, плыть, несмотря на то, что берег не виден, а сил не хватает. Плыть надо, как бы ни было тяжело, потому что иначе утонешь и никогда не увидишь берега. Никогда не ступишь ногой на твердую надежную почву. И всегда такое напряженное состояние, будто вот-вот, сейчас, через минуту, или завтра на рассвете сверкнет вдали твой берег, именно тот самый, к которому ты стремишься. А с тобой так бывает?

— Кто-то стукнул калиткой и поднимается по лестнице, — сказал Иван. — Торопливые мужские шаги.

Он приподнялся, сел на полу.

Сильным рывком кто-то с шумом открыл дверь. Надя вскочила и выбежала в столовую.

В дверях стоял Федор.

Иван тоже поднялся с полу и вышел вслед за Надей.

— Что за комедия? — сказал Федор сердито, со сдержанной злостью, глядя на жену и Ивана, еще надеясь на то, что его разыгрывают и шутят над ним. — Неостроумно, подло заставлять меня волноваться и ездить за вами черт знает в какую даль. Что ты придумала, Надя?

Он сделал шаг к ней, с примиряющим видом улыбнулся и вдруг все понял. Через открытую дверь в спальне он увидел неприбранную постель. На стуле у кровати лежала ее кофта, чулки и галстук Ивана. На тумбочке — пепельница, полная окурков.

— Вы здесь были вдвоем?

— Да, — сказала Надя, глядя ему прямо в глаза. — Разденься и сядь. Надо поговорить, чтобы все было ясно.

Он криво усмехнулся и бросил злобный взгляд на Ивана.

— Мерзавцы!

Иван кинулся к нему и сжал кулаки.

— Не смей оскорблять. Мы ни от кого не таимся и ничего не скрываем. Мы любим друг друга.

— Мерзавцы и подлецы! — закричал Федор и схватился за стул. — Мерзавец ты, и гадюка она. Вон из чужого дома! Вон!

Он замахнулся стулом на Ивана, но тот сильным толчком ударил Федора в плечо, опрокинул его на диван. Стул с грохотом полетел на пол. Федор вскочил, кинулся к Наде, хотел ударить, но в ту же секунду был сбит с ног. Иван придавил его грудь коленом.

— Если не успокоишься, выброшу в окно или убью.

— Перестаньте! — кричала Надя. — Сейчас же перестаньте. Кулаками ничего не решишь. Надо было раньше думать, Федор.

В комнату вбежала испуганная Варя, всплеснула руками:

— Боже мой! Что же это такое? Федор Сергеевич! Не убивайтесь, милый. Не надо.

Эти слова подействовали на Федора. Он вытер рукавом кровь на губах, сел к столу, тяжело дышал.

— Уходи, Варя. Иди! — сказал он ей, будто ничего особенного не случилось. — Мы сейчас.

Варя вышла из комнаты.

Федор резко повернулся к Наде и Ивану. Они стояли рядом, спокойно смотрели на Федора.

— Гады вы. Паразиты! — с презрением сказал Федор и вдруг заплакал, как обиженный ребенок.

Иван закурил и спокойно сел рядом с Федором. Рядом с Иваном села Надя.

— Послушай, Федор, — сказал Иван дружелюбным тоном. — Теперь ничего не изменишь. Это не вспышка безумия, а обдуманный шаг.

Федор всхлипывал, как ребенок, с обиженным видом поглядывал на Надю.

Наде хотелось погладить Федора по голове, пожалеть, взять платок, вытереть кровь и слезы на его лице. Но она сидела неподвижно.

— Странный ты человек, Федя, — сказала она тихим, спокойным голосом, будто объясняла ребенку что-то простое и понятное. — Разве ты не видел, что между тобой и мной давно уже легла пропасть? Я дошла до отчаяния, готова была выброситься из окна, застрелиться, кинуться под поезд. Чуть не сошла с ума, погибала у тебя на глазах, а ты ничего не видел и не хотел понять. Мы же давно не любим друг друга. Разве можно так жить?

Федор поймал ее руку и крепко стиснул.

— Пойдем домой, умоляю тебя. Все переменится, все будет так, как ты хочешь. Забудем об этом кошмаре и об этом подлом, отвратительном человеке.

Она рывком отняла свою руку, прильнула к Ивану.

— Уходи! Слышишь?

Федор схватил тяжелую стеклянную пепельницу, замахнулся и метнул в Ивана. Тот ловко уклонился от удара, и пепельница стукнулась об угол буфета, вдребезги разбилась. Иван прижал столом Федора к стенке, добрался до него, сгреб сильными руками и вытолкал за дверь.

Бледная Надя стояла в углу, ждала конца схватки.

Растрепанный Федор с трагическим выражением лица, потрясая смятой в кулаке шапкой, кричал:

— Я не прощу вам этого предательства. Убью вас или сам погибну. Смерть моя будет на твоей совести, Надя. Мне много не нужно — веревку и крючок. Прощай!

Он сделал несколько шагов вперед, с воинственным видом прошелся по комнате, заглянул в спальню через открытую дверь. В глаза бросилась картина на стене, ружье и неприбранная кровать, на которой он все лето спал с Надей и которая теперь показалась ему отвратительной. Губы его задрожали, он сморщился как от острой физической боли, закрыл лицо руками, будто увидел там что-то ужасное. Резко повернулся и почти побежал прочь. Стук его шагов гулко доносился до Ивана и Нади через распахнутую дверь. Потом стало тихо, и через несколько секунд звякнула калитка. Надя подошла к окну, взглянула на улицу и увидела Федора за калиткой. Он остановился, надел шапку, расправил воротник, застегнул пальто и пошел по дороге к электричке.

Иван закрыл дверь, подошел к Наде, обнял ее за плечи, поцеловал. Они уселись на диване и вдруг засмеялись, как дети, которые напроказничали и отделались легким наказанием.

Надя с воодушевлением сказала:

— Есть упоение в бою. И бездны мрачной на краю…

— Никакой бездны нет, — перебил ее Иван. — Бездна осталась позади. Мы перепрыгнули через бездну.

— Я продолжаю бой! — крикнула Надя с ребячьим озорством. — Немедленно звоню тете.

Подбежала к телефону, набрала номер.

— Здравствуй, миленькая тетенька Сашенька! Как ты поживаешь?

В трубке ответил мягкий, добродушный голос:

— Живу хорошо, ни к кому не подлизываюсь, как некоторые другие. Ты что такая веселая?

— Могу сообщить тебе сногсшибательную новость. Только дай слово, что выслушаешь до конца, и самым внимательным образом.

— Ну что там у тебя? Говори!

— Дай слово, что выслушаешь и отнесешься серьезно.

— Ну, говори же, Надька, обещаю выслушать до конца и не падать в обморок.

— Мы разошлись с Федором. Я ушла от него и больше не вернусь.

— Что ты такое мелешь?

— Ты перебила меня, тетя. Я еще не все сказала.

— Боже мой! Что еще?

— Сегодня ночью мы приехали на твою дачу и сейчас сидим в столовой, готовимся к обеду.

— Дай-ка к телефону Федора!

— Его же здесь нет, тетя. Ты ничего не поняла.

— А с кем же ты приехала на дачу?

— Это другой человек. Его зовут Иван Владимирович Петров, из Сибири, инженер.

— Мужчина? Боже мой!

— Ну, конечно, мужчина, тетя.

— И Варвара пустила вас на мою дачу? Какой кошмар! Черт знает что вы за люди, даже слов нет. Вот нынешние нравы, полюбуйтесь, пожалуйста. Начитались современных книжек да насмотрелись заграничных фильмов, где жены меняют мужей чаще, чем моют шею. Кошмар. Я немедленно еду к вам.

— Уже ничего нельзя изменить, тетя. Если даже ты приедешь…

— Я расправлюсь с вами, вы увидите. Ты убила меня, Надя. Кошмар! Я еду.

— Послушай, тетя, — крикнула Надя в телефон и тут же замолчала. — Рассердилась, повесила трубку. Обязательно приедет, нашумит.

— Глупо всем объяснять, оправдываться, будто виноват перед ними, — сказал Иван. — А какое дело до нас другим людям?

Надя не ответила. Она крикнула Варвару, попросила обед. Варвара молча накрыла на стол, казалась злой и сердитой, но видно было, что она не осуждает Надю за ее поступки. Выпили только по рюмке коньяку, больше не хотелось. Сидели за столом и разговаривали о чем-то отвлеченном. Наде показалось, что исчезли стены, забор, лес. Казалось, она сидит где-то в воображаемой точке бесконечного пространства жизни. Это было странное чувство, трудно объяснить тому, кто этого не пережил.

— Если бы я был писателем, — сказал Иван, любуясь Надей, — я написал бы про тебя роман.

— Была бы скучнейшая книга, — сказала она. — Ты влюблен и не можешь быть объективным.

В комнате становилось темно.

— Зажечь свет? — спросила она.

— Я сам, — он поднялся и включил свет. Зажглась трехламповая яркая люстра. Ему показались приятными колпачки под лампочками, похожие на блюдца из серого с голубыми прожилками мрамора.

— Налить еще? — спросила Надя.

— Не хочется, — сказал он. — Не знаю почему.

— Мне тоже. Кажется, подошла машина к даче. Кто это?

Она прислушалась, встала из-за стола, посмотрела в окно. У калитки действительно стояло такси. Из машины вышли двое и направились к даче.

— Кто там? — спросил он.

— Димка и Катя, — сказала она и посмотрела на Ивана.

Они оба вздохнули, предчувствуя еще одно объяснение, а может быть, и сражение.

Димка и Катя постучались, вошли решительно, не раздеваясь. Не поздоровавшись, Димка с порога закричал сердитым строгим голосом:

— Ну что это такое, в самом деле? Отмочили какую-то бредовую штуку?!

Иван мгновенно побагровел.

— Я попрошу выбирать слова, — официально сказал он и встал навстречу Димке.

— Какие еще тут слова? — рассердился Димка. — Будем выбирать красивые слова, когда дело дрянь? Вы это спьяна, что ли? Или сбесились?

— Подожди, Дима, не горячись, — остановила его Катя, участливо глядя на Надю. — В жизни не все так просто.

— Подумаешь! — фыркнул Иван. — Нарушили традицию, потревожили обывательское воображение! Да что вы прикидываетесь возмущенными теперь? Лучше бы приняли участие в Надиной судьбе раньше, когда она мучилась. Разве вы не видели и не знала, что она не любит Федора? Я не поверю вам, ты умный человек, Димка, и ты, Катя, тоже. Раздевайтесь, я очень рад, что вы приехали. Правда, Надя, они молодцы?

— Ну, раздевайтесь же, Катя, Ну, Дима!

Иван снял с Кати пальто, взял шляпу.

Надя улыбалась Диме, расстегнула пуговицу на его пальто. Он разделся, швырнул пальто и шляпу на стул. И тем же сердитым и строгим голосом сказал:

— Отвратительно, нехорошо получилось. Я пригласил вас в гости, вы для меня все одинаковые, друзья. И ты, Иван, и Надя, и Федор, Так друзья не поступают. Это удар в спину товарищу.

— Старомодная мораль, Дима! — сказал Иван.

— Не знаю, не уверен, что старомодно. Ты извини меня, Надя, мне неприятно обсуждать ваши действия, вы взрослые люди, я даже сочувствую тебе, но не могу не думать о Федоре. Он прямо от вас приехал ко мне, на нем нет лица. Он сойдет с ума или бросится под поезд.

— А ты знаешь, Дима, — сказала Надя, — ничто уже ничего не изменит. Мы совсем разные, чужие друг другу люди.

— Но это еще не предлог для того, что вы с Иваном сделали.

— А что мы сделали?

— Бросили всем нам вызов. Вы же наши товарищи, и за нашей спиной… Да как вы не понимаете?

— Ты гуманный человек, Дима. А как бы ты поступил, если бы не любил Катю, а Катя не любила тебя?

— Ну, знаешь, это запрещенный прием! — обиделся Дмитрий Евгеньевич. — Ненужное предположение.

— Ты тоже заставлял бы ее жить с тобой и угрожал бы тем, что бросишься под поезд?

— Мне по-человечески жалко Федора. Никуда он, конечно, не бросится, ничего такого не сделает. Однако мне жаль его. Вы пырнули ему ножом в спину.

— Неправда, — сказал Иван. — Мы ничего не скрывали от него. Надя позвонила ему утром и все рассказала.

— Налейте мне водки, — сказал Дима. — Я чувствую себя идиотом. Вы все мои друзья, все хотите быть правыми, а я не могу всех оправдать.

Надя налила большую рюмку водки. Дима сам взял ее со стола, выпил, взял огурец, бросил в рот, захрустел. Надя посмотрела на него и засмеялась. Бросилась к Димке, приласкалась.

— Милый мой Димочка! Ну не сердись. Я очень счастлива, все будет правильно, честное слово.

— Налей еще, — сказал он Наде. — И ему тоже. Выпьем, Иван.

Они молча выпили, не чокаясь, хмуро сидели друг против друга.

Катя поглядывала на Надю и одобрительно кивала ей головой.

— А все-таки в этом есть какая-то подлость, — упрямо сказал Дима, — Я тебя застрелил бы. Честное слово.

— Ну, перестань хорохориться, Дима, — примирительным тоном сказала Катя. — Надо же в конце концов считаться и с чувствами. Надо уважать любовь.

— Любовь! — иронически повторил Дмитрий Евгеньевич. — А кто может объяснить, почему ее не было вчера? А завтра она тоже может исчезнуть, и вы будете кричать, что ее нет? Любовь, любовь! С ней надо обращаться осторожнее, чем с огнем в пороховом складе. И вообще я, кажется, поступил непедагогично, что взял тебя с собой. — Это он сказал Кате, как бы в ответ на ее реплику. — Ты сразу все поняла и полностью присоединилась к ним. А я, извините, не понял. Честно скажу, хоть обижайтесь, хоть нет — для меня это загадка. И прежде всего ты, Иван. Приехал за тысячи километров, ни слова не говорил, молчал, хмурился и вдруг налетел как коршун.

— Замолчи! Иначе мы поссоримся. Это настолько серьезно, что ты не представляешь. Ты знаешь, что у меня здесь? — Иван сильно ударил себя в грудь, замолчал. Посмотрел другу в глаза, положил ему на плечо руку. — Поверь мне, Дима. Это уже случилось, и ничего с ним нельзя сделать. Это как атомное облучение, лекарства против этого нет. И я рад и счастлив. И Надя тоже.

Всем было видно, как по деревьям, стоявшим под окном, скользнул яркий свет автомобильных фар. Приехала Надина тетя Александра Степановна. У порога ее встретила Варвара, пыталась что-то объяснить. Снизу донесся грубый голос Александры Степановны.

— Молчи! Без тебя разберусь.

Она стала шумно подниматься по лестнице, так нажимая на ступеньки, что, казалось, покачивалась и скрипела вся дача.

Все молча переглядывались и ждали появления тетушки. Иван смотрел на Надю с таким выражением, будто хотел сказать: «Ничего, не бойся, выдюжим». Надя мужественно повернулась к дверям. Ее поза и выражение лица говорили о готовности выдержать и это надвигающееся сражение.

Дверь распахнулась без стука, и грозная, сердитая тетя вошла в комнату. Она была рассержена. Лицо ее пылало, ноздри раздулись, глаза сверкали гневом. Мгновенно окинула взглядом всех, остановилась против Нади. Не допускающим возражения тоном сказала:

— Я желаю поговорить с тобой наедине, Надежда. Прикажи всем удалиться.

— Это мои друзья, тетя, — спокойно ответила Надя. — Можно говорить при них.

Тетя сердито обвела взглядом присутствующих, еще громче повторила:

— Я желаю в своем доме поговорить с племянницей наедине. Могу я этого требовать?

Иван посмотрел на Диму и на Катю, легким кивком поклонился Александре Степановне.

— Добрый вечер. Пожалуйста, мы не помешаем.

Он направился к двери, и за ним пошли Дмитрий и Катя.

Александра Степановна плотно прикрыла дверь, молча стала снимать пальто и шарф. Надя помогла ей раздеться, сложила одежду на спинку дивана, подвинула тете стул. Но та не захотела садиться, сердито прошлась по комнате, остановилась спиной к Наде.

— Ты давно его знаешь? — тихо спросила она.

— Десять лет.

— Отчего же скрывала? Почему никогда не сказала мне ни одного слова?

— Я сама не знала, к чему это приведет. Вчера случилось то, что должно было случиться… Либо сейчас, либо… никогда.

Она подошла к Александре Степановне, прижалась к ее плечу. Тетя ласково обняла Надю и погладила по волосам, как гладила в детстве.

— Боже мой! — вздохнула она, и глаза ее увлажнились слезами. — В нашем роду ничего подобного еще никогда не случалось. Если бы была жива твоя мать, она сошла бы с ума. А твоя бабушка? Святая женщина. И, наконец, я. Мне было двадцать восемь лет, когда убили мужа на фронте. Мне было тяжело, но я перенесла, осталась верна его памяти. А ты от живого мужа уходишь! Это не укладывается в моей голове, хоть я знаю сотни таких примеров. Мне дела нет до других, но чтобы в нашем роду случилось такое! Ты же мне почти дочь, я тебя воспитывала, откуда у тебя такая мораль?

— От вас, тетя. Вы прекрасная женщина, вы двадцать лет живете без мужа, потому что любили его и вам противна мысль о том, чтобы сойтись с кем-то другим, нелюбимым. Зачем же мне поступать против этих принципов? Я же не люблю Федора!

— Милая ты моя девочка! — слезливо сказала тетя и приложила платок к глазам. — Ты хорошо подумала над тем, что делаешь?

— Да, тетя. Я все обдумала.

— А как же Федор? Куда его деть?

— Не знаю. Честное слово, не знаю! — в досаде ответила Надя. — Пусть сам думает.

— А этот-то хороший человек?

— Угу, — сказала Надя, вытирая своим платком щеки Александры Степановны. — Очень хороший. Он меня любит, мы будем счастливы.

Она ласково прижалась к тетиной щеке, стала гладить ее волосы, заглядывая в глаза и улыбаясь. Неожиданно для самой себя, тетя сдалась.

— Бог с вами, — сказала она со вздохом. — Лишь бы ты была счастлива, мне ничего не надо. Прощай, я не хочу с ним разговаривать. Может, потом когда-нибудь. Проводи-ка меня, я уеду.

Александра Степановна уехала, ни с кем не попрощавшись, не пожелала знакомиться с Иваном. Было уже поздно, на дачах постепенно гасли огни, в поселке затихала жизнь. Вслед за Александрой Степановной уехали и Дима с Катей.

Варвара молча собрала на поднос посуду со стола и вышла.

Иван и Надя остались снова одни.

Дом, похожий днем на осаждаемую крепость, погрузился в тишину.

Погасили свет, кроме одной маленькой лампочки, похожей на гриб, которая тускло мерцала на тумбочке в спальне. Иван закурил, молча попыхивая дымом, смотрел на Надю, ловил каждое ее движение. Она прошлась по комнате, постояла у окна, вернулась к Ивану, села рядом, страстно прильнула к нему, обдала теплом. Сразу стало покойно на душе. Он обнял ее, стал целовать. Ее темные влажные глаза поблескивали в полумраке, все время смотрели на него.

— Устал? — спросила она.

— Просто надоели все. Налетели как воронье.

Она засмеялась тихим счастливым смехом.

— А я ужасно довольна. Наконец-то моя бомба разорвалась. Все засуетилось, зашумело, лед треснул, и река двинулась. Ты знаешь, я была очень драчливая в детстве, меня даже мальчишки боялись. А потом, непонятно почему, притихла. Хотя, пожалуй, знаю почему. Это после блокады, после папиной и маминой смерти.

— А кем был твой отец?

— Ученым. Арктическим исследователем. А мама была врачом. Ужасно плохо быть тихим человеком, честное слово. Я рада, что кончилась моя тишина и не надо ходить на цыпочках и говорить шепотом. Буду кричать, шуметь, делать, что хочу, жить без оглядки.

Она вскочила на него верхом, придавила коленками живот, забарабанила кулаками в грудь.

— Ур-ра! Ур-ра! — закричала в шутку и размахнулась рукой, будто держала воображаемую саблю. — Ур-ра!

— Пусти, больно! — засмеялся он и обхватил ее руками за шею. — Раздавишь, сумасшедшая. Ух, какая сильная. Богатырь!

Она засмеялась, села к его ногам.

— Зачем так много куришь?

— Привычка.

— И ночью куришь?

— Да. Я сплю мало. Два-три часа. Встаю в пять утра. Такая у меня работа.

— А я люблю поваляться в постели утром.

Он закурил новую папиросу.

— Твоя работа опасная? — спросила она после паузы.

Он кивнул головой.

— Теперь ты должен беречь себя.

— Страшнее смерти ничего не будет, — сказал он, улыбаясь. — Волков бояться — в лес не ходить.

— А кто твои родители?

— Мои старики живы. Отец всю жизнь служит лесничим в Иркутской области, а мать дома, по хозяйству. Я рано уехал от них, пятнадцати лет. А теперь никак не выберусь к ним, каждый год обещаю, и все не получается. Жаль стариков, я у них один остался, старшие братья погибли на войне, Степан и Федор. Замечательные были люди, только начинали жизнь, оба неженатые. Старики до сих пор переживают. Мы сфотографируемся и пошлем им карточку, ладно? Это для них будет счастье, они меня любят. А на будущий год поедем к ним в отпуск.

— Обязательно, — согласилась она. — Конечно, поедем. Теперь мне нужно заняться настоящим делом, хватит хандрить, я ни от какой работы не откажусь.

— Может, вернешься к художеству, возьмешься за кисть? Ей-богу, у тебя хорошо получается.

— Нет, — сказала она. — К этому возврата не будет. Эта муза, как та звезда, о которой ты говорил, уже сгорела и рассыпалась. Поздно теперь на нее смотреть.

— Мне хочется завтра уехать. Заедем в гостиницу — и на вокзал. Может, хочешь на самолете?

— Хочу смотреть в окно вагона и видеть нашу страну. Выходить на станциях, в городах, разговаривать с людьми на перроне, покупать горячие пирожки, слушать рассказы пассажиров. Сколько дней нам ехать?

— Около трех суток.

— Это замечательно. Будем пить чай с баранками и смотреть в окно на поля, на деревни, на леса. Там, у вас в Новосибирске, очень холодно?

— Пустяки, — сказал он. — Больше пугают, никто еще не замерз. Купим тебе шубу, пыжиковую шапку, ботинки на меху, и сам черт не будет страшен. Тебе не жалко Москвы?

— Нет, — сказала Надя. — Не знаю, что будет потом, а сегодня не жалею. Я ее очень люблю.

Он вынул новую папиросу, загремел спичками. Надя взяла у него из рук спичечный коробок, достала спичку, зажгла огонек, поднесла к его папиросе.

В эту минуту раздался сильный стук в нижнюю входную дверь. Стучали громко, настойчиво, били кулаками и ботинками, дергали за ручку так, что трещали доски. Гул разносился по всему дому, слышен был на всем участке. Иван и Надя подошли к окну, посмотрели вниз. Им было видно, как на крыльце кто-то стоял и яростно барабанил в дверь.

— Откройте, гады! Откройте! — кричал снизу человек истошным голосом. — Собаки!

По голосу они узнали его. Это был Федор.

Он стучал беспрерывно, уже не кулаками, а чем-то тяжелым, и так громко, что услышали на соседней даче, зажгли огонь.

— Совсем ошалел! — сказал обозленный Иван и решительным шагом пошел к дверям.

Надя схватила его за руку, остановила.

— Он убьет тебя, — со страхом сказала она. — Возьми ружье, а я позвоню в милицию.

Иван отстранил Надю.

— Не смей никуда звонить. Я сам справлюсь.

Он спустился вниз, громко спросил через дверь:

— Что тебе надо?

— Открой, гад! Слышишь, открой. Боишься?

Иван открыл дверь и вышел к Федору на крыльцо. Федор стоял перед ним растрепанный, с выпученными глазами, с красным злобным лицом. Увидав безоружного Ивана, Федор замахнулся палкой, приноравливаясь ударить его по голове. Иван схватил Федора за руки, вырвал палку, бросил в темноту.

— Расшумелся на весь поселок, не стыдно тебе! — сказал Иван Федору. — Иди в дом, говори по-человечески, чего хочешь?

Почти насильно втолкнул Федора в дом и закрыл дверь.

Сверху с тревогой смотрела на мужчин Надя, а из кухни выглядывала испуганная Варвара.

Федор, спотыкаясь, полез вверх по лестнице, переваливаясь со ступеньки на ступеньку. Иван терпеливо ждал его, медленно поднимался следом.

Увидав Надю, Федор упал перед ней на колени, обхватил ноги в скользких шелковых чулках.

— Надюша, милая, — заскулил он визгливым пьяным голосом, всхлипывая и шмыгая носом. — Опомнись, не губи мою жизнь.

Она вырвалась, отскочила в сторону. С неприязнью крикнула:

— Да что же ты делаешь, мучитель! Встань сейчас же! Эх, человек!

Она попыталась поднять его, подхватила сзади под мышки, толкнула на диван.

— В каком ты виде? Разве этим поправишь?

Федор смотрел на нее осоловелыми, мутными глазами, пытался что-то сказать, но язык заплетался, не слушался.

— Я… я убью его. Р-расстреляю… Убью!

Он попытался встать на ноги, но тут же грузно упал. Голова отвалилась набок, руки безжизненно свисли с дивана.

Надя каким-то отчужденным взглядом смотрела на безобразно раскинувшееся на диване тело ее бывшего мужа.

Федор откинулся на спину и захрапел с тяжелым всхлипывающим свистом.

Надя подошла к Ивану, который стоял отвернувшись к стене.

— Мне жалко его, Ваня, — сказала она. — Но я ничем не могу помочь. Как это все отвратительно и глупо.

Иван затянулся дымом и погасил папиросу.

— Поедем сейчас же на вокзал, — сказал он решительно. — К черту эти мелодрамы, слюни и слезы. Одевайся.

Через пять минут они были готовы. Надя задержалась на пороге, кинула прощальный взгляд на Федора. Он лежал в неудобной позе, раскинув руки, придавив грудь, тяжело, прерывисто храпел.

Она поправила ему руку, подложила диванную подушку под голову, провела ладонью по волосам, погладила трижды.

Это было прощание с человеком, который не умел быть счастливым.

Надя и Иван ехали в мягком вагоне, вдвоем в купе. Она сидела у окна и смотрела на все, что проносилось мимо, старалась не пропустить ничего, с глубоким вниманием следила за всем, что было вокруг и что с головокружительной быстротой неслось ей навстречу. Она вообразила, что летит в межпланетном пространстве, среди бесконечных миров. И от этого наивного предположения захватывало дух. Не отводя взгляда от окна, Надя протянула руку к Ивану, как бы подзывая его.

Он взял ее руку в свои ладони.

— Теперь я тоже слышу, — сказала она и приложилась ухом к стеклу плотно закрытого окна. — И это совсем не так трагично, как ты говорил. Это весело и замечательно. Это жизнь.

— Что ты слышишь? — спросил он.

Она посмотрела на него и засмеялась.

— Я слышу шум ветра. Честное слово.

Он ничего не ответил и вместе с ней прислушался. Там, за окном вагона, неслись им навстречу громадные, необъятные просторы и шумел ветер.

В старинном доме

Повесть

Собираясь в очередную командировку, молодой журналист Петр Березов подумал, что на этот раз ему придется проезжать мимо тех мест, где года три тому назад он прожил на новостройке целое лето и раннюю осень. Перед дорогой решил перелистать свои старые блокноты и записные книжки, куда он по своей журналистской привычке записывал разные интересные истории и житейские рассказы.

В руки попалась толстая измятая тетрадь, о которой Березов давно забыл и ни разу в нее не заглядывал. Он начал читать и всю ночь напролет просидел за столом, пока не перевернул последнюю страницу. Это была любопытная история, почти целая повесть, записанная так, как рассказала Березову одна разговорчивая женщина средних лет, оказавшаяся когда-то его попутчицей в поезде.

Вот она, эта повесть…

В далеких южноуральских степях на строительстве нового химического комбината работал веселый парень Генка Шулепов. Как-то после Майских праздников он ни с того ни с сего взял да и подал заявление на расчет и собрался уезжать со стройки. Такой поворот в Генкиной жизни был неожиданным для всей бригады, где он числился в передовиках, был отличным монтажником.

— Что тебе в голову стукнуло? — удивились товарищи. — Разве тут плохо? Или денег мало зашибаешь? Объясни.

— Чего объяснять? Есть серьезная причина, — сказал Генка уклончиво. — Давно доктора признают у меня ревматизм, советуют жить в теплом климате. Пока не поздно, подамся на юг.

Ребята дружно засмеялись.

— Ты же здоровый, как бугай, — выпалил ему в лицо Димка Черный.

— Погреться захотел? — съязвил Пашка Крылов.

— Не я придумал, доктор сказал, — злился Генка.

— Один с якоря снимаешься или как? — ехидно спросил Ванька Пряхин.

— А кто мне нужен? Не хочешь ли компанию составить? — усмехнулся Генка. — Давай, собирайся.

— Я про Катерину спрашиваю, — сказал Пряхин. — Всем известно: давно в женихах ходишь. Говорил, расписываться собираетесь, свадьбу сулил. Теперь, значит, без нее отплываешь?

— Пока один. А устроюсь, найду жилье, тогда и Катерину вызову.

— Юлишь хвостом, как шкодливый пес, — поддел его Пряхин. — Если бежишь от Катьки, так и черт с тобой. Она не пропадет, девка хорошая, вон сколько женихов в поселке, враз свадьбу справим.

— А этого не хочешь? — сунул Генка к носу товарища крепкий увесистый кулак.

— Гляди, какой Отелло! Пламенную любовь изображаешь? — озлился Димка. — Валяй, жарь на солнце свою жирную ревматическую задницу!

— Как решил, так и будет, — сказал Генка. — Пошли вы!..

Трудно сказать, сам ли Генка придумал про ревматизм, или, правда, врачи посоветовали, но другой причины для отъезда парень не выставлял, делал вид, что действительно заболел, и как-то странно отводил в сторону глаза, когда говорил с товарищами.

Однако собирался уезжать открыто, не как беглец. Позвал на прощальную вечеринку друзей и, как бывало раньше, пел песни, играл на гитаре и, на зависть всем, танцевал с Катей.

Гости разошлись поздно ночью, а Генка и Катя ушли в зеленую рощу к реке и были там до рассвета.

Утром, когда уже высоко поднялось солнце, Генка с Катей прошли по главной улице поселка к автобусной станции. Генка при всех расцеловал Катю, сел в автобус и, высунувшись в окошко, громко крикнул:

— Жди вызова, Катюша! Обязательно жди!

Катя смущенно кивала головой и улыбалась, провожая автобус грустным взглядом.

— Пошли домой! — сказала ей подружка Настя. — Подумаешь, какая трагедия. Никуда не денется, напишет.

Автобус скрылся за поворотом. Подружки ушли домой.

Катя успокоилась, стала ждать вызова.

Прошла неделя, вторая на исходе, а от Генки никакой весточки.

Катя, хотя и волновалась, но втайне утешала себя, что Генка, мол, еще не успел устроиться, не нашел квартиру, потому и не пишет. В первое время забегала на почту раза два-три в неделю, а потом стала ходить каждый день, а иногда и утром и вечером. Прежде подружки при каждой встрече спрашивали: «Прислал письмецо зазнобушка?» А она шутливо отвечала: «Пишет». Теперь все сочувствовали Кате, видели, как она переживает и старались избегать разговоров о письмах. А если кто и спрашивал, она, словно оправдываясь, говорила:

— Когда мужчинам писать-то? Работает день и ночь. Да что там! Напишет!

При этом она напускала на себя веселый беззаботный вид.

Но почему он так долго молчит? Что же ей, Катюше, думать об этом? Забыл ее Гена, обманул? Или с ним что-нибудь случилось? Может, заболел? Так мог же хоть слово написать! И зачем было ехать? Разве здесь было плохо? Живут же люди, не жалуются. И климат неплохой, чего обижаться?

Катя работала на строительстве новых домов в бригаде отделочников. Красила оконные рамы, полы, стелила линолеум на кухне и в коридорах, клеила обои. Бывало, всю смену поет, шутит, смеется, и всякое дело горит у нее под руками так, что любо смотреть. Вся она была открытая людям, ничего не таила от подруг, все видели, как девушка живет, с кем встречается, какие обновы покупает. И когда красивый, веселый парень Гена стал усиленно ухаживать за Катей, она не скрывала, что и он ей нравится.

Подруги одобряли Катин выбор. Она и Гена, казалось, были хорошей парой. Он старше ее лет на пять. Высокий, сильный, с широкими плечами, с большой головой на тугой круглой шее, двигался ловко, шагал с выправкой, спину держал прямо, грудь выпячивал, улыбался хитровато, с прищуром глаз, с людьми разговаривал тихо и вкрадчиво.

Кате шел девятнадцатый год, она выглядела вполне взрослой, красивой женщиной. Лицо ее было тонкое, смуглое, но когда она встречала Гену, на щеках появлялся румянец, расплывался и окрашивал в розовый цвет мочки ушей, видневшихся из-под темных прядей волос. Стыдливая и робкая, она была трогательна в своей привязанности к парню и не умела, да и не желала скрывать своего чувства.

Молодые люди скоро совсем сблизились. И Катя однажды сказала подругам:

— Мы с Геной скоро поженимся. Честное слово!

Но дело обернулось совсем неожиданно. Когда теперь будет свадьба? Сколько ждать?

«Ладно, — утешала себя Катя. — Я выдержу, подожду».

Однако прошло почти три месяца, а писем от Геннадия не было.

Не понимая причин такого долгого молчания, Катя готова была кинуться на поиски Гены, но не знала, куда ехать. Жить становилось тяжко, было стыдно перед людьми, да и другие серьезные обстоятельства заставляли сильно тревожиться.

На днях, во время работы, с Катей случилось что-то непонятное. Будто какая тайная сила встряхнула ее изнутри, и все перед ней зашаталось, в глазах стало темно, Катя чуть не упала со стремянки. Едва успела схватиться руками за поручни, медленно сползла вниз, опустилась и села в углу прямо на пол, прислонившись к стене. Хорошо, что в это время девчата разрезали обои, и никто не обратил внимания на Катюшу. Она через силу поднялась, вышла в смежную комнату, где стоял бачок с водой, попила. Долго стояла у окна, смотрела на голубей, воркующих на балконе, и ей хотелось и плакать и смеяться. В этот день Катя поняла, что под сердцем у нее бьется ребенок. Никому не сказала о своей радости, боялась насмешек. Как же, мол, так, свадьбы не было, жених уехал в далекие края, а дело вон куда зашло?

Вскоре после этого случая наконец пришло письмо от Гены. В тот день Катя зашла на почту с Настей Тропаревой, и пока подружка получала деньги в сберкассе, Катя нетерпеливо распечатала письмо, стала читать, присевши на стул у окна. Настя, поглядывая на Катю, видела только плечи и спину подруги.

Письмо оказалось неожиданно коротким.

«Здравствуй, Катюша! Я вообще не хотел ничего писать тебе, но, как честный человек, решил все разъяснить и поставить точку, чтобы ты не думала обо мне, какой я подлый и так далее. Сама понимаешь, дело мое молодое, встретилась на моем пути хорошая женщина, мы поженились, живем в ее собственном доме с садом и виноградными лозами. Работу нашел подходящую, заработки высокие, а климат тут такой, что о ревматизме не думаю, ты об этом не беспокойся. Извини, что так вышло, прощай и забудь меня. Гена».

Обратного адреса не было ни на конверте, ни на письме.

— Что пишет? Зовет? — раздался за спиной Кати веселый голос Насти.

Не поворачивая бледного лица к подруге, Катя несколько раз кивнула головой и странным голосом сказала:

— Зовет. Приезжай, мол, скорее. Хоть завтра.

— Счастливая. У самого моря будете жить? — искренне порадовалась за подружку Настя.

Катя молча прятала в сумочку письмо, долго копалась, доставая платок, комкая его нервными пальцами.

— И виноград, и фрукты всякие, — пыталась улыбнуться Катя. — Солнце жаркое, как в Африке.

— В каком же городе? — допытывалась Настя.

— Кажется, в Севастополе. Нет, в Ялте.

— Обалдела от счастья, Катька, язык заплетается, — засмеялась Настя, обнимая за плечи подругу. — Я в жизни не видала моря. Завидую тебе. Когда поедешь?

— На той неделе. А может, и раньше, да хоть и завтра. Как захочу.

Катя вышла на улицу и, быстро шагая, направилась к дому. Настя не отставала, стучала каблуками по тротуару и время от времени громко объясняла встречным знакомым:

— Получили письмо, уезжает Катюша. В теплые края, к самому морю…

Катюша никому не сказала об истинном содержании письма. Что толку? Будут жалеть, расспрашивать, а что она может объяснить другим, если и сама не понимает, почему Генка поступил с ней так подло? Банальная и пошлая история, скажут люди, можно только пожать плечами и махнуть рукой. Но это, если смотреть со стороны, как на чужую беду, а тут беда своя, как отмахнешься, коли сердце сжалось в комок и душа кипит от обиды. Сделать вид, что никакой любви не было, на все наплевать, стерпеть удары судьбы и жить, как получится? Забыть Генку, выбросить из сердца навсегда, покоряясь всему? А как же тот, другой, который уже живет во мне и который всю жизнь будет напоминать о прошлом?

Подумав о ребенке, Катя готова была разрыдаться.

Придя домой и закрывшись в комнате, она горько заплакала от обиды. Хотелось кричать, звать на помощь людей. Но чем они могут помочь? «Кому нужны мои несчастья? Сама справлюсь с бедой, буду жить, как жила».

Как ни утешала себя Катюша, но до конца не могла успокоиться, потому что хорошо понимала свое положение: жить дальше так, как жила прежде, никак нельзя, теперь все будет по-другому. Но как? Она станет матерью. Раньше она думала об этом с радостью, а теперь все представлялось ей ужасным и мрачным. Как ни скрывай, люди все равно узнают, что Генка оставил ее, обманул, что у нее будет ребенок без отца.

И она решила: «Пока никто не знает о ребенке, пусть думают, что уезжаю к Генке. Исчезну с глаз, увезу с собой тайну».

Все эти дни она скрепя сердце делала вид, что все хорошо, собралась, созвала подруг и соседей, устроила проводы. Ее посадили в автобус, расцеловали, прослезились, пожелали счастливой жизни на новом месте в теплых краях — на берегу Черного моря.

От поселка до города было более семидесяти километров, и пока автобус тащился по тряской дороге, Катюша спустилась с облаков на землю, с нарастающей тревогой думала о своей судьбе, и ей все туманнее и мрачнее представлялась ее будущая жизнь. Когда же она наконец приехала в город и оказалась на вокзале перед расписанием дальних поездов, то и вовсе растерялась и расклеилась… Теперь со всей очевидностью ей стало ясно, что она не знает, куда ехать, до какой станции покупать билет. Мысль о том, чтобы податься на юг и искать Генку, ей была отвратительна, она ни минуты не думала о таком исходе. Возвращаться домой, к тетке в Курск, в таком положении, тоже было невозможно.

Оказавшись на шумном большом вокзале чужого города, Катя почувствовала себя одинокой и, сторонясь незнакомых людей, прошла между скамейками, уселась в сторонке у окна, тоскливо поглядывала по сторонам. Вид у нее был растерянный и беспомощный, глаза наполнились тревогой и тоской, на лице было такое отчаянное выражение, будто она спрашивала у людей: «Что же мне делать? Как быть?»

Скупая слеза невольно побежала по щекам. Катя сама удивилась своей слабости, но ничего не могла поделать, шмыгала носом, сморкалась в платок.

Люди поглядывали на нее, проходили мимо, а две цыганки в пестрых нарядах, сидя в отдалении, удивленно перемигивались, но так и не подошли к ней, ничего не спросили. Через некоторое время в зале появилась высокая пожилая женщина в синем халате, с веником и совком в руках. Она не торопясь шла вдоль скамеек и, наклоняясь, собирала мусор. Приблизилась к одиноко сидящей пассажирке, услышала всхлипывания, остановилась. Оглядела девушку со всех сторон, подошла совсем близко, покачала головой, спросила участливо:

— Что плачешь, милая? Может, деньги или билет потеряла?

— Ничего не теряла, все при мне, — сказал девушка и стала вытирать платком глаза и щеки.

Женщина стояла рядом, не отходила.

— Может, чего надо? Не стесняйся, скажи.

— Да нет, спасибо. Я так…

Она положила руки на колени, открыла лицо, сверкнула темными влажными глазами.

— Далеко собралась? — спросила женщина, подметая с полу конфетные бумажки. — В какие края едешь?

— Куда-нибудь поеду, не пропаду.

Не разгибая спины, женщина повернула голову, удивленно повела глазами.

— Чудная ты, право. Не знаешь, куда едешь? Или такая, как все теперешние, куда ветер несет, туда и катятся? Дай тебе бог, желаю счастья.

Женщина в синем халате выпрямилась, неторопливо пошла вдоль скамеек, исчезла за колоннами.

По радио объявляли прибытие и отправление поездов, пассажиры сновали по залу, одни уходили с чемоданами и узлами, другие появлялись, проходили мимо Кати, усаживались на скамейках. Время бежало, за окнами сгущались сумерки, в зале уже давно зажгли свет. А Катя неподвижно сидела на прежнем месте, накинув на плечи черный платок с красными цветами. Короткая бордовая юбка едва прикрывала обнаженные колени, розовые руки скрестились на груди, тонкие пальцы нервно перебирали шелковые кисти платка. Катя поджала под себя ноги, ссутулилась, будто озябла. Лицо было грустным, печальным, в ее сникшей фигуре чувствовалась растерянность, беззащитность. Она отвернулась к стене, уставилась глазами в темный угол, не желая смотреть на проходящих людей, бросающих на нее любопытствующие взгляды.

— …Поезд номер четырнадцатый отправляется с третьей платформы в семнадцать часов сорок три минуты… — неслось из репродуктора.

Кто-то пробежал мимо Кати с чемоданом, чуть было не наступил ей на ногу. Она подобрала ноги, еще более ссутулилась.

— Пирожки с мясом и с рисом! Пирожки! Горячие пирожки! — кричал сиплый, простуженный голос где-то в глубине зала.

А репродуктор опять перекрикивал всех, предостерегал неосторожных и легкомысленных:

— Граждане пассажиры! Не ходите по железнодорожным путям, это опасно для жизни!..

Катя слышала, как за стенами вокзала тронулся поезд, покатились вагоны. Стук-стук-стук! Она закрыла уши руками, чувствовала, что поезд уже давно ушел, но колеса стучали и стучали, и что-то опять объявили по радио, и резкий стук, и шумы, и крики перебивались, мешались в один гул.

— Поезд номер… с мясом… граждане! Горячие пирожки… Опасно для жизни…

От нестерпимой головной боли наступила апатия, клонило в сон. Но нельзя было совсем раскисать, сдаваться. Надо идти к кассе, покупать билет, лучше в купейный вагон на нижней полке. Но куда? До какой станции? В Курск? Бедная тетя Таня, что я скажу, как объясню?

Боль в голове не стихала, Катя все вздрагивала и сжималась от озноба.

У скамейки вновь появилась женщина в синем халате, всплеснула руками и засмеялась:

— Никак приклеили тебя к этой скамейке? Все сидишь, не уехала? Или ждешь разлюбезного?

Девушке было неприятно участие незнакомой женщины, она с обидой сказала:

— Вам-то что за печаль? Скамейки жалко? Так не ваша, казенная.

Женщина укоризненно покачала головой.

— По мне, хоть ночуй, хоть пропишись тут навечно. Зачем обижаться? Сиди.

Она с достоинством отошла, потом обернулась, и ее глаза внезапно встретились с виноватыми глазами девушки.

— Извините, — сказала девушка. — Я не со зла.

Глаза ее вдруг заморгали, стали наливаться слезами. Губы вздрогнули, лицо покраснело.

Женщина в синем халате вернулась назад, подошла вплотную, склонилась к девушке, внимательно посмотрела в глаза:

— Да ты того, дочка, испугалась? Знобит тебя? Она добрым взглядом смотрела на девушку, участливо кивала головой.

— Поверь мне, милая, я двадцать семь лет работала нянечкой в акушерском отделении, по глазам научилась определять эту бабью болезнь. Ты же беременная, доченька. Вот тебе мое честное слово.

Катя еще больше смутилась и покраснела.

— Что вы такое плетете? Кто вас просит?

— Эх, милая. Думаешь, люди глупее тебя, не увидят? И что ты боишься? Это же святое дело для женщины — родить дитя. Счастье великое, а ты убиваешься.

Катя схватила за руку незнакомую женщину, стараясь владеть собой, тихо спросила:

— Помогите мне найти врача. Не хочу я ребенка. Не могу, не имею права. У него не будет отца.

Женщина подсела к девушке, погладила ее дрожащие плечи, прижала к своему большому телу.

— Не торопись, милая, успокойся. Нельзя сгоряча. Подумай как следует, все пройдет, все на свои места станет.

— Скажите, пожалуйста, как мне найти врача? — твердила девушка. — Я заплачу, у меня есть деньги.

Женщина с укором покачала головой.

— Глупая ты, бестолковая. Не об деньгах думай, в жизни есть подороже вещи. Себя искалечишь и душу живую погубишь. Здешняя ты или приезжая?

— Никого у меня тут нет, чужая я.

— Куда ехать-то хотела?

— Не знаю. Ничего я не знаю. Не хотите помочь, я и без вас найду больницу.

Катюша отстранила женщину, поднялась со скамейки. Потянулась за чемоданом.

— Постой! — остановила ее женщина. — Не дури. Твоя обида сейчас тебя куда хочешь толкнет, хоть в омут глубокий, хоть в петлю или под колеса на рельсы. Совладать с собой надо да подумать, может, и горя-то никакого нет. Женщине самой природой определено рожать детей. За это благодарят, а не казнят, как ты думаешь.

— Пусть другие рожают, а я не хочу. Всю жизнь мучиться, врать про отца, изображать его честным человеком, когда он мерзавец.

Женщина взяла ее под руку, осторожно повела.

— Пойдем, голубушка, пойдем. Есть еще время подумать, опомниться. Думаю, нет и трех месяцев? Так ли?

Катюша с изумлением вскинула на женщину темные глаза, со злостью сказала:

— Откуда вы знаете? Три месяца. Ровно три.

— Ну вот и славно. Время потерпит. Несколько дней еще можно.

— Отведите меня к врачу, пожалуйста. Я вас очень прошу.

Женщина не выпускала из своих рук легкий чемоданчик девушки, настойчиво приговаривала:

— Если так хочешь, пойдешь к врачу. Сама отведу, у меня есть знакомая, в городской больнице работает, хорошая женщина, рядом живет. Завтра заявимся к ней, все расскажем, а нынче пойдешь ко мне, переночуешь, чаю попьешь, выспишься, успокоишься.

— Куда вы меня ведете? — спросила Катя, шагая за женщиной по освещенной улице, обсаженной высокими тополями.

— Да в мой же дом, говорю тебе. Вон там за серым забором кирпичные стены. А рядом, в старинном доме с колоннами, как раз та самая докторша живет, про которую давеча сказывала, соседи мы с ней, двадцать лет как одна семья…

Катя покорно пошла.

В сумерках они пришли в квартиру Варвары Прокофьевны (так звали женщину в синем халате). Хозяйка торопливо накинула на седую голову чистый цветастый платок, метнулась от зеркальца к порогу, сказала своей гостье:

— Ты посиди тут, послушай радио, что ли, а я сбегаю к Марусе Ковалевой, к докторше. Она на дому с такими, как у тебя, делами не принимает, говорит, пускай, мол, в больницу приходят, так я насчет завтрашнего утра и договорюсь. Чтобы без талончика тебя приняла и без очереди.

Присев на старом диванчике, Катя молча кивала головой, соглашалась на все. Она почувствовала себя какой-то беспомощной и бессильной, чего раньше с ней никогда не было.

— Как зовут-то тебя? — спросила женщина, толкая дверь плечом, собираясь уходить.

— Катериной Блинковой. Катей.

— А меня Прокофьевной. Варвара Прокофьевна, значит. Ну, не скучай, я в один миг.

Время шло медленно. В чужой комнате, где-то в темном углу, размеренно постукивали часы. За окном подвывала собака, легкий ветерок тихо раскачивал открытую форточку.

Катя прилегла на диван и незаметно уснула.

Ночью Катя проснулась, беспокойно ворочалась на скрипучем диванчике и до самого утра не могла уснуть. Все думала, как теперь быть, как лучше сделать? Перебрала в голове все возможные варианты, готова была вскочить и бежать на вокзал, вернуться в поселок газовиков к девчатам, в свою бригаду.

«Что я, в самом деле, убиваюсь? Расскажу подружкам всю правду, и делу конец. И ребеночка сообща воспитаем, чего тут такого? Дело житейское, человеческое».

Но что-то удерживало ее на месте, она не торопилась поддаться новому чувству, будто спорила с самой собой.

«Вернуться брошенной и оскорбленной? — думала она. — Ни за что! Пусть лучше никто не знает о моем несчастье. Перенесу одна свою судьбу. Надо избавиться от ребенка, и все. Другие же делают так? Не я первая.

Она утвердилась в этом решении и на утро без колебаний пошла с Варварой Прокофьевной в больницу.

День был безветренный, в высокой синеве неба сверкало яркое солнце, щедро согревало землю, хотя оно уже не было таким знойным и жарким, как в летнюю пору. С приходом сентября в воздухе разливалась прохлада, с деревьев слетали желтые листья и, как ленивые птицы, привыкшие к людям, кружились над головой, опускались у ног на траву, на пыльные дорожки, утоптанные дворы и мощеные тротуары. Больница стояла в глубине тополевого парка, и Кате с Варварой Прокофьевной пришлось долго идти по широкой старинной аллее, вдоль высоких столетних деревьев. Кругом была тишина, только где-то насвистывали птицы и сухие листья шуршали под ногами.

Но вот и больница. Каменные ступени, тяжелая деревянная дверь. Длинный, пустынный коридор.

Катю ввели в кабинет и закрыли дверь, она оробела и растерялась, стала оглядываться по сторонам, будто боялась остаться одна. Из-за ширмы вышла высокая женщина с белым узким лицом, заулыбалась, прищурила голубые глаза, просто сказала:

— Проходите, пожалуйста. Вот сюда. Садитесь.

Катя взглянула на женщину, внезапно смутилась и покраснела. Бывает же такое на свете, случается как в сказке. Эта женщина оказалась знакомой Кате. Она часто приезжала в поселок газовиков, давала консультации в поликлинике и раза два проводила беседы с молодыми работницами. Катя ходила на эти беседы, внимательно слушала советы врача. Эту женщину звали Мария Ивановна, кажется — Ковалева. Точно же — Ковалева. Катя отчетливо вспомнила, как на дверях нового дома висело объявление: «Беседа врача Ковалевой: советы молодым матерям».

— Здравствуйте, — выдавила наконец из себя Катя, кивнула головой.

— Ну-ка, беглянка, рассказывай все по порядку, — сказала Мария Ивановна, усаживая перед собой смущенную девушку.

Катя виновато смотрела на Марию Ивановну, глаза ее повлажнели, верхняя губа нервно дергалась, покрылась каплями пота.

— Отставить слезы, держись молодцом.

Мария Ивановна разглядывала девушку.

— А мы, кажется, с тобой где-то встречались.

Девушка нерешительно кивнула:

— Н-не знаю. Ничего я не знаю.

Докторша дружески улыбалась.

— У тебя такие приметные лучистые глаза, что один раз увидишь, никогда не забудешь. Ты летом была на моей беседе. В поселке газовиков?

Девушка вытирала вспотевший лоб платком, закрыла лицо, молчала.

— В первом ряду сидела, у окна. Внимательно смотрела на меня, ловила каждое слово. Я тебя хорошо запомнила, ты мне очень понравилась. Такие лица редко встречаются. Так что же случилось?

Катя опять всхлипнула и поднесла платок к глазам.

Мария Ивановна улыбнулась, ласково похлопала девушку по плечу.

— Ступай за ширму, раздевайся.

После осмотра Мария Ивановна молча мыла руки, шумя и брызгая водой, а Катя тем временем одевалась, приводила себя в порядок, напряженно ждала предстоящего разговора. Вытирая сухим полотенцем каждый палец в отдельности, Мария Ивановна вышла на середину кабинета, прямо и открыто смотрела на Катю, не скрывая своего восхищения.

— Поздравляю тебя, красавица. На четвертый месяц перевалило. Процесс развивается идеально, все замечательно. И ты молодец на все сто процентов: крепкая, здоровая. Прекрасно родишь, подаришь миру человека и сама расцветешь, настоящей, полноценной женщиной станешь.

Катя в отчаянии замотала головой, сердито крикнула, сжимая кулаки:

— Я не хочу! Не хочу рожать, не имею права! У ребенка не будет отца, куда я денусь? Как буду жить?

Щеки ее пылали от возбуждения, в глазах сверкали слезы, она вся тряслась.

— Куда мне деваться? В речку с моста или на рельсы под поезд?

— Глупости говоришь. Успокойся и возьмись за ум, нечего распускать нервы.

— А вы помогите, не уговаривайте!

— Сколько тебе лет?

— Двадцать…

— Успокойся, умница, — погладила ее по голове Мария Ивановна. — Ты знаешь, чего добиваешься? Такая операция может навсегда лишить тебя материнского счастья. Когда с женщиной случается такое в первый раз, операция может стать роковой. Поверь мне, я двадцать второй год на этом месте, чего только не навидалась. Я знаю, с какой легкостью многие в молодости делают такую ошибку, а потом каются всю жизнь.

— Вам-то что до моей жизни? Я прошу вас. Нет такого закона, чтобы отказать.

— А закон человеческой любви? — сказала Мария Ивановна, глядя в глаза Катерине. — Ты женщина и должна понимать это. Тебя оскорбил мужчина, и ты хочешь отомстить ему такой тяжкой ценой? С него все равно как с гуся вода, а ты самое себя накажешь и живую душу погубишь. Я тебе в этом деле не пособница.

Девушка закрыла руками лицо, отвернулась.

Мария Ивановна с состраданием смотрела на нее, готова была обнять чужую девушку, как свою дочь, успокоить.

— Не убивайся, ты славная. Не пропадешь, не сгинешь. Возвращайся в бригаду и работай. И я тебя не оставлю. Приезжай за советом, когда захочешь, или еще какую помощь всегда окажу.

Девушка поднялась, стала собираться, сердито сказала Марии Ивановне:

— Не хотите помочь, и не надо. Другой выход найду.

— Куда подашься, бедовая голова? Что надумала? — загородила ей дорогу Мария Ивановна. — Ты, девка, не дури.

Катя нерешительно шагнула к выходу.

— У меня к вам одна просьба есть: когда будете в поселке, никому не говорите, что я приходила к вам с этим делом. Пусть девчата верят, что я уехала к своему жениху и живу счастливая. Прощайте!

— Нет, ты постой, — решительно остановила ее Мария Ивановна. — Я тебе, как врач и как женщина, говорю: не смей делать черное дело. Подумай, поразмысли, Поезжай к родным, они поймут. У тебя есть мать?

— Нет у меня родных. Только одна больная старенькая тетка на пенсии в Курске живет. Я убью ее такой новостью. А больше некуда ехать. На стройку тоже не вернусь.

— Куда же подашься?

— Н-не знаю. Куда-нибудь. Найду выход.

Девушка резко обернулась к Марье Ивановне, сверкнула влажными глазами, с отчаянием застонала:

— Неужели у вас вместо сердца камень? Помогите же!

Она стояла в дверях и плакала.

Мария Ивановна вернула девушку в комнату.

— Ты вот что, красавица, не распускайся. Не малое дитя, слезами не поможешь. Поживи пока у меня дома, оставайся, — внезапно предложила Мария Ивановна и стала искренне уговаривать Катю. — Я правду говорю, иди ко мне, никто тебе слова не скажет. Все уладится, войдет в берега, а там и сама решишь свою судьбу, как захочешь.

Мария Ивановна была рада, что ей пришла в голову такая мысль. Девушка в самом деле славная, жаль, если сделает вгорячах глупость, изуродует себя на всю жизнь. Найдет какую-нибудь знахарку или глупых советов наслушается. Такие отчаянные на все идут.

— Иди, соглашайся. У меня хорошо, спокойно.

— Да как я у вас буду жить? — спросила Катя. — На какие средства?

— Мы же люди, придумаем что-нибудь, не пропадем. Соглашайся, прошу тебя. У нас в доме тихо и мирно. Одна я да старая мамаша — семидесятипятилетняя, добрая женщина, бегает по хозяйству, как молодая. Примет тебя, обласкает.

Девушка стояла потупившись, молчала.

— Так я скажу Прокофьевне, она проводит тебя, а после дежурства и сама заявлюсь. Ну как? Согласна?

Они посмотрели друг на друга, улыбнулись.

Мария Ивановна вывела Катю в коридор, позвала Прокофьевну и дала ей наказ отвести девушку на квартиру.

Дом, где поселилась Катя, был расположен на широкой улице в центре старой части города. Непохожий на другие дома, он выделялся среди иных построек своим необычным видом. Сохраняя благородную старинную стать, высокий, украшенный шестиколонным портиком, с фронтоном, с резными наличниками на светлых окнах, этот дом и теперь еще внушает всем прохожим доброе чувство почтительности и уважения. Он пережил несколько поколений горожан, которые оставили после себя деревянные и кирпичные постройки, заборы, башни, церкви и мечети, лавки, магазины, заводы и фабрики, казармы, школы, общественные здания и не заслонили этого здания, не дали ему затеряться и исчезнуть в бурных волнах кипучего времени. Живущие ныне в этом старинном степном городе люди берегут знаменитый дом с колоннами, как драгоценную реликвию истории нашего государства. И Катя, будучи в крайне душевном расстройстве, подойдя в первый раз к необычному дому, невольно остановилась перед ним, окинула удивленным взглядом снизу доверху. Увидела на темной доске памятную надпись, стала читать, пораженная внезапным открытием для самой себя.

На доске было написано:

«В этом доме 18—20 сентября 1833 года останавливался А. С. Пушкин».

Катя долго стояла на тротуаре, смотрела на фасад дома, на высокие окна и забыла, зачем она здесь. Мимо сновали прохожие, обходили девушку, кто-то даже нечаянно задел ее локтем. С криком пробежали дети, парень в картузе проехал на велосипеде, резко свернул и сердито окрысился:

— Раз-зява! Стоит как столб!

«Как же так? — думала Катя. — Вон куда забрался Пушкин. На лошадях, от самого Петербурга, надо же. Это он ездил, когда задумал писать про Пугачева. В школе нам говорили. Нынче писателям легко на поездах да на самолетах, а попробовали бы в то время, не одна тысяча верст, потрясись на телеге!»

Варвара Прокофьевна вытерла губы концом платка, легонько толкнула Катю в бок.

— Чо стала? Пошли, чего уж.

— Куда?

— А в Марьину квартиру.

Она взяла Катю за руку и повела к необычному старому дому. Ступая по выщербленным каменным ступенькам, они поднялись на крыльцо и скрылись за колоннами.

Странное чувство овладело Катей: она успокоилась и с легкой душой переступила порог дома, под кровом которого много-много лет назад нашел приют сам Пушкин!

Прошло две недели, она обвыкла, приспособилась к обстановке, легко сошлась с людьми. В той части дома, где жила Мария Ивановна, было три комнаты, одна просторная, другая поменьше, а третья совсем маленькая. В других комнатах через сени помещались еще несколько семей. Верхний этаж тоже был заселенный, и, когда по утрам жильцы уходили на работу, а ребятишки торопились в школу, двери в парадной хлопали беспрерывно, и казалось, что с крыльца сходит не один десяток обитателей. Появление Кати никого не удивило, люди не расспрашивали, кто она и зачем здесь поселилась, просто приняли все, как есть, при встрече здоровались с девушкой, по-соседски кивали и улыбались.

У Марии Ивановны и правда было тихо, спокойно. Докторша жила со своей старенькой матерью. Муж помер давно, будучи еще молодым. В страшные январские морозы простудился на сквозняке в депо, схватил двустороннее воспаление легких и не смог совладать с тяжкой болезнью. Мария Ивановна осталась вдовой, не выходила замуж и, как ей ни было трудно, работала, воспитывала сына. И вот ему уже более двадцати лет, он служит в армии второй год. Мать Марии Ивановны семидесятипятилетняя Александра Нестеровна, старая акушерка, теперь давно на пенсии, женщина крепкая, жизнестойкая, высокого роста, тонкая, сухая, с аскетическим лицом, зорким веселым взглядом. Бывшие черные волосы ее поседели, брови совсем слиняли, их почти и не видно, а глаза не потухли, так и зыркают по сторонам, ничего не пропускают. До сих пор она запросто шьет и вяжет платки, а в свободное время читает книги и даже газетами интересуется.

Поселили Катю в самой большой комнате: живи, не стесняйся. Сама же Мария Ивановна перешла в комнату сына, а бабушка как была, так и осталась в своей «светелке», как она выражалась по-старинному.

— На первое время устроим тебя на работу, — сказала Мария Ивановна Кате. — Месяца два побегаешь, не заметно будет. Возьмем в больницу санитаркой, тяжестей носить не придется, около меня помощницей станешь, воду согреешь, инструмент прокипятишь, салфетки примешь от кастелянши, пыль со шкафов сметешь.

Так началась Катина жизнь в удивительном старинном доме.

По вечерам все трое пили чай в большой комнате. Стол стоял посредине, под круглым голубым абажуром, на потертой расписной клеенке пузатый фарфоровый чайник, накрытый полотенцем, баранки, сахар и закуски — оставшиеся после обеда пельмени или беляши. Впрочем, пельмени, как правило, делали по праздникам, а в будние дни доедали остатки, но так как в здешних краях любили готовить обильно, остатков после воскресного обеда хватало на всю неделю.

Кате было хорошо с этими людьми, но все же она тайно тосковала, и смутное беспокойство все время мучило ее. Она часто хмурилась, то и дело поглядывала на себя в зеркало, поглаживала руками живот, щупала талию. Это не ускользало от зоркого взгляда Александры Нестеровны. Старуха деликатно делала вид, что ничего особого не замечает, старалась отвлечь и подбодрить девушку. Но такую игру старая женщина не могла выдержать долго, привыкшая к прямодушию и откровенности, она то тихо рассмеется добрым смешком, то запросто скажет:

— Чо брови-то нахмурала? Будешь все время суровиться, так и дитя сердитое родится. Ты поулыбчивей живи да песни веселые пой. Вон у тебя какое лицо приятное, не всякой царице такое дается. Одно слово — красавица. Тебе, поди, не один мужик в любви объяснялся? У кого хошь голова закружится. Ой, девка! Многих с ума свела?

— Один у меня был, да и от того только горе. Всю голову дурью забила. Хитрые они, мужики.

— Любила его?

— Не знаю.

— Значит, не любила, коль не знаешь. Любовь, она, как оспа, на всю жизнь печать кладет. А если нет печати, значит, не было оспы.

— Легко вам рассуждать. Вы небось давно забыли, что она такая за штука — любовь. Вон сколько вам лет!

Катя шутливо посмотрела на Александру Нестеровну и засмеялась.

— Не обижайтесь, я так, сдуру болтнула. А ежели вправду, так в самом же деле. Разве можно помнить про любовь всю жизнь? Честно скажите, вспомните, про себя…

Александра Нестеровна добродушно смотрела на Катю, покачивая седой головой, улыбалась.

— Какая я была в молодые годы, в другой раз расскажу, если захочу. А теперь только вот что знай, дочка милая. Никогда я не была такой, как ты, трусихой и ничего не боялась. Твоя беда, это — тьфу! Подумаешь, какое горе! Я бывала в таких переплетах, что тебе и не снилось. Да ты и не гляди на меня, не равняйся, своей жизнью живи и воюй, не давайся в обиду ни богу, ни дьяволу.

— Если бы все так просто, — обиделась Катя. — А у меня каждый день новости. Человек же растет во мне. Послушала вас всех, согласилась, оставила, а теперь страшно подумать. Что буду делать, когда все свершится? Кому я нужна с ребенком на руках?

Катя готова была заплакать, зашмыгала носом, уши ее покраснели, губы смешно оттопырились.

Александра Нестеровна поймала Катину руку, начала гладить своими холодными, жесткими ладонями.

— Да что ты опять про свое? Говорено с тобой, переговорено. Нечего назад пятиться, решено так решено, нельзя иначе. И запомни мое слово, я зря не скажу: с людьми не пропадешь. Живи у нас, и все тут, а дальше жизнь укажет, куда двинуться. У тебя вон и руки золотые, Маруся не нахвалится твоей работой, и сама я вижу, какая стоящая девка. Не вешай носа. Не останешься без куска хлеба и дитенка вырастишь. И вид у тебя неотразимый, среди путевых мужиков покажешься, так перебьются из-за тебя, как петухи на ярмарке. Я еще на твоей свадьбе попляшу.

Александра Нестеровна залилась хрипловатым смешком, хлопнула Катю по коленке.

— Старинные танцы знаешь?

— Вальс умею. А больше люблю современные.

— Ладно, потопчемся по-нынешнему. Лишь бы музыка громко играла, чтобы пьяных мужиков передюжить, а то, известно, как они на свадьбах, перепьются и горланят на всю округу. Ты не смей сомневаться, перестань стягивать живот юбками да поясами, пускай растет.

Вечера еще были длинные, хоть день уже заметно и убывал. Придя с работы, Катя переодевалась, накидывала просторную шерстяную кофту, отдыхала. В выходные дни сидела дома, не выскакивала лишний раз на улицу, чтобы меньше показываться людям. Правду сказать, Катя боялась встретить знакомых из поселка, не желала расспросов, удивленных восклицаний, сочувственных вздохов. Может, поэтому она закутывала голову шелковым платком так, что только одни глаза виднелись, и быстро бегала на работу и с работы, выбирая дорогу по глухим переулкам, обходила людные улицы. В свободное время бродила по квартире, разглядывала фотографии на стенах, щупала старинные бронзовые подсвечники, тяжелые чугунные статуэтки: одна статуэтка изображала всадника на коне, другая — охотничью собаку. Открывала крышку дряхлого разбитого пианино, трогала пальцем клавиши, прислушивалась к дребезжанию расслабленных струн. Иногда жалела, что не умеет играть, хотелось разбудить тишину громким музыкальным аккордом или какой-то грустной, душевной мелодией. Она с интересом перебирала стопку пожелтевших от времени листов с нотами старинных романсов.

— «Отцвели уж давно хризантемы в саду»…

— Это моя подруга пела, — говорила Александра Нестеровна. — Учительницей была. И пианино ее. Жили мы здесь вместе годов пять. Муж мой на гражданской погиб. Трудно мне было одной с детьми. Я и приняла к себе подругу, поскольку ее муженек с беляками ушел, а она за Советскую власть стояла. Потом она от тифа померла. Давно, право, сколько лет прошло!

В углу на этажерке стоял поблекший синий патефон с никелированной ручкой. Тоже дряхлый свидетель прошлого. Интересно, играет или нет?

— Сто лет не заводили, — усмехнулась старуха, кивая на патефон. — В тридцать пятом году подарили мне эту забаву в железнодорожной больнице за ударную работу. Берегу как память. В Отечественную без куска хлеба сидела, а подарок не продала, сохранила для внуков. Так он, Сереженька, Марусин сын, когда школьником был, заводил, бывало, а после забросил: радио, говорит, лучше. А теперь в армии служит. Может, заведешь, чего-нибудь нахрипит?

Катя щелкнула металлической застежкой, открыла крышку. Взяла из небольшой стопки пластинку, поставила на диск. Подергала за какой-то рычажок, диск даже не пошевельнулся.

— Чего это он? Заржавел?

— А ты ручкой покрути, как трактор заводится. Вот в эту дырку воткни.

Ручка заскрипела, внутри, что-то щелкнуло. Диск закрутился, и Катя осторожно опустила мембрану на пластинку. Раздался хрип, стук, цокот копыт, потом послышались звуки инструментов, запел хор:

Полюшко-поле,

Да полюшко — широко поле,

Ехали да по полю геро-ои,

Эх, да Красной Армии герои…

— Поет! — обрадовалась старуха. — Я думала, совсем лишился голоса, а он шумит.

Катя с удивлением смотрела на патефон, как на старомодную игрушку.

— Смешная штука. Музей!

— Поставь на место, — сказала старуха. — Пускай живет, никому не мешает.

Были в этой квартире и полки с книгами. Все больше старинных книг дореволюционного издания, попадались и новые, несколько томов Горького, «Молодая гвардия» Фадеева, «Тихий Дон» Шолохова, басни Михалкова, «Блокада» Чаковского, «Вишневый омут» Алексеева, «Щит и меч» Кожевникова, «Капля росы» Солоухина. Два-три журнала, медицинские сборники, брошюры с портретами киноартистов. Все было сложено в одном месте, в Сережиной комнате в небольшой нише напротив окна. Тут же стоял письменный столик, а над ним висел в темной раме большой портрет Пушкина.

Переселившись на время в комнату сына, Мария Ивановна оставляла дверь открытой, прикрывала только на ночь, когда ложилась спать. Показывая комнату Кате, она просто сказала девушке:

— Ты заходи, когда тебе нужно, не стесняйся. Бери любую книгу, читай, они для этого существуют. Тут всякие есть, от моего отца остались, потом я сама покупала, и Сережины есть, он тоже любитель. Бывало, засядет за книжку, всю ночь просидит.

На работу Катя ходила в дни дежурства Марии Ивановны. Так было удобно и совсем не боязно, если что-нибудь сделает не так, как надо, никто не поругает, если чего не знает, спросит у Марии Ивановны, та терпеливо объяснит и покажет. А впрочем, все вышло легко и просто, Катя была сообразительная, быстро усвоила нехитрое дело. К одному никак не могла привыкнуть — к виду беременных женщин, особенно молоденьких. Как встретит такую, проводит в кабинет и обязательно спросит по дороге:

— Рожать будете?

— А как же? Известное наше бабье дело.

Случилось так, что ни одна из женщин за все Катины дежурства не отказывалась рожать, всем хотелось иметь детей, все были рады, когда докторша говорила, что все в порядке, можно не волноваться. Это успокаивало Катю, отгоняло от нее грустные мысли, страх постепенно рассеивался, на душе становилось светлее, она реже хмурилась, чаще улыбалась, смелее ходила по улице.

Мария Ивановна незаметно приглядывалась к Кате, не докучала ей лишними расспросами, понимала девушку с полуслова. Она видела, с каким участием Катя приводит в кабинет и провожает женщин, как бережно поддерживает под руку молоденьких, пришедших на прием к врачу в первый раз, чувствуя себя равной и такой же счастливой.

«Молодец Катюша, оживает, как травинка на весеннем солнышке, — с облегчением думала Мария Ивановна, любуясь девушкой. — Не сорвалась бы, удержать ее надо, все образуется, сама же спасибо скажет. Какая, право, красавица, и добрая душа».

Однажды Мария Ивановна во время осмотра больной, принимая от Катюши судок с прокипяченным инструментом, заметила, как у девушки дрожат руки. Она молча посмотрела на Катю, увидала слезы в ее глазах, укоризненно качнула головой. Катя отвернулась и вышла. Мария Ивановна взглянула в окно, куда перед этим смотрела Катя. Совсем близко по аллее шла молодая женщина и рядом с ней мужчина. Он нес на руках ребенка в синем одеяльце, видно только что из родильного отделения. Оба радовались, смеялись, отворачивая уголок одеяла, поглядывали на лицо младенца, прижимаясь друг к другу. Мужчина был высокий, сильный, уверенно и твердо шагал, а хрупкая, тонкая женщина слабой рукой держалась за плечо мужа, поспешала рядом, счастливая, с сияющим лицом.

Мария Ивановна поняла, отчего заплакала Катя. Видно, вспомнила того, кто был бы отцом ее ребенка.

Когда после работы женщины возвращались домой, Мария Ивановна спросила:

— Ты видела, как несли ребенка?

Катя молча кивнула.

— И пожалела, что у тебя не будет такой радости?

— Обидно, — сказала Катя. — Да черт с ним, переживу!

Она ударила ногой лежащий на дорожке камень, швырнула его на клумбу.

— Гол! — закричала она и засмеялась. — Помните песню: сама садик я садила, сама буду поливать? Вот так и буду жить, Мария Ивановна. Одна в двух лицах: буду своему ребенку и мать, и отец.

Марии Ивановне нравилась Катя в такой решимости и гневе. Давай, проявляй характер, думай самостоятельно, не трусь.

— Скажи мне откровенно: любишь его? — осторожно спросила Мария Ивановна.

— Не знаю, что было со мною, — сказала Катя, растягивая слова, будто обдумывала то, что говорила. — Ничего в душе не осталось, кроме обиды на него. Такая тяжкая обида, как ножевая рана. Заживет?

— Бывает. Дай время. Не отчаивайся.

Мария Ивановна с этого дня еще больше стала верить, что Катины душевные раны залечит время.

Как-то Марии Ивановне понадобился доктор Леонов для небольшой консультации. Она послала за ним Катю в родильное отделение. Прошло более часу, явился доктор Леонов, сделал свое дело, ушел, а Катя все не возвращалась. Наконец она прибежала возбужденная, с сияющим лицом, запрыгала перед Марией Ивановной и захлопала в ладоши.

— Какие чудеса, если бы вы знали! Смешные маленькие человечки! Орут, дрыгают голенькими ножками, тянут ручки, надувают розовые щечки. Никогда не видала столько малышей вместе, глаз нельзя оторвать, какие милые! Да что вы молчите? Если бы вы посмотрели!

Мария Ивановна улыбалась, глядя на Катю.

— Я их не одну тысячу повидала. Какие бы ни были маленькие, а уже люди.

После этого случая Катя почти каждый день находила повод, чтобы заглянуть в родильное отделение. Мария Ивановна заметила это и сама иногда посылала Катю.

— Пускай привыкает, — думала Мария Ивановна. — Кажется, в ней проснулось настоящее материнское чувство, теперь она все передюжит. И страх, и сомнение, и прежнюю нерешительность перед извечным естеством женщины…

Вскоре Мария Ивановна, приглядываясь к Катерине, заявила:

— Ну, девка, хватит тебе работать. Пора брать расчет, сиди дома.

Уже дули осенние ветры, мели по улицам сухую пыль. С деревьев слетели листья, голые ветви клонились к заборам, стучали в окна. Незаметно подкрались холода, все реже проглядывало солнце из-за туч, наступила пора туманов, дождей и непролазной слякоти.

Чтобы не оставлять Катю без дела, женщины приспособили ее к новому занятию. Уже много лет Александра Нестеровна брала на фабрике козий пух и нитки и на дому вязала пуховые платки. Теперь договорились брать материал и для Катюши, которая сначала помогала старой мастерице, а потом и сама постепенно освоилась и начала самостоятельно вязать под руководством Александры Нестеровны. Работа была нелегкая, кропотливая. Старая женщина ревниво и придирчиво следила, чтобы все было сделано добросовестно, как надо, чтобы ни одной затянутой или передернутой петли, никакого малейшего огреха. А если чуть что не так, заставляла распускать вязание и переделывать заново. Словом, никакой поблажки, дело не шутейное, все должно быть в ажуре, как делалось в этих краях испокон веков, чтобы платок был красив, мягок, пушист, пролезал в обручальное кольцо или иной перстень.

Работали в большой комнате, больше всего в дневные часы, пристроившись поближе к окнам, где посветлее. Александра Нестеровна между делом беспрерывно рассказывала какие-нибудь истории, диковинные житейские случаи, которым не было счету. А иногда затягивала старинную казачью песнь, выпевая слова тоненьким дребезжащим голосом.

Под березынькой под белой

Нашла женка свово ратничка.

Эх, свово ратничка…

Осенние вечера наступали рано, тянулись долго, при электрическом свете вязать было труднее, глаза утомлялись, и женщины откладывали работу до утра, отдыхали. В такие часы, до самого позднего времени Катя рылась в книгах, читала все, что попадалось под руку, но с особым интересом листала старые книги. Все больше притягивали томики Пушкина, было их немного, а один лежал на самом видном месте, наверное, его брали чаще других. Это были письма поэта. Несколько страничек были заложены тусклой бумажкой, пожелтевшей от времени. Катя раскрыла книгу на заложенной странице и натолкнулась на письмо Пушкина к жене Наталье Николаевне.

Катя стала читать и изумилась. Это письмо послано Пушкиным жене из этого города. Значит, оно было написано здесь, в самом доме, где Пушкин останавливался в те дни?

«…19 сентября 1833 г.», — прочла Катя и остановилась от волнения. Надо же! И в такое же самое время, осенью! Вот чудеса какие. Письмо из этого самого дома. Подумать только. Сам Пушкин писал! Может быть, на этом месте сидел, покусывал перо и смотрел в окошко.

Она склонилась над книжкой, продолжала читать:

«…19 сентября 1833 года… в Петербург.

…Я здесь со вчерашнего дня. Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к яицким казакам, пробуду у них дня три — и отправлюсь в деревню через Саратов и Пензу.

Что, женка? скучно тебе? мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел…»

Катю бросило в жар, было слышно, как в груди стучит сердце.

— Вот человек! Чего стыдится-то? Плюнул бы на всех и уехал…

Она вытерла платком разгоряченное влажное лицо и продолжала читать:

«Да нельзя, мой ангел. Взялся за гуж, не говори, что не дюж — то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит — я и в коляске сочиняю, что же будет в постели? Одно меня сокрушает: человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только. Свет-то мой Ипполит! Кстати о хамовом племени: как ты ладишь своим домом? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить? Все это меня беспокоит — я мнителен, как отец мой. Не говорю уж о детях. Дай бог им здоровья — и тебе, женка. Прощай, женка. Не жди от меня уж писем, до самой деревни.

Как я хорошо веду себя! Как ты была бы мной довольна. За барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю — и на днях отказался от башкирки, несмотря на любопытство, очень простительное путешественнику. Знаешь ли ты, что есть пословица: на чужой сторонке и старушка божий дар. То-то, женка. Бери с меня пример…»

Смесь серьезности и игривости письма развеселила Катю. Странное возбуждение не покидало ее, она оглянулась по сторонам, будто Пушкин, написавший это письмо, только что отложил перо и мог быть еще здесь, в этой комнате. Взгляд ее остановился на портрете Пушкина. Поэт был параден, красив, весел и благополучен. Но какой-то ненастоящий, придуманный художницей, совсем не похож на того живого, написавшего только что прочитанное письмо, человека серьезного, полного тревоги и волнения, умного, озабоченного…

Катя отвела взгляд от стенки, где темнело лицо нарисованного, напомаженного Пушкина, и снова углубилась в книгу, внимая живому голосу поэта. Перевернула страницу, стала читать подчеркнутые карандашом строчки другого письма. Это было еще одно послание Пушкина своей жене из той же поездки. Пушкин писал:

«Последнее письмо мое должна ты была получить из Оренбурга. Оттуда поехал я в Уральск — тамошний атаман и казаки приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за мое здоровье, наперерыв давали мне все известия, в которых имел нужду, и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной. При выезде моем (23 сентября) вечером пошел дождь, первый по моем выезде. Надобно тебе знать, что нынешний год была всеобщая засуха, и что бог угодил на одного меня, уготовя мне везде прекраснейшую дорогу. На возвратный же путь послал он мне этот дождь и через полчаса сделал дорогу непроходимой. Того мало: выпал снег, и я обновил зимний путь, проехав верст 50 на санях. Проезжая мимо Языкова, я к нему заехал, застал всех трех братьев, отобедал с ними очень весело, ночевал и отправился сюда. Въехав в границы Болдинские, встретил я попов и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи. Смотри, женка. Того и гляди избалуешься без меня, забудешь меня — искокетничаешься. Одна надежда на бога да на тетку. Авось сохранят тебя от искушений и рассеянности. Честь имею донести тебе, что с моей стороны я перед тобою чист, как новорожденный младенец. Дорогою волочился я за одними 70 и 80-летними старухами — а на молоденьких… шестидесятилетних и не глядел. В деревне Берде, где Пугачев простоял шесть месяцев, имел я une bonne fortune — нашел. 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобою помним 1830 год. Я от нее не отставал, виноват: и про тебя не подумал. Теперь надеюсь многое привести в порядок, многое написать…»

Катя не могла оторваться от книги и читала до поздней ночи. Когда погасила свет, долго лежала с открытыми глазами, вслушивалась в темноту, и ей казалось, что по квартире тихо ходит Пушкин, присаживается к полу, берет перо и быстро, быстро пишет…

Утром, когда пили чай, Катя спросила Александру Нестеровну:

— Вы когда-нибудь читали письма Пушкина к жене, которые он посылал из вашего города?

— У нас все их читали. Как же не читать? Наш Сережа и стихи Пушкина знает — как начнет декламировать, хоть целый вечер слушай, без единой запинки отрапортует. А мне больше нравится описание природы. Вроде вот этого: «Зима, крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь». Или такая картина: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том: и днем, и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом». Чу́дно, с детства помню. А про Пугачева Пушкин-то все у нас прознал, у яицких казаков выспрашивал, у старых людей выпытывал. В Бердах с одной старухой, слыхать, лично познакомился, так она ему выложила все, что знала, и Емелькин портрет своими словами описала. Такой он и получился в «Капитанской дочке».

Катя слушала Александру Нестеровну с наивным удивлением:

— А мне никак не верится, что Пушкин останавливался в этом доме. Будто какая-то сказка, честное слово. Да где же он тут жил? В какой комнате?

— Жил, жил, милая. А вот в какой комнате, никто точно не знает, только молва говорит, будто в этой самой, где мы с тобой сидим и пьем чай.

Катя уронила чашку на стол и вскочила со стула.

— Да как же это? Так просто? То Пушкин был здесь, а теперь мы?

— Сколько же лет прошло? — покачала головой старая женщина. — Почти сто пятьдесят. А люди как волны морские: одни разбиваются о берег, другие приходят. И так все века, без конца и края.

Катя потрогала рукой подоконник, потом вернулась к столу.

— Чей же это был дом? — спрашивала Катя, оглядывая стены и окна с каким-то особым почтением. — Кто здесь жил в то время, когда приезжал Пушкин?

— Известно, кто в таких хоромах живал в те времена. Сам губернатор со своей семьей. Он-то и принимал знаменитого гостя. Так вот и случилась эта история.

Помолчав, Катя вдруг обернулась к Александре Нестеровне.

— А вы как в этот дом попали? — спросила она. — Как поселились?

Старая женщина проглотила последний глоток чая, поставила чашку вверх дном на блюдце, отодвинула от себя.

— Я по закону. Мы все тут по полному праву живем, никто не своевольничал.

— А губернатора прогнали?

— Сам убежал, испугался революции. Да если бы и не убежал, все одно прогнали бы в три шеи. Квартиру эту нам Советская власть дала, когда еще мой муж был живой. Вон, видишь, его портрет над комодом висит.

Катя подошла поближе и внимательно посмотрела на поблекшую фотокарточку в рамке и под стеклом, которую она уже видела в прежние дни.

На этот раз ей виделось все по-иному, ее поразило узкое лицо молодого мужчины лет тридцати, с прямым взглядом темных веселых глаз, с пухлыми губами, растянутыми в едва уловимой улыбке. В правой руке была фуражка с козырьком, а через плечо тянулся к поясу ремень, на котором у бедра держалась кобура с оружием. Человек был симпатичным, при первом же взгляде внушал доверие, располагал к себе.

— Он был военный? — спросила Катя.

— В тот момент — да. А вообще он был врач. Вся наша Ковалевская медицина от него пошла, от Ивана Алексеевича. Сперва я за ним, а потом и Маруся по отцовскому примеру врачеванием занялась. Добрый он к людям был и веселый. Вот так он выглядел за неделю перед смертью.

— Он умер?

— Белогвардейцы убили. Утром ушел из этой комнаты, я проводила его до дверей и не знала, что прощалась навсегда.

Катя молча смотрела на старую женщину, которая стояла перед ней с гордо поднятой головой, потом подошла к Александре Нестеровне, обняла ее за плечи.

— Ладно, милая, — сказала Александра Нестеровна, — пора за работу, заболтались мы с тобой. Вечером расскажу свою историю.

Однако вечерняя беседа не состоялась. Едва стало смеркаться, как на лестнице раздались громкие голоса, топот шагов, дверь распахнулась, и в прихожей появилась Мария Ивановна в сопровождении двух молодых людей и одной девушки.

— Входите, ребята, — приглашала она своих спутников. — Познакомьтесь, пожалуйста: это моя мама, а с ней и Катя… Катюшенька, — моя племянница из Курска.

Мария Ивановна так неожиданно для самой себя представила Катюшу своей родственницей и осталась довольной, что так просто вывела девушку из затруднения, ничего не объясняя про нее.

«Какая же я племянница? — подумала про себя Катюша и поначалу даже обиделась. — Зачем же неправду?»

Снимая перчатки, шляпу и пальто, Мария Ивановна весело представляла своих гостей:

— Это студенты, мама. Сегодня у них кончилась практика, они пришли попрощаться и принесли шампанское. Да разве можно в больнице пить? Я пригласила всех к нам. Посидим за самоваром, потанцуем, да и вам веселее станет. И Катюшу развлечем.

«Если так, — подумала Катя, — пускай буду племянницей из Курска, чтобы лишний раз не объяснять чужим людям своего несчастья».

Гости разделись в прихожей, просто вошли, окружили стол, расставляя на нем коробки с тортом и конфетами и бутылки с шампанским.

— Знакомьтесь, пожалуйста. Это Миша из Орска, будущий медицинский светила, хирург, гордость кафедры.

Высокий смуглый остроносый студент с застенчивой улыбкой споткнулся на ковре и неуклюже поклонился.

— А это Лева Старжинский, любимец нянечек нашего родильного отделения.

— Вы меня конфузите, Мария Ивановна.

— Не скромничайте, Левушка, я знаю, я заметила. А за сим прошу обратить внимание на Наташеньку, — говорила Мария Ивановна, представляя студентку. — Самая младшая на курсе, мастер спорта по плаванию, лауреат всех вечеров и конкурсов студенческой самодеятельности, словом — прелесть Наташа.

Юркая, подвижная девушка с пышными светлыми волосами поклонилась Александре Нестеровне и шагнула к Катюше, протянув ей обе руки.

— Здравствуйте, Катюша. Мария Ивановна наговорила о вас столько хороших слов, вы и в самом деле — красавица. Смотрите, мальчики, какое чудо!

Парни уже сами разобрались в обстановке, во все глаза уставились на симпатичную девушку, заметили ее полноту и смиренно притихли.

Мария Ивановна быстро накрыла стол, расставила чашки, бокалы, тарелочки, включила самовар.

— Занимайте места, ребятки, садитесь. Самовар электрический, вмиг закипит. Старый давно запрятали в кладовку, больно хлопотно с ним носиться во двор, в комнате не растопишь — дымит, как паровоз.

Миша принялся откупоривать шампанское. Хлопнула пробка, шипящее вино полилось в бокалы.

— Мне нельзя, — отстранила свой бокал Катюша.

— Немножко можно, — сказала Мария Ивановна. — Капельку, символично.

— За ваше здоровье, Мария Ивановна.

— За счастье!

— За вечную молодость!

Все выпили, оживились. Миша пытался запеть какую-то песню, но его перебила Наташа, начала громко декламировать стихи:

— Мужчины, мужчины, мужчины, вы помните имя свое?..

Александра Нестеровна внимательно прислушивалась к словам, слегка кивала головой, одобряла. Потом сказала:

— Правильно подмечено про нынешних и прежних мужчин. А я, грешная, думала, что только мне одной видны изъяны теперешних мужчин, ан нет, всем видно! А про музыку что же вы забыли? Заводите, веселее будет.

Миша наклонился к стопке пластинок, выбрал одну, поставил на диск проигрывателя. Музыка была резкая, громкая. Он сделал еще громче, так, что зазвенели стекла в окнах. Старуха поморщилась и прикрыла уши платком.

Лева и Наташа пошли танцевать. Миша в нерешительности взглянул на двух женщин у стола и подошел к Марии Ивановне:

— Разрешите?

— Потанцуйте с Катей, — отвела его руку Мария Ивановна. — А я потом, посмотрю на вас.

— Ну что вы? — сказала Катя. — Мне же нельзя.

— Даже полезно, милая. Только не слишком, без резких движений. Иди!

Мария Ивановна легким касанием руки подтолкнула Катю и, оставшись сидеть на диване, любовно смотрела на танцующую молодежь, чуть-чуть улыбаясь, наклонив голову к плечу. Ее темных прямых и густых волос еще не коснулась седина, на гладком лице не было ни одной морщинки, глаза тепло светились неистраченной нежностью и добротой. Она думала о Кате: «Хорошая девушка. Милая…»

Через несколько дней Мария Ивановна получила письмо от сына. Вбежала в комнату радостная, с порога крикнула:

— Ур-ра, товарищи! Сереженька скоро приедет! Послушайте, что пишет. — Она развернула письмо и стала читать вслух: «Дорогая мамочка! Скоро я прикачу домой. Командир сказал, что нас демобилизуют после ноябрьских праздников».

— Слава тебе господи, — обрадовалась Александра Нестеровна. — Всего-то и осталось ждать две недели. Поди, возмужал наш Сережа, вырос. Все кажется, что мальчик, а он уже мужик здоровенный.

Одна Катя не обрадовалась этому известию. Вечером она подсела к Марии Ивановне на диван, грустно сказала:

— А как же я теперь, Мария Ивановна? Может, лучше уйти?

— Не смей и думать, глупая, — оборвала ее Мария Ивановна. — Места у нас хватит для всех, а Сереже объясним положение. Пускай и он думает, что ты наша дальняя родственница, племянница из Курска. У нас, в самом деле, так вышло, что в Курске живет какая-то тетя Нина. Еще до войны уехала. Сережа ее никогда не видал, да и я только с детства раза два встречала, совсем не помню. А бабушка не выдаст.

Катя от возбуждения раскраснелась, уткнулась лицом в мягкое плечо Марии Ивановны.

— Лучше сквозь землю провалиться. Не могу я врать.

— Вот еще задача, подумаешь! Не хочешь врать, — скажем правду. Я и сама не люблю вранья.

— Стыдно мне. Может, к Варваре Прокофьевне попроситься? Она пустит, как-нибудь перебьюсь в уголке.

— Выбрось из головы такую думку. Раз я взялась за тебя, я и доведу до конца. Никуда не отпущу тебя такую. Шутка ли? Я сама мать. Ничего в твоем деле стыдного нет, запомни ты раз навсегда. Ты женщина и гордо исполняй свое назначение. А про Сережу не думай плохого, он все поймет, он современный парень. Добрый, как я. В нашей семье все такие.

— Это так, точно так, — вмешалась в разговор Александра Нестеровна. — Ты, Катька, не смей уходить, я до смерти обижусь. Вот выручим тебя из затруднения, тогда решай судьбу, как захочешь, а нынче нельзя. Оставайся, никто в этом доме тебя не обидит.

В субботу женщины затеяли уборку в квартире, навели порядок, помыли полы, сменили занавески на окнах, протерли стекла до зеркального блеска. С трудом сдвинули с места старинный шкаф, развернули его, отгородили угол в большой комнате для Кати, поставили кровать, прибили к стенке поблекший самодельный коврик и повесили пестренькую ситцевую ширмочку в проходе. Получилось вполне уютное и укромное местечко, где Катя могла отдыхать днем и спать ночью. Само собой все выходило так, будто Катя основательно закреплялась в этом доме, все о ней заботились, относились к ней, как к члену семьи, ни в чем не обделяли. Ей было хорошо и вместе с тем тревожно, он не без опаски думала о том, как может осложниться ее жизнь с возвращением из армии хозяйского сына. Как знать, какой он? Как посмотрит на Катю? Разгадает игру и зло посмеется. Она не была беспомощной, знала, что всегда сумеет постоять за себя, ей просто не хотелось нарваться на оскорбительную жалость или презрение, а еще более того — на грубость и насмешку. И хоть в этом доме о Сергее говорили только с обожанием и любовью, подспудная тайная тревога не покидала Катю.

Катя в эти дни с особым увлечением занималась вязанием. Платок получался широкий, мягкий, с красивым узором.

— Умница, — хвалила ее Александра Нестеровна, приглядываясь к узорам. — Ладно мастеришь, как наши бабы, по-старинному. Вишь, как пальцы бегают, и глаз остер. Ловкая девка, мигом схватила.

Приятно было слушать похвалу от старой женщины, знающей толк в своем деле. Катя и сама удивлялась, как в такой малый срок сумела научиться тонкому, непростому ремеслу. Раньше, бывало, не хватало терпения обметать петлю на блузке или пришить пуговицу, моментально запутывала нитки, рвала их в нетерпении и делала работу кое-как. А теперь вон как бойко перебирает пальцами, словно пианистка, ни одного зряшного движения, все аккуратно, все в норме. Чудеса!

С утра Александра Нестеровна ушла на фабрику сдавать готовые платки и получать козий пух и нитки. Оставшись одна в доме, Катюша неторопливо одевалась, разглядывала себя в зеркале. Заметила перемену в лице: чуть припухшие щеки, пополневшие губы, серьезный грустный взгляд. Неожиданно подмигнула сама себе и тихо засмеялась, сверкнув влажными зубами.

— Не вешай нос, дуреха! А ну-ка, улыбнись!

Закинув на затылок белые обнаженные руки, она подобрала рассыпанные по плечам темные волосы в большой пучок, спустила челочку на гладкий высокий лоб и кокетливо повела озорными черными глазами. Поглаживала теплыми ладонями длинную шею и круглые плечи, осторожно коснулась грудей и поразилась, что груди такие тугие. Потом стала застегивать пуговицы на гладкой темно-вишневой блузе и, заправляя ее края под синюю джинсовую юбку, положила руки на живот, осторожно нащупала то место, где тихо билось что-то мягкое, хрупкое, беззащитное, как второе сердце. Закрыла глаза, забыла про зеркало, вслушивалась и дивилась какому-то чуду, живущему в ней. Вдруг что-то отвлекло Катюшу. Она открыла глаза и увидела, как за окном появился воробей, стукнул клювом в стекло и улетел. Она повернулась от окна и увидала на стене портрет Пушкина. Он смотрел на нее одобрительным дружеским взглядом и улыбался. Катя невольно смутилась…

Вскоре вернулась Александра Нестеровна, принесла кульки со сладостями и деньги.

— Принимай получку, мастерица. Заработали мы с тобой не менее других. Не грех отдохнуть сегодня, попировать. Ставь самовар, попьем чайку с пряниками да с конфетами.

Осенний день хмурился с самого утра, и было слышно, как под окном в оголенных ветвях высокого клена посвистывал ветер.

Когда на столе появился самовар, стало тепло и уютно. Высыпая конфеты в вазочку и подвигая гостинцы поближе к Катюше, Александра Нестеровна говорила:

— Выбирай любые, какие глянутся. Они, вишь, в разных бумажках, и у каждой свой вкус. Лучше всего эти раковые шейки да еще вот с ананасной и лимонной эссенцией. А то и малиновые и мятные попробуй. Я их с детства люблю. Меня с восьми лет на конфетную фабрику отдали, совсем глупой девчонкой была. Тогда все вручную делали; сижу, бывало, целый день и заворачиваю в бумажку каждую конфетку. А они так приятно пахнут: то малиной, то мятой, то лимоном, так бы и съела, да нельзя. Хозяйка все до одной пересчитает да еще приврет, будто я взяла столько-то, а завернутых меньше. Все ходит и покрикивает на нас, девчонок: не смейте есть. А мы и одной в рот не брали, хоть и слюнки текли, ужасно хотелось полакомиться конфеткой. Правда, в праздник или в воскресенье, хозяйка сама угощала. Вкусные были, не совру, лучше теперешних.

Катюша слушала старухин рассказ, подливала ей чай, заваренный крепко, до темно-янтарной густоты.

— Может, со сливками будете?

— Нет, не люблю. Ты мне покрепче да погорячее, чтобы жаром прошибло. И полотенце подай, до седьмого пота пить буду.

Она долго выбирала конфеты, принюхивалась, наконец, выбрав одну, медленно разворачивала, отправляла в беззубый рот и прихлебывала чай из блюдца, причмокивала губами, выражая удовольствие.

— Так вот, милая, хочу рассказать тебе всю свою историю, — сказала она, поправляя на плечах серый пуховый платок. — Длинная история, как жизнь, да, может, вам, молодым, неинтересно?

— Мне интересно. Расскажите, пожалуйста. Вы обещали.

Старуха вытерла полотенцем лоб, провела по морщинистым щекам.

— Налей-ка еще, — подвинула она свою чашку к самовару. — Моя бабушка по двенадцать чашек выпивала, а летом в жару и того больше. Да не об ней речь. Взгляни на моего Ивана Алексеевича. Каков был мужчина? Орел!

Ее живой взгляд скользнул по стене, где висел портрет покойного мужа.

Катя тоже подняла голову, стала смотреть на фотографию.

— Великан двухметрового роста, а душа, как у ребенка. Чистая, добрая. Можно в такого влюбиться? — спросила старуха, не ожидая ответа.

— Мне нравится, — сказала Катя. — Интересный человек. Значительность в глазах и доброта в улыбке.

— Мне было семнадцать лет, когда впервые увидала его. Тогда меня звали не Александрой Нестеровной, а Саней. Влюбилась с первого взгляда и на всю жизнь. Знаешь, что такое настоящая любовь?

Катя смущенно пожала плечами:

— Как вам сказать? Вы же видите?

— Не знаешь, — перебила ее старуха. — Обрюхатить всякий мужик может, а полюбить — это совсем другое дело. Не обижайся, я только к примеру сказала, и зря отвлеклась. Послушай же, что про себя расскажу, про свою жизнь.

Она подула на горячий чай, отхлебнула из блюдца, пожевала деснами размякшую конфету и стала вспоминать давно прошедшие дни, неторопливо роняя слова…

Александра Нестеровна еще в раннем детстве осталась сиротой, пережила нужду, бедствовала. С конфетной фабрики ее сманила хозяйка постоялого двора, взяла в няньки для своих детей, заставляла делать всякую работу по дому, день и ночь не давала роздыху бедной девчонке. Она работала, как каторжница: носила тяжелыми бадьями воду, кормила свиней, телят, выгребала навоз из конюшни, стирала белье, подавала заезжим пищу, таскала из сарая сено лошадям и за все получала пинки и подзатыльники. Не выдержала такой жизни, сбежала на Меновой двор и попала в услужение к толстому бородатому лавочнику — торговцу скотом. Хозяин дал девчонке свои старые валенки и рваный бараний тулуп и велел жить в сарае вместе с овцами, следить, чтобы они были накормлены и напоены. Для охраны овец к воротам сарая были привязаны две здоровенные лохматые собаки, которые как звери рвались на цепях и беспрерывно лаяли и рычали. По ночам было жутко в сарае. Саня от страха зарывалась в соломе поближе к овечкам: все-таки живые безобидные твари. Хозяин то и дело угонял скот на бойню, а через некоторое время из-за уральских степей киргизы и казахи пригоняли новую отару, загоняли в сарай, получали плату и уходили. Однажды скуластый черноглазый киргиз с расплющенным носом заметил испуганную девчонку, уставился на нее темными глазами в узких щелках и, потирая руки, сказал хозяину:

— Зачем тебе такая, хозяин. Давай мене девку, а я пригоню тебе сто овец и два верблюда и одного коня.

Хозяин погладил бороду, засмеялся, лукаво ответил:

— Не моя девка, не могу. Люди осудят.

— Чего забоялся, кто узнает? Еще одного молодого жеребенка дам.

Хозяин оглянулся как вор, стал закрывать ворота сарая.

— Тиха! Тиха! Тиха!

Саня не на шутку испугалась этого разговора. К вечеру тайно сбежала с Менового двора.

В поисках куска хлеба она очутилась на церковной паперти среди нищих. Тут ее увидали монашки, завлекли с собой в монастырь, сделали послушницей. Там она и прожила более двух лет. Как-то в святки при посещении монастыря одна знатная дама приметила послушную и опрятную девочку, выпросила ее у настоятельницы и определила в городскую больницу санитаркой. Сане понравилось новое место, тут были совсем другие люди. Каждый день она мыла полы и окна, стирала больничное белье, чистила котлы на кухне, носила дрова, топила печь, делала всякую тяжелую работу, но иногда, в приемные дни, ее забирали в акушерское отделение, наряжали в темное платье, надевали белый передничек и велели стоять у дверей и встречать и провожать посетителей. Постепенно все привыкли к услужливой вежливой девочке, стали чаще брать ее на дежурство и в конце концов совсем оставили в отделении, заставляя и тут делать всякую работу: мыть полы, топить и выгребать печи, стирать, сушить и гладить больничное белье.

В это время в городской больнице появился новый врач — молодой, рослый, чернявый. Говорили, что он приехал из Самары, будто отец его, генерал, чуть ли не в самом Петербурге. Но никто не знал, что молодой врач Иван Алексеевич был революционер, держал связь с подпольной организацией и ходил на тайные сходки рабочих, которые собирались за речкой в дубовой роще в доме железнодорожного обходчика. Он рассказывал людям, как живут рабочие России, как они борются против самодержавия, и объяснял, что надо делать рабочим людям, чтобы переменить жизнь в лучшую сторону для всего народа.

В больнице Иван Алексеевич был со всеми любезен, вежлив, говорил спокойным тоном, никогда не суетился. При встрече с ним Саня застенчиво опускала голову, не поднимала глаза, жалась в сторонку, а он однажды остановился и спросил:

— Как вас зовут, милая девушка?

— Саня, — смущенно отвечала она, не глядя на доктора.

— А какие у тебя глаза, Саня? Покажи, — шутливо настаивал он.

Она робко взглянула исподлобья, покраснела.

— Голубые, как небо степное, — засмеялся он. — Ты их не прячь, они красивые.

Однажды вечером, когда Саня стояла у раскрытого окна и мыла стекла, в больничном саду появился Иван Алексеевич и тихо позвал ее.

— Оставь это дело и сбегай в заречную рощу, скажи обходчику, что нынче грачи не прилетят. Да смотри, чтобы никто не видел тебя и никому ни слова.

Она, разумеется, сделала все, как велел Иван Алексеевич, хотя нисколько не понимала, что все это значило.

Через несколько дней доктора неожиданно арестовали жандармы и увели в острог.

Все всполошились, с возмущением осуждали доктора.

— Скажите, пожалуйста, с революционерами заодно! Каков доктор, а?

А Саня собрала в узелок хлеба, сахару, вареных яиц и понесла передачу Ивану Алексеевичу. Стражники обругали ее, прогнали от ворот острога, предварительно вырвав из рук девушки узелок с провизией. Несмотря ни на что, Саня стала каждый день ходить к острогу и добиваться свидания с доктором. Ее неизменно прогоняли, грозились наказать розгами, но она не отступала от своего, каждый день с утра появлялась у ворот. Как-то днем она увидела за забором группу арестантов и среди прочих узнала Ивана Алексеевича. Бросилась к воротам, закричала:

— Иван Алексеевич! Миленький! Я тута!

Он оглянулся, узнал Саню и помахал рукой.

— Не горюй, Саня! Жив буду — увидимся!

Стражник отогнал ее от ворот. Она побежала вдоль забора, нашла щель, приникла, ухватилась руками за края досок и снова позвала Ивана Алексеевича. Он увидал ее лицо в щели забора, оно было похоже на фотографию, вставленную в рамку. Подошел совсем близко и шепотом сказал ей:

— Спасибо тебе, Саня. Ты спасла всех наших людей, которые в тот вечер должны были прийти в дом обходчика. А я пострадаю за всех, как-нибудь выкручусь. Завтра нас погонят по тракту в Казалинск.

Потом Александра Нестеровна рассказала, как она в то лето несколько суток просидела в ковыльной степи у тракта на Казалинск, ждала, когда будут гнать арестантов в азиатскую пустыню. Она уже отчаялась и хотела возвращаться домой, как услышала дальний скрип телег и крики стражников. Поднявшись на бугорок и высунув голову поверх сухих бодыльев, она увидала облако пыли и растянувшийся обоз. Опасаясь, чтобы ее не обнаружили, Саня укрылась в ковылях, пробираясь за обозом вдоль дороги. От знойного солнца слепило в глазах, кружилась голова, мучила жажда. В баклажке, которую Саня прихватила с собой, оставалось несколько глотков воды, она время от времени прикладывалась ртом к посудине, смачивала губы.

К вечеру солнце ушло на закат, небо как будто стало понемногу остывать, но в степи не становилось прохладней, от накаленных песков пустыни поднимался жар, духота, дышать было трудно. Обоз еле-еле тянулся, кто-то покрикивал, изредка раздавался верблюжий рык, постукивали рассохшиеся колеса. За обозом по краям тракта молча рыскали собаки, высокие, худые, с гноящимися глазами. Морды вытянутые, ноги тонкие, длинные, уши обвислые, а на боках рваные клочья шерсти, желтой и сухой, как выжженная обветренная трава пустыни.

Одна из собак бесшумно кинулась к Сане, как за добычей, но тут же замерла, прижавшись к земле, тяжело дышала, высунув розовый язык. Саня чуть не вскрикнула, но сдержалась, затихла, уставившись в глаза присмиревшего пса. Собака подвинулась к девушке ползком, остановилась, вильнула хвостом. Саня осмелела, тронулась с места. Собака постояла в траве, исчезла в ковылях. Наконец обоз остановился. Усталые изможденные арестанты повалились на землю, верблюды улеглись на горячий песок. Все замерло и затихло в печальном лагере, и вскоре над степью еле заметно поднялись и поплыли синевато-серые клочья дыма, где-то в сумерках слабо вспыхивало и угасало робкое пламя костра. В высоких зарослях сухого ковыля двигались темные шапки стражников, здоровые мужики наклонялись, срывали бурьян и курай, сносили топливо в кучу возле костра.

Ночью, превозмогая страх, Саня подползла к спящим арестантам, нашла среди них Ивана Алексеевича, разбудила его. Он удивился, но не произнес ни звука. Она молча развязала ему руки, поманила за собой. Они долго ползли по земле, удаляясь от стражи, и когда лагерь был уже далеко, поднялись на ноги и, выбиваясь из сил, подались в открытую степь. Все время смотрели на небо, шли на восток, в ту сторону, где занималась утренняя заря и где густели камыши на месте высохшего озера и кое-где в зарослях редко попадались топкие ямки с гнилой зеленой водой.

На третьи сутки они добрались до города, а там нашли верных друзей, которые спрятали их и укрыли до поры до времени.

Так Александра Нестеровна, тогдашняя Сашенька, Саня, стала женой революционера и полностью разделила с ним его судьбу. В годы гражданской войны они вместе ходили в походы против белых банд, а когда в городе устанавливали Советскую власть, Иван Алексеевич стал членом ревкома, налаживал работу больниц и госпиталей и приобщил к медицинскому делу Александру Нестеровну. Тогда же и поселились они в старинном, бывшем губернаторском, доме, где некогда останавливался Пушкин. Там же и родилась у них дочь Мария, которую после гибели мужа Александра Нестеровна вырастила одна, дала ей образование, пустив по медицинской дорожке…

Приближались праздничные дни, и Катерина видела из окна, как на улице развешивали красные флаги и нарядные люди с покупками в руках оживленно суетились на тротуарах. Недалеко через дорогу слышался бой барабана и звук пионерского горна: это школьники маршировали в городском саду, готовились к параду. Хотя за окном дул холодный осенний ветер и по утрам крыши домов и пожелтевшая трава во дворах сверкали светло-жемчужным блеском инея, солнце светило еще тепло и приветливо, манило из дома. Хотелось накинуть платок, пройтись по городу, полюбоваться на синюю речку, на высокое небо, послушать ветра в дубовой роще.

Катюше стало грустно, и она вспомнила свой городок, свою бригаду, неугомонных подружек из общежития. Вдруг показалось, что где-то совсем рядом за спиной она слышит их веселый смех, звонкие голоса, бойкий говор. Громче всех говорит Надька Глазкова, забивает голоса девчат своим тонким высоким верещанием.

«Милые, славные подружки, — подумала Катюша и улыбнулась. — Как они там? Не забыли меня?»

И ей живо представилось, как готовятся к празднику в молодом, уютном, чистом городке, который она совсем недавно покинула. Сегодня последний рабочий день, вечером все соберутся во Дворце культуры, будут поздравлять друг друга, хвалить лучших рабочих и работниц, вручать переходящие знамена передовым бригадам. Наверняка ее подружки перевыполнили план и, как всегда, займут первое или второе место. А потом будет концерт, музыка, танцы. И придет он с цветком в правой руке и пригласит Катюшу на вальс…

При одном только воспоминании о нем ей стало нехорошо, неприятно, как от физической боли.

— Вот мука! Поди разберись, что это было? Как дурной сон, как наваждение или злое колдовство. И как же я могла так обмануться, не понять лживой души?

Она отошла от окна, перестала думать о Геннадии, но все еще видела перед собой веселые лица девчат, знакомых парней, слышала хриплый басок высокого усатого мастера с военными орденами на груди. Щемящее чувство печали охватило ее, в глазах засверкали невольные слезы. Она бесцельно прошлась по комнате, взяла шерстяной платок, накинула на голову, будто собиралась уходить из этого дома.

В дверях неожиданно появилась Александра Нестеровна, спокойно взглянула на Катю.

— Озябла, что ли? Не то еще будет, скоро зима. У нас всегда так по осени: хоть и солнце светит, а холодно. Ну, покажи-ка, сколько наработала?

Она склонилась над вязанием и стала рассматривать узоры, искренне похвалила девушку:

— Умница. Ловко делаешь, красиво. Хорошо узор соблюдаешь.

Катюша успокоилась, сняла с плеч платок, молча принялась за работу.

Накануне праздника все были дома, готовились к завтраку. Катюша согрела самовар, поставила на стол чашки, еду, а Мария Ивановна готовила картофельный салат с овощами и сметаной. Александра Нестеровна старалась покрепче заварить чай, прикрывала чайник салфеткой, чтобы сохранить тепло.

Проходя мимо зеркала, Катюша взглянула на себя, остановилась, стала поправлять прическу. Лицо было свежее после сна, щеки румяные, глаза веселые. Тонкими пальцами поправила челочку на лбу, чуть откинула воротничок, открыла шею.

— А говорили, будут пятна на лице, и вообще всякие страхи. А я еще ничего, вполне на уровне.

Она подмигнула своему изображению и озорно улыбнулась едва заметным движением губ.

Как раз в это время раздался громкий стук в дверь. Кто-то бил кулаками весело, шумно, настойчиво.

Мария Ивановна кинулась открывать, но дверь распахнулась сама, и в комнату прямо с разбегу ворвался высокий белоголовый парень в шинели, и с веселым криком подхватил на руки Марию Ивановну, закружил ее, как вихрь, понес на середину комнаты.

— Не ждали? Не ждали? — громко спрашивал парень, смеясь и сверкая белыми зубами. — А я как снег на голову. Разрешите доложить: гвардии рядовой Сергей Ковалев по случаю окончания воинской службы явился к постоянному месту жительства.

Мария Ивановна от радости пыталась что-то сказать, но из всех слов выговаривала только одно: «Сережа! Сереженька!» Глаза заблестели от слез, она с умилением смотрела на сына, такого бравого, сильного, в красивой военной форме.

— Молодец, Сереженька! Прелесть! Настоящий мужчина!

А Сережа, как заводной, браво козырнул, хлопнул каблуками и бросился обнимать Александру Нестеровну.

— Здравствуйте, бабушка!

Они обнялись, бабушка сухими руками дотянулась до головы внука, приблизила к себе и поцеловала в лоб.

— Добро пожаловать, внучек. В родной дом явился.

Глядя через бабушкино плечо, Сергей увидел незнакомую девушку. Милое, красивое лицо, глаза чуть испуганные, но непокорные, смелые. Сергей встал во весь рост и по-военному кивком головы поклонился девушке, вопросительно посмотрел на мать и на бабушку.

— Это Катюша, — поспешила представить девушку Мария Ивановна. — Из Курска… наша дальняя родственница.

Катя нетерпеливо качнула головой, хотела перебить Марию Ивановну.

— Словом, хорошая девушка, — торопливо закончила Мария Ивановна. — Успеете познакомиться. Садись к столу, Катюша. Садитесь все. Как замечательно вышло, Сережа, что ты приехал. И прямо — к празднику. Снимай же шинель, раздевайся.

Сережа пожал руку Кате, улыбнулся и шутливо сказал:

— Жаль, что родственница. Красивая!

Она скромно стояла перед парнем, укутавшись в большой пуховый платок, и с первого взгляда Сергей ничего не заметил.

Поздним вечером, когда Сергей спал крепким сном, Катя уговорила Марию Ивановну и Александру Нестеровну отвести ее к Варваре Петровне. Женщины долго уговаривали девушку остаться, старались убедить, что все будет хорошо, она же не согласилась и настояла на своем.

Дня через два в дом Варвары Петровны явился Сергей. Старушки не было, Катя сидела одна у окна, вязала платок.

— Что вам надо? — сухо спросила Катя, когда Сергей шагнул через порог и остановился, не ведая, с чего начать разговор.

Переступая с ноги на ногу, он странно и жалостно смотрел на нее и наконец выпалил, как на поверке перед строем:

— Я все знаю, — сказал он решительно. — Зачем ты ушла, дуреха? Иди к нам, не помешаешь.

Катя не поднялась со стула, упрямо опустила голову.

— Вам-то что? Чего вмешиваться в чужую жизнь?

Он постоял и ушел…

На этом запись в тетради внезапно оборвалась.

Что же было дальше? Чем кончилась эта занятная история, в которой рассказчица, несомненно, была одним из действующих лиц? Она, правда, и не скрывала своей причастности к тем событиям, о которых рассказывала, только не назвала своего имени и профессии. Но висевший на лацкане ее жакета значок медицинского работника тогда еще бросился в глаза журналисту, и он, не без основания, решил, что рассказчица, очевидно, была причастна к медицинскому миру и имела прямое отношение к судьбе молодой героини и других персонажей рассказанной ею истории.

Теперь Березов ясно припомнил, что женщина оборвала свой рассказ, когда поезд остановился на большой станции, где ей надо было выходить. Досадуя на то, что не успела рассказать все до конца, попутчица, прощаясь, сунула Березову какой-то конверт с вложенными записками на разных клочках бумаги и, спрыгнув на перрон, обернувшись, сказала:

— Может, из этих записок поймете, чем кончилась наша история.

— Ваша? — спросил Березов с удивлением.

— Прочтите записки и все поймете, — сказала она. — Будьте здоровы, товарищ.

Тогда еще, в поезде, Березов мельком прочел записки и, кажется, не уловил особой связи с тем, что рассказывала попутчица, сложил все обратно в конверт и спрятал в портфель.

Теперь же он вспомнил про злополучный конверт, стал рыться в бумагах, нашел его вместе с другим синим конвертом, принялся внимательно читать и перечитывать записки.

Записей было немного. Листок из тетради. Две бумажки в синем конверте. Какие-то отрывочные записи карандашом на бланке для рецептов, две-три фразы, написанные на конфетной обертке. Все постепенно логически выстраивалось в одну линию.

На листке, вырванном из тетради, торопливо было написано карандашом:

«Бабаня, я побежал отвозить К. в роддом. Тетка Варвара на вокзале, помогать некому. Не вернусь, пока не узнаю, кто родится. Зайду к матери. Сережа».

Обратная сторона листка была исписана аккуратным мелким почерком, очевидно это была рука Катюши.

«Лучшая пища для младенца — молоко матери. В рацион матери должны входить сырые и вареные овощи, а также и фрукты. Из этих продуктов в материнское молоко войдут витамины и питательные вещества, необходимые младенцу. Кормить младенца удобнее, сидя на стуле так, чтобы была опора для спины и поясницы. Когда ребенка прикладывают к левой груди, под левую ногу ставят скамеечку, когда же к правой — скамеечку ставят под правую ногу. Перед тем как кормить малыша, надо перепеленать его и прочистить носик».

Этот листок лежал в синем конверте, на котором было написано: «Передать Марии Ивановне, проживающей в доме Пушкина». В этом же конверте лежала и другая бумажка, видимо какой-то больничный бланк, неосторожно примятый, исписанный крупными буквами. Почерк был тот же, что и на конверте, рука так же нетвердо держала перо, буквы прыгали то вверх, то вниз, и в некоторых словах были недописаны окончания. Надпись на конверте и записка на помятом бланке, несомненно, были написаны Катюшей в больнице перед родами.

«Если у меня родится сын, а я умру, назовите сына Александром. К.»

— Неужели с Катюшей случилось несчастье? — мелькнула тревожная мысль в голове Березова. — Но тогда бы рассказчица говорила совсем другим тоном. Видимо, все обошлось благополучно…

Доказательством этого была третья записка, найденная в конверте.

«Большое спасибо вам, дорогая Мария Ивановна, за все, что вы сделали и делаете для меня. Мне уже приносили мальчика, я кормила его грудью. Он весь сморщился и пищал от радости. Утром все наши девчонки толпились у окна, смотрели на своих мужей. Я тоже подошла и увидела Сережу. Когда вы склонились над моей постелью и погладили меня мягкой рукой, мне захотелось назвать вас мамой. Трудно произнести это слово, я решила написать, да, может быть, и записку не осмелюсь передать».

Больше ничего не было в синем конверте. И в других бумагах никаких следов истории про Катюшу.

Теперь ему стало ясно одно: Мария Ивановна была не кто иная, как сама рассказчица.

Сколько ни копался Березов в своих записях, ничего нового не мог он добавить к сказанному. Как же, в самом деле, узнать, чем закончилась эта история? Оставить все так и поставить точку? Или самому придумать конец? Нет, не годится ни то, ни другое. Раз эта повесть целиком взята из жизни, так пусть же сама жизнь и подскажет ее окончание.

И Березов решил непременно сойти с поезда и остановиться в тех местах, где жили герои повести. А разыскать их было совсем не трудно, у него в этом деле был надежный помощник — сам Александр Сергеевич Пушкин.

Березов предчувствовал, что ему удастся не только услышать окончание рассказа попутчицы, но и достоверно узнать, как сама жизнь довершила удивительную непридуманную повесть.

Он приехал в город в воскресный день часов в десять утра. На вокзальной площади подошел к милиционеру и спросил, как проехать к дому, в котором останавливался Пушкин. Милиционер охотно объяснил, и Березов без труда добрался до желанного места. С волнением подошел к дому с колоннами, остановился, огляделся кругом и отошел в сторонку, присел на скамью под старым зеленым деревом, чтобы собраться с мыслями, прежде чем приступить к розыску.

Отсюда был виден подъезд дома, ворота и двор. Во дворе гуляли дети, двое катались на трехколесных велосипедах, а трое гонялись за ними.

Вскоре к дому подошли женщины в легких цветных платьях, нарядные, как обычно одеваются рабочие люди в выходной день. Они, видно, шли с базара, несли в корзинках зелень и фрукты. Одна в желтом сарафане отделилась от остальных и легко стала подниматься на ступеньки подъезда.

— Пойдемте к нам в гости, подружки?

— А ну тебя! Дома что скажут? — крикнула чернявая бабенка в цветном красном платье. — Пошли на базар да и пропали!

— Мужики дома ждут. Да и ребята, — сказала другая в синем платье. — Не-забудь завтра пораньше на фабрику, к директору пойдем, пусть меры принимает.

— Приду, — сказала женщина в желтом сарафане, улыбаясь женщинам и поворачивая к ним красивое лицо с яркими жгучими глазами.

— Глянь, Катя, малец твой куда едет. В одночасье под машину угодит.

Юркий мальчик с русой головой, убегая от товарищей, вылетел на велосипеде прямо на тротуар, а потом на дорогу; мчался в азарте, раскручивая педали.

Катерина бросилась к нему, догнала, ухватилась за велосипед.

— Как тебе не стыдно, Саша. Сколько раз говорила, не смей выезжать на дорогу. Машина задавит.

Через минуту открылось окно на втором этаже, и молодой мужчина с загорелым лицом и белыми зубами налег грудью на подоконник и дружелюбно позвал:

— Сашуля! Иди, брат, завтракать. Мать полбазара принесла. Вишни, урюк, малина. Марш наверх!

— Сейчас! — крикнул мальчик, не двигаясь с места.

Мужчина исчез в окне.

Мальчик делился с ребятами вишнями, ему не хотелось расставаться с друзьями, он не торопился уйти.

Из окна высунулась седая голова старухи. Она посмотрела вниз, увидала детей, ласково побранила:

— Не надоело вам играть, озорники? Будет ужо! Иди домой, Александр Сергеевич. Иди-и!

Мальчик обернулся на зов старухи.

Березов поднялся с места, решительно шагнул к подъезду знаменитого дома с колоннами. Ему страшно захотелось остановить мальчика и погладить рукой по мягкой головке.

— Здравствуй, Александр Сергеевич!

Но мальчик не обратил внимания на его слова, вихрем промчался мимо и побежал в дом.

Беглец

Повесть

В поздний вечерний час в полумраке с шумом и грохотом проносятся поезда. Постукивают колеса, кричат гудки. Весело светятся окна вагонов, бегущих из темноты к желтой россыпи веселых огней большого города.

И вот уже впереди различается поднятое над высокими домами, ярко пламенеющее, неоновое слово «Москва».

На платформах вокзала обычная возбужденная толкотня. Пассажиры и встречающие спешат с чемоданами, сумками и рюкзаками. Идут разные люди: старые, среднего возраста, молодые и дети.

Затертый в толпе, движется мальчик лет двенадцати с сумкой на плече, в серой кепке, в клетчатой куртке. Напряженно смотрит по сторонам, идет, как в опасную разведку. Это Юра. Вид у него усталый и растерянный.

Людской поток медленно стекает с платформы, тянется в широкие двери вокзала, уплывает в подземные ямы метро и увлекает с тобой Юру.

На рассвете на Комсомольской площади усатый дворник, подметающий асфальт, увидел на скамейке спящего мальчугана в клетчатой куртке, остановился. Махнул рукой шагающему невдалеке дежурному милиционеру.

Дворник и милиционер остановились у скамейки, смотрели на мальчика, который спал сладким сном, подложив под голову потрепанную сумку. Мальчик, видимо, озяб и свернулся калачиком, зажав руки между коленями.

Милиционер наклонился над мальчиком, толкнул его в плечо. Мальчик открыл глаза, сонно смотрел на милиционера и дворника.

— Выспался? — мирно спросил милиционер.

Мальчик поднялся и протянул руку к сумке.

Милиционер выпятил грудь, поправил широкий ремень на животе.

— Не воображай, что видишь милиционера во сне. Я настоящий. И дворник — тоже.

Мальчик оторопело съежился, осмотрелся по сторонам и вмиг кинулся в кусты. На его пути мелькнула высокая решетка ограды. Он кинулся влево — уперся в стену, бросился вправо — там густой колючий кустарник. Дальше бежать было некуда — тупик. Мальчик остановился.

И тут к нему подошел тот же милиционер и добродушно улыбнулся.

— Зачем убегаешь, зайчонок? Никто тебя не обидит. Приезжий?

Мальчик кивнул головой.

— Пойдем, погреемся. Весь посинел от холода.

Милиционер взял мальчика за руку и повел к вокзалу.

В детской комнате вокзала дежурила молодая женщина Нина Петровна Карпова, которой очень шла милицейская форма с погонами. Она усадила мальчика к столу, налила в стакан чаю из никелированного чайника, подвинула сахарницу и баранки. Мальчик не притронулся ни к чему, отвернув нахмуренный взгляд.

Карпова и милиционер Смирнов вели разговор с мальчуганом.

— Давно путешествуешь? — спросил Смирнов.

Мальчик молчал.

— Отвечай же, — сказала Карпова мягким голосом. — Невежливо молчать, когда старшие спрашивают. Как тебя зовут?

Мальчик шмыгнул носом, ничего не ответил. Смирнов нетерпеливо постучал пальцами по столу.

— Придется задержать, пока не расскажешь, что ты за птица. Так и запишем в протоколе: задержан, как бездомный бродяга.

Мальчик сверкнул обиженными глазами.

— Не имеете права бродягой называть.

— А почему на скамейках ночуешь? — спросила Карпова.

— Я приехал к отцу, — ответил мальчик.

— Почему же он не встретил тебя?

— Откуда ему знать, что я приехал. Он меня не звал.

— А где живет твой отец? — спросил милиционер Смирнов.

— В Москве, — сказал мальчик.

— На какой улице?

— Не знаю.

— Где работает?

Мальчик пожал плечами.

— Мне вообще повидаться с ним надо. Сказали, что он живет в Москве.

Карпова участливо спросила:

— А мама твоя где?

— Давно умерла.

— Как же ты про отца узнал? — спросил Смирнов.

— Люди сказали. Отец и сейчас живой, в Москве находится.

Карпова положила в стакан сахару и подвинула мальчику.

— Возьми баранку.

— Я ничего не хочу, — угрюмо отодвинул он стакан.

— Как же тебя зовут?

Мальчик молчал.

— Д-да! — сказал Смирнов. — Не оригинальный ты сочинитель. «Мама померла, папа живет в Москве!» Разжалобить хочешь?

Карпова перебила Смирнова.

— Выключите, пожалуйста, чайник, товарищ Смирнов.

Смирнов молча выдернул штепсель, сочувственно сказал мальчику:

— Да ты ешь, не стесняйся. Небось голодный. На вот конфету, возьми.

Он достал из кармана конфету, дал мальчику. Мальчик взял ее в руку, но не стал есть. Карпова подвинулась к мальчику.

— Может, тебе наврали, а ты и поверил?

— Не наврали, правду сказали, — настаивал мальчик.

— Откуда приехал?

— Ну, оттуда, где жил.

— Как называется местность?

— А зачем вам? Я не знаю.

Смирнов шумно вздохнул.

— Вот так фокус. Не знает, как называется город, где он живет!

— А может, это деревня? — сказал мальчик.

— Ну, хоть и деревня, есть же у ней название?

— Если бы помнил, сказал бы. Все вылетело из головы.

Смирнов скептически усмехнулся.

— В эту сказку я тоже не верю, — сказала Карпова. — Ты не похож на беспамятного.

— Ваше дело не верить, а я точно говорю. Я вон, это самое, головой ударился в поезде, об полку. Аж искры из глаз посыпались… и память отшибло.

Смирнов шутливо причмокнул губами.

— Даже имя свое забыл?

— Ага, — кивнул мальчик.

— Если знаешь фамилию и имя-отчество отца, можно найти, где он живет. Помнишь, как отца зовут?

— Забыл, — сказал мальчик. — Как стукнуло по голове, все из памяти выскочило.

Карпова улыбнулась мальчику.

— Хитришь ты, по глазам вижу. Так все и выскочило из головы?

Юра прятал глаза, молчал.

— Да чего от него ждать? — махнул рукой Смирнов. — Все выдумал, и шишки никакой нет.

— Какой шишки? — спросил мальчик.

— А на голове. Об полку, говоришь, ударился, всю память отшибло, а никакой шишки нет.

Смирнов ощупал ладонями голову мальчика.

— Все на месте.

Карпова сделала последнюю попытку расположить к себе мальчика.

— Так что же, дружок, скажешь, как тебя зовут?

Карпова встала из-за стола, прошлась по комнате, оглядела мальчика со всех сторон. Он упрямо молчал.

— Придется поместить тебя в детский приемник. Поживешь там, может, что-нибудь вспомнишь. Или ты уже вспомнил, как зовут отца?

Мальчик колебался, но не проронил ни слова.

— Ну, говори же, вспомнил?

— Нет, — упрямо сказал мальчик. — Не вспомнил.

В детском приемнике Юру отвели в баню, выдали чистое белье.

Мылся он с двумя незнакомыми мальчишками, которые также были задержаны в это утро на других вокзалах. Один из них, Мишка, круглолицый, низкого роста, с большими ушами, а другой — Димка — высокий и тонкий, с узким лицом и длинным носом. Они с удовольствием намыливались и плескались теплой водой, осторожно перекидывались словами, как заговорщики.

— Совсем раскололся? — спросил нашего героя длинноносый.

— Чего?

— Раскололся, говорю? Все о себе рассказал?

— Не-е, — хитровато подмигнул Юра.

— Толково! — похвалил его круглолицый.

— Один раз я все рассказал контролеру в поезде, — шепнул ребятам Юра, — а он взял и в милицию донес. Меня враз зацапали и хотели домой отправить. Повели на станцию, темно было. Потом уложили спать, утреннего поезда дожидаться. Да я не дурак, деру дал — и будь здоров. На подножку другого поезда скакнул и — айда в Москву! Целая история была.

— Законно! — засмеялся Мишка, натираясь мочалкой.

— Ты им ври побольше, — посоветовал Димка. — Не признавайся, как зовут и откуда приехал. У них такая привычка — сразу домой отправлять. Меня самого два раза ворочали, теперь я не дурак. Другую фамилию придумал и такую историю расскажу, слезами зальются.

— Я к отцу приехал, — сказал Юра ребятам. — Искать его буду.

— А чего он ховается? От алиментов бегает?

— Да нет. Я у тетки жил, а мать умерла.

— А я от батьки сам убежал, — сказал Мишка. — Он пьяница и всех нас бьет чем попало. Гляди, какие узоры разрисовал!

Мишка показал рубцы на своем теле.

— Ого!

— Теперь-то я навру, будь спокоен. Пока разберутся, поживу на казенных харчах. Без вранья до своей цели не дойдешь, точно знаю. Накидай им в уши всякой брехни, пока будут голову ломать, ты в Москве задержишься, выскочишь за ворота и батьку найдешь.

Умытые, свежие мальчики в чистой одежде направились в общежитие, где пожилой воспитатель с усталым лицом, в очках, спокойным голосом поздоровался с ними и сказал:

— Садитесь, рассказывайте, кто такие и откуда прибыли. А лучше, возьмите бумагу и напишите. Понятна задача?

Мальчики взяли по листку бумаги, стали усердно писать.

Обливаясь потом, взъерошивая волосы, кряхтя и сопя, Юра порвал недописанный лист, принялся писать на новом. Наконец он подошел к воспитателю и, скривив в вымученной улыбке испачканное чернилами лицо, протянул листок.

— Возьмите, дяденька.

Воспитатель пробежал глазами написанное.

— Так. Устал с дороги? Иди обедать и отдыхать, потом разберемся. И зови меня не «дяденька», а Григорием Романовичем.

— Ладно, — буркнул Юра.

Отобрав у других ребят объяснительные записки, Григорий Романович кивнул дежурному:

— У меня все. Идите.

Дежурный открыл дверь. Двое сразу пошли за ним, а наш беглец задержался на пороге, повернулся к воспитателю, который уже уселся на свое место у окна и углубился в чтение объяснительных записок.

— Дяденька, — тихо сказал беглец. — Григорий Романович, то есть, вы не думайте, что я наврал. Все так было.

Мальчик старался быть убедительным, но опытный взгляд педагога сразу уловил растерянность и колебание мальчика.

— Разве я сказал, что не верю тебе? — сказал воспитатель.

— Да нет, я так, — опустил глаза мальчик. — До свидания.

Дверь захлопнулась, и воспитатель остался один. Он еще раз пробежал глазами объяснительную записку нашего героя, подержал в руках, положил перед собой на стол, замурлыкал себе под нос какую-то песенку.

Григорий Романович вошел в столовую, остановился у буфетной стойки. Украдкой смотрел в зал, где обедали дети. В столовой было шумно, за каждым столиком сидело по три, по четыре человека, все по очереди подходили к раздаче и сами уносили тарелки к столам.

Сегодняшних новичков Григорий Романович увидел не сразу. Они устроились за колонной, и ему пришлось переменить место у стойки, чтобы хорошо видеть ребят.

Мишка и Димка ели с аппетитом, оживленно разговаривали, а Юра был растерян и лениво подносил ложку ко рту.

Сидящий за дальним столиком крутолобый мальчуган скатал хлебный шарик и незаметно запустил в новичков, попал в лицо нашему герою. Мишка вскочил с места и кинулся на крутолобого, двинул его так, что тот слетел со стула на пол. За него вступились товарищи. Димка кинулся на помощь Мишке, завязалась потасовка.

Григорий Романович подошел к ребятам.

— Эй, петухи! По местам!

Драка прекратилась.

— Вы не нарушайте порядка, — строго сказал Григорий Романович новичкам. — Здесь не балаган.

— Зачем они Витьку трогают? — сказал круглолицый.

— Кого?

— Да его же, Витьку, — сказал он про Юру.

— Его? — переспросил Григорий Романович. — Так он же не Витька, а Сергей.

— Ну да, — спохватился Мишка. — Я и говорю, что его ударили, Серегу.

Юра молчал.

— Он даже аппетита лишился, — вмешался в разговор Димка. — Ешь, не стесняйся, Сергей. Хочешь, я тебе котлеты принесу?

— Не надо, — сказал Юра.

Григорий Романович положил руку на плечо мальчика.

— Напрасно отказываешься от обеда. Небось давно не ел горячего? Ты что больше любишь — котлеты или биточки?

— Плов с бараниной, — ответил мальчик.

— И шашлык? — спросил Григорий Романович.

— Ага. И компот с урюком.

— Не дурно, — сказал Григорий Романович. — Только этого в сегодняшнем меню нет. Ты же не телеграфировал нам, что приедешь.

Ребята засмеялись. Улыбнулся и беглец.

— А пока ешь котлеты, они тоже вкусные. Да, между прочим, Сергей, на каком вокзале тебя задержали?

— На Казанском.

Ребята взяли тарелки, пошли за котлетами.

Вернувшись в свой кабинет, Григорий Романович набрал номер телефона.

Звонок раздался на столе дежурного детской комнаты Казанского вокзала. Трубку сняла Карпова.

— Дежурная детской комнаты Казанского вокзала Карпова слушает. Да, был такой. Не назвал своего имени и не сказал откуда. Говорит, приехал искать отца, который, по его словам, живет в Москве…

Через час Григорий Романович сидел в небольшом уютном кабинете начальника детского приемника.

— Вот объяснение этого мальчика. Взгляните, Людмила Васильевна.

Начальник детского приемника Людмила Васильевна — приятная молодая женщина лет тридцати трех, почти все время ходила по кабинету, двигалась как-то изящно и плавно и совсем не была похожа на начальницу казенного учреждения. На ней был темный костюм джерси с матовыми пуговицами и черные туфли на высоких каблуках. В прическе было что-то чуть-чуть кокетливое, но в то же время удерживалось на грани строгости, соответствующей положению и должности Людмилы Васильевны.

Она взяла бумагу, надела очки и стала вслух читать объяснение беглеца:

«Я, Сергей Мурадов, жил под Иркутском в сибирской деревенской местности. Жили мы двое с отцом в лесу, а матери у меня не было. Отец сильно верил в бога, заставлял меня молиться и не разрешал учиться грамоте. Он хотел сделать меня божественным человеком, с чем я не был согласен. Я прятался от отца на чердаке, там научился читать и писать. Дальше не было мочи терпеть издевательства и отцовские побои. Я облил керосином дом, подпалил спичками, а сам сбежал. Прошу не вертать меня обратно домой, приютите где-нибудь в хорошем месте. Мурадов Сергей».

Людмила Васильевна взяла красный карандаш, размашисто подчеркнула ошибки в записке.

— Всего три ошибки: две запятых и в слове керосин вместо «е» написал «и». Сколько ему лет?

— Двенадцать, — сказал Григорий Романович.

— Что вы думаете о нем?

— Мальчик чем-то встревожен и не доверяет взрослым. Не говорит правду, сочиняет наивные вещи.

— Неплохое образование получил на чердаке. Видать, не менее пяти классов окончил.

— И говорит хорошо, не по-деревенски.

— А что, если в самом деле дом поджег?

— Где-нибудь слышал сказку и переделал на свой лад. Верующий отец-мракобес и сын-бунтарь. На сочувствие бьет.

— На каком вокзале задержан?

— То-то и оно, что на Казанском. Пишет, жил под Иркутском, а не знает, что из Иркутска в Москву на Казанский вокзал не приезжают. А второе тоже выдает его. Спрашиваю в столовой, какое кушанье любишь? А он говорит: плов с бараниной и компот с урюком.

— Вот так сибиряк, — усмехнулась Людмила Васильевна. — Выходит, из Средней Азии приехал?

— Скорее всего так, — сказал Григорий Романович. — Да и фамилию не свою написал: сам типичный русак, а пишет Мурадов. Фамилия никак не сибиряцкая.

— На вокзал звонили?

— Звонил. Им тоже ничего не сказал, даже имени не назвал. Путал следы, молол какую-то чушь, будто приехал в Москву искать родного отца. А нам пишет, что спасался от верующего отца.

— И в одной и в другой версии — отец. Только нам говорит, что бежит к отцу, а тут пишет, что спасается от отца. И там и тут — отец.

Людмила Васильевна подошла к окну, отодвинула занавеску. Отсюда ей был виден двор с высоты второго этажа. Во дворе дети разного возраста подметали дорожки, убирали мусор.

— Он здесь? — спросила Людмила Васильевна.

Григорий Романович тоже подошел к окну, стал смотреть на ребят. Все мальчики были одеты в школьную форму, трудно было отличить их друг от друга. Наконец он увидел нашего беглеца.

— Вот он, сметает пыль со скамейки. Интеллигентный мальчик, а щеткой орудует запросто.

— Все носят гимнастерки навыпуск, а он заправил в брюки, — заметила Людмила Васильевна. — Что-то прячет под рубашкой, видите, как оттопырился живот?

— Хитрюга.

Ребята притащили шланг, стали прилаживать его к водопроводу, поливать цветочные клумбы. Вода брызгалась в разные стороны, мальчики с визгом убегали от водяной струи.

В это время на дорожке появилась Людмила Васильевна. Ребята, занятые возней со шлангом, не замечали ее.

Наш герой стоял у водопровода и закручивал кран. Людмила Васильевна тихо позвала:

— Мурадов!

Мальчик не обернулся на ее зов. Она снова окликнула:

— Мурадов!

На этот раз мальчик обернулся.

— Вы меня? — нерешительно спросил он.

— Конечно, тебя, если ты Мурадов.

Мальчик неуверенно закивал головой.

— Я Мурадов. Сергей Мурадов.

— А меня зовут Людмила Васильевна, — улыбнулась она ему. — Здравствуй, Мурадов.

— Здравствуйте. А кто вы будете?

— Я здесь работаю. Хочу с тобой познакомиться. Ты из Средней Азии приехал?

— Не-ет, — сказал мальчик. — Я из-под Иркутска.

— Я, кажется, все перепутала. Ты тот самый, у которого верующий отец?

— Да, — кивнул головой мальчик.

— Он тебя бил и заставлял учить молитвы?

— Заставлял.

— И много молитв выучил?

— Я не считал.

— Все наизусть знаешь?

— А что особенного?

— Прочти хоть одну.

Мальчик смутился.

— А зачем? Они длинные.

— Ну, хоть одну строчку. Читай же!

Мальчик насупился, с обидой сказал:

— Отец заставлял молиться, и вы тоже неволите? Я все позабыл, головой ударился, всю память отшибло, а вы заставляете.

— Я не заставляю, а прошу. Если забыл, значит, забыл. А что это у тебя за поясом под гимнастеркой?

Мальчик вынул из-за пояса книгу.

— Книжка. Разве нельзя?

— Дай-ка взглянуть.

Мальчик не сразу подал книгу.

— Смотрите, пожалуйста.

Людмила Васильевна взяла книгу. Это был «Мир приключений». Она полистала книгу и увидела вложенный листок с рисунком. На листке детской рукой было нарисовано лицо мужчины.

— Отдайте! — решительно сказал мальчик.

— Кто это?

— Это мое. Я сам рисовал. Отдайте.

Она вложила листок в книгу и вернула мальчику.

— Пожалуйста, читай, если нравится. Ты любишь книги?

Людмила Васильевна улыбнулась мальчику и ушла.

Он стоял на месте и смотрел ей вслед. Водяная струя из шланга ударила ему в лицо. Он закрылся книгой и отскочил в сторону.

Ночью в спальне у мальчиков раздавалось тихое сопение, кто-то храпел. На койке у окна лежал Юра, не смыкал глаз. Справа и слева от него посапывали на своих постелях его новые товарищи по несчастью: Мишка и Димка.

— Здорово мы обвели их вокруг пальцев, — тихо сказал Димка. — Королевскую житуху схлопотали, тепло и мухи не кусают.

— И жратва приличная, — сладко потягиваясь, сказал Мишка. — Пирожков нагрузил полный карман, держи.

Он протянул Юре пирожок. Тот не взял, молча отвернулся.

— Не хочешь, не надо.

Мишка сам стал жевать, аппетитно причмокивая.

Юра лежал в темноте и смотрел в потолок, где медленно раскачивалось бледное квадратное пятно от уличного фонаря. То справа, то слева доносились слова дружков.

— Им-то ври, сколько влезет, а от нас правды не скрывай. Как тебя на самом деле зовут?

— Скажи, не выдадим.

— Я подписался Григорием Клементьевым, — сказал сосед справа, — а на самом деле меня зовут Димкой. И вовсе я не от батьки убежал, просто люблю угонять чужие машины, интересно мне путешествовать по новым местам. Подстерег в Тамбове у одного жлоба «Москвича», драпанул по шоссе, и будь здоров. Под Москвой съехал в лесок, оставил железную конягу в кустах и на электричке укатил в столицу.

— И не боишься? — спросил Мишка.

— Пускай воробей коршуна боится. Меня два раза ловили, и ничего. Прочтут мораль и отпустят. Только один мужик по шее долбанул, будь любезен!

— А где ты живешь? — спросил круглолицый.

— Тебе не все равно? Сам даже имя свое скрываешь, а меня выспрашиваешь.

— Думаешь, я жлоб? — обиделся товарищ. — Мишкой меня зовут, из Курска.

— А тебя как по правде звать? — спросил Димка у беглеца.

— Написал Сергей, так и зовите Сергеем, чего пристали? Спите!

— Сергей — Пантелей, — хихикнул Димка и отвернулся.

Юра уткнулся лицом в подушку, натянул одеяло. Ребята затихли.

Юра смотрел на потолок, где качалось и качалось бледное пятно от уличного фонаря.

И как видение из темноты возник сад за высоким кривым забором.

Размахивая кетменем, Юра пробивал на сухой земле узкую канавку, по которой змейкой тянулась вода из арыка. Обнаженное до пояса тело мальчика потемнело от загара, лицо покрылось потом.

Железный кетмень гулко ударял по сухой земле и отскакивал от нее, как от камня.

Мальчик перевел дыхание, вытер мокрый лоб, устало прислонился к забору.

За забором в тени деревьев послышалась какая-то возня.

Мальчик стал смотреть в щель и увидел мужчину и женщину. Женщина преградила дорогу мужчине, стараясь сдержать крик, злобно шептала:

— Не ходи к ней! Не пущу!

Мужчина пытался отстранить женщину, подвигался к калитке, так же тихо, но спокойно сказал:

— Не срамись перед людьми, уйди!

— Образумься ты, господи! — в отчаянии застонала женщина, хватая его за руку. — Я же не калека какая-нибудь, давно бы свадьбу справили, детей бы тебе нарожала. На что она тебе сдалась с чужим ребенком?

— Да ты сбесилась, Настя? Разве я давал тебе повод для таких разговоров? Иди домой, успокойся!

Она отстранилась с дороги и с ненавистью сверкнула глазами.

— Катись, падай в пропасть, доктор! Подбирай баб с чужими детишками, если своих неспособный иметь.

Она закрыла лицо руками и ушла, а он, проглотив обиду, прошел вдоль забора, стукнул в калитку.

Юра бросился к калитке, навалился всем телом, не хотел открывать. Калитка была высокая, мужчина никого не видел, продолжал настойчиво стучать.

Тогда мальчик приоткрыл калитку и зло крикнул:

— Чего надо?

Мужчина приветливо улыбнулся.

— Я к Надежде Ивановне.

— Нету дома. И можете совсем не ходить к нам.

— Что с тобой, Юра? — удивился мужчина.

— А ничего! Ясно? — он сердито захлопнул калитку и закрылся на крючок.

Стоял в растерянности и смятении. Мужчина не стучался и не настаивал. Вскоре послышались его удаляющиеся шаги. Юра взял в руки кетмень, пошел к дому.

На веранде его встретила Надежда Ивановна. Она прихорашивалась и была немного смущена.

— Почему ты не открыл калитку?

Юра упрямо и решительно сказал:

— Пусть больше не ходит к нам этот доктор. И пускай не говорят всякие глупости, не хочу я их слушать.

— Про кого ты, сынок? — насторожилась Надежда Ивановна.

— Да ну их! И так тошно, кетмень притупился, от земли отскакивает.

Надежда Ивановна сняла с головы нарядный платочек, опустилась на ступеньку крыльца, села рядом с мальчиком.

— Утомился, бедненький?

Мальчик смотрел на нее, обиженно молчал.

— Давай мне кетмень, я помогу.

Мальчик не двинулся с места, молча сидел. И вдруг он порывисто кинулся к женщине, заглянул в глаза, спросил ее:

— Почему они сказали, что я чужой? Это правда?

Она обняла мальчика.

— Ну что ты выдумал? Ты же мой сынок. Мой. Чей же еще?

Юра успокоился, взял кетмень и пошел в сад, с новой силой начал пробивать канавку в твердой земле.

Надежда Ивановна стояла на крылечке и грустно смотрела на Юру.

В воскресенье днем Юра вбежал с улицы во двор, помчался к дому.

На веранде за столиком сидели Надежда Ивановна в новом платье и доктор в парадном костюме. На столе стоял торт и бутылка шампанского. Доктор разливал вино в бокалы.

Надежда Ивановна смутилась, усадила мальчика за стол, сказала ему:

— Выпей за наше счастье, сынок. Дядя Кира останется у нас и будет жить с нами.

— Я люблю твою маму, — сказал Кирилл Николаевич. — И буду твоим отцом. Ты хочешь, чтобы у тебя был отец?

Мальчик растерянно смотрел на мать и на Кирилла Николаевича. Он не сразу понял, что произошло в их доме. И вдруг страшная догадка осенила его: мать выходит замуж! Он порывисто выскочил из-за стола, бокал опрокинулся, на скатерть разлилось вино.

Поздно вечером мальчик лежал в постели в своей комнатке, а Надежда Ивановна сидела на краю его кровати, ласково говорила:

— Ты на меня сердишься, Юра?

Юра молчал.

— Довольно нам жить сиротами. Кирилл Николаевич хороший человек. Он тебя любит и станет твоим отцом. У всех мальчиков есть отцы, теперь и у тебя будет папа. Ты любишь Кирилла Николаевича?

— Не выходи замуж, мама. Жили с тобой одни и проживем, никого нам не нужно.

Надежда Ивановна горько улыбнулась.

— Глупенький ты мой! Я тебя всегда буду любить, что бы ни случилось. Слышишь, сынок?

Юра отвернулся к стенке, затих.

Мать заплакала, прижалась к нему.

Утром Юра шел в школу. Грустно было у него на душе, он все еще думал о том, что произошло в эти дни в его семье.

В переулке навстречу ему вышла та женщина, которая спорила с Кириллом Николаевичем у калитки.

— Подойди ко мне, мальчик, — поманила она пальцем.

Юра остановился, удивленно смотрел на женщину.

Женщина таинственно оглянулась по сторонам и, наклонившись к мальчику, зашептала в лицо:

— Тебя жестоко обманывают, Юрочка. Надежда Ивановна для тебя совсем чужой человек. Тебе, миленький, грех называть ее матерью.

— А ну вас! — крикнул мальчик. — Пустите!

Женщина крепко держалась за его рукав и продолжала шептать:

— И Кирилл Николаевич не может быть твоим отцом, все это обман, не верь им. Твоя настоящая мать умерла, а Надежда Ивановна — ее сестра, взяла тебя маленьким на воспитание и незаконно назвала своим сыном.

— Пустите меня! — вырвался Юра.

Но женщина крепко держала его:

— А твой отец живет в Москве. Геолог он, много путешествовал. Зовут его Семерихин Герман Агапович. Он приезжал за тобой, когда ты был маленький, а его обманули и не дали тебя.

Пораженный страшной новостью, мальчик с ужасом смотрел на женщину, не знал, что сказать. Наконец он затопал ногами и закричал:

— Это неправда! Зачем придумываете? Неправда!

— Все правда, мальчик. Запомни, как родного отца зовут: Семерихин Герман Агапович. И живет он в Москве. Ступай себе с миром.

Но мальчик теперь не убегал, стоял на месте, как пораженный громом. И вдруг истерическим голосом завизжал:

— Вранье собачье! Неправда! Неправда!

От этого крика проснулся Димка.

— Ты что, чудик? Боишься темноты?

Юра соскочил с койки, ошалело смотрел на товарищей.

— Бежать отсюда надо, — наконец сказал он ребятам.

— На кой ляд? — спросил Мишка.

— Отца искать. Я знаю фамилию и имя с отчеством.

— А мне и с отцом не сладко живется, — тяжело вздохнул Мишка. — Пьяный на улице валяется, вечно в милицию попадает, с матерью дерется и всякими словами обзывает. Стыдно мне жить с таким, третий раз убегаю из дома.

— Ты большой, мог бы за мать заступиться, — сказал Юрка.

— Подрасту еще малость и дам батьке сдачи. А что, если он дерется?

— Тише вы, психи, — зашипел на них Димка. — Спать мешаете.

Мальчики пошептались и замолкли, Потом Юра встал, пошел на цыпочках к окну. Кто-то тоже зашлепал босыми ногами, встал рядом с Юрой. Это был Димка. Оба легли грудью на подоконник, стали смотреть вниз.

— Высоко, — сказал Димка. — Враз голову расшибешь об камни.

— А как ищут людей, если знают фамилию? — спросил Юра.

— Очень даже просто. Подойдешь к справочному бюро и спросишь, где, мол, такой-то живет. Там сразу скажут, какая улица и номер дома с квартирой. А кто такой твой батька?

— Не знаю, — пожал плечами беглец.

Утром после физкультурной зарядки беглец подошел к воспитателю Григорию Романовичу.

— Как тебе спалось, Сережа? — спросил Григорий Романович. — Я правильно тебя назвал? Не ошибся?

Мальчик опустил голову, насупился.

— Неправильно, — сказал он. — Я неправду вам написал в записке.

Григорий Романович не выразил никакого удивления, спокойно спросил:

— Историю про верующего отца сам сочинил?

— В поезде слышал, один дяденька рассказывал.

— Как же тебя на самом деле зовут?

— Юра, — сказал мальчик, поколебавшись.

— Хорошее имя. Ну, что же, Юра, пойдем к Людмиле Васильевне. Там и расскажешь всю правду.

Людмила Васильевна и Григорий Романович сидели в кабинете в непринужденной обстановке, слушали признание мальчика.

— Эта женщина сказала мне, как зовут отца, — сказал Юра. — Семерихин Герман Агапович. Помогите узнать его адрес.

— Да, может, она все выдумала? Вздорные люди наболтали, а ты и поверил?

— Разве нельзя верить людям? — буркнул мальчик.

— Нужно верить, если говорят правду.

— А как узнать, где правда, а где обман?

— Ты прав, Юра, можно и ошибиться. И все-таки я предпочитаю верить людям.

— Вот и я поверил.

— Если ты вспомнил имя отца, наверное теперь вспомнишь, из какого города приехал?

— Разве не все равно, — насторожился мальчик. — Мне нужно искать отца, а вы про город.

— Не хочешь поверить нам до конца? — спросил Григорий Романович. — Сам же сказал, что людям надо верить.

— Не хотите искать, я сам найду, убегу от вас.

Людмила Васильевна дружелюбно улыбнулась мальчику.

— Ладненько, Юра, мы поищем твоего отца. Только это дело не одного дня, придется тебе пожить у нас. Иди в группу.

Когда Юра вышел, Людмила Васильевна сказала Григорию Романовичу:

— Попробуем, поищем этого Семерихина Германа Агаповича.

— А не врет мальчишка?

— Не думаю.

— Почему же он так упорно не хочет сказать, откуда приехал?

— Не знаю, но, видимо, чего-то боится.

— Наверное, натворил что-нибудь и боится, что вернем его домой, а там накажут. Вот и придумал историю про отца. Пока будем искать, немало пройдет времени, а там все утихнет, можно и домой вернуться.

— С чего это вы взяли?

— Предполагаю.

— Но есть же в его словах хоть сколько-нибудь правды? Я думаю — есть. Начнем с того, что поверим мальчику.

— А не лучше ли дать рюкзак, установить, кто он, откуда и отослать домой?

— Нет, попробуем искать отца. Семерихина Германа Агаповича.

Однажды после обеда, когда шел дождь, группка ребят собралась в спортивном зале.

Юра одиноко стоял у окна, тоскливо смотрел на дождь.

— Иди прыгать, Серега, — кричал Димка, забравшись верхом на коня. — Брось хандрить.

Димка подошел к Юре, молча стал рядом. Оба смотрели на высокую стенку, мокрую от дождя.

— Я все рассказал Людмиле Васильевне, — сказал Юра. — Обещали найти отца.

— Эх, ты! — сказал Димка. — Не больно верь, что найдут. Никто и пальцем не шевельнет, пока сам не разыщешь.

— А как я разыщу?

— Сам же говорил, бежать надо. В Москве на каждом углу справочное бюро.

— Убежишь, как же! Вон какие стены. И ворота закрытые, я смотрел.

— Попался ты им, как кролик удаву. Говорил тебе, не признавайся. Нашел кому верить.

— Давай сделаем подкоп под стеной, — предложил Юрка. — И вместе убежим.

— А мне зачем бежать? Мне и тут хорошо, — сказал Димка. — Я им наврал, что мой батька с матерью на самолете разбились, а я остался живой, только, мол, сильно контуженный. Не верят, конечно, но пока разберутся, я поживу на ихних хлебах да на компотах. А надоест, угоню чью-нибудь машину и уеду в Севастополь. Ты видел Черное море?

— Никакого моря я не видел. Может, достанем веревку или лестницу и ночью перелезем через стену?

— Где тут такую веревку достанешь? Надо поискать щель или дырку в ограде. Видал кино про графа Монте-Кристо? Во хитрый мужик был, из тюрьмы убежал.

Юра с тоской смотрел на мокрую стену за окном.

Внизу под навесом сидели девочки, чистили картошку, бросали в большую кастрюлю. Дождь развеселил их и отвлек от дела.

— Какой сильнющий дождина! — с восторгом воскликнула черноволосая, непоседливая девочка лет пятнадцати, с лукавыми глазами. — Смотрите, какая лужа! А пузырьки как прыгают!

— А я боюсь дождя, — сказала другая девочка в пестрой косыночке. — Меня один раз в поле застал дождь с грозой, я чуть не умерла.

— Подумаешь, трусиха! — ответила первая.

— А ты храбрая? Сама боишься.

Девочки засмеялись и обступили черноволосую.

— Боишься, Наташка? Слабо?

Наташа порывистым движением сбросила с ног башмаки и выскочила из-под навеса на дождь. Запрыгала по теплой луже, подставила лицо летнему ливню, весело закричала:

— Кр-расота, девочки! Чудо! Дождик, дождик, припусти, мы поедем под кусты!

Она с удовольствием подставляла дождю свое красивое возбужденное почти детское лицо, острые плечи, вытянутые руки и, подпрыгивая в луже, вся моментально промокшая, весело смеялась и выкрикивала слова детской песенки.

Подставляя лицо дождю, она взглянула на окно и увидала там лицо Юры. Их взгляды встретились. Она крикнула ему:

— Иди сюда! Не бойся, иди!

Юра смутился и отошел от окна.

Людмила Васильевна стояла на сцене в клубе и смотрела, как воспитатель разучивал с хором песню. В переднем ряду стояли девочки, сзади — мальчики, а воспитатель дирижировал.

В клуб вошел Григорий Романович с потертым портфелем. Остановился в пустом зале, слушал песню. Когда кончилась песня, Людмила Васильевна увидала Григория Романовича.

— Перерыв на пятнадцать минут, — сказала воспитателю Людмила Васильевна и пошла в зал к Григорию Романовичу.

— Есть новости? — спросила Людмила Васильевна.

— Есть, да еще какие!

— Пойдемте в комнату.

Они прошли за сцену в небольшое служебное помещение, где никого, кроме них, не было.

— Кажется, нам повезло, — сказал Григорий Романович с видом человека, провернувшего удачное дело. — Семерихиных в Москве оказалось не так уж мало, зато Германов Агаповичей, к нашему счастью, куда поменьше.

— Нам нужно не больше одного, — сказала Людмила Васильевна.

— Путем исключения отчислили всех Германов Агаповичей, не подходящих к нашему случаю по возрасту. В итоге осталось три. Изучил эту тройку и установил, что интересующий нас Герман Агапович Семерихин работает старшим научным сотрудником, женат, проживает в Филях. Вот название учреждения, адрес и даже служебный телефон.

— Вот видите. А вы сомневались, — сказала Людмила Васильевна. — Не хотели поверить мальчику.

— Мы еще хлебнем с ним горя. Тут не все просто, чует мое сердце.

— А мальчик очень надеется на нас, переживает. Вчера приходил в библиотеку, просил книгу Дюма «Граф Монте-Кристо». И знаете, у нас ее не оказалось, он был страшно огорчен.

— Романтик, — сказал Григорий Романович. — Так что будем делать с Германом Агаповичем?

— Говорите, он женат?

— Да. Я случайно обратил внимание на одну важную подробность. Во всех документах и анкетах он указывает троих детей, а в заявлении на получение новой квартиры пишет, что детей у него четверо.

— Где это заявление?

— В райжилотделе. У Мироновой.

— А как Семерихин выглядит?

— Я с ним не встречался…

— Что о нем говорят?

— Благополучный служака, исполнительный. Иногда выпивает, правда, без скандалов.

— Условимся, Григорий Романович, вот о чем: не будем говорить Юре до нашей встречи с Семерихиным и до выяснения всех обстоятельств. Семерихин тоже не должен знать, что мальчик в Москве.

— А может, не тянуть резину, приехать к нему и все рассказать? У нас других дел по горло, вы же знаете.

— А вдруг окажется, что мальчику нельзя жить в семье Семерихина?

— Нельзя, так отправим обратно. Отец скажет, откуда приехал мальчишка.

— Как это у вас всегда все просто, — с укоризной сказала Людмила Васильевна.

— А что вы предлагаете? — удивился Григорий Романович. — Он у нас не один, чтобы столько им заниматься.

— Вы знаете мой принцип: я не люблю, когда всех детей рассматривают оптом. Надо к каждому найти подход.

— У нас с вами жизни на это не хватит.

— Так не будем же терять время на отвлеченные разговоры. Считайте, что я уже взяла на себя встречу с Семерихиным, — сказала Людмила Васильевна. — И для начала попросим помощи у работников райжилотдела, у Мироновой.

В подъезд райисполкома вошел высокий мужчина лет сорока, одетый как-то небрежно и не по моде. Вынул изо рта папиросу, бросил под ноги, придавил ботинком и стал подниматься наверх. Спросил у незнакомой женщины:

— Не скажете, как пройти к Мироновой?

Женщина была чем-то расстроена, сердито ответила:

— Третья дверь направо.

В комнате сидели две женщины: одна ближе к двери, другая в углу, отвернувшись, уткнулась в бумаги.

— Здравствуйте, — сказал вошедший. — Кто будет товарищ Миронова?

— Я, — подняла голову ближняя женщина. — Слушаю вас.

Мужчина представился.

— Семерихин, из научно-исследовательского института. Вызывали?

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Миронова, ставя стул таким образом, чтобы Семерихин сел спиной ко второй женщине, которая до конца разговора не повернулась.

Мужчина вежливо улыбнулся, сел на предложенный стул.

— Я пригласила вас в связи с вашим заявлением. Кое-что нужно уточнить.

— Чего тут неясного? Прошу трехкомнатную квартиру, треугольник института поддерживает. До каких пор мне жить в развалюхе? Старший научный сотрудник, а печку топлю дровами и воду ношу из колонки. И жена работает, семья большая.

— Сколько человек?

— Я с женой и четверо детей, — произнес он заученную фразу.

— Вы написали в заявлении и вот сейчас говорите, что у вас четверо детей, а по другим данным детей у вас трое.

Семерихин полез в карман за сигаретами, но не решился закурить, сунул пачку обратно.

— Один ребенок живет не с нами. Но он все равно мой, и жилплощадь ему положена.

— Где же он живет?

— Это, по-моему, никого не касается.

— Вы же знаете, что жилплощадь предоставляется только тем, кто фактически проживает в семье. Если ваш ребенок не живет с вами в старом доме, значит, вы не возьмете его и в новую квартиру.

— Что гадать о будущем? — сказал мужчина. — Вам со стороны легко судить, а вы в мою шкуру влезьте, тогда и скажете, могу я сына взять в новую семью или нет?

— И давно он не живет с вами?

— С самого дня рождения. Двенадцать лет собираюсь взять, и каждый раз возникают препятствия. Как ни кинь, а все выходит, лучше ему оставаться у чужих, чем ехать к родному отцу.

Семерихин снова вынул сигарету, стал мять ее пальцами.

— Разрешите? — спросил он.

— Курите, курите.

— Благодарю вас.

Зажег сигарету, глубоко затянулся. Полез в карман, вытащил платок, стал вытирать вспотевший лоб и лысину.

— Вы не думайте, что я какой-нибудь, знаете, хлюст, что ли, уклоняюсь от отцовского долга. Уверяю вас.

— Почему же вы не берете его к себе?

— Кто знает, может, и возьму.

Семерихин пытался расположить к себе собеседницу, перешел на более задушевный тон.

— У сына нет матери, умерла при родах. Мальчик остался на руках у ее сестры. Женщина бездетная, медицинский работник. Она и воспитывает его как родного. Я честно скажу, виноват перед покойной женой. Нехорошо поступил, до сих пор мучаюсь. Работал я механиком на рудниках, часто уезжал в командировку, ну и связался с одной женщиной. А жена в то время была беременная. Связала в узелок бельишко, оставила мне старшего сына и подалась на станцию в пургу и лютый мороз. Чудом живая, добралась за пятьсот верст к своей сестре, там родила и скончалась.

Он погасил окурок и закурил новую сигарету.

— И вы до сих пор не можете решить судьбу сына.

— А как решить? То сам был бездомный, со старшим Колькой намаялся, а после общие дети пошли. Вторая жена с первого дня невзлюбила мальчишку, и он на нее все время волчонком скалится. Гляжу на него и мучаюсь, куда, думаю, еще младшего брать?

— Выходит, отказались от сына?

— Почему же? Просто ему там не плохо живется.

— Зачем же вы в заявление его вставляете? Пускай и живет у чужих, вырастет счастливый, про вас и знать не будет.

— Легко указать, — вздохнул Семерихин. — Ну и что же, что вставил? Он же мой ребенок?

Миронова с удивлением смотрела на Семерихина.

— Вы даже не написали, где живет ваш сын. Все-таки официальный документ.

— Проверять будете? Не выдумал ли я сына для лишней жилплощади? Действуйте, как хотите, только не бередите детскую душу. Жилплощадь ему полагается по закону, я и написал. И вы не имеете права исключить из состава семьи моего законного сына. Я могу идти?

Семерихин с вызовом смотрел в лицо Мироновой.

— Вы ответили на все мои вопросы, и я вас больше не держу, — спокойно сказала она.

Он кивнул головой и пошел к двери. Когда он вышел, женщина, сидящая в углу, быстро поднялась с места. Это была Людмила Васильевна.

— Вы первый раз видите этого человека? — спросила она Миронову.

— Первый, — сказала Миронова. — Жалко мальчика. Бежать за тысячи километров и найти такого отца!

Людмила Васильевна подошла к окну, взглянула на улицу из-за занавески. Миронова подошла к ней. Отсюда женщины увидали, как Семерихин пересек улицу, подошел к старенькому «Москвичу», стоящему в тени у тротуара, не торопясь открыл дверцу, сел в кабину и уехал.

На другой день утром Людмила Васильевна зашла в книжный магазин, остановилась у прилавка, спросила продавца:

— У вас есть «Граф Монте-Кристо»?

— Пожалуйста, — сказал продавец. — Вам какое издание?

— Любое.

Он достал с полки книгу, принял деньги от Людмилы Васильевны, дал сдачу, завернул книгу в белую бумагу.

— Прошу вас.

— Спасибо. До свидания.

— До свидания.

Людмила Васильевна ушла из магазина с покупкой. После обеда в своем кабинете она беседовала с Юрой.

— Я хотела спросить у тебя, Юра, ты знаешь, кто твой отец?

— Геолог и путешественник, — с гордостью сказал Юра. — Он по всей земле ездит, в горах и пустынях ищет полезные ископаемые. У него есть ружье, собака овчарка, походная палатка, надувная лодка с мотором и автомобиль.

— Откуда ты знаешь?

— Я так думаю. У настоящего геолога все снаряжение имеется, иначе как же? Разве вы не читали про путешественников и искателей?

— Читала. А ты уверен, что твой отец не забросил геологию? Может, уже и не путешествует, а спокойненько живет себе на какой-нибудь улице.

— Ну что вы! — засмеялся Юра. — Он настоящий, знаете, какой смелый и сильный. Вот когда найдете, сами увидите.

— Боюсь, не найдем мы такого отца. Что тогда делать?

— Куда ему деться? Найдете.

Юра недоверчиво покосился на Людмилу Васильевну.

— А вы не перепутали фамилию? Семерихин Герман Агапович.

— Не перепутала. Тебе хорошо жилось у тети?

— Хорошо, — сказал Юра. — Она добрая.

— Ты сказал ей, что уезжаешь в Москву?

— Чего еще говорить? — нахмурился Юра.

— Думаешь, ей все равно, что с тобой случится? Наверное, теперь места себе не находит, ищет тебя, а ты спокойненько укатил в Москву. Да еще адрес скрываешь, мы бы ей послали телеграмму, успокоили ее. Почему не хочешь сказать, откуда приехал?

Юра опустил голову, молчал. Сомнения мучили его.

— Из Средней Азии? — спросила Людмила Васильевна.

— Не помню, — сказал Юра. — Вы ищите отца как следует. А не хотите, так отпустите меня, сам буду искать.

Мальчик решительно направился к двери.

Когда он дошел до дверей, Людмила Васильевна спросила его:

— Ты любишь книги?

— Люблю. У меня дома целая библиотека.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу.

— Выбирай, какая понравится.

У Юры загорелись глаза, когда он увидел полки с книгами.

— Можно любую?

— Какую хочешь, — сказала Людмила Васильевна и с равнодушным видом отошла к столу.

Юра осмотрел полку, увидал толстую книжку в переплете. Это был «Граф Монте-Кристо».

— Разрешите эту?

— Пожалуйста, бери.

В большой комнате научно-исследовательского института за столами работали четыре человека: две женщины и двое мужчин.

Зазвонил телефон. Рука полной белокурой дамы потянулась через стол, подняла трубку.

— Слушаю. Сейчас… Вас, Герман Агапович, какая-то симпатичная жгучая брюнетка.

Женщина засмеялась своей остроте и положила трубку на стол.

К телефону подошел Семерихин, улыбнулся своей сослуживице. Сказал в трубку:

— Слушаю. Да, да. Семерихин, Герман Агапович.

В трубке заговорил женский голос, и Семерихин стал внимательно слушать. Оглянувшись на своих товарищей, прикрыл трубку ладонью.

— А что выяснять? — сказал он в трубку. — Конечно, понимаю. Встретиться? Могу приехать к вам. На нейтральной почве? Не совсем удобно. А что говорит? Понимаю, Людмила Васильевна. Хорошо.

Белокурая дама, лысеющий круглощекий сотрудник и молодая некрасивая женщина многозначительно переглянулись.

— Да перестаньте вы! — сердито сказал им Семерихин и тут же пояснил в трубку: — Это я не вам. Ну, где назначите, там и встретимся.

— Попрошу вас прийти в отделение милиции, где вы прописаны, — продолжала по телефону Людмила Васильевна. — Завтра в три.

— Обязательно приду, — сказал Семерихин. — До свидания.

Он повесил трубку и тяжело опустил руки, на стол. Достал из кармана платок, стал вытирать пот с лица.

Сотрудники вновь переглянулись, но уже не с издевкой, а в недоумении.

На второй день Людмила Васильевна и Семерихин встретились в отделении милиции. Разговор для Семерихина был неприятный и тревожный. Как он ни старался сохранить спокойствие, это ему не удавалось.

— А почему именно вас заинтересовал мой сын? — спрашивал Семерихин. — Я не понимаю, почему обязан давать вам объяснения о своих детях?

Он с вызовом замолчал.

— Видите ли, Герман Агапович, — мягко сказала Людмила Васильевна, — дело в том, что ваш сын Юра убежал из дома разыскивать своего отца.

Семерихин резко повернулся к ней.

— Юра убежал из Ташкента? Ну, знаете ли! Как же это?

— Кто-то сказал мальчику, что он воспитывается в чужой семье и что у него есть родной отец.

— Эх, люди! — зло сказал Семерихин. — Посочувствовали мальчику, пожалели!

— Вы знаете, дети в таком возрасте впечатлительны. Как всякий мальчик, Юра захотел увидеть своего отца.

— Вам точно известно, что он убежал?

— Иначе я не стала бы вас беспокоить. Мне хотелось выяснить у вас один вопрос: когда мальчика найдут, куда его направлять? В Ташкент или к вам?

Семерихин растерялся и не сразу ответил.

— Я, безусловно, согласен. Но у меня семья. Вторая жена никогда не станет для Юры родной матерью. Это я точно знаю, по старшему сыну.

— Вы когда-нибудь говорили с женой о Юре?

— В первые годы нашего брака говорил не раз, а потом сам понял, что Юре лучше остаться в Ташкенте. Ему там хорошо, приемная мать работает в больнице, заботится о Юре. К тому же я дал слово никогда не пытаться, помимо ее воли, связаться с мальчиком.

Он закурил, но тут же погасил сигарету, вдавил ее в пепельницу.

— Надо быть подлецом, чтобы поступить иначе, — сказал Семерихин, все более волнуясь. — К тому же у меня постоянно материальные трудности, я не смогу его обеспечить.

Людмила Васильевна внимательно слушала, а когда Семерихин замолчал, сказала:

— Может, попытаться убедить мальчика, что разговоры о том, будто у него есть родной отец, не основательны? Сказать ему, что нет отца, не нашли.

— Конечно, — кивнул Семерихин, — дети верят всему. Но тогда я должен буду навсегда забыть, что у меня есть сын Юрий.

— Именно так. В этом случае вам надо навсегда уйти из его жизни.

Семерихин снова закурил, жадно затянулся, поперхнулся, закашлялся. И вдруг засмеялся нервным смехом.

— Ловко вы подвели. От родного сына заставляете отказаться!

— Да вы сами давно от него отказались. Мальчик фактически не жил с вами ни одного дня.

— Фактически так, — согласился Семерихин. — А юридически? Отец я ему или нет?

— Если Юра не усыновлен приемными родителями…

— Я никогда не отказывался от своего отцовского права. Случайно, не райсовет подослал вас ко мне? Откажись, мол, от сына, а потом и не заикайся о трехкомнатной квартире? Да черт с ними, пусть дают двухкомнатную, из-за этого я не отрекусь от сына.

Он оскалился нервной раздраженной улыбкой.

— Вы, кажется, совсем не поняли, в каком сложном положении находится ваш сын. Прежде чем возвращать его в Ташкент, ему должны объяснить, что вас не было и нет на свете.

— Нет уж, извините! Объяснять я буду сам, а вы сначала найдите мальчишку!

— Найдем, человек не иголка.

— Прошу вас, поймите меня правильно. Все эти двенадцать лет я помнил о нем. А может, мне еще раз поговорить с женой?

— Поговорите. И когда примете решение, позвоните мне по этому телефону.

Она написала на листке блокнота номер телефона и подала ему. Он встал, примирительным тоном сказал:

— Если узнаете что-нибудь новое о Юре, сообщите мне на службу. Могу я рассчитывать?

— Обязательно. До свидания.

Он пожал протянутую ею руку, пошел к двери. Но у самого выхода остановился, с неожиданным чувством спросил:

— У вас есть дети?

— Есть. Девочка, в четвертый класс перешла.

— В таком случае, вы поймете мои переживания. Сын хочет видеть отца красивым и мужественным, а перед ним встанет тусклый и примятый человек. Ирония судьбы!

Он грустно улыбнулся и хлопнул дверью.

— Жалкий, нерешительный человек, — говорила о Семерихине Людмила Васильевна, расхаживая по своему кабинету перед Григорием Романовичем. — Представьте, я точно угадала, что думает о нем сын. Пытается острить, кривляться. Обыкновенный трусливый мещанин. Нашкодил и спрятался в свою конуру, самого себя боится. Между прочим, сказал, что мальчик живет в Ташкенте.

— Ага! Все-таки Средняя Азия? — воскликнул Григорий Романович. — Послать телеграмму родителям?

— Он не назвал ни адреса, ни фамилии.

— Сообщим в Ташкентскую милицию. Наверняка родители заявили об исчезновении сына. Пусть знают, что Юра у нас.

— Потерпите еще денек, может, Юра сам подскажет, как поступить.

В тихом, глухом углу двора группка ребят, среди которых Таня к несколько других девочек, сбились в кучу, тесно окружили Юру, который сидел на груде камней и читал вслух «Графа Монте-Кристо».

— «…Дантес затрепетал от радости. Он быстро съел суп и говядину, которую по тюремному обычаю обычно клали прямо в суп. Потом, выждав целый час, чтобы убедиться, что тюремщик не передумал, он отодвинул кровать, взял кастрюлю, всунул конец железной ручки в щель, пробитую им в штукатурке, между плитой и соседними камнями и начал действовать ею как рычагом. Легкое сотрясение стены показало Дантесу, что дело идет на лад. И действительно, через час камень был вынут: в стене осталась выемка фута в полтора в диаметре. Дантес старательно собрал куски извести, перенес их в угол, черенком кувшина наскоблил сероватой земли и прикрыл ею известку…»

— Ничего не выйдет, — перебил Юру Димка. — С такой техникой сто лет проковыряешься.

— Заткни свой граммофон, — грубо оборвал его вихрастый паренек, похожий на цыгана. — Чего понимаешь в этом деле?

— Не меньше твоего.

Ребята готовы были сцепиться. Но Юрка сам закрыл книжку и сказал:

— Димка прав. Какие-то кастрюли, черепки от кувшина, а стена вон какая толстенная, разве убежишь?

— Не отчаивайтесь, ребята, — сказала Наташа. — Я завтра выйду на волю, куплю в хозяйственном магазине веревку и переброшу через стену на это место.

— Завтра, завтра! — передразнил вихрастый. — А сегодня что будем делать?

— А ты кто такая? — сердито оборвал Наташу Юрка.

Все девочки дружно засмеялись. А белокурая Люся сказала:

— Не знаешь, кто такая Наташка? Она же артистка, из дому убежала в Москву, чтобы в кино сниматься.

— А почему здесь живет? — удивился Юра.

— На киностудию не приняли, а деньги все кончились, — пояснила сама Наташа. — Пошла на вокзал, хотела без билета уехать домой в Оршу и налетела на милицию.

— Наташу Ростову хотела играть? — засмеялся Димка. — Подходишь.

— На эту роль я опоздала. Да мало ли ролей еще будет, все равно стану актрисой, через год опять убегу.

— А теперь как же? — спросил Юра.

— Завтра папа приедет за мной.

— Везет же тебе.

— Ну и пусть. А веревку я вам куплю и переброшу через стену. Ждите после обеда.

— А деньги? — спросил Юра.

— Папа даст.

— У меня есть рубль. Возьми, пожалуйста. И письмо опустишь в ящик, я напишу, а то дома волнуются, ищут меня.

— И мое опустишь, в Курск напишу, — попросил Мишка. — Глупость я сделал и сгинул без вести, пускай знают, что живой.

— А может, этим ломиком продолбим? — предложил Мишка, показывая какую-то железяку, найденную во дворе.

Он размахнулся железкой и стал долбить стенку, которая совершенно не поддавалась ударам.

— Чепуха! — сказал вихрастый. — Один только стук. Читай дальше, Юрка. Интересная же книжка, может, какой другой способ вычитаем. Убежал же этот граф из тюрьмы!

— Убежал! — мечтательно подтвердил Юрка.

— Вот и читай.

Юрка раскрыл книгу, и ребята опять обступили его. Слушая Юркин голос, Димка враждебно смотрел на неприступную стену.

— «…Потом, чтобы не терять ни одной минуты этой ночи, — читал Юрка, — во время которой, благодаря случаю или, вернее, своей изобретательности, он мог пользоваться драгоценным инструментом, он с остервенением продолжал работу…»

Димка слушал и медленно скользил взглядом по гладкой каменной плоскости, поднимая глаза к зубчатому краю стены, за которым сверкало синее-синее небо.

В небольшом ресторанчике сидел Семерихин, пил водку и рассказывал своему сослуживцу, лысеющему полнощекому Николаю Павловичу Сугробину, историю своей жизни. Оба были изрядно выпивши.

— А ты подумал, что я свидание с бабой назначаю?

— Натуральная мысль, — хихикнул Николай. — Ты по этой части еще в институте славился.

— Доисторические времена. Исчезли юные забавы как сон, как утренний туман. Тяпнем еще по одной?

— Давай.

Они выпили, смачно закусили. Посмотрели друг на друга, будто давно не видались.

— А ты, брат, большие надежды подавал, — с грустью сказал Сугробин. — А что теперь?

— Да и ты в Кулибины метил. А что вышло? Сидим два гения в одной комнате с глупыми бабами и роемся в пустых бумагах.

Сугробин ничего не ответил, махнул рукой, стал ловить на тарелке закуску, стараясь поддеть ее вилкой.

— А все через баб, — сказал Семерихин. — Если бы Ольга не ушла тогда от меня, не уехал бы я с рудников и теперь уже был бы главным инженером, ворочал бы большими делами. Не шуршал бы тут пыльными бумагами как канцелярская крыса.

— Бабы тут ни при чем, — махнул рукой Сугробин.

— То есть как ни при чем?

— В самом себе ищи вину, так честнее будет, ей-богу.

Сугробин наконец подцепил закуску, сунул в рот, засмеялся.

— А я вчера так и подумал: с бабой, мол, договаривается. Выходит, ошибся. Оказывается, сынок у тебя объявился. Неужели супруга станет возражать?

— Мне легче острый нож в собственное сердце воткнуть, нежели говорить с ней на эту тему.

— Что она у тебя, зверь какой?

— Кольку вон поедом ест, а как еще Юрку возьму? Много лет решаю эту задачу и никак не решу. Однажды взбрела в голову мысль, на охоте. Зарядил я ружье, сижу в кустах, жду лисицу. Ветер вдруг поднялся, завьюжило. И будто послышался писклявый Юркин голосок, зовет меня на помощь. Эх, думаю, жизнь моя горькая. А не разрядить ли ружьишко в собственную грудь? Хотел было так и сделать, да заяц, проклятый, помешал.

Сугробин осуждающе посмотрел на Семерихина.

— Это ты брось, выкинь подобные мысли из головы. Хватит, шабаш!

Он отодвинул тарелки, встал из-за стола.

— А может, не в жене твоей дело? Себя еще раз спроси. Стареем мы, брат, а дети растут. Пора нам умнеть, побесились — и будет.

— Нет, ты послушай, что я скажу. Перед тем как жениться второй раз, я ездил к Юрке в Ташкент. Жарища была страшенная…

И Семерихин подробно рассказал, как было тогда.

Он шел по ташкентской улице с чемоданчиком в руках. Остановился у калитки незнакомого дома, стал смотреть через ограду в сад, где на качелях качался мальчик лет семи. Это был маленький Юра.

— Подойти ко мне, мальчик, — поманил Семерихин. — Надежда Ивановна дома?

— Мамка! — закричал мальчик. — Тебя дяденька спрашивает.

На веранду вышла Надежда Ивановна. Увидела Семерихина, с испугом кинулась к Юре.

— Иди, играй, — подтолкнула она мальчика. — Беги в сад.

Мальчик убежал к качелям. Надежда Ивановна окинула Семерихина суровым взглядом.

— Зачем заявился? Детскую душу смущать? Ольгу не пожалел, так хоть сына оставь в покое.

— Не гони меня сразу, Надежда, выслушай, что скажу. Не изверг я.

— Да и не ангел. Откуда черти принесли?

— Я с миром, а ты сразу в штыки. Пойдем в дом, потолкуем.

Она пошла впереди, он последовал за нею.

Затем они сидели на веранде, мирно разговаривали.

— Как бы там ни было, а жить надо, — говорил Семерихин. — Решил я жениться. Колю, безусловно, заберем от бабушки, она уже старенькая, ей трудно. А насчет Юры хочу с тобой посоветоваться. Если тебе трудно, отдадим его в детский дом.

— Ни за что на свете! — запротестовала Надежда Ивановна. — Я никому не отдам Юру. Сестра перед, смертью просила меня заменить Юрочке мать, и я выполню ее последнюю волю.

— Ты так говоришь, будто он не мой сын.

— Он называет меня матерью. Я всю жизнь отдала ему. Ты можешь убедиться, что Юре у меня хорошо. Поживи у нас денька два, приглядись. Я тебе постелю в Юриной комнате, скажу ему, дядя, мол, в командировку из Москвы приехал. Только, смотри, ни словом, ни намеком кто ты.

— Да что уж там? Не враг я своему сыну.

На ночлег Семерихина устроили в комнате мальчика. Юре постелили на кроватке, а Семерихину поставили раскладушку.

Мальчик сидел за столом, рисовал в альбоме веселые рожицы. Карандаш бегал по бумаге легко, озорно.

Семерихин внимательно разглядывал комнату. Все здесь было просто, аккуратно, уютно. Над столиком висела полочка с книгами, на тумбочке стоял будильник и репродуктор. На полу стояла лошадка-качалка, лежала коробка с конструктором и две-три заводные игрушки.

— Богато живешь, — сказал Семерихин. — Игрушек у тебя как в магазине.

— Мамка накупила. И дядя Кира приносит.

— Кто? — насторожился Семерихин.

— Дядя Кира. Он доктором в маминой больнице работает.

— А-а.

— Хотите, нарисую ваш портрет? — предложил мальчик. — Сидите смирно, не мотайте головой.

Он перевернул листы альбома, приготовился рисовать на чистом листе.

— Не шевелитесь.

Семерихин откинул голову, сидел неподвижно.

Посматривая на лицо Семерихина и на альбом, мальчик старательно рисовал.

С листа бумаги проглядывало лицо, похожее на Семерихина, с удивленным взглядом и большими ушами.

— Похож! — восхищенно сказал Семерихин. — Да ты художник. В семь лет так рисовать, надо же!

Семерихин одобрительно и с нежностью смотрел на сына.

— И читать умеешь? — спросил он.

— Ага. Вон сколько у меня книг. А эту на день рождения подарили.

Мальчик достал с полки книгу, стал громко читать:

«Жили себе дед да бабка, была у них курочка Рябка, нанесла она яиц полное лукошко, да еще немножко…»

— А здесь что написано? — взял Семерихин другую книгу с полки.

— Бременские музыканты, — прочитал мальчик.

— Грамотей! — одобрил Юру Семерихин. — В шахматы умеешь играть?

— У меня их никогда не было, где мне научиться?

— А я прихватил с собой. Хорошие шахматишки.

Семерихин полез в чемоданчик, достал шахматы, завернутые в бумагу и перевязанные шпагатом, он только теперь купил их в магазине.

— Бери насовсем.

— Спасибо, дядя.

— А еще я хотел подарить тебе географическую карту. Ты любишь географию?

— Не знаю, — откровенно сказал мальчик.

Семерихин достал из чемоданчика карту, развернул ее и повесил над Юриной кроваткой, прикрепил к гвоздям, которыми был прибит коврик.

— Вот здесь вся наша страна, реки, моря и горы. Все города. Я за свою жизнь много поездил и чего только не видал. Здесь вот, в горах Казахстана искал молибден, металл такой, очень ценный. Ходил по Алтаю. На Урале тоже не одну дорожку протоптал. И здесь бывал, на Карпатах. Красивые места!

Рассказывая, где он бывал, Семерихин показывал все на карте.

— Удивительнее всего Сибирь, бескрайняя тайга, бурные реки, медведи.

Мальчик с восхищением слушал рассказ.

— А кем вы работаете, дядя? — спросил он.

— Геологом. Слыхал про таких людей? Геолог-разведчик я, путешественник, искатель полезных ископаемых, земных богатств. Я, брат, всю землю обошел, все уголки знаю, как ты в своей комнате.

— Интересно? — засверкал глазенками мальчик.

— Фантастически интересно, — сказал Семерихин и отвернулся от карты. — Однако сыграем в шахматы?

Семерихин разложил доску, расставил фигуры. Мальчик с интересом смотрел на шахматы.

— Каждая фигура, — стал объяснять Семерихин, — имеет свое название и по-особому передвигается по доске. Вот это пешки. А это король, это королева. Два слона, или офицера, две ладьи, или туры, и два коня. Начинают игру белые фигуры.

Вдруг он замолчал и забыл про шахматы. С каким-то грустным выражением смотрел на Юру, а потом спросил:

— А как ты живешь, вообще?

— Хорошо, — сказал мальчик.

— Не скучаешь?

— А по ком скучать? У нас все дома.

— А тебя не бьют?

— Про кого это вы? Про Сережку Мурадова или про Катьку Свиридову с соседнего двора?

— Да нет, я про твою маму.

— Она меня никогда не бьет. Зачем драться? Это же больно. Давайте играть в шахматы.

Семерихин будто очнулся от тяжких мыслей.

— Конечная цель шахматной игры — поставить мат королю.

На этих словах мы покидаем Семерихина и маленького Юру в Ташкенте в момент их тайного свидания и переносимся на пять лет вперед. Мы застаем взрослого Юру за шахматной доской в детском приемнике в Москве. Он сидит в саду на скамейке, играет в шахматы с Димкой и словно продолжает рассказ:

— Он-то и научил меня играть в шахматы. Тогда мне и в голову не пришло, что это был мой отец.

— Ты узнал бы его теперь, если бы встретил?

— Спрашиваешь! У меня даже его портрет сохранился.

Юра достал из кармана бумажку, аккуратно развернул ее, чтобы не порвать на сгибах.

— Смотри.

Ребята наклонились над старым Юриным рисунком, смотрели на смущенное, жалостливое лицо Семерихина.

— Твой батька?

— Смешной мужик.

За спиной у мальчиков в это время появился Григорий Романович. Остановился, никем не замеченный, смотрел на рисунок.

— Кто рисовал? — спросил он ребят.

— Я, — сказал Юра.

— Это его батька, — сказал Димка.

— Дай-ка сюда, — протянул руку Григорий Романович. — Давай, давай, я его не съем. Посмотрю и верну.

Юра неохотно отдал рисунок.

С этим рисунком Григорий Романович пришел в кабинет к Людмиле Васильевне. Она посмотрела на рисунок и улыбнулась.

— Я видела, Юра показывал. Действительно, напоминает лицо Семерихина. Что-то характерное схватил. Теперь он постарел, стал тусклый и примятый. Это он сам так сказал о себе.

— Не звонил еще?

— Наверное, завтра позвонит. Думает.

Ребята играли во дворе, в том месте, где накануне пытались сделать подкоп под стену.

Кудрявый и смуглый, как цыганенок, мальчик играл на губной гармошке, Димка дул на расческу, обернутую бумажкой, кто-то гремел кастрюлей. Под дикую музыку и звонкие выкрикивания танцевала Люся. Она сама придумывала танцы, двигалась с задором, приятно было на нее смотреть.

Ребята выкрикивали какие-то бессвязные слова, подражая английским песенкам битлов, прихлопывали ладошками, топали ногами, визжали и подсвистывали.

Люся отчаянно танцевала в бешеном ритме, раскидывая руки и развевая по ветру прямые белокурые волосы.

Все неистовствовали, кричали.

Только один Юра грустно стоял в стороне с шахматной доской в руках.

В самый разгар танца прямо через стену перелетел большой моток новой веревки для белья и упал к ногам Люси.

Танец прервался. Юрка бросился к веревке, подхватил ее и запрыгал от радости.

— Молодец, Наташа. Спасибо! — закричал он на стену, откуда упала веревка. — Сдержала слово. Молодец.

Мальчишки обступили Юру, стали рассматривать веревку. Все хором закричали Наташе:

— Спа-си-бо, На-та-ша! Спа-си-бо!

Семерихин возвращался с работы. Подошел к своему бревенчатому домику в Филях, остановился у ворот, где стоял «Москвич». Взглянул на машину, погладил рукой радиатор, оставив полосу, смахнул пыль.

Решительно толкнул ногой калитку. Во дворе гуляли две девочки-близнецы, дочери Семерихина — Римма и Мира. Они играли с собакой, запрягали ее в старую детскую коляску. Услышали стук калитки и побежали навстречу Семерихину.

— Папка пришел! Папочка!

Отец присел на корточки, вынул из кармана леденцы, насыпал дочерям в ладошки.

— Золушки вы мои. С Барбосом играете?

Он ласково смотрел на девочек, на их растрепанные волосики, расцарапанные коленки.

— А где мама? Пришла?

Девочки сосали конфеты, укоризненно уставились на отца.

— Ты опять пьяный? — сказала одна.

— От тебя водкой пахнет, — сказала другая.

Семерихин рассердился.

— Где мать, я спрашиваю? Отвечайте!

Девочки испуганно насупились.

— В школу вызвали. У Кольки опять двойки и сплошные прогулы.

— И дневник потерял, — сказала одна девочка.

— Мама ему по щекам надавала, — добавила другая.

Семерихин огорченно смотрел на девочек, гладил их по головкам.

— А Коля где? — спросил он после молчания.

— На речку пошел.

— Купается?

— С ребятами под лодкой сидит.

— В карты играют и папиросы курят.

Семерихин сел на траву, привлек к себе девочек. Грустно смотрел на собаку. Девочки прильнули к отцу, притихли.

— Ну, ладно, — сказал он мирным тоном. — Пойдемте, бедняжечки. Покормить же вас надо.

Он вытер девочкам носы, поправил волосы, повел в дом.

Утром он пришел на работу, когда сослуживцев еще не было в комнате. Набрал номер телефона.

— Людмила Васильевна? Говорит Семерихин. Здравствуйте. Ничего нового? Как было… решил, решил! По этому поводу и звоню вам. Плохо ему будет в моей семье. Очень плохо. На всякий случай, знайте мое мнение.

Людмила Васильевна опустила трубку, возбужденно отодвинула стул, нервно зашагала по кабинету.

В дверь постучались и, не дождавшись ответа, вошли Григорий Романович и милиционер Смирнов.

— Разрешите? — спросил Григорий Романович.

— А, здравствуйте, товарищ Смирнов, — встала она из-за стола и подала руку Смирнову. — Чем порадуете?

— Да вот новое дело открылось, — сказал Григорий Романович. — Милиция еще одного беглеца опознала. Помните, Михаилом назвался, из Курска. С Юрой и Димкой дружит?

— Помню, и что?

— Пришел запрос из Курска, — вмешался Смирнов. — По всем приметам выходит, что этот парнишка участвовал в ограблении ларька в Курском парке культуры и отдыха.

— С чего вы взяли, что это именно он? Миша на грабителя не похож. У него отец пьяница, избивает мать и детей, вот он и сбежал.

— Кабы так-то, — сказал Смирнов. — Из Курска верную примету указывают. На левой руке у него наколка. На каждом пальце написано по одной букве, а все вместе читай «Миша».

— Вы видали? — спросила Людмила Васильевна у Григория Романовича.

— Не заметил.

— Ну, вот видите. Я тоже не заметила.

— Легко проверить, — сказал Смирнов. — Позовите его сюда, все станет ясно.

— Хорошо, зовите.

И вот они все четверо в одной комнате. Мальчик стоит у порога и с испугом смотрит на взрослых, ждет, когда начнут спрашивать.

— Здравствуй, Миша, — спокойно сказала Людмила Васильевна. — Проходи сюда, садись.

Миша робко прошел к дивану, сел на краешек.

— Это правда, что ты из Курска? — спросила она.

— Правда.

— Курская милиция прислала запрос о тебе.

— А как они узнали, что я здесь? — удивился Миша.

— Ты же сам писал своему приятелю, чтобы предупредил родителей, что ты жив и здоров, — сказал Смирнов. — Писал?

— Писал, — потупился Миша. — Но я не сообщал обратного адреса.

— А милиция по штемпелю узнала, что твое письмо отправлено из Москвы с Павелецкого вокзала. Возникло предположение, что ты здесь, в приемнике, они прислали нам запрос и не ошиблись.

Миша вдруг зашмыгал носом и заплакал.

— Не выдавайте меня, Людмила Васильевна. Я не хочу в тюрьму.

— При чем тут тюрьма? — успокоила его Людмила Васильевна. — Ты же говорил, что у тебя отец алкоголик, избивает мать, тебя, от этого ты и убежал из дому. Я же поверила твоим словам.

Миша всхлипнул и вытер рукавом слезы.

— Это неправда, — сказал он. — Я все наврал. Мы с ребятами сломали замок на ларьке и ограбили. Я боялся, что меня будут судить.

— Вот видите, — сказал Смирнов.

— А вы всем верите, Людмила Васильевна, — вставил Григорий Романович. — По нему же сразу видно, что за птица.

— И что вы взяли в ларьке? — ровным тоном спросила Людмила Васильевна.

— Ящик лимонаду и десять пачек папирос.

— Зачем же ты так сделал?

— Я вместе с ребятами, это они уговорили. Заступитесь за меня, Людмила Васильевна.

— Как же я заступлюсь, если ты вор?

Мальчик затрясся весь от обиды.

— Я не вор! Никогда ничего не крал. Это я по глупости, никогда больше не буду. Поверьте мне, честное слово!

— Ты понимаешь, что натворил? — спросила Людмила Васильевна. — Ты уже большой, должен отвечать за свои поступки. И об отце так нехорошо говорил.

— По дурости я, — сказал Мишка. — Сделал глупость и убежал от страху. Провались этот лимонад и папиросы. Простите меня, заступитесь.

— А я не поверила, когда мне сказали про твои похождения. Теперь вижу — все правда. Что это у тебя на руке?

Она взяла левую руку мальчика, прочла наколку. На каждом пальце с тыльной стороны темнели большие буквы: М-И-Ш-А.

Милиционер и Григорий Романович с удовлетворением прочли татуированную надпись.

— Давно расписал? — спросила Людмила Васильевна.

— Ребята подговорили, не буду я с ними больше дружить. Заступитесь за меня.

— Ладно, иди в свою группу, потом разберемся, — сказала Людмила Васильевна.

Миша посмотрел на всех раскаянным взглядом, тихо вышел за дверь.

Взрослые остались одни и молчали.

— А вы жалели его, верили басням, — сказал Григорий Романович.

— Что делать? — виновато пожала плечами Людмила Васильевна. — Лучше в одном человеке обмануться, чем всех подозревать. Я и сейчас думаю, что он неплохой мальчик, нечаянно оступился.

— Отправим в Курск, там разберутся, — сказал Смирнов. — Дело ясное.

— Я прошу вас, напишите самое положительное наше впечатление о мальчике и изложите нашу просьбу не выносить строгого приговора. Надо дать полную возможность мальчику исправить свою ошибку.

— Я с вами согласен, — сказал Смирнов.

— А вас, Григорий Романович, я попрошу самому съездить в Курск вместе с мальчиком и помочь товарищам правильно разобраться в его судьбе. И, если я в чем ошибаюсь, поправьте меня.

Людмила Васильевна пересекла двор детского приемника, направилась к белокаменному зданию мастерских. Здесь работали дети, человек сорок. Из тоненьких струганых реек ребята сбивали ящики для посылок.

У освещенной белой стены стоял Юра и черным углем рисовал портреты своих товарищей. Там уже красовалась целая галерея знакомых лиц: Димки, Мишки, вихрастого цыганенка, маленького паренька из Херсона.

Юра увидал Людмилу Васильевну, бросил уголь, отошел к своему верстаку и принялся стучать молотком.

— Здравствуйте, дети! — сказала Людмила Васильевна.

Дети поздоровались, не прекращая работы.

Она смотрела на размалеванную стену, узнавала знакомых ребят.

— Пойди-ка сюда, Юра, — позвала Людмила Васильевна.

Юра нерешительно подошел.

— Нарисуй, пожалуйста, меня. Сумеешь?

— Зачем же? — смутился Юра.

— Рисуй, — повторила она.

Юра взял уголь, стал рисовать.

Прекратился стук молотков, ребята бросили работу, смотрели на Юру.

А Юра быстрым росчерком в одну минуту нарисовал портрет Людмилы Васильевны и отошел от стены.

— Похожа? — спросила ребят Людмила Васильевна.

— Похожие, — крикнул один паренек, и другие сразу поддержали его. — Законный портрет.

— Точно.

— Похожая.

— Молодец, Юра, хорошо рисуешь, — подхватила Людмила Васильевна. — Зайди ко мне после обеда, есть одно дело.

Юрины глаза сверкнули надеждой.

— Нашли отца? — спросил он.

— Придешь, все узнаешь.

В кабинете их было трое: Людмила Васильевна, Григорий Романович и Юра.

— Так и не вспомнил, откуда ты? — спокойно спросила мальчика Людмила Васильевна.

— Не вспомнил.

— Почему не хочешь сказать, что приехал из Ташкента? — прямо спросила Людмила Васильевна.

Юра от неожиданности забеспокоился, но ничего не ответил.

— Правда же ты из Ташкента? — спросила она еще раз.

— Правда, — сказал Юра, не поднимая глаз. — А не признавался, чтоб не отправили обратно.

— На какой улице живешь?

— Самаркандская, двадцать семь.

— Как зовут родителей.

— Еремеева Надежда Ивановна. Ну, еще Кирилл Николаевич.

Он теперь ничего не скрывал и только боялся, что его отправят домой.

— Что же нам делать, Юра? — сказала Людмила Васильевна. — Похоже, никаких результатов насчет гражданина Семерихина мы не добьемся. Придется возвращаться в Ташкент. Там же тебе хорошо жилось? Ну, что ты молчишь?

— Хорошо, — тихо сказал Юра. — Меня не обижали.

— Мама любит тебя. Правда же?

— Я тоже люблю ее. Только она мне не мама, — дрожащим голосом ответил Юра. — Моя мама умерла.

— Она воспитала тебя как сына. Она теперь стала тебе самым близким человеком. Зачем ты ее обижаешь?

Юра вскочил с места и упрямо сказал:

— Я не обижаю ее, я люблю маму. А в Ташкент не поеду, буду искать отца.

— Найдешь ли такого, какого ищешь?

— Всю землю пешком обойду и всех людей спрашивать буду. Куда он денется? Найду!

Людмила Васильевна молча смотрела на Юру. Подошла к нему, сочувственно покачала головой. Когда он успокоился, сказала:

— Послушай моего совета. Я желаю тебе добра.

Юра демонстративно отвернулся от нее и сердито насупился.

Людмила Васильевна от растерянности замолчала. Решила переменить тактику.

— Извини меня, — мирно сказала она. — Я ни на чем не настаиваю. Не хочешь возвращаться, живи у нас. Будем искать отца. А теперь успокойся, иди к ребятам.

Юра направился к выходу.

— До свидания, — буркнул он в дверях. — Только ищите как следует.

Людмила Васильевна и Григорий Романович остались вдвоем.

— Напрасно вы не настояли на своем, — сказал Григорий Романович. — В этом положении самое лучшее — купить билет и отправить мальчика в Ташкент.

— Не рубите сплеча, — возразила Людмила Васильевна. — Дети очень хорошо чувствуют обман. Мы же сказали ему неправду. Отца-то мы нашли.

— Иногда святая ложь лучше горькой правды, — сказал Григорий Романович, довольный своими словами.

— Не прячьтесь за напыщенную мудрость. Мальчик уже знает, что у него есть отец, и не успокоится, пока не выяснит все до конца. А что касается правды и лжи, то, по-моему, любая правда всегда лучше, чем ложь, даже святая. Попробуем еще раз встретиться с Семерихиным.

Григорий Романович молча пожал плечами.

— А как с Ташкентом? Послать телеграмму?

— Сообщите матери, что мальчик у нас, пусть не беспокоится.

Григорий Романович взял папку с бумагами и вышел из кабинета.

Людмила Васильевна подошла к окну, посмотрела во двор.

По дорожке вдоль цветочных грядок шли девочки, несли стопки чистого постельного белья. Они о чем-то весело переговаривались и смеялись. В стороне на скамейке сидел одинокий Юра. Он нахмурился и отвернулся от девочек. Девочки посмотрели на Юру и засмеялись.

Людмила Васильевна подошла к столу, сняла трубку телефона, набрала номер.

— Герман Агапович? — спросила она в трубку. — Говорит Людмила Васильевна. Мне необходимо повидаться с вами. Да, очень важно. Приезжайте ко мне на службу. Если можно, завтра утром. Я объясню, как доехать. От Павелецкого вокзала на трамвае в сторону Даниловского рынка. Совершенно верно. Приезжайте. Я буду вас ждать. Обязательно!

На другой день Семерихин пришел к Людмиле Васильевне встревоженный и настороженный. Не успел побриться, небрежно повязал галстук. Он сидел на стуле, она ходила по ковру.

— Мы люди взрослые, Герман Агапович, будем говорить прямо и откровенно.

— Я не барышня, — сказал Семерихин. — Не упаду в обморок. Говорите, в чем дело?

— Вы сказали, что не хотели бы брать Юру в свою семью. Это окончательное решение?

— Да. Я все взвесил. Ради его же счастья.

— Но дело осложняется тем, что Юра категорически отказывается вернуться в Ташкент. Он хочет жить у родного отца.

— Откуда вы знаете? — спросил Семерихин. — Это ваши предположения?

— Я это знаю от самого Юры. И позвала вас сегодня, чтобы сказать вам, что ваш сын находится здесь.

— Где это — здесь? — вскочил он со стула. — Где Юра?

— У нас, в детском приемнике. Хотите его видеть?

Семерихин растерянно закивал головой.

— Подойдите сюда. Поближе. Она подвела Семерихина к окну, где висела штора, и слегка отодвинула занавеску. Отсюда открылся вид на двор. Внизу под окнами шумели ребята, играли в волейбол.

— Смотрите, там ваш сын.

Семерихин пристально смотрел на ребят, волнение мешало ему сосредоточиться. Наконец он воскликнул:

— Второй справа, у сетки? Вот прыгнул за мячом. Он.

— Значит, вы помните сына? Это он, ваш Юра.

Семерихин долго стоял у окна и смотрел на сына.

Людмила Васильевна отошла в глубь комнаты, села в кресло, поглядывала на Семерихина.

После долгого молчания Семерихин отвернулся от окна и, словно убеждая себя, сказал:

— Как вырос. Совсем большой.

Подошел к столику, налил из графина воды, залпом выпил весь стакан.

— Можно поговорить с ним? — спросил Семерихин.

— Ни в коем случае, — сказала Людмила Васильевна. — Сначала надо решить главный вопрос: возьмете вы его или нет? Мальчик приехал за тысячи километров…

— Вы сказали ему, что нашли меня?

— Нет. Я уговаривала его вернуться в Ташкент. Он наотрез отказался. Говорит: хочу видеть отца.

Семерихин молчал, опустившись в кресло.

— Я согласился бы, — тихо сказал он. — Но жена… у меня от нее двое детей, девочки-близнецы: Римма и Мира. И с Колей большие трудности. А жить надо так, чтобы в семье было согласно, верно?

Она слушала его сбивчивые слова и мучительно думала о том, как помочь этому человеку.

— А вы скажите жене, что Юра в Москве. У нее же не каменное сердце?

Семерихин встал, подошел к окну, посмотрел из-за занавески во двор. На волейбольной площадке уже никого не было.

— Я не буду вас торопить, — сказала Людмила Васильевна. — Буду ждать вашего ответа до понедельника.

Когда Семерихин, покидая детский приемник, подходил к воротам, он заметил двух мальчиков, вскапывающих лопатами цветочную грядку в скверике двора. Это были Димка и черномазый паренек из Херсона.

Прикуривая сигарету, Семерихин посмотрел на мальчиков и пошел к тяжелым глухим дверям. Димка толкнул черномазого и уставился на Семерихина.

— Узнаешь?

— Кого?

— Да этого дядьку!

— Первый раз вижу, — сказал черномазый.

— Эх ты, шляпа. Айда!

Димка бросил лопату на грядку и побежал к жилому корпусу. Черномазый помчался за ним.

Мальчики с шумом вбежали в спальню. Прямо с порога Димка закричал:

— Слышь-ка, Юрка! Мы твоего батьку видели. Точь-в-точь похож на твой рисунок, гад я буду, если вру.

Юра поднялся из-за стола, где играл с ребятами в домино.

— Брось врать!

— Честное слово! — поклялся Димка. — Пошли, покажу.

Мальчики сорвались с места и побежали во двор к воротам. Но там уже никого не было.

Димка и Юра толкнули дверь. На их стук открылось окошко в середине двери и женщина-вахтер строго сказала:

— Выходить нельзя. Не разрешается!

Окошко захлопнулось.

В субботу с утра шел мелкий дождик. Во дворе детского приемника стояла тишина. Вдоль монастырской стены, где росли деревья с густой листвой, шел Григорий Романович. Вдруг он остановился и прислушался.

За сараем, в углу двора, раздавались глухие удары и позвякивание железа. Ребята рыли подкоп под стеной. Димка и Люська долбили кирпичи в стене молотком и зубилом, а Юра с черномазым пареньком Плошкиным разгребали землю железными лопатами. Все работали напряженно и молча.

Григорий Романович осторожно вышел из кустов, заметил надзирательницу у проходной, молча поманил ее. Она пошла к нему, увидала, что делается за сараем, сунула в рот свисток и что есть духу засвистела.

Ребята сразу всполошились, кинулись бежать. Но на пути у них встал Григорий Романович и надзирательница, загородили проход между сараем и стеной.

— Что же это вы, а? — сказал Григорий Романович. — Подкоп делаете?

— Кто зачинщик? — наступала на ребят надзирательница. — Небось Плошкин, здоровый бугаина? На тебе бочки с водой таскать, а ты даром казенный хлеб лопаешь. Ты еще ответишь за это!

Вперед выступил Юра, весь перепачканный землей, бледный и перепуганный.

— Это я виноват, — решительно заявил он. — Они для меня делали подкоп.

Григорий Романович усмехнулся.

— Похвально защищать товарищей, — сказал он Юре, — да только совсем не лестно обманывать старших. В этом никакой доблести нет. Придется отвечать за такие поступки.

— А чего нас держат под замком? — зашумел Плошкин. — Юрке нужно искать отца.

— А вы не пускаете, — сказал Димка.

— Молчать! — рассердился на ребят Григорий Романович. — Ступайте за мной!

На шум и крик стали собираться другие ребята. Неожиданно тут же появилась и Людмила Васильевна.

— Вот, полюбуйтесь на них, — строго сказал Григорий Романович. — Подкопщики, бежать собрались. А этот оказался главным, художественный руководитель. Что у тебя за книга? Дай-ка сюда!

У Юры за поясом была книга «Граф Монте-Кристо». Он протянул ее Григорию Романовичу.

— Ну и берите, — недовольно сказал он.

Людмила Васильевна посмотрела на ребят, укоризненно покачала головой.

— На кого вы похожи? Как черти чумазые. Сейчас же идите в баню, а после — в столовую обедать.

— То есть как это в баню? — удивился Григорий Романович. — За такие штуки строго наказывать надо.

— Пусть идут в баню, Григорий Романович, — твердо повторила свои слова Людмила Васильевна. — И отдайте, пожалуйста, Юре книгу. Возьми, Юра.

Григорий Романович отдал Юре книгу, с неудовольствием пожал плечами.

Надзирательница увела подкопщиков в баню. Все стали расходиться.

Людмила Васильевна и Григорий Романович медленно шли по аллее к административному корпусу.

— Я вас не понимаю, Людмила Васильевна, — обиженно говорил Григорий Романович. — С такими детьми нужна строгость и неуступчивость, а вы как-то нелогично поступили, да и меня поставили в глупое положение.

— Разве вы не видите, как мальчик страдает?

Григорий Романович молча развел руками. Он был недоволен ответом. И еще с большим недоумением и осуждением посмотрел на свою начальницу, когда она сказала:

— Я, кажется, возьму его завтра к себе на дачу. Хочу попросить мужа, пусть посмотрит, как мальчик рисует. Он сам увлекается этим делом. И Аленка моя будет рада, Не возражаете?

— Вам виднее, вы начальство. Я лично глубоко убежден, что либерализм никогда и никому не приносил добра, в том числе и в педагогических экспериментах.

Вся спальня дружно просыпалась рано утром, и ребята наперегонки бежали в умывальню. Юра чистил зубы, обливался водой, натирался полотенцем. Подошел к зеркалу, старательно приглаживал волосы.

К нему подбежал Димка.

— На собственной машине везут тебя на дачу? — спросил Димка.

— Ага. На зеленой «Волге», — похвалился Юра.

— Слышь, Юрка, попроси за меня Людмилу Васильевну. Скажи, хочу вместе с другом, со мной, значит. У меня грандиозная идея. Вмиг твоего батьку найдем. Мне бы только на свободу. Попроси, она согласится.

— Ладно, — сказал Юра. — Пошли.

Ребята заторопились.

Через час они уже сидели в машине и ехали на дачу. Юра сидел сзади с Людмилой Васильевной и ее десятилетней дочкой Аленкой. Впереди с хозяином машины Олегом Антоновичем сидел Димка.

— Нравится Москва? — спросил Олег Антонович.

— Красивая, — ответил Димка.

Юра молча смотрел в окошко, Людмила Васильевна следила за Юрой, поглядывая на него сбоку.

Димка все время косился глазами на руль, смотрел, как Олег Антонович держит ноги на педалях, следил за приборами.

Дача стояла на опушке леса, красивая и нарядная, как на картинке в детской книжке.

Машину оставили на полянке в тени деревьев, откуда начиналась тропинка к дачному участку.

Олег Антонович и Юра ушли к пруду с мольбертами. Олег Антонович учил Юрку, как правильно держать кисть и накладывать на холст краски.

— В природе не бывает чистых красок, — говорил он мальчику. — В синем пруду отражаются зеленые деревья. Яркий солнечный луч просвечивает листья и бросает зеленый цвет на коричневый ствол. Цвета перемешиваются, образуя сложную гамму.

— У вас здорово получается, — сказал Юра, оценивая взглядом картину Олега Антоновича. — Даже листик на воде плавает.

— Не зря я двадцать лет балуюсь кистями. У тебя тоже когда-нибудь получится, начни с малого. Видишь эту старую сосну? Присмотрись к ней хорошенько, попробуй написать.

Юра стал разглядывать сосну. Приготовил кисти и краски, положил первые мазки на холст.

Художники замолчали, каждый занимался своим делом.

Издали к ним доносились веселые звонкие крики Аленки и ломающийся, глуховатый голос Димки. Они с азартом играли в бадминтон. Когда воланчик упал у машины, Димка проворно подбежал за ним, осторожно, как будто между прочим, открыл дверцу машины и снова закрыл.

К калитке вышла Людмила Васильевна, крикнула всем:

— Идите пить чай! Самовар поспел.

— Слышим, — громко ответил Олег Антонович. — Бросай дела, Юра, пошли к самовару.

На веранде гостей ждал накрытый стол.

— Несите сюда самовар, ребята, — сказала Людмила Васильевна. — Смотрите не обожгитесь, осторожно берите за ручки.

Димка и Юра пошли к самовару. Приноравливаясь, как лучше взяться за ручки, они тихо разговаривали.

— Выбирай момент и незаметно смывайся к машине, — таинственно шептал Димка.

— Зачем?

— Ключ в моих лапах, понял? Драпанем по шоссе, пока очухаются, мы с тобой на край света укатим.

— Не мели чепуху, неси самовар, — оборвал его Юра.

Димка хотел сказать еще что-то, но тут мимо них пробежала Аленка с корзиночкой ягод.

— Самовар горячий, не ошпарьтесь, — предупредила она ребят и придержала перед ними дверь на веранду.

За чаем Димка толкал под столом ногой Юрину ногу, но тот делал вид, что не понимает, чего от него хочет товарищ, невозмутимо пил чай.

— Заведи музыку, Алена, — сказал Олег Антонович. — Там новые пластинки.

Алена завела проигрыватель.

Все слушали музыку, а Олег Антонович уселся в мягкое кресло, стал читать газету.

— Я пойду в лес, — сказал Димка. — Грибы собирать. Можно?

— Иди, — тихо ответила Людмила Васильевна. — А мы послушаем музыку.

Димка ушел с веранды, кинув взгляд на Юру. А музыка гремела, пластинка сменилась другой. Юра забеспокоился и вышел вслед за Димкой.

— Куда ты, Юра? — спросила Людмила Васильевна, принимаясь мыть чашки.

— Я сейчас… Я тоже за грибами.

— И я хочу за грибами, — капризно сказала Аленка.

— Только недолго, — разрешила ей мать. — Возьми лукошко.

Когда Юра подбежал к машине, Димка уже сидел за рулем и завел мотор.

— Скорее! — с досадой торопил он Юру. — Плетешься, как мокрая курица.

Юра схватился за дверцу.

— Не смей угонять! Не смей!

— Отстань, слизняк! — толкнул его Димка. — Уйди с дороги, задавлю!

Не раздумывая ни минуты, Юра набросился на Димку, стащил его с сиденья, свалил на землю. Началась отчаянная потасовка.

К мальчишкам подбежала Аленка, в ужасе закричала:

— Что вы делаете? Перестаньте драться!

Она кинулась разнимать драчунов. Увидав, что Юра отчаянно дубасит Димку, она навалилась на Юру, Димка тем временем ловко вывернулся, вскочил в кабину. Юра сильно оттолкнул Аленку и успел ухватиться за другую дверцу машины, открыл ее и влез в машину уже на ходу.

Дверца захлопнулась, Юра повалился на заднее сиденье.

Димка сидел за рулем, машина мчалась по дороге.

— Останови, гад! — кричал Юра в отчаянии. — С нами как с людьми, а ты по-свински? Остановись!

Но Димка выводил машину к шоссе, вырвался к повороту, помчался по гладкой широкой дороге.

— Стой, гадина! Разобьемся! — кричал Юра, не зная, что предпринять.

— Молчи, дурак, — зашипел Димка. — Машинка теперь наша, погуляем с ветерком. Батьку твоего разыщем, честно говорю. Чего слюни пускаешь?

— Я не хочу быть вором. Остановись!

— Сопливая тряпка! Держись!

Он круто съехал с автострады, свернул на проселочную дорогу, убегающую в лесную чащу.

И вот машина уже катится через густой тенистый лес по узкой проселочной дороге.

Димка уверенно держит баранку и, как заправский водитель, поглядывает вперед и по сторонам. Юрка сидит рядом с ним, нахмуренный и злой.

Они выезжают на опушку леса, где дорога делает петлю, и вдруг натыкаются на неожиданное препятствие. В этом месте дорога оказалась перегороженной. Димка резко затормозил. Впереди был вкопан щит с надписью: «Объезд. Ремонт моста».

За щитом несколько дорожных рабочих разбрасывали гравий и уравнивали грунт. Один из парней в кепке бросил лопату и направился к машине.

— Есть закурить? — крикнул он на ходу.

Димка резко крутнул руль, дал газу. Сильным рывком машина перевалилась через кювет и помчалась по накатанному грунту в ту сторону, куда указывала стрелка на щитке с надписью «Объезд».

— Сигареты жалко? — громко крикнул парень в кепке и с удивлением остановился. — Жмоты!

Машина быстро удалялась, поднимая пыль и прыгая по ухабам.

Ехать было неудобно, но Димка не сбавлял скорости, боясь таких непредвиденных остановок.

— Держись, — смеялся Димка над Юрой, которого качка бросала из стороны в сторону. — Запросто расшибешь лоб или нос расквасишь. Э черт, как прыгает.

Димка обругал машину и чуть сбавил скорость.

— Зачем свернул в лес? Надо было ехать к Москве, — сказал Юра.

Димка опять засмеялся.

— Чудило ты, Юрка. На большой дороге таких, как мы, сразу остановят. У них знаешь какое чутье? Как у пограничных овчарок.

— А тут что?

— На проселочных дорогах ни одного милиционера не встретишь, хоть на край света поезжай, — пояснил Димка.

— А говорил, всю Москву объездим, будем искать отца, — недовольно насупился Юра.

— Не все в один день. Подожди, не то еще будет.

Машина опять выехала на гладкую дорогу и нырнула в зеленую чащу векового леса.

Вечером, в сумерках, ребята остановились у небольшого пруда, за которым виднелись деревенские избы.

— Где ночевать будем? — спросил Димка у Юры.

— Засвети фонари и дуй дальше, — сказал Юра. — Мне совсем не хочется спать.

— Думаешь, я железный? — сказал Димка. — Без отдыха день и ночь шпарить?

— Устал? — спросил Юра.

— Глазам больно. Наскочим на дерево или на встречную машину, костей не соберешь.

— Тогда поедем в деревню. Попросимся, у кого-нибудь на ночлег, — предложил Юра.

— Любая старушка догадается, откуда у нас машина. Продадут нас, иуды.

Юра озадаченно молчал.

— Что же нам делать? — почесал он затылок.

— Жрать хочется, хоть помирай, — сказал в ответ Димка.

— Мне тоже, аж голова кружится от голодухи.

На дороге сзади появилась машина, остановилась рядом.

Водитель крикнул в окошко:

— Мотор заглох? Помочь?

— Ничего не надо, — громко сказал Димка каким-то утробным, не своим голосом.

Машина рванулась и укатила к деревне.

— Какой сердобольный, — ухмыльнулся Димка. — Поехали отсюда к чертовой бабушке. — Переночуем в лесу, не пропадем.

Он завел мотор и стал медленно разворачиваться.

— Постой! — схватил его за руку Юра. — Видишь, утки сидят? Хоть одну бы нам!

Димка озорно сверкнул глазами, хлопнул рукой по плечу Юры.

— Молодец!

Ловко развернул машину, рывком налетел на утиную стайку. Утки закрякали, метнулись в разные стороны. Димка остановил машину, крикнул Юре.

— Быстро мотайся. Смотри сзади машины.

Юра выскочил из машины, увидел на траве раздавленную утку, остановился в нерешительности. Потом схватил утку за шею, быстро побежал к машине. Дверца захлопнулась, и машина сразу рванулась с места.

В лесу было темно, как в подземелье. Ребята развели костер и жарили утку. Сообразительный Димка прикрутил проволокой утиную тушку к железному ломику, подвесил ее на березовых подставках над огнем. Обгорающие перья распространяли зловоние. Отблески пламени высвечивали стволы деревьев и стоящую рядом машину.

Ребята голодными глазами смотрели на утку, которая смолилась на костре. Капли жира падали в огонь, вспыхивали и, потрескивая, сгорали.

В лесу закричала птица. Стало страшно.

Ребята затоптали огонь, положили утку на газету, разодрали ее, стали есть, обжигаясь.

Ранним утром, еще до восхода солнца, по лесу шли старик и старуха с лукошком, собирали грибы. Незаметно приблизились к тому месту, где стояла машина. Старик с любопытством посмотрел на оставшийся от костра пепел, увидал обглоданные птичьи кости и утиную голову.

Подошел к машине, заглянул через стекло внутрь. На переднем и на заднем сиденье спали два мальчика. Старик посмотрел на них, хотел было отойти, но нечаянно стукнул палкой по крылу машины. От стука проснулся Димка, поднял голову, настороженно осмотрелся. Старик кивнул ему, спросил:

— Вы тут сами по себе, ребята, али с отцом?

Не открывая окна, Димка смотрел на старика и на его лукошко с грибами.

— С батькой, конечно, — сказал он старику. — А то как же?

— Что же я его не вижу?

— А он там… в лесу… Грибы собирает, — соврал Димка.

Старик с сомнением покачал головой, отступил к старухе и тронулся с ней дальше, в густые заросли леса.

Димка сразу же стал будить Юрку.

— Протри глаза, Юрка! Хватит дрыхнуть.

— Что? А? — проснулся Юра.

— Драпать надо, пока не накрыли. Уже приходил один любопытный старикан, — сказал Димка и стал заводить мотор.

— Куда поедем? — спросил Юра.

— Дорога сама приведет.

— В Москву.

— Заткнись ты с Москвой. Там нас с тобой раздавят, как утят. Понял?

Юра недовольно нахмурился.

И вот они опять ехали по гладкой дороге вдоль лесного массива. С другой стороны расстилались просторы лугов, извивалась сверкающая лента реки.

— Не будь дурнем, со мной не пропадешь, — рассудительно говорил Димка своему спутнику. — Доберемся к морю, бросим эту железную конягу и подадимся к рыбакам. Там, брат, шаланды, полные кефали, и так далее. Поступим в рыбацкую артель, заработаем денег, вернемся в Москву не с пустым карманом, тогда и найдем твоего батю.

— Я никогда не видал моря, — сказал Юра задумчиво. — Чего я заработаю.

— А мы по-другому добудем денег.

— Как?

— Украдем, — сказал Димка. — Или угоним машину на Кавказ и продадим.

— А как в тюрьму попадем? — испугался Юра.

Димка в ответ ему рассмеялся.

— Нема дураков, мы малолетние. Понял?

— Может, вернемся в Москву, поставим машину Людмиле Васильевне во двор и будем искать отца?

— Не засоряй мозги пылью, — оборвал Димка товарища. — Опять пошла плохая дорога, зараза.

Машина запрыгала по выбоинам и сбавила скорость. Доехали до перекрестка, где стоял щит, указывающий направление на Москву и Дмитров.

— Вертай на Москву, — крикнул Юра.

Но Димка со злостью оборвал его.

— Заткнись!

И повернул в другую сторону, где стелилась гладкая ровная дорога, пробиваясь сквозь лес.

За поворотом, на самом узком месте на дороге стояли люди и размахивали руками, загораживали проезд.

— Стойте! Стойте! — кричали они и плотной стеной преградили путь.

Димка затормозил машину, испуганно взглянул на Юрку, остановился.

К машине бросилось несколько человек, молодая женщина в белом халате.

— Помогите нам, граждане. Довезите мальчика до больницы, лошадь ударила его, челюсти выбила.

— Мы не знаем, где больница, — сказал Димка.

— Я покажу, я с вами поеду. Несите его скорее, — сказала женщина парням, которые подняли с травы и несли к машине мальчика с разбитым, окровавленным лицом.

— Машину запачкаете, — заволновался Димка.

— Мы осторожно, я постелю халат.

Женщина быстро сняла с себя халат, застелила сиденье. Парни втолкнули мальчика в машину, уселись с ним рядом, поддерживая его с обеих сторон, притиснули испуганного Юру. Женщина села впереди, рядом с Димкой.

— Скорее везите. Прямо, а там направо, я скажу где. Люди расступились и пропустили машину.

Димка напряженно держался за баранку, не спуская глаз с дороги.

— Как же это его? — спросил он у женщины.

— Жеребца запрягал, зашел сзади, а тот его и двинул.

Мальчик стонал и всхлипывал от боли.

— Скорее, милый, — попросила женщина и с удивлением оглядела Димку. — А что это вы одни на машине, без взрослых?

— У меня есть права, — спокойно сказал Димка. — Мы недалеко, там нас отец встретит.

— Направо! Направо! — прервала его женщина. — Чуть не проехали. Вот так и держи, сейчас за деревьями будет переезд, а там и больница покажется.

Машина лихо неслась по дороге. Как вихрь влетела на переезд и проскочила мимо шлагбаума, почти перед самым поездом, не обращая внимания на сигналы человека, размахивающего флажком. Длинный состав долго тянулся через переезд. Сигнальщик вскочил на мотоцикл и ждал, пока пройдет поезд, чтобы пуститься вдогонку машине.

А машина тем временем уже подъезжала к больнице, остановилась.

Женщина и двое парней помогали мальчику, поддерживали его и вытирали кровоподтеки. Мальчик стонал и никак не мог вылезти из машины.

Тогда Юра подтолкнул его в спину и, не обращая внимания на стоны, выпихнул из машины.

— Димка, Димка, жми! За нами гонятся!

Он уже на ходу выбросил в окошко белый халат. Машина рванулась и выехала с больничного двора, оставив людей, хлопотавших вокруг раненого мальчика.

— Гони на асфальт, — крикнул Юра. — Там не догонит, жми на все сто.

Машина помчалась по деревенской улице, поднимая пыль и разгоняя кур.

Из подворотни выскочила большая лохматая собака, набросилась на мотоциклиста, вцепилась в штанину. Мотоцикл повалился набок, а мотоциклист, преследовавший машину, упал на пыльную дорогу, потом вскочил и на всю улицу стал кричать на хозяина собаки, показавшегося у ворот.

Димка и Юра спешили уйти от погони. Машина мчалась по узкой проселочной дороге, свернула в одну сторону, потом в другую, выскочила на полянку и снова помчалась к лесу, переехала по деревенскому мостику через ручей. Мелкий гравий шуршал под колесами, дорога бежала на горку, то петляла, то выпрямлялась и снова уводила в лес.

Вдруг за крутым поворотом показалась высокая телега с молочными бидонами.

Димка начал сигналить, пытался объехать телегу. Испуганная лошадь рванулась в сторону, возница спрыгнул на землю, побежал прочь, а телега развернулась так, что загородила дорогу машине. Машина врезалась в телегу, сбила ее.

Зазвенели стекла, с грохотом покатились по земле бидоны с молоком. Машина фыркнула и перевернулась набок в кювет.

Димка яростно толкал плечом дверцу, она никак не поддавалась. Юрка с расквашенным носом вылез в открытое окошко, кинулся бежать в лес, но тут же вернулся и стал помогать товарищу, пытаясь вытащить его из машины.

Но к машине уже подбегал возница, еще какой-то человек и подъезжал злополучный регулировщик на своем мотоцикле.

На другой день мальчиков привезли в детский приемник в закрытой милицейской машине. Людмила Васильевна, надзирательница и еще кое-кто из персонала стояли на крыльце и смотрели, как выходили из машины пойманные беглецы. У Димки на голове белела полоска бинта, у Юры порваны брюки, сквозь дыры виднелись запекшиеся царапины на коленях. На лице были синяки и ссадины. Он увидел Людмилу Васильевну, опустил голову.

— Простите, Людмила Васильевна.

В это время подошел Григорий Романович.

Людмила Васильевна посмотрела на побитые коленки мальчика, вздохнула.

— Вы же могли насмерть разбиться, — сказала она. — Не ожидала я от тебя, Юра. Иди.

Она повернулась к Григорию Романовичу.

— Слыхали, что они натворили?

— Слыхал. И подумал: вот нам с вами наглядный урок о вреде либерализма.

Он не мог скрыть ехидной улыбки и с каким-то превосходством посмотрел на Людмилу Васильевну.

— Не слишком ли поспешны ваши выводы?

— До выводов еще далеко, Людмила Васильевна. А пока дело с этим художником окончательно запутывается.

— Что вы имеете в виду?

— Сегодня утром из Ташкента прилетела его мать. Она сидит у меня в кабинете и просит свидания.

— Пойдемте! — решительно сказала Людмила Васильевна и быстро пошла, не оглядываясь.

Надежда Ивановна с измученным лицом сидела в кресле перед столом Людмилы Васильевны и вытирала слезы.

— Извините, пожалуйста, я сейчас успокоюсь. Покажите мне Юрочку. Он живой?

Григорий Романович молчал.

Людмила Васильевна мягко сказала:

— С Юрой все в порядке, Надежда Ивановна. Так, кажется, вас зовут?

— Спасибо вам за телеграмму. Я чуть с ума не сошла. Оказывается, он уехал искать отца, а того не знает, что у меня точный адрес имеется. Нашли? — спросила она.

— Нашли, — сказала Людмила Васильевна.

— Что же он думает? Возьмет Юру? — спросила Надежда Ивановна.

— Обещал завтра дать окончательный ответ.

— Может, и не надо настаивать? — сказала Надежда Ивановна. — Юрочка знает, что нашли отца?

— Нет, — сказала Людмила Васильевна. — Не знает.

— Скажите, что не нашли, и пусть возвращается к нам.

— Юра уже большой и, пока не узнает всю правду, не сможет жить так, как жил раньше.

Надежда Ивановна согласно закивала головой.

— Я обманула его, не сказала всей правды. Простит ли он? Разрешите хоть повидаться с ним?

— Мальчику будет тяжело с вами говорить, — сказала Людмила Васильевна. — Свидание причинит Юре лишнее волнение.

— Если сейчас нельзя, я потерплю.

Надежда Ивановна бессильно опустила руки на стол.

— Чем же все это кончится?

— С течением времени все разъяснится, — неопределенно утешил ее Григорий Романович. — Вы нам доверьтесь, ваш случай не первый, уверяю вас, потерпите.

В конце летнего дня Людмила Васильевна шла по тихой зеленой улочке в Филях, где еще доживали свей век за кривыми заборами кособокие деревянные домишки.

Не торопясь, она приблизилась к дому Семерихина, зашагала вдоль забора, где росли высокие и густые кусты рябины.

Сквозь дырявый забор просвечивал двор. На дворе стояла красивая женщина средних лет, вешала белье на веревку. Голос у женщины был резкий и громкий, я Людмила Васильевна отчетливо слышала, как она ругала кого-то:

— Житья от тебя нет, окаянный. Целый день без дела шляешься, а воды из колонки принести не можешь, боишься, руки отсохнут. Твои же штаны да рубахи стираю, больше всех в грязюке возишься.

В кустах за забором прятался мальчик лет пятнадцати, он не заметил Людмилу Васильевну. Мальчик смотрел во двор через щель забора, и когда женщина развесила белье и ушла в дом, сгреб две горсти земли, со злостью обсыпал чистое женское белье.

— Что ты делаешь? — крикнула ему Людмила Васильевна.

Он мигом убежал в кусты.

Людмила Васильевна завернула за угол, открыла калитку. К этому времени женщина снова вышли во двор с тазом выстиранного белья. Подошла к веревке, взглянула на забрызганные грязью сорочки, вскрикнула:

— Ах ты, хулиган! Я тебе руки-ноги поломаю, мучитель ты этакий!

Она кинулась назад от веревки, схватила палку, хотела гнаться за кем-то и увидала незнакомую женщину у калитки.

— Здравствуйте, — сказала вошедшая.

Хозяйка молча кивнула ей.

— Вы Семерихина Тамара Николаевна?

— А что?

— Мне нужно поговорить с вами. Я из управления милиции.

— Господи! Вам-то что от меня нужно?

Она устало опустилась на скамеечку и провела ладонью по измученному лицу.

Людмила Васильевна села рядом.

— Я по важному делу. Ваш муж говорил с вами о младшем сыне Юре?

Тамара Николаевна вздохнула, посмотрела на Людмилу Васильевну, поняла, что разговор будет не праздный. Серьезно и спокойно сказала:

— Говорил, как же, и не один раз. Вчера выпивший с работы пришел и опять с этим вопросом. Не знаю, правду сказал или нет, будто этот Юра сбежал от приемных родителей, ищет родного отца. А как я его приму, посудите сами? Один сынок бандитом растет, да еще второй заявится. Его же сразу видно, какой он, если из дома убегает. Замучают они меня, боюсь я, скажу вам откровенно. А у меня две девочки растут, такие красавицы, зачем им грубость и всякое хулиганство в доме? Видите, вон что делает старший? Я стираю, а он пылью обсыпает. А отец не может снять ремень или палку взять в руки да проучить как следует. Скажу ему, что сын хулиган, он молча насупится, как бык, а то еще возьмет да напьется.

— А где ваши девочки?

— К тетке с утра отвела. Днем за ними смотреть некому, я на фабрике с восьми до четырех. А придешь домой, не знаешь, за что браться. И сготовить надо, и в магазин сбегать, и постирать. Да вы сами женщина, знаете, как нам живется. А к тому еще недостатки. Раньше муж хорошо получал, перспективным инженером был, а потом покатился вниз, на производство идти не хочет, сидит в конторе на дурацкой должности. А он хороший специалист по горному делу. Знающие люди говорят, выдающийся проект задумал, да так и забросил, все чертежи свернул в трубочку, пятый год за шкафом пылятся.

— С чего же он так?

— А кто его знает? К дому совсем никакого интересу не имеет.

— А вы пробовали создать интерес?

— Что я ему, нянька? У меня вон сколько дел, не до него тут с его сыночком разлюбезным.

— Как вы думаете, ваш муж любит детей?

— Которых? Моих?

— И ваших.

— Кто его разберет? В девчонках души не чает. И за Кольку всегда горой. А что я сделаю, если Колька лишний у меня с самого начала. А там своих родила двойню, так третьего, да еще чужого, и замечать перестала.

— Почему чужого? Вы должны заменить ему мать. Вы же знали, когда сходились с Семерихиным, что у него был сын и жена ждала второго ребенка?

Тамара Николаевна откровенно ответила на вопрос:

— Надеялась, что он обоих детей своей жене оставит и будет платить алименты.

— Вы разбили семью, стали женой Семерихина, обязаны стать и матерью его детей.

Тамара Николаевна вдруг закрыла лицо руками и заплакала.

— Я никому не хотела зла. Я ж полюбила этого человека.

— И что же теперь? Устали от жизни?

— Не знаю, — устало сказала женщина и поднялась с места. — Судите сами как хотите.

Людмила Васильевна тоже встала. Спокойно и с сочувствием сказала Тамаре Николаевне:

— Я вас очень прошу, поверьте мне, я редко ошибаюсь в детях. Уверяю вас, Юра прекрасный мальчик. Его приход в вашу семью будет радостью. Подумайте об этом и поговорите с мужем еще раз.

Людмила Васильевна улыбнулась ей на прощанье. Но Тамара Николаевна не ответила улыбкой, молча смотрела на уходящую женщину смятенным, страдающим взглядом.

А Людмила Васильевна пошла по тропинке мимо сараев и самодельных гаражей, опустилась к реке.

На перевернутой старой лодке сидели подростки, курили, играли в карты. Среди них был и Коля Семерихин. Увидев незнакомую женщину, ребята притихли, кое-кто спрятал папиросу.

Людмила Васильевна остановилась на бугорке, позвала Колю.

— Семерихин! Коля Семерихин! Подойди, пожалуйста!

Коля раздавил ногой дымящуюся сигарету, нерешительно пошел к незнакомой женщине.

— Иди поближе, мне с тобой надо поговорить.

— Насчет прогулов, что ли? — спросил Колька и остановился.

— Совсем о другом. Иди сюда.

Коля подошел ближе. Теперь их никто не слышал.

— Я была у вас дома и видала, как ты обсыпал пылью чистое белье. Зачем ты это сделал?

— А так, чтобы позлить ее. Чего она меня все время ругает, житья не дает?

— Кто это она?

— Ну, мать. Не родная она мне, мачеха.

— Другой матери у тебя нет, считай ее родной.

— А вы кто такая, что я должен вам все рассказывать?

— Я педагог. Хочу тебе кое-что посоветовать. Ты в каком классе учишься?

— В седьмом. На второй год оставили.

— Почему на второй год? Трудно тебе или неинтересно?

— А чего интересного? Дома все время ругают, учителя тоже без конца пилят. Что я им?

— А отец?

— Ему самому не сладко живется.

— А ты помоги отцу.

— Что я могу сделать?

— Например, брось курить, тебе еще рано. Не играй в карты, помогай матери, не ссорься с ней. За сестренками присматривай. Ты любишь их?

— Они не вредные.

— Чем ты увлекаешься?

— Ничем особенным. Автомашины люблю.

— Хочешь, я помогу тебе устроиться учеником в авторемонтную мастерскую? И не нужно будет ходить второй год в седьмой класс, где тебе скучно, пойдешь в вечернюю школу.

— А когда устроите?

— Когда решишь, тогда и устрою. Поговори с отцом. Скажи, Людмила Васильевна советовала. Если он согласится, пусть позвонит мне, я все устрою.

Они шли по берегу, удаляясь от лодки, где сидели ребята. Кто-то из мальчишек крикнул:

— Колька! Иди сюда!

Коля остановился.

— Ну, я пойду.

— Не ходи к ним, Коля. Лучше иди домой, помоги маме, ей трудно. До свидания.

Коля остановился на бугре.

Надежда Ивановна разыскала учреждение, где работал Семерихин, и ждала его у подъезда. Был конец занятий. Она увидала, как Семерихин вышел на улицу, пошла за ним по тротуару, и когда он свернул за угол, тихо позвала:

— Герман! Герман Агапович!

Он обернулся, посмотрел на нее и, когда понял, кто перед ним, испугался.

— Зачем ты явилась? Я все сказал тебе по телефону.

Она примирительно осмотрела его и, скорее с сожалением, чем с осуждением, покачала головой.

— Как ты постарел, Гера. Трудно тебе живется?

— Видала Юру? — спросил он.

— Не разрешают мне, ждут твоего ответа.

— Я же им сказал: не могу взять сына, — волновался Семерихин. Ему было тяжело говорить об этом.

— Пройдемся, — мирно сказала Надежда Ивановна. — Поговорим спокойно.

Семерихин зашагал в сторону сквера. Они медленно шли, молчали.

Потом он спросил:

— Как ты узнала мой телефон?

— В детском приемнике, Григорий Романович сказал. Ты не сердись. Надо, чтобы Юре было хорошо. У него впереди целая жизнь.

Он тяжело опустился на скамейку, закурил.

— У меня ему будет плохо, — сказал Семерихин. — Пусть возвращается к вам. Скажите, что не нашли меня. Что нет у него отца. А я приму еще один удар судьбы, тяжелую плату за ошибки прошлого.

— Прошу тебя, скажи это начальнице детского приемника. И не беспокойся за Юру, пока мы с Кириллом живы.

— Ты вышла замуж?

— Да. Кирилл любит Юру как родного сына. Он будет ему отцом.

Семерихин поднялся со скамейки, подавленно смотрел на Надежду Ивановну.

— Ты согласен, Гера? Пусть Юра живет у нас?

Он кивнул головой.

— Такси! — крикнула Надежда Ивановна проезжающему таксисту. — Остановитесь, пожалуйста.

Машина резко затормозила.

Через полчаса они уже были в кабинете Людмилы Васильевны.

Тут же был и Григорий Романович.

Семерихин говорил прерывистым голосом, не скрывая своего глубокого волнения.

— Я устал от проблем. Каждый день, на каждом шагу проблемы. Я согласен.

— Это окончательное слово? — спросила Людмила Васильевна.

— Если бы у меня был другой выход! — вздохнул Семерихин.

— И вы не сомневайтесь, — успокаивающим тоном сказала Надежда Ивановна. — Юрочка у нас будет роднее родного сына.

Семерихин отвернулся к стене, видимо, ему было тяжело продолжать разговор. Он подошел к столу, слегка отодвинул занавеску, выглянул во двор, где недавно видел сына. На дворе никого не было. Он опустил занавеску.

— Можно еще раз взглянуть на сына? — спросил он Людмилу Васильевну.

Людмила Васильевна посмотрела на Григория Романовича, который уже готов был исполнить ее приказание.

— Только не сегодня, — сказала она. — Может быть, вы увидите Юру. Мы подумаем.

Семерихин в растерянности стал прощаться.

— Извините, конечно. Прощайте.

Надежда Ивановна провожала Семерихина тревожным взглядом, боялась, что он неожиданно переменит свое решение. Но Семерихин как-то особенно посмотрел на нее и ушел.

Людмила Васильевна молча стояла у окна. Она смотрела, как Семерихин вышел во двор, оглянулся по сторонам, постоял у того места, где видел сына, и нерешительно пошел к проходной.

Григорий Романович подошел к Надежде Ивановне, ободряюще сказал ей:

— Вот и разрешился вопрос, в вашу пользу.

Она молча кивала головой, одновременно выражая на лице и свою радость и сострадание к Семерихину, который ушел с большим горем в душе.

Людмила Васильевна в раздумье ходила по кабинету. Все молчали. Наконец Надежда Ивановна прервала молчание:

— Большое спасибо вам. Можно идти на вокзал за билетами? Или сначала разрешите повидаться с Юрой?

Людмила Васильевна остановилась перед Надеждой Ивановной.

— У меня к вам большая просьба. Я разрешу свидание с Юрой, только с одним условием. Если Юра спросит, где живет его отец, скажите ему адрес Семерихина.

— Да как же я скажу? — удивилась Надежда Ивановна. — Это будет похоже на то, что я сама оттолкну его от себя.

— Скажите, что в Москве много Семерихиных и что мы никак не можем разобраться, а вы точно знаете. Мальчик должен узнать всю правду об отце. Тогда он сам решит, в какой семье ему жить.

— А если Юра сразу согласится вернуться в Ташкент?

— Тогда оставим все, как было. Оставим до того момента, когда он спросит вас или вашего мужа об отце. И вы должны будете рассказать ему всю правду. Рано или поздно это придется сделать.

— Хорошо, — мужественно сказала Надежда Ивановна и взяла с кресла свой узелок. — Я поняла вас и согласна с вами. Я пойду к Юре.

Григорий Романович повел ее на свидание с мальчиком.

Они пришли к спальной комнате мальчиков. Григорий Романович открыл дверь, пропустил вперед Надежду Ивановну, а сам остановился у дверей и до конца свидания молча стоял в стороне.

Она сразу увидела Юру. Он сидел у окна с повязанной головой и читал книжку. Надежда Ивановна, провожаемая удивленными взглядами других мальчиков, находящихся в комнате, быстро подошла к Юре сзади и взволнованным голосом окликнула его:

— Юрочка! Мальчик мой!

Он повернул голову и, словно не веря своим глазам, смотрел на Надежду Ивановну.

Она протянула к нему руки, прижала к себе забинтованную мальчишескую голову.

— Бедненький мой!

Юра с криком кинулся к ней, обнял руками за шею.

— Прости меня, мама. Я не хотел тебя обижать.

Надежда Ивановна с тревогой смотрела на Юру.

— Я получила твое письмо и сразу поехала. И что это ты надумал, сынок? Миленький мой. Вот тебе яблоки привезла, ешь на здоровье и товарищей угости. И собирайся домой, завтра купим билеты и поедем. А хочешь, на самолете полетим, ты никогда не летал, это так замечательно. Полетим?

Юра отрицательно покачал головой.

— Нет, мама, я не могу. Я должен искать его.

Надежда Ивановна поднесла платок к лицу, незаметно вытерла глаза и сквозь слезы улыбнулась.

— Конечно, Юрочка. Делай, как решил. Ты уже большой, все понимаешь. Только напрасно ты убежал тайком, не посоветовался со мной. Ты хочешь видеть папу?

Юра молча кивнул головой.

— Мне больно с тобой расставаться, ты самый близкий для меня человек, как родной сын. Я не обижусь, как хочешь, так и решай. Ты знаешь, где живет твой папа?

— Говорят, его не нашли, — сказал Юра. — А я найду. Сам найду.

— Напрасно ты не спросил у меня адрес. Он живет в Филях, под Москвой, на Багратионовской улице, дом пятнадцать. Запомнишь?

— Ага, — сказал Юра. — Фили, Багратионовская улица, дом пятнадцать. Отвези меня, пожалуйста!

— Я не могу, Юрочка. Я дала слово. Я хочу, чтобы ты жил у меня. А ты сам реши. Постарайся, Юрочка. Как пошлют тебя за чем-нибудь в город, ты и убеги. Явись к отцу неожиданно. Как снег на голову. Понял? А я буду приходить сюда каждый день. Ты должен знать, что я здесь. Буду ждать, как ты решишь.

— Хорошо, мама.

— До свидания, милый. До завтра.

Она пошла к выходу. А Григорий Романович ободряюще кивнул Юре и скрылся за дверью.

Часом позже Людмила Васильевна вышла в сад.

Навстречу ей шагал Григорий Романович.

— Ну что? — спросила она. — Как прошло свидание?

— Мальчик отказывается возвращаться в Ташкент.

— Она сказала адрес отца?

— Сказала.

— Где сейчас Юра?

— В классной комнате.

Людмила Васильевна прошла мимо дневального, открыла дверь в классную комнату. Там сидели Юра, Димка с забинтованной головой и еще двое ребят, ели яблоки. Ребята увидали Людмилу Васильевну, встали, поздоровались.

— Почему не пошли в мастерские?

— А мы на минутку, — сказал Димка. — К Юре из Ташкента приехали, он нас яблоками угощает.

— Идите в группу.

Ребята ушли.

— Юра! — позвала Людмила Васильевна.

Юра остановился.

— Ты прочел «Графа Монте-Кристо»?

— Прочитал. Могу вернуть.

— Послушай, Юра, — сказала она. — Тебе не трудно съездить в город?

Юра насторожился.

— В город? В Москву?

— Я сегодня прямо с работы уеду на дачу. Отвези завтра эту книжку ко мне домой. Я объясню, как проехать, и дам денег на дорогу. Поедешь?

— Я с удовольствием, — сказал Юра.

Во дворе у домика Семерихина в Филях даже в воскресный день не было никого, кроме девочек-близнецов да лопоухой собаки. Стояла жара. Девочки бегали по двору босыми ногами и заставляли собаку прыгать через опрокинутое пустое ведро. Тут же лежало перевернутое корыто и стояли ведра.

— Хоп, Штурман! Хоп! — кричала Римма, помахивая лозинкой перед собачьей мордой.

Собака лениво прыгала и опускалась в траву.

— Хоп! Еще раз! Хоп, — толкала ногой собаку Мира. — Хоп!

Собака еще раз прыгнула, задела ведро задними лапами, неловко растянулась в пыли. Девочки от хохота повалились на землю.

В это время в калитку вошел Юра. Опасливо посмотрел на собаку, подошел к девочкам, которые поднялись на ноги и стали отряхивать пыль с одежды.

— Скажите, пожалуйста, здесь живет Семерихин?

— Вам Колю? — переспросили девочки.

— Нет. Мне Германа Агаповича.

— Его нет дома.

— Он поехал с мамой в магазин за этажеркой.

— А вы кто такие? — пристально вглядывался в девочек Юра.

— Мы тоже Семерихины. Римма и Мира.

Юра даже немного растерялся.

— Семерихины? А почему вы одинаковые?

— Потому, что мы близнецы.

— Которая из вас Римма, а которая Мира?

— Я Римма Семерихина.

— А я Мира Семерихина.

Юра еще раз придирчиво оглядел девочек.

— А если Семерихины, почему такие чумазые? С собакой в пыли возитесь. Есть у вас водопроводная колонка?

— Есть, за углом, — сказала Римма.

— Тащите мыло и полотенце и полезайте в корыто. Живо.

Он взял ведра, пошел к калитке.

Девочки побежали в дом, сбрасывая на ходу сарафанчики. Через минуту они выбежали во двор в темных трусиках.

Собака с удивлением смотрела, как Юра сливал в корыто воду, гремел ведрами. Потом в воду погрузились голые ножки девочек, Римма и Мира с веселым визгом начали плескаться.

А Юра высоко поднял ведро и стал лить воду прямо на худенькие тельца девочек. Девочки визжали от удовольствия.

— Ой-ю!

— У-ух!

— Ага! Ага! — покрикивал Юра. — Не бойся!

В щель забора со стороны сада выглянула голова Кольки. Он с удивлением заглянул во двор, тут же прыгнул через забор и с воинственным видом подбежал к Юре.

— Ты что тут распоряжаешься? Баню устроил? Кто такой?

— А тебе чего надо? Я ихний брат!

— Катись ты! — толкнул его Коля. — Это я брат, видали таких.

— Я тоже брат, — упрямо сказал Юра.

— Чего врешь? — Колька замахнулся кулаком. — Поставь на место ведро.

— Иди ты!

— Ах так? Получай! Получай!

Колька налетел на Юру с кулаками. Юра стал защищаться. Завязалась драка. Загремели ведра. Голые девочки повыскакивали из корыта, завизжали на весь двор.

В это время ко двору подкатил старый «Москвич», остановился. Из машины поспешно вышли Семерихин и его жена Тамара Николаевна.

Женщина кинулась к дерущимся мальчикам и испуганным девочкам. Схватила незнакомого мальчика за вихор, оттащила от Кольки, шлепнула его по щеке.

— Убирайся отсюда, хулиган!

Юра задиристо смотрел на незнакомую женщину. Потом поправил разорванную рубаху, вытер грязь на щеке. Сказал Кольке:

— Помогли тебе, да? Все на одного навалились, давайте!

Тамара Николаевна еще раз замахнулась на него и хотела ударить, но ее руку остановил Семерихин.

— Не трогай. Уйди.

Он внимательно посмотрел на мальчика, подошел к нему, тихо сказал:

— Юра? Ты?

— Боже мой! Кто это? — с недоумением сказала Тамара Николаевна. — Кто это, Коля?

— Это он, — сказал муж. — Юра. Юрочка из Ташкента.

Семерихин виновато смотрел на жену.

Тамара Николаевна, Колька и девочки обступили Юру, стали рассматривать его так, будто только что увидали.

Ночью отец подошел к Юриной постели, наклонился над мальчиком.

— Не спишь? Выйдем во двор, поговорим.

Юра молча поднялся.

Отец и сын сидели в темном дворе на скамеечке.

Отец стал закуривать, обжег пальцы спичкой, бросил ее к ногам, затоптал. Затянулся несколько раз табачным дымом, закашлялся, но не начинал разговора, будто обдумывал что-то, подыскивал нужные слова. Наконец сказал:

— Это хорошо, что ты приехал. Совсем большой стал, самостоятельный.

— Боялся, не застану тебя, — тихо ответил сын. — А вдруг ты уехал бы на Памир или на Камчатку. Ты теперь весь свет объездил, правда?

— Где там! — лениво махнул рукой отец. — Давно уже никуда не езжу. Сижу вот тут.

— Почему? — разочарованно спросил Юра. — Вам не интересно?

— Не в том дело, — сказал Семерихин. — Не получилось у меня так, как хотелось, а подделываться под других не стал. Бросил временно якорь вот здесь да и застрял. Жизнь, она сложная, Юра, ты не поймешь, мало еще на свете прожил.

— Я все понимаю, — возразил Юра.

— Да мне и в Москве неплохо, — улыбнулся отец, переводя разговор на оптимистический лад. — Замечательный город! Вот повожу тебя по музеям да по театрам, сам увидишь. Тут совсем недалеко изба Кутузова стоит, хоть завтра сходим. И Бородинскую панораму посмотрим, красивое зрелище. А может, ты любишь рыбалку? Это у нас запросто, возьмем удочки, на весь день уедем на озеро. Я знаю хорошее место. Ты умеешь рыбачить?

Юра молча посапывал, поглядывая на отца исподлобья.

— У меня до сих пор висит на стене ваша карта и все путешествия отмечены, — тихо сказал он. — Я хотел взять ее с собой в Москву.

— Подумаешь, ценность какая, — сказал отец. — Правильно сделал, что оставил ее в Ташкенте. Тебя мать, Надежда Ивановна, не звала обратно? Она ведь прилетела за тобой, я знаю. Поедешь?

— Я к вам приехал.

Отец был тронут словами сына, положил руку на плечи мальчика, обнял его.

— Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку. Ты же мне не чужой, а родной сын. Поживешь у нас, посмотришь Москву вдоволь, а потом поедешь к бабушке, будешь у ней жить, как принц. Она никогда не видала тебя, все спрашивает, как тебе в Ташкенте живется. А бог с ним, с Ташкентом, не пропадешь.

Юра молчал, нервно кусал губы.

— Курить еще не научился?

— Нет.

— И не надо, плохая привычка. У бабушки тебе будет хорошо, она ласковая, добрая старушка. Пойдем спать?

Юра поднялся со скамейки. Отец взял его за плечи, повел в дом. Прошли веранду. Юра вдруг остановился на пороге и высвободил плечи от отцовских рук.

— Что ты? — тревожно спросил отец.

— Не хочу в этот дом.

— Расстроился, Юра? Устал? Это пройдет. Жизнь, она, знаешь, как учит людей.

Юра рванулся из рук отца и побежал назад. Ударился об стеклянную дверь веранды, разбил стекло.

— Куда ты, Юра? — закричал отец.

Юра выскочил во двор, побежал в темноту, хлопнул калиткой.

Отец бросился за ним, наскочил на ведра, упал.

В темноте тоскливо заскулила собака.

С отчаянной силой бились сжатые кулачки в железную дверь детского приемника. Высокая, глухая, как стена, дверь гудела от ударов. Детские руки схватили камень, громко били по железным дверям.

Тревожный стук разбудил надзирателей, гулко разносился по двору.

— Гу! Гу! Гу! — донеслось в открытое окно комнаты, где за столом при ночной лампе работала Людмила Васильевна.

Она прислушалась к гулу, поднялась из-за стола.

А детские кулаки сжимали камни и колотили в железную дверь. Камни разбивались в пыль, из детских пальцев сочилась кровь.

— Откройте! Откройте!

При лунном свете к воротам сходились люди. Из окон спален высовывались детские головки, тревожно сверкали глаза. Проснулся Димка, Женька, Черномазый.

А детские руки, разбитые в кровь, колотили в ворота.

Наконец ворота заскрипели и медленно стали отворяться.

Кто-то засветил фонарь.

Луч света выхватил смятенное лицо Юры. Прижимая к груди разбитые в кровь кулаки, он бросился к людям. Увидал Григория Романовича, а потом Людмилу Васильевну, кинулся к ней.

Людмила Васильевна прижала к себе мальчика, погладила по голове.

— Успокойся, Юрочка, успокойся. Нашел отца?

— Нет у меня отца. Нету!

Все молча обступили Юру.

— Нету отца! — кричал Юра. — Я хочу домой.

Людмила Васильевна обняла руками голову мальчика.

Мальчик плакал. Потом она высоко подняла фонарь, закрыла ворота и повела Юру к белевшему в темноте высокому зданию, где были детские спальни, и все пошли за ней.

Белый негр

Повесть

1

Табачный миллионер Джон Керр возвращался домой из очередной деловой поездки. Сегодня он «провернул» выгодную сделку и был чрезвычайно доволен.

Джон Керр любил ездить на переднем сиденье рядом с шофером Стэнли. Они почти ни о чем не разговаривали, но, кажется, и без слов понимали друг друга. Хороший парень этот Стэнли. Сильный, красивый, всегда спокойный и неутомимый, может весь день сидеть за рулем, никогда не подаст виду, что устал. Джону Керру нравятся сильные люди, он хорошо относится к Стэнли и, когда закуривает, обязательно протягивает ему сигарету.

Большие загорелые руки крепко держали руль. Лицо Стэнли было сосредоточено, он внимательно смотрел вперед на автостраду, по которой неслись десятки автомашин, перегоняя друг друга, повизгивая тормозами и резко накреняясь на неожиданных поворотах. Стэнли знал, что хозяину нравится такая быстрая, даже рискованная, езда.

Город уже был близко. Джон Керр молча смотрел на окрестности, с удовольствием думал о том, что через полчаса он примет ванну и отлично поужинает в клубе.

Машина чуть вздрогнула и стала замедлять ход. Джон Керр недовольно сжал губы и поморщился, будто ему причинили боль.

— Прошу прощения, мистер Керр, — сказал Стэнли. — Я не рассчитал бензин, придется остановиться у колонки.

Машина уже сбавила скорость и шла по краю правой стороны автострады.

Джон Керр сунул в рот сигарету, но, видимо вспомнив, что у колонки курить не следует, смял ее и сунул в пепельницу.

— Только поскорее, черт возьми!

— Мы потеряем не больше двух минут, мистер Керр.

Машина развернулась и остановилась у бензозаправочной колонки. В ту же секунду перед Стэнли появился высокий негр, с чуть сгорбленной сутулой спиной, согнутой в привычном поклоне или под тяжестью прожитых лет. Не переставая улыбаться, негр почтительно выслушал шофера и стал наливать бензин. Стеклянную чашу насоса быстро заполнила желтовато-маслянистая жидкость и потекла по шлангу в бак машины. На это ушло действительно не более двух минут.

Принимая деньги от Стэнли, негр взглянул на машину и увидел мистера Керра. Негр вдруг переменился, выпучил глаза, будто перед ним совершилось чудо. Он сделал почтительный шаг к машине, снова заулыбался, и теперь стало хорошо видно его лицо, доброе, как у ребенка, с морщинками и со шрамом на подбородке. Глаза были чистые, на висках белела седина. Не переставая кланяться, черный человек залепетал какие-то невнятные слова, очевидно выражавшие радость, и чуть-чуть подпрыгивал от удовольствия.

Когда негр приблизился к автомобилю, мистер Керр услышал его слова:

— Я очень рад видеть вас, капитан, — говорил негр с поклоном и улыбкой. — Я много думал о вас и молился богу о вашем здоровье. Как вы себя чувствуете, капитан?

Джон Керр смотрел на негра с удивлением и досадой: «Что он такое мелет, черт возьми? Что ему надо?»

Негр подошел еще ближе и пристальнее посмотрел на Керра. Лицо негра умилилось, словно осветилось счастьем.

— Вы прекрасно выглядите, капитан. Я очень беспокоился о вашем здоровье. Я очень рад. Да хранит вас бог.

— Весьма тронут, — с досадой буркнул мистер Керр и повелительно кивнул Стэнли, который почему-то медлил с отъездом.

Мистеру Керру показалось, что Стэнли нарочно задерживается и с интересом прислушивается к словам негра.

— Поехали! — сказал мистер Керр, слегка повернув голову к негру.

Машина рванулась с места, выехала на автостраду и помчалась мимо небольшого поселка, где, видимо, жили рабочие, обслуживающие дорогу.

— Кто этот негр? — спросил Стэнли. — Откуда он вас знает?

— Какой-то болван, — сказал мистер Керр. — С кем-нибудь меня спутал.

Стэнли ни о чем больше не спрашивал, хотя его любопытство было явно не удовлетворено. Шофер взглянул в зеркальце и увидел лицо своего босса. Джон Керр впервые за много лет, закуривая, не протянул Стэнли сигарету. Он нахмурился, будто с трудом вспоминал что-то чрезвычайно важное. Его рыжие брови, густые и длинные, как усы, неожиданно вздыбились, глаза округлились и стали маленькими, губы сжались, у рта натянулись складки. Он снял шляпу, положил ее на колени, стал вытирать платком вспотевший лоб.

Казалось, он старался стереть с лица выражение злости и раздражительности. Теперь его глаза потеплели, складки у рта разгладились. Даже брови не топорщились и не шевелились. С мистером Керром происходила какая-то непонятная перемена.

Приехав домой, он отказался от ванны, не пошел в клуб и закрылся в кабинете. Теперь он был один, и ему не нужно было скрывать той тревоги, которая охватила его. Конечно, он думал о негре, об этой проклятой встрече с человеком, которого давно забыл, вытравил из памяти. Джон Керр действительно не узнал этого негра сразу и вспомнил, кто он, только тогда, когда машина уже отъехала от бензоколонки. И теперь вспоминал все, что было связано с этим человеком.

2

Он вспомнил, что негра звали Томом. Их свела судьба много лет назад во время второй мировой войны. Капитан Керр служил в зенитной артиллерии и нес береговую охрану на одном из островов в Тихом океане. Там был и Том, сильный, здоровый негр, служивший шофером в подсобной команде. Конечно, Джон Керр не обращал никакого внимания на негра и теперь ни за что не вспомнил бы его, если бы не одно обстоятельство, которое внесло сегодня смятение в душу миллионера.

Теперь он отчетливо вспомнил те кошмарные дни. Джон Керр был на волоске от смерти и каким-то чудом остался жив. Чудом ли? Почему он остался жив? Как его спасла старшая медицинская сестра Джерри, эта милая, добрая женщина? Об этом уже давно перестал думать Джон Керр. Спасли — и ладно. Главное, что он жив и здравствует уже многие годы и будет процветать и впредь. Не надо думать о том, как его спасли. Но как не думать, если негр жив, узнал Джона Керра и на что-то, кажется, намекал?

Нет, надо все хорошенько вспомнить и не дать себя одурачить. Надо вспомнить и проверить все, как было.

Когда японцы налетели на остров и разбомбили его с воздуха, часть американских кораблей была потоплена, а остальные ушли в океан. На острове осталась жалкая горсточка людей. Капитан Керр был тяжело ранен, лежал без сознания и только временами приходил в себя и с ужасом понимал, какая трагедия произошла со всем отрядом.

Джерри со слезами на глазах наклонялась над ним и ласково шептала:

— Мужайтесь, Джонни. Нас не оставят одних. Завтра придет корабль, и мы будем спасены.

— Где мой друг Кларк? — спрашивал Джон.

Джерри не отвечала и плакала.

— Где Теннеси? Где Марти? Где Гарри?

Джерри плакала и сквозь рыдания твердила одно слово:

— Мужайтесь, Джонни. Мужайтесь.

Джон Керр терял сознание, и казалось, что он вот-вот скончается. Семь человек, оставшихся на острове, собрались в укрытии и ждали спасения. Двое раненых артиллеристов перевязывали друг друга: один был ранен в ногу, другой в голову. Остальные были невредимы и сгрудились вокруг умирающего капитана, не зная, как ему помочь. Капитана можно было спасти только переливанием крови.

Джерри сходила с ума. Из всего персонала лазарета в живых осталась одна она. Нужно было брать всю ответственность на себя и принимать срочные меры.

Вместе с солдатами Джерри обследовала остатки разбомбленного лазарета и, к счастью, нашла аппарат для переливания крови. Но все банки с консервированной кровью были разбиты снарядом и смешаны с землей. Нужно было найти человека, который согласился бы дать свою кровь.

При опросе выяснилось, что у пятерых, и в том числе у Джерри, кровь по группе не подходит капитану. Подходящая группа была только у одного человека — шофера подсобной команды негра Тома.

Ни минуты не колеблясь, Том засучил рукава и с готовностью протянул руку Джерри.

— Пожалуйста, Джерри. Бери кровь, пусть капитан будет жив.

Но тут наступила тягостная пауза.

Солдат Дуглас сказал:

— Наш капитан белый. Он проклянет нас.

— Это предрассудки! — закричала Джерри. — Мы все люди. Не слушай их, Том. Настоящая наука выше этой выдумки.

Джерри набросилась на Дугласа и даже толкнула его в грудь, но тот снисходительно пожал плечами и отошел в сторону.

— Я сказал, что думал. Уверяю вас, Джерри, капитан за это не поблагодарит.

Джерри в отчаянии смотрела на белых, искала поддержки и словно извинялась перед Томом.

— Надо получить согласие капитана, — сказал раненый в голову артиллерист.

Джерри в бессилии опустилась над умирающим Джоном Керром.

Том сжал кулаки и отошел от белых.

Все в тягостном молчании долго сидели и ждали, когда придет в сознание капитан. Наконец он открыл глаза и тихо попросил воды.

Джерри поднесла к его губам флягу. Капитан сделал несколько слабых глотков и оттолкнул флягу рукой.

— Спасите меня, Джерри, — прошептал Джон Керр. — Я хочу жить! Хочу вернуться домой, в Америку. Где же доктор? Почему он так долго не идет?

— Его убили, Джонни. Я осталась одна.

— Спасите меня, Джерри, — плаксивым голосом прошептал капитан.

— Есть только одно средство, — сказала Джерри. — Я умоляю вас, не отказывайтесь от него, вы потеряли много крови и с каждой минутой слабеете. Я перелью вам кровь Тома.

Капитан передернулся от боли. Он с ужасом посмотрел на улыбающегося негра, выпучил глаза и, задыхаясь в истерике, закричал:

— Черную кровь? Лучше смерть, чем это! Слышите? Лучше смерть!

Он снова потерял сознание и замолчал.

У Тома дрожали губы и тряслись кулаки. Он встал и повернулся спиной к капитану и Джерри. Но Джерри взяла его за руку и заставила сесть рядом с умирающим капитаном, которого она должна была спасти…

Об этом Джону Керру написала Джерри в письме лет десять назад. Чем кончилось все это тогда, Джон Керр не знает точно. Он отчетливо помнил, как закричал: «Лучше смерть, чем это!» — и потерял сознание. А что было потом? Почему же он все-таки выжил? Каким образом спасла его Джерри? Почему она об этом не рассказала? И что имел в виду Том сегодня? Что значили его слова? Неужели они с Джерри пошли на это преступление? Нет, этого не может быть.

При мысли о том, что ему все-таки перелили негритянскую кровь, Джон Керр обливался потом и цепенел. А что, если это правда? Погибнет все: и жизнь, и богатство, и карьера.

Будучи человеком твердым и смелым, он принял решение завтра же отправиться самолетом в Калифорнию к Джерри, от которой он после войны получил несколько писем, но оставил их без ответа, не желая продолжать знакомство с женщиной, не имеющей будущего.

Он нашел в сейфе старый конверт с адресом Джерри и на следующий же день вылетел первым утренним самолетом.

3

Доктор Джерри (Джеральдина Ксавье) жила в небольшом провинциальном городке недалеко от Сан-Франциско и работала в клинике известного в этих местах хирурга. Она поселилась в доме, оставшемся ей в наследство от родителей, умерших вскоре после второй мировой войны.

Отец Джерри был тоже хирург и приехал в Америку из Марселя, женился на вдове торговца кондитерскими товарами и поселился в том самом доме, в котором теперь жила Джерри, единственная дочь и наследница своих родителей. Джерри была настоящая американка, хотя в ее жилах текла французская кровь отца, от которого она унаследовала талант к точным наукам, преданность своим убеждениям, невероятную трудоспособность и смелость. В годы войны она работала в военном госпитале. На войну Джерри пошла по своей воле: хотела быть в непосредственной близости к опасности; до конца прошла трудный путь и никогда не жалела об этом.

После войны Джерри вернулась домой, получила медицинское образование и всецело отдалась медицине. Прошло уже около десяти лет, как она живет одна со старой тетушкой и служанкой, которую еще при жизни матери они выписали из деревни. Джерри уже далеко за тридцать, она красива, и все давно перестали удивляться, почему она не выходит замуж. Это было странной загадкой ее жизни. Порог этого дома в течение десяти лет не переступал ни один мужчина.

В воскресенье, в двенадцатом часу утра, в кабинет Джерри вбежала перепуганная служанка и почти паническим голосом закричала в дверях:

— Мисс Джерри… Там в прихожей вас спрашивает… мужчина!

Джерри в эту минуту сидела за столом и записывала в свой журнал, как она всегда это делала, все события в клинике за прошедший день. Ее кабинет, где всю жизнь работал и отец, был похож на кабинет ученого — разумеется, с явным отпечатком провинциализма, так как помимо предметов, действительно необходимых ученому для работы, здесь было множество старинных вещей, которые сохранялись с незапамятных времен и напоминали об истории дома и его обитателей в прошлом. Джерри тоже не решалась нарушить старую традицию и оставила в кабинете все так, как было при жизни отца.

При шумном появлении служанки Джерри спокойно поднялась с кресла.

— Что случилось, Долли?

Служанка смотрела на нее круглыми глазами и, показывая рукой на дверь, заикаясь, повторила:

— Там мужчина. Он спрашивает вас.

На лице Джерри появилось удивление.

— Как его зовут?

— Я забыла, мисс Джерри. Он назвал свое имя и просил доложить. У меня все выскочило из головы. Он сказал, что прилетел откуда-то по срочному делу.

— Ну хорошо, — сказала Джерри. — Пригласи его в кабинет. Что же ты стоишь как вкопанная? Иди.

Джерри совершенно не предполагала, кто это мог быть. Она стояла в официальной, строгой позе, как в больнице, когда принимала пациентов. Несмотря на то что необычное посещение немного развлекло ее, в ней все же возникло чувство досады на незнакомца, который нарушил привычный ход жизни и оторвал Джерри от обычных занятий.

Но вот на пороге появился он, этот неизвестный посетитель. Прежде чем он успел поклониться, Джерри узнала его.

— Извините, мисс Джерри, — поспешно сказал Джон Керр, — я явился без приглашения, но чрезвычайные обстоятельства, о которых вы узнаете, заставили меня прибегнуть к этому визиту.

Джерри почти не слышала его слов и с удивлением смотрела на человека, которого так бережно хранила в своих воспоминаниях о счастливых днях прошедшей молодости.

— Это вы, Джонни? Боже, как я рада, что вижу вас снова. Проходите, пожалуйста, садитесь. Неужели это вы?

Джон Керр немного расчувствовался и улыбнулся Джерри. Теперь он посмотрел на нее как следует, увидел знакомое красивое лицо, маленькую родинку на верхней губе справа, добрую, почти детскую улыбку и правдивые серые глаза. Он увидел ее всю, сразу, одним взглядом мгновенно охватил с головы до ног, увидел, что она такая же стройная, какой была в те годы.

— Это я, — сказал Джон Керр и почему-то еще раз поклонился. — Я тот самый несчастный капитан Керр, которому вы спасли жизнь. Я теперь живу на юге и являюсь владельцем табачной фирмы.

— Я знаю, — перебила его Джерри. — Об этом расскажете потом. Мне очень приятно видеть вас в полном здоровье. Скажите, Джонни, как вы себя чувствуете?

— Благодарю вас. Здоровье мое превосходно. Я виноват перед вами, мисс Джерри. Я не ответил на ваши письма, которые были столь трогательны и полны дружеских чувств, которые я высоко ценил и за которые был благодарен вам всегда. Поверьте мне, я не хотел вводить вас в заблуждение, у меня были другие намерения, и я не мог продолжать переписку, чтобы не давать никакого повода.

— Боже мой! — с шутливой досадой перебила его Джерри. — К чему такая длинная речь? Что было, то прошло, и не надо раскаиваться. Меня, признаться, тогда удивило ваше молчание, но теперь об этом говорить не стоит. Старые раны заросли, и не будем вспоминать о них.

Джон Керр не был сентиментальным человеком и торопился приступить сразу к делу, ради которого он прилетел. Пока Джерри вспоминала о прошлом, о наивной попытке связать свою судьбу с этим человеком, которому она спасла жизнь и которому после войны написала два письма — два признания в любви, оставленных им без ответа; пока она с умилением смотрела на него, радуясь, что он жив и здоров и, видно, процветает и благоденствует, он сделал строгое лицо, поднялся со стула и стал говорить с подчеркнуто официальным видом, исключающим теплоту встречи.

— Я приехал к вам по чрезвычайным обстоятельствам, мисс Джерри, — сказал он торжественным громким голосом, в котором явно чувствовались нотки обвинения. — Я прошу, чтобы вы со всей внимательностью выслушали мой вопрос и сказали мне правду, как бы она ни была страшна. От этого зависит все мое будущее, а может быть, и сама жизнь.

Эти торжественные слова заставили Джерри встать.

— Чем я могу служить вам?

— Я умоляю вас, ответьте мне прямо: каким образом я был спасен?

— Вы не довольны, что остались живы?

— Я уже благодарил вас за это. Но я не хочу, чтобы меня теперь терзали и мучили. Отвечайте же мне на мой вопрос: как вы спасли мне жизнь?

— Я сделала вам операцию.

— Переливание крови?

— Да.

Она твердо смотрела ему в глаза и стояла перед ним прямо, не боясь самого страшного вопроса.

— Чья это была кровь?

— Большого Тома. Помните шофера из подсобной команды?

Джон Керр побледнел и готов был броситься на Джерри и задушить ее.

— Кровь этой черной твари? Кровь негра Тома? — он застонал и опустился на стул. — О, как я ненавижу вас, Джерри! Скажите еще раз: это правда?

— Истинная правда.

Она повторила эти слова твердо и ясно, продолжая стоять все так же прямо, почти с вызовом. Она не раскаивалась в том, что сделала, и ей был жалок этот человек, который потрясал кулаками и бесновался перед ней.

Он вскочил со стула, подбежал к Джерри, поднес к ее лицу сжатые кулаки.

— Это подло! Я ненавижу вас! Лучше бы вы влили яду в мои жилы и отправили меня на тот свет. Кто просил вас спасать мне жизнь?

— Я сама это сделала. Я готова была десять раз умереть, только бы спасти вашу жизнь, Джон Керр. Тогда вы были совсем другим человеком, и мне казалось, что стоило принести жертву ради вашего спасения.

Джон Керр беспомощно опустил руки и усталым взглядом посмотрел на Джерри. По его лицу текли струи холодного пота. Он был бледен.

— Вы действительно любили меня, Джерри?

Она горестно покачала головой. Ей хотелось протянуть руки и погладить по голове этого всполошившегося большого и жестокого ребенка. Но она не сделала ни одного движения и, все такая же прямая и гордая, продолжала стоять напротив Джона Керра.

Он закрыл лицо руками и отвернулся от нее.

— За что вы меня так наказали? За что? Лучше тысяча смертей, чем такая жизнь.

Плечи его вздрагивали, он сгорбился и, кажется, плакал.

Джерри стало жалко этого человека. Она протянула руку и слегка дотронулась до его плеча.

— Послушайте, Джонни. Вы напрасно принимаете все это близко к сердцу. Я как врач, как ученый говорю вам, что все это пустой и глупый предрассудок. У негров такая же кровь, как и у белых. Разве вы стали хуже от того, что по вашим жилам потекла негритянская кровь? Мы все люди и все одинаково устроены. Отбросьте отсталые, дикие взгляды на этот счет и живите счастливо, как жили до сих пор. Разве до последней встречи с Томом вы чувствовали какую-нибудь перемену в себе или вам было плохо? Что же вы теперь всполошились? Что изменилось, Джонни? Разве Том причинил вам какую-нибудь неприятность?

— Не упоминайте этого имени, прошу вас! — закричал Джон Керр. — Я убью эту гадину!

— За что? — спросила Джерри. — Он ни в чем не виноват. Он с радостью отдал свою кровь. Это я виновата.

— Я и вас ненавижу и презираю за это. Вы не американка, вы — чудовище, преступница, убийца. Вы убили меня, мою жену, моих детей, которые останутся без куска хлеба и без крова. От меня, как от черной твари, отвернется все общество, меня разорят, отнимут фабрики, выгонят в шею на помойку. И все это благодаря вашей заботе обо мне и вашей любви!

Он выпалил эти слова с презрением и ненавистью к Джерри. Миллионер испытывал страх перед своим будущим, которое ему действительно представлялось ужасным.

— Постойте, — бросилась к нему Джерри. — Я знаю, что люди заражены предрассудками и в слепом невежестве могут совершить зло. Но кто вас заставляет рассказывать об этой истории? Столько лет все было тайной и останется тайной навсегда. Из всех свидетелей этой операции живут на свете только два человека, остальные погибли на войне. Вам ничто не угрожает, Джонни. Клянусь вам, что я унесу эту тайну в могилу.

Джон Керр немножко обмяк и оживился.

— Вы точно знаете, что все погибли?

— Совершенно точно. Остались только я и Том.

— Том! — закричал он, заламывая руки в истерике. — Этот проклятый Том! Пока он существует и знает, что я жив, разве я могу быть спокоен, Джерри? Вы поклялись хранить эту тайну, но он? Он выдаст меня, я их отлично знаю, этих черных тварей.

— Разве он сказал вам что-нибудь такое, из чего можно сделать подобные выводы?

— О, нет. Он ничего такого не сказал. Но он еще скажет. Он уже намекнул об этом.

— Успокойтесь, Джонни. Том — благородный человек. Поверьте мне, он отлично все понимает и никогда не сделает ничего дурного. Мы часто бываем несправедливы по отношению к неграм. Я уверяю вас, Джонни, что все будет в порядке. Том знает, как белые могут расценить этот факт, он никогда никому не скажет.

— А если? — спросил Джон Керр.

— Если не верить людям, — сказала Джерри, — очень трудно жить. Вы поверьте, Джонни, вам будет покойно на душе. Вы ничего дурного не сделали, ни у кого не украли, никого не убили. Чего вам бояться?

Джон Керр с усмешкой посмотрел на Джерри:

— Вы совсем не знаете жизни, Джерри. Ее бури и ураганы пронеслись над вами, не причинив вам никакого вреда.

— Я в тридцать лет поседела, — сказала Джерри. — Меня хлестали ветры.

— Вы счастливы, Джерри?

Он машинально задал ей этот вопрос. Его совсем не интересовала ее жизнь. Он готов был с одинаковым равнодушием выслушать любой ее ответ. Но она сказала неожиданное:

— Несчастлив тот, кто испугался жизненных бурь.

Он вздрогнул, это задело его самолюбие. Злое чувство и ненависть к этой женщине опять овладели им.

— А вы уверены, — спросил он, — что я не остался бы жить без этой операции?

— Да. Вы уже были почти мертвецом.

— Этого теперь доказать нельзя, — язвительно сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Но я предпочел бы умереть, чем таким образом спастись. Я не благодарю вас за такое спасение.

Джерри внезапно поднялась и строго оборвала человека с наглой, жестокой улыбкой:

— Я прошу вас немедленно оставить мой дом! Уходите!

Ему вдруг стало стыдно. Он опустил глаза и хотел что-то сказать, но растерялся и не находил слов.

Она отвернулась к окну и ждала, когда он выйдет. Когда захлопнулась дверь и стихли удаляющиеся шаги Джона Керра, Джерри устало опустилась на диван.

4

Джон Керр возвращался домой в растерянности и тревоге. На душе было такое состояние, будто врачи сказали ему, что он заболел смертельной болезнью, от которой нельзя излечиться и нужно ждать смерти.

С каждым днем он становился мрачнее и раздражительнее. Дома капризничал, постоянно выражал недовольство прислугой, потерял аппетит, и все, что подавалось к столу, казалось ему невкусным, не так приготовленным, как ему хотелось бы. Приходя в контору, он кричал на клерков, распекал всех, кто попадался на глаза. Из клуба возвращался рано, а часто совсем не ходил туда и отсиживался у себя в кабинете.

Еще одна перемена в поведении Джона Керра поразила и удивила всех, кто знал его близко. Он стал необычайно ласков с женой, которую совсем не любил а на которой женился только из-за солидного приданого. Об этом знали все, и, как ни старался раньше Джон Керр внешне сохранить приличия в супружеских отношениях, нельзя было скрыть той пропасти, которая разделяла супругов.

Жена не принимала эту перемену всерьез, что вызывало раздражение у мужа. Неожиданно для всех он стал много внимания уделять детям, которых до этого времени почти не замечал. Теперь он сам покупал им дорогие игрушки, возился с ними, часами играл в комнатах и в саду.

Но ничто не успокаивало Джона Керра и ни на минуту не отвлекало от главной мысли, которая присутствовала в нем ежесекундно и сверлила мозг. Часто ему казалось, что все уже знают его тайну и подозрительно косятся на него. Даже у прислуги нет былого почтения. А у клерков, даже у самых старательных и преданных, исчезло подобострастие, с каким они раньше встречали своего шефа. И жена, и дети, казалось, относились к нему подозрительно, они как будто с насмешкой переносили его ласки и терпели все прихоти, как терпят капризы больного.

Перемены в жизни Джона Керра были более существенные. Он это хорошо заметил на последних заседаниях правления акционеров. Если раньше с ним спорили, а Симменс и Джексон позволяли себе кричать, то в последнее время к Джону Керру были снисходительны и уступали ему без крика. А этот толстяк Симменс даже сказал Джону за коктейлем:

— Тебе надо отдохнуть, старина. Ты много работаешь, побледнел и осунулся.

— Я здоров как бык, — твердо сказал Джон. — С чего ты взял, что я ослабел?

— Мне так показалось.

Он засмеялся и ушел, оставив Джона Керра одного за столиком.

Жизнь становилась невыносимой. Надо было что-то предпринимать, пока не произошло взрыва, пока не появился этот черный тип, как мысленно называл Джон Керр Тома. Сознание того, что негр жил в этом же городе, не давало ни минуты покоя Джону Керру. Почти год он боролся с самим собой, старался жить так же, как жил до встречи с Томом, но не мог и чувствовал, что не сможет до тех пор, пока негр остается здесь, поблизости.

Весной Джон Керр решил действовать. Он отправил жену путешествовать по Европе, а сам, сославшись на занятость делами фирмы, остался в городе, чтобы реализовать задуманный им план.

Однажды в воскресный день Джон Керр сел в машину и поехал за город. Выехав в сторону порта, он объездными путями перебирался с одной автострады на другую и долго искал ту бензоколонку, у которой в прошлом году останавливался Стэнли и где они встретились с негром.

Кажется, это было здесь, за этим мостом направо. Он сбавил скорость, съехал на правую сторону дороги и стал присматриваться к окрестностям. Через два-три километра показалась бензоколонка. Машина сошла с магистрали, плавно покатилась по узкой дорожке к заправочному пункту и остановилась.

В ту же минуту Джон Керр увидел Тома, который, улыбаясь и кланяясь, торопился к машине.

— Здравствуйте, мистер, — привычно сказал Том. Взглянув на того, кто сидел в машине, и сразу узнав Джона Керра, он еще радушнее заулыбался.

— О-о, мистер Керр! Очень рад, что вы приезжаете к нашей колонке. Я сию минуту, мистер Керр.

Джон Керр, сохраняя спокойствие и улыбаясь, сделал жест рукой, подзывая к себе Тома. Негр с радостью приблизился к машине и с почтением поклонился.

— Послушай меня, Том, — ласковым голосом заговорил Джон Керр, незаметно оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет. — Мне нужно с тобой поговорить по очень важному делу.

— Я слушаю вас, мистер Керр, — ответил Том, сверкая белыми зубами.

— Не здесь, — сказал Джон Керр. — Это серьезный разговор. Я хочу встретиться с тобой, чтобы белые не видели нас вместе. Ты понимаешь меня?

— Я понимаю, мистер Керр, — с серьезным видом сказал Том. — Я очень хорошо понимаю.

Он еще раз поклонился и отступил несколько шагов от машины.

— Где ты живешь? — спросил Керр.

— Вон там, — показал негр движением глаз. — В том поселке, третий дом от дороги.

— Завтра в одиннадцать вечера жди меня в сосновом лесу.

— Слушаюсь, мистер Керр, — по-военному ответил Том, и на его лице появилось выражение испуга и тревоги. — Наливать?

— Наливай.

Том молча накачал бензину, налил в бак и, тревожно поглядывая на Джона Керра, несколько раз поклонился, пока машина набирала скорость и выезжала на автостраду.

5

На следующий день ровно в одиннадцать часов вечера Джон Керр на своей машине появился у соснового леса. Свернув на проселочную дорогу, он остановил машину под деревьями, потушил свет и пошел к условленному месту. Том уже ждал его. Теперь он был еще более перепуган, чем вчера при прощании с Джоном Керром у бензоколонки.

Джон Керр заговорил первым, стараясь придать своему тону дружеское выражение:

— Послушай, Том, я назначил тебе свидание как старый фронтовой товарищ. Я хочу тебе помочь.

— Большое спасибо, — ответил ему Том и машинально поклонился. — Я не думал, что вы еще помните шофера Тома. Это было так давно, мистер Керр, очень давно. Меня потом тоже ранило осколком снаряда. У меня перебита левая лопатка, и я не могу теперь работать шофером, служу на бензоколонке, сэр. Это можно, это легко.

— Вот оно что, дружище. Я как увидел тебя, сразу все вспомнил. — Джон Керр сделал ударение на слове «все» и дружелюбно посмотрел на Тома. — Я ничего не забыл. Когда я увидел тебя у бензоколонки, мне показалось, что ты чем-то опечален. Тебе, видно, трудно живется, Том?

— Мы все так живем, мистер Керр. Все работаем, бываем опечалены. Это пустяки, не стоит об этом говорить.

— У тебя большая семья, Том?

— Жена и трое детей. Самый старший родился через три года после войны. Я ведь не сразу женился, не было денег и работы, а потом все пошло хорошо. Я очень доволен, мистер Керр.

Том говорил искренне и все еще не мог понять, зачем он понадобился мистеру Керру.

— Разве у тебя много денег, Том? Ты, наверное, концы с концами не сводишь и не можешь семью прокормить как следует?

— У других еще меньше денег, — сказал Том. — Но ничего, живем. Вы не беспокойтесь, мистер Керр. Я пойду домой. До свидания.

— Постой! — в голосе Джона Керра послышалась твердость и настойчивость. — Раз я приехал к тебе, значит, ты мне нужен. Я мог явиться в твой дом, но ты знаешь, что у белых существуют глупые предрассудки и мой визит к негру могли бы оценить совсем неправильно.

— Понимаю, мистер Керр, — кивнул головой Том. — Это совершенно так.

— Я не разделяю этих предрассудков, — продолжал Джон Керр, — но должен считаться с таким положением.

Он чувствовал, что негр еще более настораживался от этих слов, и, чтобы не вспугнуть его, сделал паузу. После минутного молчания, снова решил сделать дальний заход.

— Ты слышал, Том, что после войны я стал богатым? У меня очень много денег. Я помню всех своих фронтовых товарищей и всегда помогаю им.

— Это хорошо, мистер Керр, — похвалил его Том. — Бог не забудет ваши добрые дела.

— Я тоже надеюсь, что не забудет, — в тон негру продолжал Джон Керр. — Поэтому я хочу помочь и тебе. Кто хорошо воевал, достоин всяческой похвалы и навсегда заслужил благодарность. Ты был храбрым солдатом, не боялся ни смерти, ни тяжкого труда.

— Спасибо, капитан Керр, — растроганным голосом сказал Том, и его белые глаза сверкнули влажным блеском.

— Фронтовое товарищество для меня всегда было превыше всего, — продолжал Керр. — После того как я увидел тебя в прошлом году у бензоколонки, я не спал много ночей, все думал, чем помочь тебе, Том.

— Зачем вы беспокоились, мистер Керр? Не думайте о Томе.

— Я кое-что уже придумал, Том, — почти ласково сказал Джон Керр и дотронулся до плеча бывшего подносчика снарядов. — Придумал и сделал. Слушай меня внимательно и не отказывайся от того, что я тебе предложу. Это хорошее дело, Том. Это все для тебя и для твоей семьи. Как зовут твоего старшего сына?

Том застенчиво заулыбался.

— Семми, Семюэль, — сказал он. — Очень хороший мальчик, мистер Керр.

— Вот видишь, — сказал ему Керр. — Ты должен заботиться о его счастье.

— Да, да, мистер Керр. Конечно.

— Так слушай же меня хорошенько, Том. У меня есть паровая мельница далеко-далеко отсюда, в штате Иллинойс, где много пшеницы. Я купил ее специально для тебя и хочу подарить тебе и твоему сыну. Это очень хорошее дело, ты будешь обеспечен на всю жизнь, станешь богатым, тебе и твоим детям не надо будет гнуть спину перед белыми.

Том замотал головой и попятился назад с таким видом, будто уклонялся от петли, которую приноравливались накинуть ему на шею.

— Я благодарен вам, мистер Керр, — сбивчиво сказал Том. — Но мне ничего не надо. Я не знаю, что мне делать с мельницей, она мне не нужна. Мне и так хорошо живется, я не жалуюсь. Разве что иногда бывает трудно, так это у всех, мистер Керр, уверяю вас. Мы, бедные, на это не обижаемся. Благодарю вас, мистер Керр.

Он поклонился при этих словах, чтобы не обидеть Джона Керра, предложившего ему такое богатство.

— Ну как тебе не стыдно, дружище! — улыбаясь, сказал Джон Керр. — Ты, видно, тоже заражен глупейшими предрассудками и не доверяешь белым?

— Мне ничего не нужно, мистер Керр, — почтительно повторил Том.

— Эх, Том, Том, — укоризненно посмотрел на нею Джон Керр. — Ты совсем не подумал, что мы с тобой более близкие, чем просто фронтовые товарищи, хотя и этого не мало, чтобы принять любой подарок от друга. Ты забыл, что в моих жилах течет твоя кровь? Ты же спас мне жизнь, Том! Я всегда помню об этом и никогда не забуду. Зачем же ты обижаешь меня отказом?

В глазах негра выразилось еще большое страдание. Он в отчаянии посмотрел на Джона Керра и покачал головой так, будто его шея внезапно переломилась от сильного удара.

— Не надо говорить такие слова. Это невозможно, мистер Керр. Я очень рад, что вы живы и здоровы, но не могу взять от вас ни одного цента. Это был мой долг человека перед человеком. И будьте уверены, мистер, я всей душой буду рад служить вам и впредь. Если с вами случится что-нибудь и вы будете нуждаться в моей помощи, я в любую минуту готов сделать для вас все. Знайте это, мистер Керр, и будьте уверены во мне всю жизнь. А что касается предрассудков белых насчет негритянской крови, вы можете быть совершенно спокойны. Я никогда никому не говорил и никогда никому не скажу об этом.

— Ты неправильно понял меня, Том, — в досаде сказал Джон Керр. — Я вспомнил о крови только потому, чтобы сказать тебе, что мы с тобой братья. Разве ты не хочешь, чтобы я тебя так называл?

— Ваши слова справедливы, мистер Керр.

— Так почему же ты отказываешься от моего предложения? Я делаю это от чистого сердца, я хочу, чтобы ты был богатым и не знал нужды.

— Я был бы нехорошим человеком, если бы взял от вас хоть один цент. Это было бы преступлением.

— Это глупости, Том. Ты хорошенько подумай, от чего отказываешься. Имеешь ли ты право на это перед своими детьми?

— Отпустите меня домой, мистер Керр, — взмолился Том. — Идите с богом, живите, как жили, и будьте спокойны. Спите по ночам и не думайте о бедном Томе. Он будет молиться богу о вашем здоровье и все, что знает о вас, унесет с собой в могилу. Прощайте, мистер Керр.

Джону Керру захотелось крепко выругать негра и дать ему хорошего пинка. Но он сдержал свое бешенство.

— Постой, Том, не уходи. Если совершаешь такие глупости, это твое дело. Пеняй на себя. Мне от тебя больше ничего не нужно. Я хотел сотворить благо, но ты уперся, как осел. Сделай мне еще одну ничтожную услугу, и мы расстанемся навсегда. Покажи-ка мне, как лучше выехать из леса. Я сейчас зажгу свет, а ты пройди вперед и посмотри, нет ли там пней или ям.

— Слушаюсь, мистер Керр, — сказал Том и с радостным облегчением на душе пошел в сторону дороги.

Джон Керр сел в машину, зажег фары. В полосе яркого света он увидел лесную просеку, огражденную деревьями, словно двумя глухими черными стенами. На ровном гладком месте на середине просеки стоял Том. Добродушно улыбаясь и размахивая длинными руками, он медленно отступал от машины и покрикивал:

— Сюда, сюда, мистер Керр. Здесь отличная дорога. Держите прямо. Прямо!

В эту секунду Джон Керр включил полный газ. Машина, как большой черный зверь, с ревом рванулась вперед, сбила громадное тело Тома, подмяла его под себя и помчалась за полосой яркого света, в конце которой замелькали белые столбики автострады.

В это время из-за кустов показалась темная фигура человека, он бросился к Тому и наклонился над ним. Смятый и раздавленный Том еще дышал.

— Эй, эй, ты! — тряс Тома незнакомый человек. — За что он тебя убил? За что?

— Я не хотел взять у него мельницу, — прошептал умирающий Том. — Паровую мельницу в штате Иллинойс, где много пшеницы.

— А за что он дарил тебе мельницу? — нетерпеливо спросил незнакомец.

Том закрыл глаза и навсегда замолчал.

Незнакомец опустил безжизненную голову Тома, поднялся с земли и скрылся в густом, темном лесу.

6

Утром Джон Керр проснулся в отличном настроении. Впервые за много месяцев он почувствовал такие облегчение, будто его освободили от какой-то тяжелой ноши. Он с удовольствием целый час плескался в ванне и, как ребенок, играл мыльной пеной, делая из нее большую шапку, бороду, усы, погоны на плечах. Долго рассматривал себя в зеркале в этом виде, нравился сам себе. Завтрак съел с аппетитом, все казалось очень вкусным, и все было его любимое. И прислуга сегодня была хорошая, делала все то, что ему хотелось, и так, как он хотел. Прекрасный день, превосходная жизнь.

Перед выходом из дому Джон Керр поинтересовался письмами от жены. Они были тоже превосходными. Жена уже две недели жила в Риме и собиралась в Женеву. Дети были здоровы. «Европейская жизнь восхитительна, — писала жена, — здесь все хотели бы ненавидеть американцев, но ни у кого не хватает сил отвернуться от богатства и неотразимого очарования каждого американца. Поэтому бедным европейцам приходится любить нас».

Джон Керр самодовольно улыбнулся. От конверта пахло любимыми духами его жены, и он даже почувствовал нечто похожее на мимолетную тоску и желание видеть ее и поцеловать.

В таком отличном настроении Джон Керр надел шляпу и вышел из дому. Резво и легко сбегая с крыльца, он пересчитал все ступеньки и впервые за много лет узнал, что их было восемь. Это открытие почему-то обрадовало его. Он весело уселся в машину, протянул Стэнли пачку с сигаретами и, когда тот взял одну, тоже закурил и приказал:

— В контору.

Ему хотелось, чтобы машина летела, как самолет, над домами и улицами богатого города, который он любил. Но машина почему-то разворачивалась и шла медленно, во всяком случае, медленнее, чем обычно. Он вопросительно посмотрел на шофера, но ничего особенного в нем не заметил. Крепкие большие руки твердо сжимали руль, как всегда, уверенно. Но все же в поведении шофера была перемена.

— В чем дело, Стэнли? — сказал Джон Керр. — Давай быстрее.

Но Стэнли не сделал ни одного движения, машина шла так же медленно.

Выбросив сигарету, Стэнли сказал:

— Не стоит спешить в контору, мистер Керр. У нас сегодня есть более важные дела.

Джон Керр с удивлением посмотрел на этого наглеца:

— Какие дела?

— Мне необходимо поговорить с вами, и по возможности немедленно.

— О чем? Говори.

— Здесь нельзя, мистер Керр. Уверяю вас, что это весьма важный разговор и в ваших интересах. Нам нужно остаться вдвоем при закрытых дверях.

Джон Керр насторожился. Облегчение, наступившее с сегодняшнего утра, кончилось в одну секунду.

— Да что ты мелешь, черт возьми! Мне совсем не до шуток!

— Я говорю серьезно, мистер Керр. Дело идет о вас, о вашей чести и о вашем будущем. Вы должны немедленно выслушать меня наедине. Куда прикажете ехать? Лучше всего поговорить у вас дома, в кабинете.

— Возвращайся! — приказал Джон Керр. — Но имей в виду, Стэнли, я могу пристрелить тебя, как собаку.

— Я предусмотрел этот случай, мистер Керр, и оставил письмо в надежных руках. В нем изложено все, что я скажу вам.

Джон Керр в необычайном раздражении отвернулся от шофера.

Когда они остались одни в кабинете, Джон Керр надменно и нетерпеливо остановился у двери и, заложив руки в карманы, бросил Стэнли:

— Говори.

Стэнли не торопясь прошел к столу, взял зажигалку, прикурил сигарету.

— Мистер Керр, — начал он свою атаку. — Я знаю, что произошло вчера вечером в лесу.

Джон Керр подскочил к Стэнли и схватил его за грудки.

— Это шантаж! Никакого леса и никаких происшествий я не знаю.

— Советую не горячиться, мистер Керр. Будет лучше, если мы обсудим все спокойно, как мужчины и деловые люди. Я давно слежу за вами и за этим негром, с тех пор как мы встретили его у бензоколонки и как вы испугались и побледнели.

— Ты ничего не знаешь, мерзавец!

— Слушайте меня до конца. Я следил за вами и вчера вечером был в лесу на том месте, где вы назначили свидание с негром Томом. Я видел, как вы сбили его машиной и уехали. Я тотчас же подбежал к негру. Он был еще жив и все рассказал мне, мистер Керр. Теперь вы видите, что я говорю правду.

— Вы врете, что негр был жив. Вы все врете! Откажитесь от ваших слов, негодяй!

Он вынул из кармана пистолет и направил на Стэнли.

— Не делайте глупостей, мистер Керр. Мы можем решить этот вопрос гораздо проще. Вы отдадите мне мельницу в штате Иллинойс, от которой глупый негр отказался, и я забуду эту историю. Ведь вы ничего не теряете. Если бы этот осел не был таким упрямым, мельница все равно уплыла бы от вас. Это божеская цена, не раздумывайте так долго, не то я запрошу больше.

Джон Керр опустил руку с пистолетом и, опираясь на стол, медленно погрузился в кресло. С ним это было первый раз в жизни: в глазах пошли огненные круги, ноги подкашивались. Кажется, что-то случилось с сердцем. Мгновенно прошла злость на Стэнли, исчез страх. Только одно огромное чувство охватило его в эту минуту. Это была жалость к себе. Как сквозь сон доносились зловещие слова Стэнли:

— Этот глупый негр подох у меня на руках и все выболтал перед смертью. Вы подумайте, что с вами станет, если об этом узнают газеты? У вас есть дети, жена, вы уважаемый богатый человек.

— Послушай, Стэнли, — мягко и жалобно сказал Джон Керр. — Я дам тебе паровую мельницу в штате Иллинойс. Но ты должен поклясться, что больше от меня ничего не будешь требовать. Ты должен понять, что я ни в чем не виноват. Это было на войне, я умирал, был без сознания, и мне перелили кровь негра без моего согласия…

Джону Керру хотелось, чтобы его пожалели, погладили по голове. И Стэнли почувствовал это. Он протянул руку, положил ладонь на голову Джона Керра, погладил его, покорного и присмиревшего. Шофер очень обрадовался тому, что узнал только что из слов Джона Керра.

— Хорошо, хорошо, мистер Керр, — участливо сказал Стэнли. — Я отлично понимаю ваше положение. Подпишите, пожалуйста, чек на оплату мельницы в Иллинойсе, и я оставлю вас в покое. Вам нужно отдохнуть, мистер Керр.

И он еще раз погладил табачного миллионера по голове, ласково повторяя над его ухом:

— Подпишите же чек, мистер Керр.

Джон Керр вынул чековую книжку, подписал и оторвал один билет.

Стэнли жадно схватил хрустящую бумажку и торжественно удалился из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

7

Годы, проведенные на службе у мистера Джона Керра, не прошли даром для Стэнли.

Наблюдая хозяйские повадки и присматриваясь к нравам господ, он понял и усвоил одну истину: если тебе судьба послала случай, не упускай его, не будь ротозеем. Узнав тайну Керра и получив с него чек на оплату мельницы, Стэнли решил не останавливаться на этом. Он раскаивался, что мало запросил с перепуганного хозяина. Но раз так вышло, надо еще пораскинуть мозгами и попытаться заработать на этом деле как следует. Стэнли не пришлось долго ломать голову. Он понял, что за такое сенсационное сообщение ему немало заплатят газеты. И он не ошибся.

Однажды утром Джон Керр, как обычно, вышел к завтраку и принялся просматривать газеты. Никаких особых новостей и событий, все спокойно и хорошо, мир стоит на земле, земля вертится, жизнь течет своим чередом.

Последней он развернул паршивую скандальную газетенку, которую ужасно не любил и выписывал исключительно из любопытства. И почти сразу же, с первого взгляда, он увидел свой портрет и прочел заголовок статьи, напечатанный крупными буквами: «Отойдите от него! В его жилах течет негритянская кровь!» И далее замелькали слова: «Белый негр», «Черная кровь под белой кожей…»

Джон Керр почувствовал внезапный приступ тошноты и со стоном упал со стула. На шум сбежались слуги, обступили хозяина и, когда увидели газету, стали с ужасом расходиться.

Члены правления фирмы, акционеры и компаньоны Джона Керра немедленно собрались на экстренное заседание и решили под благовидным предлогом не утруждать его никакими делами и предоставить ему отдых в связи с тяжелой душевной болезнью. Слугам было дано распоряжение вежливо обращаться с Джоном Керром, но не принимать всерьез никаких его указаний, если это будет касаться фирмы.

В последующие дни в той же грязной газетенке стали появляться язвительные статейки, в которых строились различные предположения о том, кто станет наследником миллионов Джона Керра, когда он скончается от «нервного потрясения». Тут же отпускались пошлые остроты о детях Джона Керра, в жилах которых течет негритянская кровь и потому они тоже не являются полноценными белыми американцами. А одна заметка так и называлась: «Джон Керр сам убил своих детей».

Доведенный до отчаяния, Джон Керр сделал попытку обратиться к совести и разуму своих преследователей. Он хотел тронуть сердца откровенным признанием. Теперь он ничего не скрывал, всем говорил правду. Да, во время войны, спасая его жизнь, старшая медсестра перелила ему кровь негра. Но это произошло в военной обстановке, где не было иной возможности остаться в живых. Кроме того, он был без сознания и не давал согласия на эту операцию. Все сделано помимо его воли.

Он всем говорил эти слова, но его никто не слушал, все отворачивались от него как от прокаженного. Даже слуги один за другим стали покидать дом Джона Керра и старались скрыть от других, что они когда-то имели отношение к этому человеку.

Джон Керр всюду появлялся как маньяк. Он ничего не просил и хотел только одного — чтобы люди правильно поняли его положение. Он вспоминал слова Джерри о белых и неграх. Теперь он сам видел, что Джерри была права. Люди должны отрешиться от глупых и диких предрассудков, иначе они перестанут быть людьми. Боже, неужели трудно понять, что негры такие же люди, как и белые?

— Господа! Я ничего дурного не сделал и никакого преступления против совести не совершил. У негров такая же кровь, как и у белых. Уверяю вас, господа. Все мы люди, и все одинаково устроены. Это доказано наукой…

Но Джона Керра никто не слушал, все смеялись я презирали его. Все говорили, что он слишком устал и ему надо отдохнуть от нервного переутомления.

По-прежнему из Европы приходили письма от жены и детей. Он откладывал в сторону нераспечатанные конверты и с ужасом думал о том, что будет с его близкими. Однажды ему показалось, что есть выход из этого страшного положения. Он побежал в кабинет за пистолетом, чтобы пустить себе пулю в лоб и в одну секунду прекратить все мучения и страдания. Но пока шел через комнаты, в голове возникла другая мысль. Нельзя же, в самом деле, так просто сдаваться. Ведь он ни в чем не виноват. Надо бороться, надо искать иного выхода. Надо выкарабкаться из этой волчьей ямы, в которую он свалился. Выбраться во что бы то ни стало, как бы ни была глубока эта яма. Это надо сделать во имя детей, во имя истины, во имя справедливости. В чем же он виноват, в самом деле? Ведь негры такие же люди, как и белые.

Но тут в глазах Джона Керра вспыхнула полоска света в темном лесу, он увидел освещенную фигуру Тома, его улыбку и слышал крик: «Вперед, мистер Керр! Вперед!»

Джон Керр рванул ворот рубашки так, что перламутровые пуговицы отлетели на ковер.

— Боже! Что мне делать? Этот мерзавец Стэнли скоро начнет торговать еще одной новостью: он расскажет газетам о том, что я убил негра. А негр тоже человек, а меня будут судить. Что же делать, черт возьми?

И в эту минуту он опять вспомнил Джерри. Она уже однажды спасла ему жизнь. Теперь он снова стоит на краю гибели и не видит никакой возможности к спасению. Надо немедленно ехать к ней, пока не поздно, пока не все потеряно.

Он думал, что не все потеряно, хотя на самом деле судьба его уже давно была предрешена и никакого спасения не было. Было потеряно все, решительно все, и бесповоротно, в ту страшную минуту в лесу, когда Джон Керр включил полный газ и раздавил машиной негра Тома.

Но ему не хотелось думать, что все потеряно. Он теперь не находил никаких причин сомневаться в том, что нет ничего страшного и преступного в том, что в его жилах течет черная кровь. Теперь он стал единомышленником Джерри в этом вопросе.

И вдруг неожиданная мысль пронзила его. Джерри может помочь ему. Ведь она любила Джона Керра. Она согласится с ним, что в этом ужасном мире правдой ничего не докажешь. Нужно все опровергнуть, обратить в ложь эту нелепую легенду, из-за которой он погибает. Превратить правду в ложь, а ложь сделать правдой. И это может только Джерри, ей поверят, она единственный свидетель.

С новым безумным замыслом он немедленно отправился к своей спасительнице.

8

На этот раз он прилетел в калифорнийский городок, где жила Джерри, вечером. Погода была неспокойная, дул прохладный ветер, и накрапывал дождь. Сквозь дождевую завесу и сгущающиеся сумерки светились уличные фонари и огни в домах. Желтые пятна света плыли перед глазами, двоились и дрожали.

Джон Керр поднял воротник плаща и пошел по улице, не разбирая дороги, хлюпая по водяным лужицам на асфальте. Кругом было безлюдье; казалось, что весь городок уже спит. Пришлось идти слишком долго, пересекая много улиц и переулков. А дождь и ветер все не унимались, хлестали в лицо, слепили глаза.

Наконец он остановился у знакомого дома и перевел дыхание. Видимо, было уже поздно: свет горел только в двух окнах наверху. Не смущаясь этим и не раздумывая ни минуты, Джон Керр поднялся на крыльцо и стал звонить. Дверь открыла заспанная служанка. Узнав Джона Керра, она взвизгнула и побежала наверх, спотыкаясь на лестнице и наступая на длинные полы своего халата. Незваный посетитель притворил дверь и стал в нетерпении расхаживать по холлу, ожидая, пока о нем доложат и позовут к хозяйке дома. На стене висели старинные часы, и их громкий бой раздражал Джона Керра. Он присел в кресло, но тут же вскочил и снова начал вышагивать по ковру. И эта тишина и мягкость освещения почему-то не успокаивали его, а еще больше возбуждали. Он нечаянно задел плащом стеклянную пепельницу на низком курительном столике, она упала на паркет и разбилась. Звон разбившегося стекла показался Джону Керру приятным и немного успокоил его.

В эту минуту на лестнице появилась Джерри, сопровождаемая служанкой, которая с опаской шла за своей госпожой. Джерри увидела Джона Керра и остановилась. Он был весь мокрый от дождя, растрепанный и смятенный. По его бледному лицу и лихорадочным глазам было видно, что с ним случилось нечто чрезвычайное. Она ждала, что он сейчас набросится на нее с угрозами, а может быть, и попытается убить. Но в одну секунду преодолела страх и с желанием помочь этому человеку пошла ему навстречу.

— Джонни! Что с вами, Джонни?!

Она остановилась перед ним и с жалостью смотрела на его странную растрепанную фигуру. На осунувшемся бледном лице Джона Керра кривились и вздрагивали губы.

Вся его решимость вдруг исчезла, он весь осунулся, упал на колени и уткнулся лицом в широкий подол платья Джерри.

Она, оцепеневшая и растерянная, стояла неподвижно, не зная, что нужно сделать. Она видела, как дрожат его плечи, услышала всхлипывания этого большого, некогда гордого и неприступного мужчины, и ей стало жалко его. Она опустила ладонь на его мокрую голову и погладила. Он поднялся с ковра и, не скрывая своих слез, посмотрел в лицо Джерри.

— Что с вами, Джонни? Что случилось?

Она продолжала гладить его по голове, прижимаясь щекой к его плечу.

— Я умоляю вас, Джерри, — заговорил Джон Керр, всхлипывая и задыхаясь. — Поймите мое отчаяние. Вы спасли мне жизнь однажды, спасите ее еще раз. Они всё узнали и преследуют меня, пишут в газетах, оскорбляют насмешками и все из-за негритянской крови. Они смеются над всяким и презирают того, кто пытается растолковать им, что негры такие же люди, как и белые. Вы отлично знаете это и когда-то хорошо объясняли мне, я все понял и согласился с вами, но они… они не хотят этого понимать. Они хотят растоптать меня и разорить. Они будут презирать и моих детей, потому что в их жилах течет негритянская кровь.

— Боже мой, успокойтесь, — сказала Джерри, с ужасом понимая, какое несчастье произошло с Джоном Керром. — Но как они все это узнали? Кто им сказал? Вы видели Тома?

При этих словах Джон Керр отошел от Джерри и закрыл лицо руками.

— Я был в отчаянии, Джерри. Я совершил трагическую ошибку. Я прошу вас, поймите мое состояние и спасите меня и моих детей. Вы должны написать во все газеты, что это ложь. Вам поверят, если вы заявите, что никакого переливания крови мне не делали и никакого негра не было среди нас в те трагические дни на острове.

— Я никогда этого не сделаю, Джонни. Это было бы преступлением против моей совести и против правды.

— Ах, эта правда! — закричал он в отчаянии. — Она никому не нужна. От этой правды все рушится под моими ногами. Я погибаю, Джерри, и только вы еще можете спасти меня. Что вам стоит один раз в жизни покривить душой?

— Ни за что! Никогда я не скажу неправды.

— Это тоже предрассудок, Джерри. Если ваша правда убивает человека, зачем она вам? Это жестоко, бесчеловечно, Джерри. Лучше спасти погибающего ложью, чем убить правдой.

— Нет, нет и нет! — говорила Джерри, отступая от Джона к стене. — Правду нельзя продавать! А как они узнали про вас? Кто им сказал? Том? Вы видели Тома? Вы говорили с ним?

— Это не он сказал, нет, не он! Это я сказал, я сам выболтал все от страха, делая глупости. Я убил вашего Тома, из-за которого погибла вся моя жизнь. Да, я убил Тома, переехал его машиной и раздавил. Спасите меня, Джерри, напишите в газеты, что мне не вливали негритянскую кровь! Вам поверят.

Джерри с ужасом и отвращением слушала этого страшного, взбесившегося человека.

— Вы зверь! Зверь! Зверь! — закричала она, наступая на него с кулаками. — За что вы убили Тома? За что?

Жалкий и перепуганный Джон Керр выскочил на темную улицу, где по-прежнему лил дождь и шумел ветер.

9

Он хотел бежать, но бежать было некуда. Всю ночь бродил в переулке, где жила Джерри. К утру утих ураган, перестал дождь. Джон Керр сел на край тротуара и не спускал глаз с калитки дома Джерри.

В девятом часу, когда солнце успело уже просушить крыши домов и асфальтовые мостовые, калитка открылась, и в переулок вышла Джерри, направляясь в клинику на работу. Джон Керр догнал ее. В нем еще теплилась надежда. Униженно сгибался перед ней, умолял написать в газеты свидетельство о его чистокровности.

Но Джерри не стала слушать его, отвернулась и ушла.

Джон Керр вернулся в свой город и несколько дней скитался по улицам, словно потерял что-то на его улицах и обязательно должен был найти. Эти дни он почти ничего не ел, не брился, был одет как попало. Он так похудел и осунулся, что его трудно было узнать, и многие знакомые Джона Керра с сожалением смотрели на него. Он ни с кем не раскланивался, никого не замечал, словно был весь поглощен какой-то великой заботой.

По ночам он не спал. Часами бродил по пустому дому, бросался на постель, накрывал голову подушками, желая спрятаться от несчастья, навалившегося на него. В эти ночные часы было особенно тяжко, и глухая злоба наполняла все его существо, словно он постепенно набивался свинцом, и все дряблое, аморфное, бывшее в его теле, становилось тяжелым и упругим.

Утром он по привычке собирался в контору, звал слуг, но никто не приходил на его крики. Машину не подавали, а когда он пешком подходил к шикарному подъезду, где помещалось правление акционерного общества И где был его кабинет, в котором он проработал более двенадцати лет, швейцары ласково уговаривали его идти домой:

— Сегодня же воскресенье, мистер Керр, — говорили они. — Все отдыхают, идите и вы отдохните.

Наконец он взорвался. В один из таких дней он ударил швейцара по лицу, и когда на крик выбежали служащие и узнали его, он набросился на всех и стал без разбору дубасить кулаками кого попало.

— Сволочи! Звери! Твари! — кричал на всех Джон Керр и отбивался до последней возможности, пока его не заперли в караульном помещении, доложили правлению акционерной компании. Была немедленно прислана машина с врачами. Его увезли домой, уложили в постель.

Но через несколько часов Джон Керр опять появился у ворот табачной фабрики. Швейцар вежливо загородил дорогу и сказал со смущением:

— Вам нужно вернуться домой, мистер Керр.

— Уйди с дороги, мерзавец, — сильно толкнул швейцара Джон Керр, пытаясь прорваться. — Это моя фабрика? Говори, моя?

— Ваша, — с вежливой улыбкой сказал швейцар, более решительно преграждая путь. — А пускать не велено.

Джон Керр резким ударом сбил его с ног и пошел через проходную. В ту же минуту из помещения выскочили несколько здоровенных парней. Они налетели на Джона Керра, схватили его за руки, потащили назад. Он начал яростно отбиваться, кричал, что никто не смеет задерживать члена правления акционерного общества, что он всех отдаст в тюрьму, сгноит, разорит…

Джона Керра связали веревкой и отправили в дом сумасшедших.

Митина жизнь

Рассказ

В темный осенний вечер восьмилетний мальчик Митя стоял на крыльце дома и плакал. В доме было тихо. Только из открытых сеней доносилось блеяние козы. На дворе в непроглядной темноте гулял ветер, шумел дождь. Веяло неприютной сыростью, и на душе у Мити было так тяжело, что не хватало сил сдерживать рыдания.

А коза все мемекала, беспокойно возилась в своем стойле, настойчиво постукивала копытцами по деревянному корыту.

— Сейчас, сейчас! — в отчаянии закричал Митя, вытирая слезы кулаком. — Ненасытная утроба!

Он взял стоящее у порога ведро с водой и в темноте на ощупь добрался до козы. Она больно толкнула мальчика в живот острыми рогами, едва не свалила его с ног, и тут же уткнулась мордой в посудину, жадно стала пить, с причмокиванием и кряхтеньем, шумно втягивая ноздрями воздух.

— Вся провонялась, бездонная бочка! Только и знаешь пить да жрать. Надоела!

Он раза два поддал ей коленом под брюхо, стукнул кулаком по спине.

Напоив козу и заложив ей сена на ночь, мальчик запер дверь на крючок и пошел в комнату, где он жил с бабушкой. Старуха уже дремала в углу на своей кровати, похрапывая с тихим присвистом.

Митя с грустью посмотрел на бабкино бледное лицо и седую голову, освещенную тусклой лампочкой, скинул со своих ног сырые тяжелые ботинки и, дотянувшись до выключателя, погасил свет, лег спать. Но уснуть никак не удавалось. Он ворочался, прислушивался к шуму дождя за окном, вспоминал свою жизнь. А жизнь у него была запутанная, какая-то непонятная, и Митя часто задумывался. Не думать было нельзя. Он уже большой и должен во всем разобраться.

Мите жилось хорошо до пяти лет. Была у него мать, был отец и полный двор товарищей. Жили они в большой комнате на Красной Пресне в Москве, недалеко от зоопарка, в высоком кирпичном доме. У Мити была железная кровать с пружинной сеткой, а на стене висел коврик с Красной Шапочкой и Серым Волком. В комнате всегда было тепло и уютно. С потолка на желтых шелковых шнурках свисал большущий оранжевый абажур, и Митя с удовольствием смотрел на яркий, теплый свет лампочки.

Митина мать была молодая, красивая, с темными волнистыми волосами, зачесанными немножко на правую сторону. Когда она смеялась, то на левой щеке появлялась маленькая ямочка, а глаза прищуривались и почти закрывались. Она не любила носить кофты и юбки, и Митя помнил ее платья — то красные, то зеленые, то желтые. За это папа называл ее модницей и часто подсмеивался над ее франтовством. А Мите нравилось, что его мама всегда нарядно одевалась и была красивой. Работала она бухгалтером на ткацкой фабрике, и мальчик видел ее только утром и вечером да в воскресенье и праздничные дни. Когда они гуляли, мама заходила с ним в кондитерский магазин и покупала полную горсть конфет и бублик с маком.

Отец работал шофером, водил большой новый самосвал. Он был веселым человеком, всегда приходил домой с какими-нибудь приятелями, приносил вино и бутылку лимонада для сына. Мите было странно, что отец и все взрослые дяденьки боялись мамы. Они сами жарили яичницу, выкладывали на стол прямо в бумажных свертках колбасу и сыр, разливали вино в стаканы и торопились закончить пир поскорее, пока не пришла мать с работы. Когда она задерживалась, мужчины были довольны и даже пели песни. Мальчишке было интересно сидеть со взрослыми за столом, пить свой лимонад и чокаться.

Когда же мать, возвратившись с работы, бесцеремонно выставляла гостей из дому, отец недовольно ворчал:

— Хоть бы людей постеснялась! Некультурная!

— Да разве это люди? Пьяницы несчастные! Доведут они тебя до беды, помяни мое слово!

— Не кричи, — огрызался отец. — Я не маленький, знаю, что делаю.

— Стыда у тебя нет, хоть бы ребенка не портил. За стол сажаешь, к стаканам да к бутылкам приучаешь с малых лет. Другие люди как люди, работают, с детьми гуляют, в дом деньги несут, а ты только одно знаешь, пьешь…

— Ну что я тебе сделал? Чего ты привязываешься?

Мать переходила на ласковый тон, присаживалась к отцу на диван, гладила его рукой по колену.

— Добром тебя прошу, Петя. Брось ты эти компании, не пей. У тебя же золотые руки, ты все умеешь. Ты бы лучше сверхурочную работу сделал, деньжат собрал, ценную вещь для дома купил. Разве плохо, что у нас есть ковер, буфет, телевизор? Теперь бы на холодильник скопить. Постарался бы, Петя. Ну почему ты такой?

Мите становилось жалко отца. Он не понимал, почему мать сердится, когда мужчины пьют. А ему приятно было пить лимонад. Он подбегал к матери и жалобно говорил:

— Мы больше не будем, мамочка. Ну, честное слово, не будем.

Мать гладила сына по голове и смеялась. Смеялся а отец.

— Не будете? — говорила мать в шутку отцу. — Смотрите у меня!

Отец Митиным голосом повторял:

— Не будем. Честное пионерское.

Он брал сына на колени, обнимал мать за плечи.

Наступал мир.

А в воскресенье отец водил Митю в зоопарк. Показывал всяких зверей, птиц, катал на маленькой лошадке. Митя особенно любил смотреть на медведей. Бросал им кусочки баранок, конфеты и заливался от смеха, глядя на косолапых, которые с неожиданной прытью ловко подхватывали Митины подарки и раскланивались перед ним. Они совсем не злые, эти звери. Почему их держат в клетках? Мальчику очень хотелось подойти к медведям и погладить рукой по шерсти.

Гуляли целый день, возвращались домой довольные. По пути заходили в магазин, покупали для мамы пирожное. Она была очень веселая в такие дни, угощала Митю и папу вкусным обедом, игриво напевала разные песенки, которые Митя теперь забыл.

Однажды, в день Митиного рождения, отец купил ему большой самосвал, синий, с белыми резиновыми колесами и с тормозами. Митя целыми днями гулял во дворе, катался по гладкой асфальтовой дорожке. Мальчишки шумной стаей бегали за ним, и он всем по очереди давал прокатиться. Вообще у них во дворе ребята были дружные, никто не жадничал. Коля всегда выходил гулять с большим куском белого хлеба, намазанного вареньем, и всем давал откусывать. Галя разрешала попрыгать с ее скакалкой, а Витя с утра до вечера оставлял свой трехколесный велосипед во дворе и даже уговаривал некоторых ребят кататься. Хорошо было Мите жить на Красной Пресне, так хорошо, что навсегда запомнилось.

Все несчастья начались с того дня, когда папу уволили с работы. Со слов мамы, которая в тот вечер плакала, Митя понял, что его отец в нетрезвом виде совершил на самосвале аварию, сбил человека.

— Скажи еще спасибо, что легко отделался, не отдали под суд, — говорила мать отцу.

Отец молча слушал и курил папиросу за папиросой.

Вечером он ушел из дому и вернулся поздно ночью, пьяный. Сильно хлопнул дверью, свалил стул на пол. От шума Митя проснулся. Но чтобы не ругали его, что не спит, лежал тихо, не шевелился.

Отец разделся, потушил свет и лег в постель. Митя слышал, как он закашлялся и закурил папиросу.

— Да не дыми ты, — сердито сказала мать. — Ни копейки больше у меня не получишь, посмотрю, на что станешь пить.

Отец долго молчал. Потом Митя услышал, как отец сказал матери:

— Кабы не Митька, ушел бы я от тебя навсегда. Думаешь, не знаю, для кого ты всегда наряжаешься? И меня и ребенка обманываешь. Может, я с этого и запил?

— Что выдумал? — ненатуральным голосом сказала мать. — Нашел причину. Люди врут, а ты слушаешь.

— Молчи. Сам знаю, что у вас было. С прошлого года все началось. Противно даже говорить. Лучше бы судили меня, в тюрьме легче было бы жить, чем с тобой.

Мать притихла, ничего не отвечала и только виновато всхлипывала.

Через несколько дней отец сказал Мите, что уезжает в командировку. Попрощался с сыном и ушел с матерью на вокзал.

— Мама, а куда папа уехал? — спросил Митя, когда мать вернулась домой.

— На строительство завода, в Сибирь.

— А почему мы не поехали?

— Нам нельзя, у нас комната в Москве, вещи. Папа тоже скоро вернется, не больно-то ему понравится в Сибири.

Но папа не возвращался. Присылал деньги, писал коротенькие письма, спрашивал о Митином здоровье. О маме ничего не спрашивал и о своей жизни не рассказывал.

Как-то вечером Митина мама пришла домой очень расстроенная и, как показалось Мите, с заплаканными глазами. Не снимая пальто, подошла к телефону, набрала номер.

— Это ты, Виктор? Даже не придешь проститься? А не боишься, что я приду на вокзал и жена увидит! Ладно, я не такая, как ты, подлости не сделаю. Будь спокоен и прощай навсегда. Конечно, теперь навсегда. Прощай!

Она повесила трубку, села, на диван и заплакала. Мите было жалко маму. Он присел рядом, расстегнул ей пальто, снял шляпку, погладил руку. Она обняла сына, прижала к пруди, поцеловала его белобрысую голову.

— Ничего, сынок, ничего. Все у нас будет хорошо. Вот напишем письмо папке, и он приедет. Обязательно приедет.

Она всхлипывала, сморкалась в уголок платка и вытирала слезы.

Потом они с Митькой долго, до поздней ночи, писали письмо отцу. Мать нервно кусала карандаш, все зачеркивала слова, несколько раз переписывала на новый, чистый лист. Наконец справилась с письмом. Положила теплую ладонь на Митину голову.

— Пиши, сынок, так, — сказала она ласково. И продиктовала сыну, что нужно было писать. Мите очень понравились жалобные слова, которые он под мамину диктовку написал. Он был уверен, что теперь-то отец обязательно приедет.

Но, сколько ни ждали, отец все не ехал. Прошла зима, кончилась весенняя слякоть, наступили теплые дни, приближалось лето, а отца все не было. Митя по-настоящему затосковал, часто ему хотелось плакать, и он уже не с такой радостью, как прежде, выбегал во двор гулять с ребятами.

Как-то раз вечером мама склонилась над Митиной кроватью и сказала:

— Не едет к нам папка. Может, с ним что случилось или заболел. Поеду я за ним. Комнату на ключ закроем, а тебя к бабушке в деревню отвезу. У нее есть маленькие пушистые кролики и коза. Ты когда-нибудь видел живых кроликов?

— Нет, — грустно сказал Митя. — Не видел. А можно я с тобой вместе поеду к папе?

— Да как же мы поедем, Митя? — ласково сказала мама. — А если папа больной? Он же не сможет с тобой гулять, трудно ему. А я быстро вылечу его лекарствами, и приедем в Москву, тебя заберем из деревни и будем жить, как раньше жили. Хорошо, Митя?

Митя два раза кивнул головой, тихо сказал:

— Угу.

И рот Митя приехал к бабушке. Деревня совсем близко от станции. Когда идет поезд, можно услышать его шум. Бабушка у Мити не очень старенькая, но все время хворает и плохо видит. То голова у нее болит, то нога распухнет, то плечо ломит. Ни одного дня не пройдет, чтобы она не жаловалась на какую-нибудь хворь. И все охает. Станет процеживать молоко, непременно прольет мимо крынки, нитку в игольное ушко продеть не может, а начнет подметать пол, обязательно мусор оставит под столом и под лавкой. Горе с ней, да и только. Все приходится помогать да следить как за малым ребенком. Как ни старается Митя, а все что-нибудь и не подскажет бабушке. А сам всего не переделаешь. Тут и козу надо во двор загнать, и кроликов накормить, и хворосту из лесу принести, и в керосинку налить керосину. Бабушка обязательно прольет, а потом тащись в лавку с бидоном.

Осенью Митя поступил в школу, пошел в первый класс с деревенскими ребятами. Правда, он уже умел хорошо читать и писать, еще в Москве его научил папа. За это ребята уважали Митю, и вообще он им нравился, не был задавакой, как другие городские мальчишки, которые летом приезжали в деревню. Митя был работящий, хозяйственный. Бабушка всем рассказывала, какой он хороший, да и сами люди все видели.

Бабушка хоть и была подслеповатая, но умела печь вкусные пирожки с разными начинками. Вот была радость для Мити, когда она вынимала противень из печки и ставила на стол румяные, пахучие пирожочки! Ешь, сколько хочешь, на всю неделю хватит.

Так Митя жил с бабушкой в деревне. Пошел уже второй год, а мать с отцом не приезжали. Митя все ждал, старался хорошо учиться, помогал бабушке по дому. Ему было очень трудно, но он терпел, все переносил, лишь бы скорее приехали за ним мать с отцом и увезли в Москву.

Два раза в месяц они с бабушкой ходили на почту и получали деньги от отца и матери. Каждый присылал отдельно.

Мать писала письма. Бабушка плохо видела и всегда просила Митю читать вслух. Из писем мальчик знал, что мать с отцом не живут вместе. Он не хочет ей чего-то простить, а сам все про Митю вспоминает. Водки теперь не пьет и хорошо работает. Кормит его и рубашки стирает другая женщина. Отец не хочет возвращаться в Москву. Денег зарабатывает много, справляет себе ценные вещи. Купил аккордеон и мотоцикл, а мать даже ни разу не прокатил. Но она все равно вернет его к себе, добьется своего. Специально для этого осталась на стройке, поступила на работу, чтобы быть всегда на глазах и доказать отцу, какая она есть настоящая.

Бабушка все время ворчала. А чем же он виноват, что его обманули? Сказали, что только на лето отвезут, а вот уже вторая осень проходит, но ни мать, ни отец все не приезжают? Он сидел над тетрадкой, решал задачки, а сам все думал и думал о своей жизни. От этого получались кляксы и приходилось переправлять цифры. Конечно, учительница не похвалит. А тут еще бабушка кричит:

— Куда же ты опять запропастил спички? Ужин надо подогреть, а их нету. Куда ты их спрятал, окаянный?

Мите стало обидно от этого слова. Он подошел к печке, взял коробок на полочке, который лежал у бабушки под носом, и сердито сунул ей в руки. А сам молча лег на постель, отвернулся к стенке и лежал, пока бабушка не позвала ужинать.

— Не надо мне вашего ужина, — сказал он обиженным голосом. — Не хочу я есть.

Бабушка вдруг притихла и подсела к Мите. Погладила его по плечу и заплакала, растирая слезы фартуком.

— Ну, и пусть! — сердито сказал он. — Мы и без них проживем.

Бабушка прижала его к груди, покачала как маленького.

— Вот умница. Садись за стол, покушай, Митенька.

Он ел пирожки с вареньем и благодарным взглядом смотрел на бабушку, которая сидела напротив, подперев подбородок обеими руками.

«Все-таки она добрая, любит меня, — думал Митя о бабушке. — Она лучше их всех. И сапоги мне купила, и лыжный костюм, и коньки с ботинками».

Но утром бабушка опять ворочала и ругалась, что в бидоне кончился керосин, а воды в кадке осталось чуть-чуть на донышке. Днем пришло письмо от матери. На этот раз она бранила отца обидными словами и жаловалась на свою злосчастную судьбу. В письме была фотография матери. Она теперь совсем переменилась: стала худая и не такая красивая, как раньше. Видно, действительно плохо ей там живется. И Митя решил вмешаться в это запутанное дело и, пока не поздно, помочь взрослым. Сегодня же ночью он тайно убежит от бабушки на станцию и уедет к матери. Там он разыщет отца, все уладит, привезет их в Москву, на Красную Пресню, где в большой комнате висит круглый оранжевый абажур, а над кроваткой прибит коврик с Красной Шапочкой и Серым Волком.

Целый день Митя собирался в путь. Надел шерстяные носки, приготовил шарф и варежки. Из школьной сумки вынул учебники и положил туда пакет с пирожками, несколько соленых огурцов, кружку, ложку и перочинный складной ножичек, который купил ему папа еще в Москве.

«Жалко бабушку, — думал Митя. — Трудно ей будет без меня, она хуже маленького. Сегодня у нее с утра болит поясница, и она не встает с постели. Вот еще беда».

Митя натаскал воды полную кадку, заложил за решетку козе много сена, накормил кроликов и оставил им в клетке десяток больших морковок. Вышел во двор, нарубил хворосту, сложил его аккуратно около печки. Получилась высокая горка от пола почти да самого потолка. Этого хватит бабушке на неделю. Надо еще сбегать за керосином, притащить полный бидон и заправить керосинку.

Так незаметно прошел вечер.

— Бабушка, хочешь поесть? Я все приготовил.

— Спасибо, Митенька. Подай мне в постель, не могу я подняться, всю спину разламывает.

Митя тревожно поглядывал на бабушку. Подал ей тарелку с картошкой, напоил чаем.

— Больно тебе, бабушка?

— Ничего, пройдет, — сказала бабушка и откинулась на подушку. — Прикрой мне ноги одеялом да садись за уроки. Отдохнул бы, весь день маешься.

Митя прикрыл бабушке ноги, старательно подоткнул одеяло, как это делала бабушка, когда среди ночи вставала и поправляла Митину постель.

— Теперь хорошо тебе?

— Слава богу, — сказала бабушка. — Спасибо.

Митя потоптался на месте, опустил глаза и с волнением в голосе сказал:

— Я пойду немного погуляю, бабушка. Ладно?

— Ну, иди. Иди, милый.

Митя оделся, осмотрел в последний раз комнату, постоял возле бабушки и вышел в сени. Нашарил спрятанную в углу сумку и выскочил на улицу.

Дул холодный осенний ветер, жесткие капли дождя секли лицо, попадали в глаза. Митя чувствовал, как под ногами хлюпали лужицы, но сапоги у него была крепкие, не промокали, и он шел, не разбирая дороги. Из темноты выступали черные стволы деревьев, порой казалось, что это люди идут навстречу и молча отходят на обочины, уступая дорогу. Деревня отдалялась, уже не было слышно, как лают собаки, и только слабые огоньки мелькали сквозь редкий сосновый перелесок. Над головой шумели верхушки деревьев, стряхивали на Митю струи дождя. Ветер дул мальчику прямо в лицо, распахивал полы пальто, будто хотел остановить. Но Митя упрямо шагал вперед и вскоре подошел к станции.

В зале ожидания на скамейке дремал старичок с сивой бородкой, да рядом с ним на чемоданах сидели две женщины. Они ели копченую рыбу с хлебом и запивали водой. Касса была закрыта. Мальчик подошел к женщинам и спросил, когда придет поезд.

— А тебе куда? — спросила старшая, в красном цветастом платке.

— В Новосибирск.

Она насмешливо посмотрела на него и откусила большой кусок хлеба.

— Такого поезда здесь не бывает. Это нужно ехать до Москвы, а там сделать пересадку на Казанском вокзале. А с кем же ты едешь?

Митя ничего не ответил и пошел на перрон. Ну, что же, можно и через Москву. Вот бы забежать на Красную Пресню, ребят во дворе встретить. Эх, поеду в Москву, может, мамка уже дома. Он вышел на перрон, сел на лавочке под навесом и стал ждать поезда.

С перрона дул холодный ветер, монотонно и надоедливо шумел дождь. Было жутко и тоскливо от такой погоды, а больше всего оттого, что такая нескладная у Мити получается жизнь. И он опять вспомнил бабушку. Да как же она будет без него? Опять не найдет спички, не сумеет растопить печь и замерзнет. Пожалуй, хворосту ей хватит на неделю, а потом как же? Скоро наступят холода, пойдет снег. Она и воды принести не сможет. И кролики умрут без Мити, съедят всю морковку, а больше никто не принесет. А коза будет блеять, села запросит, закричит.

Митя встал, походил по перрону, вошел в зал ожидания и опять вернулся. Ну, что делать? До чего же трудный народ эти взрослые! Хотелось плакать, но было стыдно, потому что на перроне уже появились люди, вышел носильщик и какая-то тетенька в черной шинели и красной фуражке. К станции подходил поезд, а Митя еще не решил, как ему быть. Если уехать, что же будет с бабушкой? И почему он ей не сказал, что уезжает?

Поезд уже остановился, люди суетливо побежали к вагонам. Мимо прошли и те две женщины, которые ели рыбу в зале ожидания. А Митя все стоял на месте. Стоял и смотрел на вагоны. Увидел в окошке девочку в синем платьице и с бантиком на голове.

— Мальчик! Мальчик! — закричала она Мите и помахала рукой. — Как называется эта станция?

Митя ответил. В это время раздался звонок. Поезд медленно тронулся, застучал колесами.

Мальчик опустил голову и побрел обратно в деревню. Он отошел шагов сто и вдруг повернулся и побежал к вокзалу. Пошел на почту, взял телеграфный бланк, достал из сумки конверт, в котором было письмо от матери, и старательно вывел чернилами адрес. Потом долго потел, почесывал ручкой лоб, ковырял пальцем в носу, соображая, что написать. Мешала шапка, которая все время сползала на глаза. Он снял ее, положил рядом и сразу написал то, что хотел.

«Папочка и мамочка. Я вас очень прошу, приезжайте в Москву и возьмите к себе меня. Митя».

Он подошел к окошечку, достал из глубин кармана десятку, завернутую в бумажку, и расплатился за телеграмму. Потом зашел в буфет и купил полную горсть конфет.

Он возвращался в деревню торопливым шагом, не замечая ни ветра, ни дождя, и радостно улыбнулся, когда увидел за деревьями веселый огонек в окошке бабушкиного дома.

В одном купе

Рассказ

Из Ленинграда в Москву поезд отправлялся поздним вечером, но на дворе было еще светло, казалось, что кто-то по ошибке преждевременно зажег фонари на перроне и на улицах.

Белая ночь была в самом зените.

Вагоны плавно тронулись с места, толпа провожающих оживилась, над головами поднялись руки в прощальном взмахе, засияли улыбки, кто-то вытирал платком глаза. Из открытого окна вагона высовывался сияющий круглолицый мужчина с седеющими висками и кричал своим приятелям:

— Желаю вам всем! Желаю! Дуйте до горы, ребята!

Люди на перроне отвечали суетливой разноголосицей, кто-то пытался бежать за вагонами, но поезд быстро набирал скорость, миновал платформу и потянулся в перламутрово-серую ленинградскую летнюю ночь.

Пассажиры в вагонах рассаживались по своим местам. Круглолицый мужчина отошел от окна и открыл дверь в свое купе. Кроме него, в купе было еще три пассажира. Круглолицый осмотрел всех и с удовлетворением сказал:

— Значит, одни мужчины? Прекрасно! Добрый вечер! Люблю в такой ситуации без женского полу, никакого «извините-простите». Верно?

Он бросил взгляд на рослого бородатого брюнета, который сидел напротив двоих попутчиков, откинувшись спиной к перегородке, широко расставив ноги в больших спортивных ботинках.

— Пожалуй, — лаконично ответил бородач и нехотя подвинулся к дверям, уступая вошедшему место ближе к окну.

Круглолицый мужчина поставил свой небольшой серый чемоданчик в угол и, облокотившись на столик, смотрел в окно, обозревая ночной Ленинград.

— Чудный город, ребята! — восхищенно сказал он, щелкнув пальцами, как цирковой иллюзионист. — Сказка! Волшебный сон, скажу я вам. Жалко уезжать.

Он постоял, любуясь смутно различаемым силуэтом города, который медленно размывался и стушевывался в тускло-сером свете белой ночи. Сел на свое место и теперь отчетливо разглядел остальных пассажиров. Один из них был лет пятидесяти пяти, он показался несколько странным, старомодным, с вытянутым сухим лицом, в пенсне, каких нынче почти никто не носит, в узком галстуке с поперечными полосками. Уголки воротничка белой рубашки были скреплены серыми запонками, из верхнего кармана клетчатого пиджака выглядывал уголок платка с красной каемкой. Человек вынул из внутреннего кармана календарь и карандаш, стал что-то отмечать на листках. Серые, глубоко посаженные глаза смотрели сквозь стекла пенсне напряженно, тонкие длинные пальцы отливали бледностью и синевой.

Другой пассажир был совсем молодой, краснощекий, с добродушным выражением уставился в газету. Лицо было гладкое, бритое, светлые волосы подстрижены не коротко, не длинно, однако, как у женщин, закрывали уши. Ворот простой синей рубашки расстегнут, джинсовые брюки слегка потерты на коленях. Он держал во рту сигарету, но не прикуривал, будто забыл о ней при чтении.

Пожилой круглолицый мужчина раскрыл свой чемоданчик, выложил на стол свертки с закусками, поставил бутылку водки.

— Ну что, мужики, выпьем для знакомства? Милости прошу, садитесь к столу. Вон сколько добра. Присаживайтесь! Ешь, пей сколько влезет. На свадьбе я был, ребята. Три дня пировали и еще на дорожку отвалили целый вагон харчей.

Человек в пенсне пожал плечами, деликатно сказал:

— Спасибо. Я ужинал. И вообще на ночь нехорошо злоупотреблять.

— Ерунда, — настаивал круглолицый. — Исключения для всех правил бывают. Бросай газету, молодой человек.

Молодой парень живо свернул газету, совсем просто, даже с радостью, подвинулся к столику.

— Я, собственно, с удовольствием. Не откажусь.

— И вы тоже, прошу вас, — повернулся круглолицый к бородачу. — Нет ли у вас ножичка?

Бородач улыбнулся и молча вынул из кармана перочинный нож.

— Порежьте колбаски, ветчину, рыбку, а я мигом схлопочу у проводника стаканчики.

Он вышел и принес четыре стакана. Разлил водку всем, протянул стакан человеку в пенсне.

— Персонально умоляю. Нельзя отставать от компании. Один глоток за моего друга-ленинградца. Золотой человек! За наше знакомство, товарищи.

Он сунул в руки очкарика стакан и стал чокаться со всеми.

— До дна, ребята!

Молодой запросто опрокинул стакан и не поморщился, бородач опорожнил посудину несколькими степенными глотками, а очкарик завилял плечами, зажал нос пальцами левой руки, отхлебнул водку как чай, откашлялся, поставил стакан на столик.

— Извините, — сказал он стыдливо. — Без сахару не могу. Может, найдется пару кусочков?

— Сахар? — удивился круглолицый и откровенно рассмеялся. — Чудак-человек! Первый раз слышу, чтобы водку с сахаром пили.

— У меня есть, — откликнулся бородач, достал из портфеля пачку пиленого сахару.

Очкарик положил несколько кусков в стакан, размешал и стал пить, потягивая как мед.

— Благодарю вас! Нектар!

Он выпил все до капли и облизал губы.

— Зачем же портить водку? — сказал молодой.

— Пускай! — добродушно махнул рукой круглолицый. — У каждого Егорки своя поговорка. Плеснуть еще?

— Ни-ни, ради бога! Это мой обычай: на полстакана водки десять кусков сахара, — и баста. И то, заметьте, только в чрезвычайных обстоятельствах, вот как сегодня, ради вашего друга. На молодой женился? Красавица?

— О, нет, — засмеялся круглолицый. — Вы меня не поняли. Никто не женился. Это была серебряная свадьба. Мой друг капитан первого ранга Василий Александрович Артемьев и его супруга Калерия Ивановна, я бы сказал, образцово-показательная чета. Таких людей надо по телевизору показывать в назидание молодежи и иным прочим.

— Сколько же это лет, серебряная свадьба? — спросил молодой.

— Двадцать пять, милый мой! Двадцать пять лет или девять тысяч сто двадцать пять суток, и ни одного облачного дня. Вам может показаться, что я кутила, выпивоха, гуляй, мол, душа, веселись? Пустое мнение! За такой юбилей можно выпить бочку, и не грешно, потому что самый достойный пример супружеской жизни.

— Редкий случай, — скептически сказал очкарик. — Такой факт уважать надо, поверьте мне, старику, я знаю.

— А что такого? — возразил бородач. — Вон у меня родители в будущем году собираются отпраздновать золотую свадьбу. Пятьдесят лет.

— С ума сойти! — воскликнул молодой. — Разрешите по этому поводу?

Он нетерпеливо потянулся к недопитой бутылке, стал наливать в стаканы.

— Я пас, — накрыл рукой свой стакан бородатый. — Я не к тому сказал про родителей.

— И я, пожалуй, передохну, два дня пировал. А ты пей, — сказал круглолицый молодому, незаметно изучая его взглядом.

Молодой налил полный стакан.

— Будьте здоровы! — выпил единым духом, стал есть рыбу.

Очкарик поднялся по лесенке на верхнюю полку, стал укладываться спать.

Молодой чиркнул спичкой, закурил сигарету.

— Если можно, не курите здесь, — вежливо и спокойно сказал бородач.

— Пардон, одну затяжку.

Парень втянул в себя дым и погасил сигарету.

Круглолицый мужчина добродушно смотрел на молодого, на бородача и улыбался, глаза его влажно поблескивали, он, кажется, мысленно весь был где-то там, на празднике своих друзей. Красивое лицо с седеющими висками сияло и светилось. От возбуждения и духоты он расстегнул воротник. Широкий бордовый галстук с синими и белыми косыми полосками сбился на борт парадного темно-серого пиджака.

— Да, — протянул он мечтательно. — Это прекрасно. Превосходно, ребятки мои. Мы с Василием Александровичем прошли нелегкий путь. Морская служба хоть и полна романтики, многие завидуют, особенно молодые-неопытные, а она ох как тяжела. Штормовые походы, оторванность от земли, от родных. Каждодневная опасность, напряжение нервов, ответственность за жизнь сотен других людей, особенно таких вот красавцев, как ты, краснощекий.

— А чего за нас бояться? Мы сами с усами, — усмехнулся молодой.

— Э, брат, командир корабля за все в ответе. За корабль, за службу, за каждого матроса. А кроме всего, он еще и сам по себе человек, хоть корабль его дом, а все же у него на материке есть семья, жена, дети. О них тоже душа болит. К примеру, у Василия Александровича два сына, один другого лучше. Старший уже закончил университет, математиком стал, а младший — на Балтийском заводе лекальщиком. Видал я их на юбилее — орлы, душевные ребята. Василий Александрович знает, кто их воспитал такими. Конечно, жена — Калерия Ивановна. А вы знаете, что такое жена моряка? Настоящая, верная? Это не многим женщинам под силу, только ду́ши кристальной чистоты могут вынести такую должность.

— Вы какой-то идеалист, — сказал молодой, — в наше время не требуется обязательной супружеской верности. Разве жены моряков не живые люди, а каменные изваяния? Им тоже ничто не чуждо, слыхали мы про всяких женщин и про морячек тоже.

Круглолицый строго оборвал молодого.

— Не знаю, про каких вы слыхали, а мне лично известны настоящие жены моряков, высоконравственные и верные своему долгу. Вы еще молоды, чтобы таких судить, жизни не знаете!

На верхней полке завозился очкарик и вторгся в разговор.

— Вы, дорогой товарищ, не знаю как вас звать…

— …Николай Андреевич, — назвал себя круглолицый.

— Так вот, Николай Андреевич, вы не сердитесь на молодого человека… э-э, не знаю, как его звать…

— Виктор Григорьевич, — назвал молодой свое имя. — Виктор.

— Виктор? — переспросил Николай Андреевич и пристально оглядел парня.

— Виктор. Можно и Витей. Зовите как нравится.

Очкарик продолжал свое слово.

— Уверяю вас, Николай Андреевич, Витя прав, — говорит он, свесив голову с верхней полки. — Супружеская верность нынче редкое явление. Изменяют и женщины и мужчины, извините, происходит какое-то общественное состязание на этот счет.

— Я не согласен, — горячился Николай Андреевич. — Вы можете привести много примеров, но о женах моряков я своего мнения не изменю.

— Вы, верно, тоже моряк? — спросил Виктор Николая Андреевича.

— Был моряком, да пришлось уйти по болезни. Пятнадцатый год на гражданской, инженером по дизельным моторам. А мой друг остался на флоте. Так что морская жизнь у меня в крови, в обиду никого не дам.

Очкарику хотелось до конца высказать свою мысль, он продолжал говорить:

— Я, Николай Андреевич, не скажу про моряков и морячек, а приведу фактические примеры из области, которая лично мне хорошо знакома. Я скромный человек, маленький финансист, Семен Семенович, холостяк, разрешите представиться. Тридцать лет работаю бухгалтером в системе концертных и цирковых объединений и должен вам сказать, что на каждого третьего артиста у меня лежат исполнительные листы, приходится взыскивать алименты на содержание детей. А раз мужчина не живет в семье, значит, и женщина осталась без мужа и, если красивая, может выходить замуж еще раз, а то и два раза. Так оно и есть, уверяю вас. Семьи распадаются, дети не знают своих отцов, брошенным матерям они тоже в тягость, вот и судите сами, какая тут верность долгу и высокая нравственность, как вы говорите? А что делает молодежь? Для них нынче вступить в брак, все равно что покататься на качелях. Понравилось, качаются дальше, закружилась голова, тошнит, прыгнули в разные стороны и разошлись.

— Нельзя все обобщать, — сказал Николай Андреевич и обратился к Виктору: — Неужели у вас, у нынешней молодежи, все так, как описал Семен Семенович?

— Бывает, — сказал Виктор. — Хотя, конечно, нельзя на всех валить.

— Зачем же вы возражаете, Витя? — рассердился Семен Семенович. — Я вам тысячу фактов назову. Иногда до самого натурального зверства доходит. Вот случай был в одном нашем цирке. Фактическая, правдивая история, клянусь честью. Один известный укротитель львов несколько лет работал вместе со своей супругой, такой, знаете, миленькой дамочкой, я лично был знаком с нею, уверяю вас, она производила волнующее впечатление. Однако этот хлюст, ее муж, зазнался или еще по какой-то причине, приходит к директору цирка и заявляет прямо: я, говорит, с моей партнершей впредь работать отказываюсь, так как она мне больше не жена. Тут, конечно, поднялся переполох: как быть с программой, если уже подписаны договора на гастроли и везде расклеены афиши с его бывшей партнершей и со львами.

— Что мне прикажете делать? — спрашивает директор у этого укротителя.

— А я, — отвечает укротитель, — пригласил другую помощницу. — Из циркового училища, она теперь моя жена. Можете не беспокоиться, все будет в порядке.

Директор схватился за голову, но делать нечего, пришлось согласиться, конечно. Бог с ним, пускай себе выходит на манеж с кем хочет, лишь бы программу не ломал.

С этого, представьте, и пошла карусель. Надо сказать, что звери очень любили первую жену укротителя, а новую никак не признавали, не хотели пускать в клетку. Весь цирк о ужасом смотрел на репетиции, все боялись, как бы не произошло несчастье на арене. И не зря опасались, скажу я вам. Так оно и вышло. На первом же представлении, в самом начале номера, львы не стали подчиняться новой жене укротителя, один лев даже мазнул ее лапой по лицу так, что сразу ручьями полилась кровь. Укротительница с визгом отпрянула назад, упала под ноги другому льву, который мгновенно кинулся на нее и стал рвать в клочки. Ой, что там было! Сам укротитель с перепугу пулей выскочил из клетки, тут же со всех сторон налетели пожарные с брандспойтами, стали обливать разъяренного льва, а публике поднялась паника, весь цирк заорал, завизжал, кричали женщины и дети, жутко вспомнить, какой начался кошмар. Лев есть лев, и он, конечно, оказался проворнее всяких пожарников и в одну секунду задрал эту несчастную укротительницу до смерти.

— Ужасно! — сказал бородач. — Я слыхал про этот случай. Страшнее не придумаешь.

— А какое отношение это имеет к нашему разговору? — удивился Виктор, наливая в свой стакан остатки водки из бутылки. — Мы про Ерему, а ты, дядя, про Фому.

— А ты смекай, к чему приводит своевольный размен жен. Нынче одна, завтра другая. Выступал бы укротитель с первой женой, и не было бы никакой драмы.

— Ирония судьбы, — перебил рассказчика Виктор. — Анекдот.

— Что примечательно, — продолжал Семен Семенович, — у той бедняжки был хороший муж, канатоходец, так она, видишь ли, подалась к укротителю, разбила чужую семью и развалила свою.

— Частный случай, — твердил Виктор. — Не всех же неверных жен съедают львы? К чему эти страсти-мордасти? У вас, случайно, нет чего-нибудь выпить?

— Не-ет, я не вожу, — сказал Семен Семенович.

— И правильно. Спокойной ночи.

Николай Андреевич с любопытством наблюдал за Виктором, ему было интересно поближе рассмотреть молодого человека. Дело в том, что у него была взрослая дочь, как говорится, девушка на выданье, и он часто задавал себе вопрос: интересно, какого же молодца она выберет? И каковы они, нынешние молодые парни?

— Душа горит? — спросил он Виктора. — У меня тоже нет, давали целый портфель, да я отказался, только одну бутылку захватил. Охота выпить?

— Волнуюсь я, — сказал Виктор.

— Что так?

— Вы вот со свадьбы, а у меня тоже вроде намечается. Только не серебряная и не золотая, а нулевая, что ли. Как при начале строительства дома: нулевой цикл.

— Жениться задумал?

— Полюбил одну девчонку. Москвичка, на практике у нас была, студентка строительного института. Красивая, умница — обалдеть. Так я сразу в атаку пошел, так, мол, и так, выходи за меня замуж, не пожалеешь. А сам боюсь, как бы ребята не перехватили, очень она заметная. И я ей вроде понравился, чего бы, кажется, еще надо? Так нет и нет, говорит. Вот вернусь, говорит, в Москву, домой, значит, тогда, говорит, приезжай и ты, с моими родителями познакомишься, себя покажешь, пускай все видят, какой ты есть. Такое условие, и никак иначе. Я, конечно, не мог сразу поехать, время надо. Теперь уже месяца два, как расстались. Вот я и еду вроде свататься, а сам боюсь, не обманула бы, или уже кто другой подкатился. Нынче так, очень просто.

— Это правильно, что к ее родителям едешь, — одобрил бородатый. — А то теперь как делают? Увидел красивую девушку, хвать за руку и потащил, никого не спросясь, ни с чем не считаясь. Вон у меня такой случай. Дочери моей недавно исполнилось восемнадцать, еще совсем ребенок, молоко на губах не обсохло. А она летом приходит домой и говорит матери (меня не было дома): «Мама, у меня скоро будет ребеночек». Мать так и рухнула на пол, чуть богу душу не отдала. К вечеру пришла в себя, дочь ее успокаивает:

— Ты, мамочка, не волнуйся. Я выйду замуж. За Олега Крынкина, помнишь его? Наши соседи по даче. Поедет на Север, заработает денег на кооперативную квартиру, и мы поженимся.

— Что же вы так, не по-человечески? — спрашиваем мы дочку. — Сначала ребенка сделали, а потом обо всем остальном думаете. Родителям ничего не сказали, не расписались, ни он, ни ты не работаете, только собираетесь, словом, полная безответственность перед собой, перед будущим ребенком, перед всеми.

— Ну и как? Обошлось? Хороший парень? — спросил Николай Андреевич.

— Прекрасный! Лучшего не найдешь. Уехал на Север и вот уже более года ни слуху ни духу. Как в воду канул. Никакой свадьбы, конечно, не состоялось. А я в тридцать восемь лет сделался дедом, воспитываем с женой внука, а дочка уже второй раз выходит замуж в свои двадцать лет. Вот так, молодой человек. Твоя девушка правильно сделала, что заставила тебя к родителям поехать, женитьба — серьезный шаг, от нее знаешь как может жизнь повернуться? Родители не враги своим детям, плохого не посоветуют.

— Да что мне родители? Все одно это формальность. Сама должна решать, а не родители. Теперь дети живут своим умом, у родителей отсталые взгляды, они и не понимают детей, все норовят строить жизнь на свой лад, по-старинке, — ершился Виктор. — Иной раз послушаешь, как разговаривают родной отец с сыном, будто вовсе на разных языках, хоть зови переводчика.

— Куда как умные вы стали, вас не переспоришь, — сердито сказал бородач. — Вот клюнет тебя петух в одно место, узнаешь. Спать будем, что ли?

— Ложитесь, — сказал Николай Андреевич, — а мы посидим с молодым человеком, потолкуем. Так, Виктор?

Бородач полез на свою полку. Семен Семенович уже давно похрапывал.

Николай Андреевич изучающим взглядом смотрел на Виктора. Вроде симпатичный, ладный парень, кажется, здоров и по виду не белоручка. Но рассуждает неглубоко, поверхностно судит о жизни, видно, не промах выпить, задирист, хоть лицо и добродушное, улыбчивое. Не сразу поймешь, каков он внутри.

— Значит, в Москву едешь? — спросил Виктора Николай Андреевич. — Свататься? Хорошо ли проверил свое чувство? Любишь девушку?

— Если бы не любил, так пальцем бы не шевельнул. А то и с бригадиром поругался, вырвал отпуск на пять дней и вот еду же.

— А как полагаешь, она любит тебя?

— Уверен. Чего меня не любить?

— Она-то что говорит?

— Я и без слов понимаю. Полюбит.

— Значит, любовного объяснения не было?

— Вы отсталый человек, я вижу. Теперь у нас по-другому, я не Ромео, она не Джульетта. Сентиментальные монологи не обязательны.

— Обнюхали друг дружку, осклабились, и валяй в загс? — ехидно съязвил Николай Андреевич.

— Да вроде на коленях перед ней не стоял, цветов не дарил.

— И ручку не целовал?

— Нет. Я сразу быка за рога. Обнял, как полагается, и в губы. Правда, за это хлестнула она мне ручкой по щекам, два дня красный ходил.

— Интересно. Что же ты за парень, расскажи про себя. Кто ты такой? — спросил Николай Андреевич.

Виктор пожал плечами.

— Обыкновенный человек. Работаю монтажником на стройке.

— Строитель, значит? — удивился Николай Андреевич и хотел было сказать, что дочь его тоже в строительном институте учится, но промолчал.

— Дома строим. Вчера заехал к тетке, на Лиговке живет в Ленинграде, посоветовался, конечно, рассказал все, как есть, что жениться хочу.

— И что же тетка?

— Езжай, говорит, если любишь. Женись.

— А родители твои где?

— А нет их негде. Я детдомовский.

— С кем же ты живешь?

— Один, в общежитии. Построим два дома к новому году, обещают дать квартиру, если женюсь, конечно. А там мебель всякую, телевизор куплю, деньги есть. Работа моя ничего, хорошая, мне насквозь знакомая, так как я с отличием окончил профтехучилище по этой части.

— Много зарабатываешь?

— По-разному. Когда двести пятьдесят, иной раз до трехсот выходит.

— Что же так скромно одет? Простая сорочка, вроде не новая, без галстука, потертые джинсы. Не по-жениховски это, брат, такая деталь может не понравиться родителям невесты.

Парень самоуверенно хмыкнул, хлопнул по чемодану.

— Здесь новый костюм и все прочее. Утром завтра забегу к дружку, есть у меня хороший знакомый в Москве. Побреюсь, переоденусь, все будет путем.

— Это хорошо. Но учти, Виктор, что по одежде встречают, а по уму провожают. Постарайся произвести впечатление и на отца и на мать. Особенно советую обратить внимание на будущую тещу. Они, женщины, дотошные в этих делах. Без предисловий заявит так: если, мол, хочешь получить мою дочь, так предъяви полные гарантии. Во-первых, скажет, дочка моя студентка, в институте учится, а ты простой монтажник со средним образованием. Как, спросит, дальше будешь? Всю жизнь в рядовых?

— А на кой мне учиться, если я больше инженера получаю? Пять лет трубить на заочном за здорово живешь? — рассудительно возразил Виктор. — Вы же сами инженер, понимаете?

— Я-то понимаю, а ее мать может сказать совсем другое: ищи, парень, себе такую же необразованную, моей дочери ты не пара, она институтский диплом получит, а ты всего-навсего рабочий.

— Если так рассуждать, можно и поспорить. Вон сколько у нас женщин, да и мужиков, со всякими дипломами наплодилось. Сидят в конторах, бумажки перекладывают с места на место и обеспечены хуже иных рабочих, ни машины у него, ни цветного телевизора.

— По-твоему выходит, что и невесте не надо учиться? Пускай бросает институт?

— Я так не считаю. Она, видно, любит свое дело, будет хорошим проектировщиком. Она мне и с дипломом не помешает. А если только ради диплома старается, а после будет пустую работу делать, тогда и институт ей ни к чему, пускай бросает. Это я мигом распоряжусь.

— А как она не послушает?

Парень удивленно посмотрел на Николая Андреевича, засмеялся.

— Что я, не мужик, что ли? Заставлю, приведу бабу в порядок. Не для того женюсь, чтобы с женой бесконечные дискуссии разводить. У меня есть свой твердый план жизни, и будем его выполнять.

— Что же это за план?

— Обыкновенный, как у всех. Сначала, конечно, получу квартиру. Потом меблируемся, гарнитур подберем по соответствующим габаритам. Мне нравятся темно-коричневые тона, с красной обивкой. Бывают у нас такие гарнитуры, ребята устроят. Вы одобряете коричневую мебель?

Николай Андреевич уклончиво кивнул головой.

— На вкус, на цвет товарища нет. Можно и коричневый с красной обивкой.

— Потом я мечтаю о «Жигулях». Можно вишневого цвета или оранжевого. Водить я уже научился, дружок мой Борька натаскал. Скоро сдам экзамены, получу права. Для семейной жизни машина в наш век необходимая вещь. Ну, а со временем, телевизор, конечно, цветной куплю. А может, сначала телевизор, а потом уже машину, «жигуленка» сразу не дадут, в очередь надо ждать, телевизор же покупай хоть завтра, свободно. Я уже записался на машину, прицелился на гарнитур. Словом, все согласно намеченному плану.

Николай Андреевич как-то недобро улыбнулся, снял галстук. Ему становилось жарко.

— А дальше что? — спросил он парня.

— В каком смысле? — не понял его Виктор.

— Что еще покупать будешь? Согласно плану?

— Всего не перечтешь, — сказал парень, не уловив иронии и насмешки в вопросе собеседника. — Хороший ковер, может, сервиз для гостей, ботинки хорошие, шапку, ну, всякое другое, всего не перечислишь. Я учитываю, конечно, и то, что, может быть, ее родственники подарят на свадьбу стоящие вещи, кроме простыней да подушек с одеялами, глядишь, притащат телевизор или тот же ковер, а то и сервиз на двенадцать персон. Теперь это в моде — дорогие подарки на свадьбу. Мы не откажемся.

— Любопытный план, — одобрил Николай Андреевич. — И невесте сказал про это?

— Нет, она не знает, я ей потом изложу.

— То-то, смотрю, ты ничего не запланировал для невесты. Себе шапку и ботинки, а ей шиш с маслом?

— Так ей же все дадут родители. Она единственная дочь, ничего не пожалеют. И помогать будут на первых порах. Она и одета и обута, и всяких тряпок имеет большой запас. Родители не оставят, всегда выручат.

— Она сама так сказала?

— Предполагаю, конечно, само собой разумеется. Для кого же они всю жизнь горб гнули, как не для единственной любимой дочери. Логично же? — спросил он.

Николай Андреевич не ответил на его вопрос, стал снимать пиджак, вытер платком лицо. Становилось совсем жарко. Потом сказал Виктору:

— Я думаю, твоя будущая теща обязательно спросит тебя еще об одном: не пьющий ли ты, парень? Мне лично кажется, что ты не промах по этой части, крепко пьешь.

Виктор немного смутился, но прямо ответил:

— Есть такое дело, у вас наметанный глаз. Знаю за собой недостаток, скоро покончу с этим делом. Я волевой, если скажу себе «стоп!», значит так и будет. Выпивал, не скрою от вас, еще не совсем завязал, но до свадьбы завяжу. Буду бороться с собой.

— Ты не борись, возьми и брось пить.

— Брошу. Может, на свадьбе выпью, и шабаш.

— А как же свадьбу собираешься справлять? — спросил Николай Андреевич.

— Теряюсь я в этом вопросе. Теперь, знаете, модно устраивать свадьбы с громадным количеством гостей, на сто и более человек. Да еще в ресторане, с официантами, с оркестром, не жалеют расходов, всех развозят на такси. А я считаю, что вместо этой шумихи пускай дадут нам родители запланированные деньги, а мы справим скромную свадьбу с ребятами в общежитии своими подсобными средствами. Ребята и водку принесут и на гитаре сыграют, а девки из своих же продуктов чего хочешь сготовят. С другой стороны, конечно понятно, где много солидных гостей, родственников, друзей, там могут и стоящие подарки принести. Нам же выгодно, деньги для свадьбы родителевы, а подарки наши.

Последнюю фразу он произнес как остроту и сам весело засмеялся.

— Ты, я вижу, не останешься в накладе, — покачал головой Николай Андреевич. — Интересные у тебя планы, открыл ты мне глаза на молодежь. Только вот что не понятно мне, объясни: ты какой-нибудь феномен, особенный парень или многие твои сверстники тоже такие?

— Чудно говорите! — засмеялся парень. — Какой же я особенный? Все молодые так теперь живут. Прежде чем двигаться, нужно хорошенько рассчитать траекторию, чтобы знать, где приземлиться.

Николаю Андреевичу стало скучно смотреть на веселого обаятельного Витьку и не хотелось продолжать с ним беседу.

«Какой, однако, неожиданный тип, — с огорчением в душе думал Николай Андреевич. — Говорят, яблоко от яблони недалеко падает. Если мы, наше поколение, яблони, неужели от нас пошли такие яблоки? Тут что-то не так, моя дочь, кажется, не такая. Не может быть, что все молодые так живут, как сказал этот мускулистый краснощекий здоровяк, который думает, что знает ответы на все вопросы жизни. Вранье это, обман, ложное обаяние молодости».

Окончив стелить постель, Николай Андреевич не удержался и сказал парню:

— Ты извини меня за прямоту, но лично я за тебя не выдал бы свою дочь. Не нравишься ты мне!

Витька ухмыльнулся, полез на свою постель.

— Я сразу понял, что вы человек старомодный. Надеюсь, у моей невесты родители шагают в ногу со временем. Спокойной ночи!

Он потушил свет и почти мгновенно захрапел.

А Николай Андреевич долго не мог уснуть. В окно уже пробивался ранний июньский рассвет, глаза не хотели закрываться, смотрели в потолок.

«Интересное дело! Хорош гусь, — с горечью думал о молодом человеке Николай Андреевич. — Хочет жениться и ни слова о любви, о красоте своей невесты, о будущих детях, о мечтах. Ничего духовного, весь по уши материалист. Телевизор, ковер, машина. И этот смеет уверять, что «все мы такие». Врешь, брат, не верю! Зачеркнуть, оплевать все, что мы сделали? Поставить знаменатель между телевизором с ковром, сервизом и высокими идеалами нашего общества? Бред! Чепуха!»

В вагоне совсем становилось светло. Николай Андреевич не пытался уснуть, смотрел в окно на пробегающий лес, на поля, на живописные селения, раскинувшиеся на зеленых пригорках. Вскоре показались заводские трубы, высокие дома, и вдали из утренней дымки медленно вставала Москва.

Дома Николая Андреевича встретила жена с тревогой на лице, взволнованная. Протянула телеграмму.

— Вот, полюбуйся. Что ты скажешь?

Телеграмма была лаконична: «Приеду воскресенье подготовь родителей Виктор».

— Кто это? Какой Виктор? — спросил он в недоумении.

— Олечкин жених, — сказала жена с дрожью в голосе. — Едет из Мурманска, делать предложение.

Николай Андреевич с растерянным видом опустился на диван.

— Где дочь?

— В институте, на занятиях. К обеду придет.

— А этот, Виктор? Когда пожалует?

— Оля звонила, что они уже встретились. Он заявился прямо в институт. Оба придут к обеду. Что будем делать, Коленька? — сказала жена тихим отчаянным голосом, повиснув на плече у мужа.

— Ну, что ты, дурочка, плачешь? Это же радость. Настал час нашей Оленьки, дочка выходит замуж. Только бы этот, Виктор, оказался настоящим, нынче всякие Викторы бывают. Видал я одного, не приведи господь!

Николай Андреевич вспомнил своего попутчика, усмехнулся. Тут же стал переодеваться, оживился, весело рассказывая жене, как праздновали их друзья в Ленинграде серебряную свадьбу.

— Жаль, что ты не смогла поехать. Как твоя ангина?

— Проходит. Уже не хриплю.

Они оба по-праздничному приоделись, дружно принялись готовить угощение к столу…

Около полудня раздался настойчивый звонок в дверь. Это, конечно, Оленька, она всегда так звонит, особенно когда у нее какая-нибудь радость.

Николай Андреевич остановился перед зеркалом, поправил галстук, надел пиджак, застегнулся на все пуговицы и с торжественным видом пошел открывать.

Когда распахнул дверь, лицо его невольно перекосилось, он застыл на месте и лишился речи. Перед ним стояла сияющая от восторга, красивая, юная дочь его Оленька… и рядом с ней высокий, краснощекий, расфранченный блондин… тот самый Виктор, с которым Николай Андреевич несколько часов тому назад ехал в одном купе из Ленинграда в Москву.

— Принимай дорогого гостя, папочка! — весело крикнула Оля и повела Виктора через порог. — Знакомьтесь: мой жених!

Николай Андреевич попятился назад, растерянно затряс головой, прижимаясь к стене, будто старался спастись от падающего на его голову потолка, рухнувшего под внезапным ударом грома…

Дыня

Рассказ

Экономист Евгений Сергеевич Бурков в этот день задержался на работе позже обычного времени. Его жена Вера Михайловна, успевшая приготовить ужин, уже более часа нетерпеливо выглядывала в окно на третьем этаже, несколько раз выходила на балкон и наконец увидала, как муж подъехал к дому, оставил на стоянке машину и с озабоченным видом направился к парадному входу. Когда она открыла дверь на звонок Буркова, он молча прошел мимо жены, будто ее и не было в прихожей, швырнул на тумбочку портфель и шляпу, снял пиджак, скрылся в ванной, принялся мыть руки.

— Что так поздно? — спросила Вера Михайловна из прихожей, прислушиваясь к шуму воды.

Открыв дверь, вытирая пестрым полотенцем розовые пальцы, Евгений Сергеевич сказал усталым тоном:

— Задержался на заседании фабкома. Сто двадцать два вопроса в повестке дня. Ты же знаешь, у нас любят поговорить.

— Это точно. Сама на педсовете просидела с трех до пяти. И все проблемы, проблемы. Садись к столу, ужин стынет.

Потянувшись за хлебом через стол, он нечаянно задел локтем стакан, который упал на пол и разбился. Евгений Сергеевич в досаде толкнул ботинком осколки.

Вера Михайловна молча вышла на кухню, принесла веник и совок, убрала осколки.

— У тебя какие-нибудь неприятности? — спросила она мужа.

— Большая радость! Сюрприз! От кого бы ты думала?

Она не стала гадать, вздернула плечами.

— Представь — от Гришки Акулова. Показал пример принципиальности и неподкупности, так сказать, бескорыстной преданности гражданскому долгу.

Он говорил раздраженным тоном, сопровождая слова шаржированными жестами рук.

— Чем же отличился твой Акулов? Ты всегда говорил, что он честный скромняга, порядочный человек.

— Вот именно: великий гражданин! Ловчила!

— Как говорит наш завуч: «Объясните толком, товарищ», — перебила мужа Вера Михайловна, стараясь умерить его сердитый тон.

— Понимаешь, Вера, оказывается можно обмануться даже в самом близком человеке. Ты ему веришь как самому себе, а он однажды обернется такой стороной, что противно на него смотреть. Я как-то рассказывал тебе, какие у нас творятся безобразия с пионерским лагерем и домом отдыха, деньги угробили, а все осталось в полном развале. Общественность, понятно, давно возмущается. Наконец придумали что делать: поручили Акулову провести ревизию и выступить на фабкоме с принципиальной критикой. Так вот сегодня и произошло это историческое событие. Наш председатель фабкома хитрец Новожилов, видно, прослышал, что на него готовится атака и, как говорится, сделал упредительный маневр. В самом начале заседания, будто между прочим, предложил утвердить список на получение автомашин в первую очередь. Все, конечно, согласились.

И когда зачитали список первоочередников, Новожилов перебил своего зама и спрашивает:

— А почему в списке нет Акулова?

— Он же во вторую очередь записан, — говорят ему.

А председатель настаивает на своем.

— Акулов хороший работник, записать его в первую очередь.

— И записали? — спросила Вера Михайловна.

— Конечно, раз сам председатель настаивает. Без звука утвердили.

— И шут с ним, что тут такого? — сказала Вера Михайловна.

Евгений Сергеевич саркастически посмотрел на жену.

— Эх ты, простота. А то получилось, что этим самым предзавкома купил Акулова. Он, разумеется, рассчитал, что Акулов после такого подарка не посмеет его критиковать. Я сразу раскусил этот ход.

— А как же Акулов? Поймался на удочку?

— Еще бы! Крутился, вертелся, да так и промолчал до конца заседания. Я ему и так сигналю и этак, записку даже прислал: «Выступай», а он как в рот воды набрал. Правда, бросил какую-то невнятную реплику, вроде того, что не мешало бы культсектору устранить кое-какие непорядки. Ясно, заткнули ему рот подачкой. Хотел я ему выдать за это при всех, да не успел перехватить его после заседания, пока добрался до выхода, Акулова уже и след простыл. Сподличал неподкупный наш активист.

— А ты сам что же не выступил? Видишь, такое дело, взял бы слово и сказал.

— Не мог я, Верочка. Голословное было бы выступление, все факты у Акулова записаны, он же проверял, вникал в дело конкретно, а я так, в общих чертах знаю. На одних эмоциях не обоснуешь критику.

— Это наша беда, — вздохнула Вера Михайловна. — Обещания, посулы житейских благ да подарочки нашего брата педагога развращают. То коробкой конфет, то цветами или еще какими-нибудь невинными дарами заставляют кривить душой, идти против своей совести.

Евгений Сергеевич, подогретый негодованием, встал из-за стола и пошел к телефону.

— Сейчас позвоню этому хлюсту Акулову, выдам все начистоту. Такие выходки нельзя прощать, надо в корне пресекать.

— Не горячись, Женя. Стоит расстраиваться из-за такой чепухи? И не телефонный это разговор, лучше сказать прямо в лицо.

Но Евгений Сергеевич уже набирал номер.

— Нет, я скажу сегодня. Сейчас же! Пускай глотает.

В телефон ответила старушка, мать жены Акулова, сказала, что Григорий уехал на дачу и вернется в понедельник утром.

Евгений Сергеевич в досаде бросил трубку, сердито глядя на телефон, стал закатывать рукава, будто собирался драться.

— Каков хлюст, а? Жаль, что на даче у него нет телефона, я бы и там достал хитрюгу. Все рассчитал, знает, что до понедельника весь пыл пройдет. Нарочно удрал, скрылся с глаз. Нет, друг любезный, так не пойдет. Я сам к тебе завтра приеду, явлюсь как гром с ясного неба.

Жена с нежной улыбкой смотрела на негодующего мужа, готова была рассмеяться, но сдержалась.

— Как же завтра, Женя? Мы же собирались в театр на дневной спектакль?

— Пойдем в другой раз, — твердо сказал муж. — Или звони своей сестре, она любит театры, а я поеду к Акулову. Как же иначе? Один жизненный урок важнее десятка нравоучительных примеров в театре или в книгах. Нас с самого рождения учат и учат высокой морали, так пора же нам на деле утверждать высокие принципы. Не только на словах, а в каждом поступке, в большом или малом.

— Дался тебе этот Акулов. Подумаешь, какое историческое событие!

Вера Михайловна перестала улыбаться и с некоторой тревогой смотрела на мужа, не зная, как его остановить.

— Компромиссы губят нас, Верочка, — громко и горячо говорил муж, шагая по комнате, бросая сердитые взгляды на телефон. — Обязательно поеду и все выскажу Гришке в лицо. Точка!

Она пыталась возразить ему, но он не дал ей сказать и полслова, решительно крикнул:

— Все, Верочка! Все! Я сделаю так, как сказал!

Утром Евгений Сергеевич сел в машину и отправился на дачу к Акулову.

Погода стояла теплая, сухая, на сером асфальте кое-где лежали еще не примятые желтые листья, большей частью кленовые и липовые. Легкий ветерок веял осенней прохладой, в тени на траве поблескивала роса, начинался листопад.

По случаю субботы на загородном шоссе было мало грузовых машин, да и легковые попадались не часто. Приятно было ехать в такое время и смотреть сквозь стекло, как проносится слева и справа освещенная солнцем, поникшая желтеющая зелень лугов, прохладная синева прудов, пестрая нарядность леса. Все радовало глаз, вселяло в душу умиротворение и покой, чего так не хватало Евгению Сергеевичу именно теперь, когда он кипел негодованием, думая о предстоящем разговоре с приятелем. Он упрямо сопротивлялся усыпляюще-благотворному чувству, которое пробуждало в нем это тихое осеннее утро, настраивало на лирический лад и чуть было не заставило Евгения Сергеевича отвлечься от сурового драматического накала, охватившего его со вчерашнего вечера. Евгений Сергеевич старался поменьше смотреть по сторонам, и чтобы заглушить распиравший душу восторг перед красотой природы окружающего мира, он старался не спускать глаз с дороги, пристально уставился на ровную гладь шоссе. Сухой асфальт шуршал под колесами, километр за километром оставался позади. Уже приближался поворот направо, где Евгений Сергеевич должен был съехать на проселочную дорогу, ведущую к даче Акулова. Преодолев подъем и спускаясь вниз, он увидел стоящую на обочине машину, хотел проскочить мимо, как вдруг от машины отделилась фигура и выбежала на проезжую часть, поднимая руки.

Евгений Сергеевич нажал на тормоз, остановился, едва не наехав на фигуру, которая оказалась молодой, белокурой женщиной в темном спортивном костюме.

— Простите, ради бога, — подбежала к нему женщина с раскрасневшимся лицом и испачканными руками по самые локти. — Взгляните на мою машину, не могу завести. Выручайте бесталанного автолюбителя.

Она кокетливо улыбнулась и кивнула в сторону своей машины.

— Пожалуйста! Я, разумеется, заплачу. Честное слово.

Евгения Сергеевича неприятно резануло бесцеремонное «заплачу» и тот самоуверенный тон, с которым произнесла это слово симпатичная женщина, уверенная во всемогуществе этого слова. Ему захотелось тут же немедленно включить скорость и умчаться своей дорогой, но естественное желание помочь человеку в беде остановило его. Он съехал на обочину, хлопнул дверцей, пошел за женщиной. Вишневый «жигуленок» стоял на траве у края кювета с поднятым капотом. У левого переднего колеса валялась сумка с инструментами. За ветровым стеклом покачивалась на шнурке серая обезьянка с оранжевыми глазами и красным задом.

— Что случилось? — спросил Евгений Сергеевич, заглядывая в мотор.

— Не знаю, — пожала плечами женщина и тихо засмеялась. — Не могу разобраться. Бестолковая я. Водить умею запросто, а как что-нибудь заест, ни фига не смыслю. Разберитесь, пожалуйста.

Она сделала маленькую паузу, но тут же поспешно добавила:

— Я заплачу, сколько скажете.

Он бросил на нее укоризненный взгляд, сердито отвернулся.

— Извините, — засмеялась она. — Теперь никто ничего бесплатно не делает.

Он не ответил на ее слова, наклонился, копаясь в моторе. Она топталась рядом, с любопытством старалась посмотреть, что он трогает, за какую деталь берется. То приседала, просовывая голову под его рукой, то поднималась на носках, заглядывала через плечо мужчины.

— Дайте какую-нибудь тряпку, — сказал он, не поднимая головы, и протянул руку.

Она быстро открыла дверцу, взяла с переднего сиденья пеструю майку.

— Возьмите. Это Кирина маечка, пошла в расход. Кирочка, моя доченька, вон там на заднем сиденье свернулась, как сурок. Взгляните же на нее — смешная девочка. Семь лет. Я нынче устроила ей праздник, свозила к морю. Целый месяц провалялись на пляже в Евпатории. Какое чудо!

Евгений Сергеевич поднял голову, взглянул через стекло в машину, увидел на заднем сиденье остроносую девочку с длинными прямыми волосами, дремавшую на свернутом одеяле.

— Измучили ребенка. Укатали.

— Правда, хорошенькая? — щебетала женщина. — Представьте, с первых дней научилась плавать и ныряет как рыбка. Прелесть!

Евгений Сергеевич не слушал, что говорит женщина, ее визгливый, экзальтированный голос раздражал его. Он сосредоточенно возился в моторе.

— Сядьте за руль и включите зажигание, — сухо сказал он женщине. — Так. Ну-ка еще! Еще!

На третий раз мотор заурчал, тихо зафыркал, завелся.

— Все в порядке, — сказал он, вытирая руки детской майкой и подбирая инструменты с земли. — Можете ехать.

Женщина выпрыгнула из кабины, озорно и радостно выхватила из рук мужчины инструменты, кинула в багажник и протянула ему руку.

— Вы гений! Не знаю, как вас отблагодарить, честное слово. Не обидитесь, если предложу десятку?

Евгений Сергеевич неприязненно поморщился.

— Как вам не стыдно? Машина исправна. Езжайте!

Но женщина не отпускала его.

— Нет, нет. Я так не могу. Я понимаю, что я была неправа, когда сказала, что теперь бесплатно никто ничего не делает. Я знаю, что на свете есть добрые, бескорыстные люди. Я не хотела вас обидеть, но должна же быть простая благодарность. Верно? Не хотите денег, возьмите хоть это.

Она нырнула в багажник и вынула большую желтую дыню.

— Вот. Прекрасный подарок жене. Да вы не сердитесь, я же от всей души.

Евгений Сергеевич не взял дыню, повернулся и пошел к своей машине. Но женщина опередила мужчину и положила дыню в его автомобиль.

— У меня есть еще две таких. Возьмите, прошу, вас, вы же меня выручили и отказывайтесь от платы.

— Какая плата? Мне ничего не нужно, — протестовал он, доставая дыню из машины. — Я не нанимался к вам. Простая человеческая услуга.

— И слышать вас не желаю. Как же иначе?

Она ловко выхватила из его рук дыню и как волейбольный мяч бросила на сиденье и, отбежав в сторону, крикнула:

— Пожалуйста, постойте минутку, не уезжайте, пока я не тронусь с места. Вдруг что-нибудь опять заест. Прошу вас.

Он стал ждать, когда женщина заведет машину. Она села за руль, включила зажигание. Мотор сразу завелся, но работал неровно, толчками. Она включила скорость. Машина дернулась рывком и остановилась.

— Идите сюда! — крикнула женщина, высунувшись из кабины. — Опять барахлит.

Он подошел к машине, открыл дверцу.

— Пустите меня за руль.

Она подвинулась.

Он проверил приборы, включил зажигание, немного послушал, как работает мотор, повернул рычаг скорости. Машина тронулась с места, пошла легко и плавно.

Проехав немного вперед, он остановился, включил задний ход и, не разворачиваясь, подкатил к своему автомобилю.

— Не забывайте вовремя снимать тормоза, и все будет в порядке, — сказал он женщине, уступая ей место.

Но женщина не села за руль и вышла из кабины. Щуря глаза от солнца, она взглянула на свою машину со стороны и громко засмеялась.

— Боже мой! — всплеснула она руками и замотала головой. — Какая грязнющая. Пожалуй, с такой и из пустят в Москву.

Он тоже взглянул на машину, засмеялся.

— Красиво! Где вы ее так размалевали?

— Вчера под дождем в деревню за молоком сворачивала. Пришлось через поле ехать, едва выбралась. Какой срам! Что же делать, дорогой товарищ?

Она кокетливо повернула к нему свою легкую овальную голову на длинной белой шее и пошла вокруг машины танцующим шагом, легко изгибая все свое тело, как в шутливом танце.

— Ол-ля-ля! — запела она. — Что нам делать? Как нам быть? Как машиночку помыть?

Он смотрел на молодую женщину без раздражения и злости. В ней даже было что-то милое, симпатичное. В самом деле, какая-то славная, как ребенок. Как такая свежая, чистая заявится в Москву в ужасно грязной машине?

— Грязнее не бывает, — сказал он, глядя на машину. — Надо помыть. Вон и речка рядом.

Она неожиданно повернулась и прыгнула как кошка, оказавшись совсем рядом с ним.

— Как же быть? Я не умею. Честное пионерское.

Он с сочувствием смотрел на маленькую, хрупкую женщину и почему-то заметил, что у ней тонкие гибкие руки с нежной матовой кожей.

— Будьте же рыцарем до конца. Сделайте доброе дело.

Он уловил в ее голосе какую-то подкупающую, почти детскую искренность и, неожиданно для себя, грубовато сказал:

— Есть у вас ведро? И мочалка?

Она так же, как за минуту перед этим, мягкими кошачьими прыжками перескочила через дорогу, открыла багажник и извлекла синее ведро и красную губку.

— Я принесу воды, а вы будете мыть. Идет?

Не дожидаясь ответа, прыгнула через кювет, побежала через густую жесткую траву к синевшей реке.

Он снял куртку и, засучив рукава, мыл машину. Машина была сильно заляпана глиной, пришлось основательно скрести ее мочалкой и смывать водой. В азарте он не заметил, как облил рубашку и запачкал новые серые брюки. Она принесла уже третье ведро воды и, стоя в стороне, весело выкрикивала, показывая рукой:

— Потрите вон там, справа. И наверху. Поберегите рубашку, снимите ее. Такая красивая, жалко.

Он подчинился ей, снял рубашку и бросил женщине на руки.

— Держите!

Она поймала рубашку и засмеялась.

— Хоп! Я хорошо ловлю. Я волейболистка. Возьмите мой фартук, клеенчатый, непромокаемый. Вот он, держите.

Она достала из машины синий с белыми полосками фартук, швырнула его через машину на голову доброхотного мойщика.

В тот момент, когда он, облачившись в кургузый женский фартук, с азартом принялся мыть крышу автомобиля, на дороге появилась легковая машина, и кто-то, высунувшись из кабины, помахал ему рукой и шутливо крикнул:

— Привет Евгению Сергеевичу! Подрабатываешь в выходной день? Желаю успеха!

Он оглянулся и узнал знакомого мужчину из своего учреждения.

— Эй-эй! Стой-ка!

Он хотел объяснить ему ситуацию, но машина, не сбавляя скорости, быстро удалилась.

— Знакомые? — спросила женщина, державшая его рубашку как флаг.

— Бухгалтер наш. Балабол. Завтра весь институт будет знать, что я мыл чужую машину на дороге.

Он сердито выплеснул на крышу остатки воды, бросил ведро и губку в багажник.

— Готово! Можете ехать.

Женщина благодарно смотрела на него, озорно подмигнула, как заговорщица.

— Плевать нам на болтунов. Правда?

Пока он надевал рубашку и приводил себя в порядок, она бросилась к багажнику и достала бутылку крымского муската.

— Вы милый человек, — сказала она, улыбаясь сияющей улыбкой. — Вы мой спаситель. Я готова вас расцеловать. Возьмите еще вот это.

Она ловким прыжком опередила мужчину и сунула в его машину бутылку с вином.

— Не сердитесь, товарищ. Счастливого вам пути!

Он не успел возразить, как она уже уселась в свою машину и тронулась с места. В маленьком зеркале она долго видела стоящего на дороге мужчину в запачканных брюках, в порванной рубашке. Закурила, иронически скривила губы.

— Деньгами не берет. Натурой принимает.

Свернув на проселочную дорогу, Евгений Сергеевич продолжал свой путь.

«Бывают же такие, — думал он о женщине-автомобилистке. — Легко живут, никаких проблем. Смеются и улыбаются. Позавидуешь. Однако, черт возьми, зачем я взял у нее дыню и вино? Глупо! Какую услугу ей сделал? Автомобилист выручил автомобилиста на дороге, и не более того. Обычное нормальное дело. Как же можно за это брать плату? И она тоже дура, с деньгами полезла. Так и привыкает человек смотреть на все глазами оценщика или купца: это, мол, столько стоит, а это столько. Выходит, простое человеческое внимание, доброта, бескорыстие ставятся ни во что. «Никто теперь ничего бесплатно не делает!» Ловко унизила меня эта милая, белокурая улыбающаяся красотка. Не вышло сунуть десятку, так она дыней и бутылкой вина откупилась. Возьми, мол, добрый человек, мы в расчете, больше я тебе ничего не должна. Не жди от меня в ответ ни чуткости, ни доброты, ни какой такой бескорыстной помощи. Если тебе когда-нибудь понадобится что-либо от меня, заплати и ты мне за услугу. Вот как порой выглядят простые невинные вещи. Ты мне, я тебе, и иного расчета между людьми нет? Да что же это, как не та самая акуловщина, с которой так решительно я жажду сразиться?

Он переехал железнодорожную линию, свернул с асфальта на ухабистую, грунтовую дорогу. Где-то здесь должна быть дача Григория Акулова. Строго говоря, это была не настоящая дача, а всего-навсего небольшой садовый домик, окруженный десятком фруктовых деревьев. Григорий в шутку называл его имением или «Акуловкой». И досталась она ему тоже, помнится, не прямым законным путем, а дана была как подачка. В те годы Гришка добивался квартиры в новом доме. Желающих было много, а всем не хватало. Гришка, правда, жил плохо, ему полагалась новая квартира, и все сотрудники отдела стояли за него горой, даже коллективное письмо в дирекцию написали, и дело было уже на мази, почти совсем выгорело, как вдруг Гришка сам же всех посадил в галошу. Явился он однажды из фабкома и говорит товарищам в отделе:

— Не сражайтесь за меня, ребята, я согласился уступить квартиру другому. Подожду, пока новый дом построят.

— Как так? Почему? — спрашивают его товарищи.

— А мне, — говорит Гришка, — фабком предложил садовый участок, где можно соорудить дачку и проживать за милую душу целое лето. Вот и прибавка к основному жилью. Временно, конечно. Меня устраивает.

Не понял простак, что от него откупились, и нам всем рот заткнули: не шумите, мол, братцы, ваш товарищ всем предоволен. Да и другие в то время не раскусили хитрый ход, как говорится, сложили оружие и разошлись.

Позже Гришка и квартиру, получил и, пожалуй, выгадал: теперь у него и дача с садом и городская трехкомнатная квартира. И машина скоро появится. А кто же будет бороться за общественный интерес? За пионерский лагерь, за дом отдыха, хорошую столовую, за накопление общественных фондов предприятия?

Думая обо всем этом, Евгений Сергеевич накалялся, как усиленно подогреваемая печка.

«Если мы будем прощать друг другу подобные зигзаги поведения, что же станет с нашей идеей коллективизма и гражданской сознательности? — думал он. — Как хочешь, Акулов, а я скажу тебе прямо в глаза все, что думаю. Обижайся, как знаешь, дуйся на меня, но принцип превыше всего».

Наконец он остановил машину у невысокого зеленого штакетника, прошел через калитку в сад, где отливался ядовитой оранжевой краской фасад небольшого домика.

Акулов как раз в это время стоял на стремянке под деревом и снимал яблоки с веток, отдавая их жене, которая была внизу и подставляла плетеную корзинку. Они не замечали вошедшего гостя.

— Привет работягам! — громко крикнул Евгений Сергеевич, подойдя к самому дереву. — Не ждали?

Хозяева весело рассмеялись.

— Вот молодец! — засуетился Акулов, слезая на землю. — Какими судьбами? Давай, заходи! Так и надо, ей-право, взял и приехал, без всякого приглашения.

— И Верочку привез? — спросила хозяйка, смущенно прикрывая фартуком старое потертое платье. — Где же она?

— Ей некогда, — перестал улыбаться Евгений Сергеевич. — Я, собственно, не в гости, а по делу.

Акулов внезапно встревожился, отложил в сторону яблоки.

— Что-нибудь случилось, Евгений? Какое дело? Пойдем в дом.

В голове мелькнули разные мысли: «Зачем приехал Евгений? Что ему понадобилось?»

Акулов сразу же вспомнил вчерашний фабком и подумал, что Евгений, наверное, рассердился на него. Однако не такой уж это выдающийся случай, чтобы ехать в выходной день за пятьдесят километров и объясняться? Верно, что-нибудь поважнее стряслось, вон какая серьезная физиономия. «А может, приехал уговаривать меня в свои заместители? — подумал Акулов. — Недавно опять намекал: ты, говорит, Гриша, засиделся на месте, пора подниматься на высшую ступеньку. А я в таком виде принимаю друга».

— Разреши переодеться, Женя, — засуетился Акулов. — Неудобно так. Как ни считай, а ты мой гость. Извини, я на минутку.

Его полнеющая, грузная фигура, обтянутая синим трикотажным костюмом, подчеркивающим толщину живота и кривизну ног, исчезла за дверью летнего домика.

Присев на скамейку и придерживая на коленях корзину, хозяйка выбрала большое спелое яблоко, протянула Евгению Сергеевичу.

— Угощайся, пожалуйста. Очень вкусно.

— Спасибо, Люсенька, — отказался Евгений, озабоченный какой-то своей мыслью. — Ты хорошо выглядишь. Свежий лесной воздух на пользу?

Она улыбнулась, махнула рукой.

— Где там! Годы идут. Серьезный разговор к Григорию?

— Ничего особенного. Дела как дела.

Она спокойно поднялась, сказала:

— Пойду приготовлю чай. И вареньем своим угощу.

— Не стоит. Я не надолго.

Из дому вышел Григорий в костюме, при галстуке, разглаживая круглую, черную бородку и обвисшие усы, крикнул гостю:

— Проходи-ка, Евгений, в наш дворец. Хоть и невелик, а приятен. Уют и тишина. В тени дерев, как сказал поэт.

Евгений Сергеевич последовал за хозяином и оказался на веранде с разноцветными стеклами и невысоким потолком.

— Здесь и погутарим, — весело сказал хозяин, указывая на простой стол, накрытый клеенкой, на длинные сосновые лавки, поставленные вдоль стен. — Садись, дружище, я очень рад. Сейчас Людмила принесет закусок, самовар. Ты когда-нибудь пил чай из настоящего самовара?

— Пил. В детстве в деревне только самоваром и пользовались. Ты не хлопочи, я на минутку.

Они молча сели к столу друг против друга. Евгений Сергеевич разглядывал веранду, самодельную люстру, а Григорий искоса посматривал на гостя, ожидал, когда тот начнет разговор.

«Какую важность напускает, — думал Григорий о Евгении. — Однако начинал бы, чего тянуть».

— Неплохо устроился, — сказал Евгений Сергеевич. — И ребят сюда на лето привозишь?

— А как же? Вон какое раздолье.

Опять наступила пауза. Хозяин первый нарушил молчание:

— Хорошо бы бутылку на стол, да у меня нет, а магазин откроется через час. Послать Людмилу?

Евгений Сергеевич вспомнил про дыню и бутылку вина, и неприятное чувство поднялось в нем. Поколебавшись, он встал и буркнул Григорию:

— У меня есть бутылка. Сейчас принесу.

Он пошел к машине и вскоре вернулся с дыней и бутылкой муската.

— Ого! — торжественным тоном воскликнул Григорий. — Прекрасно! Давай эту роскошь на стол.

На веранду вышла Людмила, переодетая в чистое платье, принесла на подносе банки с вареньем и закуски к чаю.

— Самовар скоро поспеет. О, у вас чудная дыня и вино. Отлично. Сейчас принесу самовар.

Она поставила на стол поднос и ушла. Григорий быстро разрезал дыню, откупорил бутылку, разлил в бокалы.

— Ну что, брат, со свиданием? — весело сказал он, поднимая бокал.

— Подожди, — остановил его Евгений. — Поставь рюмку. Я приехал по серьезному делу, наш разговор должен быть прямой и трезвый. Без пошлых тостов, без выпивки. И вообще, к чертовой матери эту дыню и это вино, не купленное и не оплаченное мной! К дьяволу эту гадость! Вон со стола!

Евгений Сергеевич сердито выплеснул за окно из бокалов вино, швырнул туда же бутылку и дыню. Акулов изумленно смотрел на товарища.

— Что с тобой, Женя? Зачем ты?

— А затем, чтобы самому очиститься от скверны и заявить тебе, что вчера на фабкоме ты вел себя унизительным образом. Ты капитулянт и соглашатель!

— Позволь! Позволь! — заерзал на скамейке Акулов, багровея от прилива крови. — Аккуратнее выбирай выражения. Возможно, я не прав, растерялся, так сказать, не сумел выполнить общественной миссии, порученной мне, но…

Евгений резко перебил его.

— «Возможно, виноват!» Не возможно, а точно не выполнил общественного и гражданского долга. Почему ты не выступил с критикой и ушел в кусты? Всех нас подвел и дело провалил, потому что твой личный интерес для тебя оказался дороже общественного.

— Господи! Что ты мелешь? Какую ерунду понес, ей-богу. Как же это я променял общий интерес на личный? — ахнул Акулов.

— Ты же с ходу продался Новожилову. Попался на его посулы, как рыба на крючок.

— Это ты чересчур. Как так продался?

— Он пообещал тебе машину в первую очередь, ты и растаял в благодарности и струсил выступить с критикой Новожилова. Разве не так?

Евгений стукнул кулаком по столу, а Григорий тут же подскочил на лавке, будто приятель ударил его по лицу.

— Что ты попрекаешь меня машиной, Евгений? Сам вон уже давно ездишь на новеньком «жигуленке»!

— Я три года честно ждал своей очереди. Как все. Каждый это подтвердит. А ты берешь подачку Новожилова как плату за молчание, а лучше сказать — за предательство общественных интересов.

— Ну, знаешь ли, Евгений, — выскочил из-за стола Акулов и зазвенел посудой. — Не ожидал я от тебя таких слов.

— И я не ожидал такого капитулянтства. Мы взрослые люди, должны давать полный отчет в своих поступках.

— Перед кем мне отчитываться? — кричал Акулов.

— Перед совестью, — тихо сказал Евгений Сергеевич, встав против Акулова, наступая на него и загоняя в угол. — Перед своей совестью, перед женой, перед детьми, перед нами — твоими товарищами, перед своим поколением, перед всеми людьми. А пойдешь на сделку с совестью один раз, уступишь еще и не заметишь, как превратишься в обывателя, в сытое, равнодушное хрюкающее существо.

Акулов попятился назад под напором товарища, уткнулся спиной в стенку, жалостливо и виновато смотрел в лицо Евгению. На лбу выступил пот, губы судорожно дрожали.

— За что ты меня так? — хрипло взмолился он. — За что? За какое преступление?

Евгений Сергеевич отвернулся от Акулова и быстрым шагом пошел прочь.

Обескураженный Акулов долго и неподвижно стоял, прислонившись к стене, будто его приклеили или прибили гвоздями.

Евгений Сергеевич возвращался домой с чувством подспудной тревоги. От всего, что совершил он сегодня, в его душе не было покоя и удовлетворения. Он ехал на самой большой скорости, и ему хотелось ехать еще быстрее.

Дорога была свободной, и в свете ясного дня хорошо просматривалась даль, не заслоняемая ни лесом, ни взгорьем. В воздухе носился запах сена и прелых листьев, было так тепло и тихо, как бывает в лучшие дни на исходе лета в преддверии осени. Казалось, вся природа дремала и нежилась под непалящим ласковым солнцем.

У въезда на Окружную московскую автостраду Евгений Сергеевич убавил скорость и, приближаясь к повороту, увидал на обочине вишневую легковушку. Притормозил, остановился. Что за чудо? Тот самый «жигуленок», умытый и почищенный им накануне? Вон какой славный и свежий блестит на солнце. И обезьяна с оранжевыми глазами и красным задом покачивается за ветровым стеклом. А где же хозяйка?

Он осмотрелся вокруг и увидал в стороне на полянке у маленького пруда хозяйку машины и ее дочь. Они обе были в купальных костюмах, весело играли с мячом, звонко выкрикивали какие-то слова и смеялись. Видимо, перед въездом в Москву им захотелось напоследок искупаться в пруду, побегать по траве, погреться на солнце. Им было хорошо, они увлеклись игрой и совсем не замечали, что делается на дороге.

Евгений Сергеевич стоял на обочине под деревом, долго смотрел на молодую женщину и девочку. Доносящиеся до него веселые крики и смех почему-то раздражали Евгения Сергеевича. На яркой зеленой траве четко вырисовывалась фигура женщины, было видно, как она изящно изгибалась и прыгала за мячом, с наслаждением падала на траву, легко поднималась и опять неслась за мячом, ловила его и подкидывала и снова бежала, резко останавливалась, прыгала вверх, вскидывая тонкие руки над головой. Евгений Сергеевич смотрел на нее и вспомнил сказанные ею слова:

— Я ничего не умею делать. Загляните в мотор. Помойте машину… Я заплачу.

Ему хотелось крикнуть что-нибудь неприятное, злое. Побежать на поляну, остановить игру, отплатить за то, что она посмеялась над ним и теперь беззаботно резвится, как бабочка на лугу. А завтра посмеется над другим и другому заплатит и будет опять веселиться? Он решительно прыгнул через кювет. Однако, сделав два шага, вернулся назад, будто что-то потянуло его. Он вдруг наклонился над кюветом, увидел воду и, загребая пригоршнями мокрую грязь, стал неистово кидать ее на чистенький кузов вишневого «жигуленка», залепил все бока, стекла, багажник, капот. Кидал и кидал грязь так зло и яростно, как мечут стрелы во врага, отчаянно скреб мокрую землю и черпал воду, пока не вычерпал всю лужу из кювета.

Словно любуясь на дело своих рук, он присел на колени перед кюветом, наскреб еще одну горсть грязи и ляпнул в ветровое стекло чужого «жигуленка» прямо перед уродливой рожей обезьяньего чучела.

Отвернувшись, спокойно сел в свою машину и уехал.

Памятник солдату

Рассказ

Весной Антонина поехала в Харьков к двоюродной сестре Марфе, которая жила у сына, нянчила внуков. Сестры виделись редко, может, раз в пять лет, но когда собирались вместе, долго не могли расстаться, вспоминали свое детство, родню, знакомых, говорили о тех, кто погиб на войне и кто остался живой. Перебирали в памяти сотни имен, и старых и молодых, и тех, кого знали лично, и тех, о ком слыхали от других. Сколько бы ни жила Антонина у Марфы, каждый день у них начинался вопросом:

— А помнишь?..

И они вспоминали. Трудно сказать, кто больше спрашивал, а кто больше рассказывал. Вопросы и ответы были только формой разговора, длившегося без конца, с вечными повторениями и мелкими подробностями, давно забытыми, не имеющими, казалось, никакого значения. Нынешняя же жизнь как бы текла мимо их сознания. Обо всем сегодняшнем говорили они между прочим, почти механически, коротко и сухо, будто не желали растрачивать сил и копили их для разговоров о прошлом.

Сестры вставали рано, прибирали комнаты, ели, пили, варили обед, стирали белье, кормили внуков, к вечеру укладывали их спать и сами ложились, чтобы наутро снова проснуться и начать разговор: «А помнишь?» И опять вспоминали… вспоминали… Говорили о прошлом обстоятельно, длинно, подробно, с завидной горячностью и неутомимостью.

Антонина осталась одна, когда ей еще не было и сорока лет. Война, как черная туча, затмила все, налетела на ее гнездо, разорила дотла, разбросала семью. Свекор со свекровью погибли в поле под бомбежкой, пыталась спасти колхозный хлеб, сгорели вместе со снопами пшеницы. Муж Антонины ушел на войну и был убит в сражении на Днепре, о чем написал ей сосед, бывший с ее мужем в том самом бою.

Был у Антонины единственный сын Андрей, которому как раз летом сорок первого года исполнилось восемнадцать лет. И его проводила Антонина на фронт с материнским благословением. Осталась одна в пустом доме, в разоренной деревне, терпеливо ждала победного дня, твердо верила, что ее сын, как и все другие солдаты, воюет храбро и беззаветно. Эта вера помогла Антонине перенести тяжкое бремя фашистской оккупации, дала силы выжить, дождаться светлых дней.

Как-то зимой сорок пятого года, когда уже началась оттепель, она получила письмо от сына. Он писал, что находится в полном здравии, воюет на немецкой земле, добивает фашистского зверя. Эти слова навсегда запомнились Антонине. А сын так и не вернулся с войны…

Война опалила и Марфину жизнь, да так горячо и нещадно, что ничем не поправить и не заживить жестоких ран. При немцах Марфу посадили в тюрьму и замучили бы до смерти, если бы она не убежала с другими людьми в плавни, а оттуда пешком подалась в Крым. Во время облавы фашисты стреляли в нее и ранили в плечо. Рана со временем зажила, но правая рука высохла и уже много лет висит как плеть.

Сын Марфы Степан в начале войны учился в ремесленном и эвакуировался вместе с заводом куда-то в Сибирь, а куда именно — Марфа не знала и только после войны чудом разыскала его. Степан оказался в Харькове, работал на заводе.

Из всех родных, оставшихся в живых, самая близкая Марфе была Антонина — двоюродная сестра по отцу, с которой она была дружна, когда жили в одной деревне.

Теперь же Марфе казалось, что Антонина, приезжая к ней в гости в Харьков, привозила с собой воспоминания о молодости, о дорогих людях, обо всем, что навсегда вошло в сердце, запало в душу. Прошлое не забывалось, и Антонина была его вестником.

Оказавшись в чужом городе, вдали от родной деревни, Марфа настойчиво звала к себе Антонину в гости. Шлет ей, бывало, письмо за письмом, пока та не уступит просьбам и приедет. А уж как заявится Антонина в Харьков, Марфа не скоро отпустит ее, разве уж какое-нибудь неотложное дело случится, когда удерживать человека нельзя.

Так случилось и на этот раз. Жила-жила Антонина в Харькове, все собиралась уехать, да не пускали ее, пока не пришло письмо из деревни от соседки. Соседка писала, что намедни ко Дню Победы на главной деревенской площади против самого сельского Совета поставили памятник какому-то неизвестному солдату. Теперь многие односельчане, пожилые женщины ходят к тому памятнику, часами сидят на скамейках и смотрят на бронзового солдата, что стоит как живой у всех на виду.

— Ну и что же с того, что памятник? — говорила Антонине Марфа. — А ты-то отчего всполошилась?

— Да как же? — качала головой Антонина. — Говорят, мол, памятник неизвестному солдату. Должна же я на него посмотреть, непременно должна. Может, для других неизвестный, а я, глядишь, и припомню, если кто-нибудь наш? Мало их ушло на войну? А может, и мой Андрей! Почему же неизвестный?

Никакие уговоры не остановили Антонину. Она на другой же день собралась, купила билет и уехала домой.

Долго тряслась в вагоне, ни на минутку не прилегла, все сидела у окна, смотрела на поля, на реки, перелески, думала о своей жизни и о сыне, не вернувшемся с войны.

Со станции шла быстро, почти бежала прямиком по тропинке через сады и огороды. Заскочила домой, торопливо вынула из сундука новый темный платок, чистые ботинки, переоделась. Вздохнув, присела в горнице за столом, положив руки на колени, глядя на стенку, где висели в коричневой деревянной рамочке поблекшие старые фотографии. Под стеклом на пожелтевшем листочке бумаги смутно угадывалась стриженая головка мальчика с торчащими ушами, заостренным подбородком и двумя темными точками глаз. Давно это было, давно.

Антонина шла по селу неторопливым шагом, прямая и строгая, с торжественно поднятой головой. И казалось ей, будто нынче по-особому светило солнце, смирно стояли деревья, тих и приветлив был необычный летний полдень. Прошла мимо школы, мимо сиреневых кустов и свернула на главную улицу, где росли старинные высокие липы и вязы.

Вскоре Антонина вышла на площадь и невольно остановилась, глядя перед собой. На площади точно стояла большая бронзовая фигура солдата. Как же высоко взобрался человек! Каменная подставка у него под ногами, а сам все тянется вверх, будто хочет всю землю окинуть взглядом. Да какой же он из себя? Кто такой? Не разглядеть из-за спины, не узнать.

Антонина подошла ближе, зашла справа. Теперь ей было отчетливо видно, что фигура солдата поставлена лицом к площади и к зданию сельсовета, на котором развевался красный флаг.

Она обошла памятник, чтобы увидеть солдата в лицо. И сразу же с первого взгляда узнала его. Он был в солдатской походной одежде, в шинели, аккуратно подпоясанный ремнем. Точно такой, каким видела она своего Андрея в последний раз, перед отправкой на фронт. Ветер раздувал широкие полы, одна нога солдата была чуть выставлена вперед, будто он сейчас вот сойдет с камня и приблизится к Антонине. В правой руке он держал автомат, а поднятой левой рукой приветствовал весь мир. Голова его поднята кверху, и на улыбающемся открытом лице можно увидеть одновременно черты доброго милого мальчика и отважного сурового солдата. Словом, он был таким, каких все матери после долгой разлуки встречают восхищенным взглядов и говорят:

— Как ты вырос и возмужал, сынок! Стал настоящим мужчиной!

Антонина неподвижно стояла, как вкопанная, сама в эту минуту похожая на памятник, влажными глазами ласково и приветливо смотрела на солдата, стараясь разглядеть в нем и уловить все живые черты. Взглядом и сердцем почуяла радость в поднятой левой руке солдата, решимость и волю в крепко сжатых пальцах правой руки, держащей автомат, твердость и легкость шага, и доброту в улыбке, и непреклонность во взгляде, и удаль в походке, и стать в плечах. Вот же он — весь такой родной и славный Андрюшенька. Андрейка. Сынок…

Не вытирая слез, затуманивших материнские глаза, Антонина медленно опустила седую голову и поклонилась до самой земли.

— Здравствуй, сынок!

Припав на колени, прикоснувшись ладонями к мягкой, сухой дороге, опустив лицо вниз и чувствуя дыхание жаркой земли, солдатская мать тихо плакала.

Когда она вытерла глаза и поднялась во весь рост, все кругом было так, как и прежде. Солдат стоял на своем месте, все так же держал автомат в руке, с доброй улыбкой смотрел на Антонину.

Она отошла от памятника и только теперь увидала, что по бокам цветочной клумбы на скамейках сидят женщины. И все они в новых платках, и все так же, как и Антонина, смотрят на памятник. Антонина подошла к ближней скамейке, женщины приветливо подвинулись, уступили ей место.

Седая старуха с узким лицом, черными густыми бровями, поправляя платок на голове, тихо сказала:

— Смотри, как верно изобразили моего Васю. Всегда он, когда радовался, точно так поднимал левую руку. И чуть прищуривался и смеялся. Теперь вот навсегда будет жить. И мне легче, когда хочу — приду к сыночку.

Другая женщина, с худой длинной шеей, ровным грудным голосом сказала свое, будто и не слышала слов только что говорившей соседки:

— Видать, этот скульптор хорошо знал моего Павлика. Ну прямо как живой. Такой же смешливый и все так же норовит правое плечо кверху вздернуть. Эх, Павлик, Павлик! Ну скажи хоть одно словечко!

— Какой же он Павлик? — удивилась Антонина. — Это мой родной сынок. Андреем звали. Анрюшенька.

Никто из женщин не возразил на эти слова, все продолжали сидеть на своих местах, глядя на памятник неизвестному солдату. И каждая видела в нем то, что хотела видеть.

К скамейке подошла Антонинина товарка Мария, постаревшая, согнувшаяся, опираясь на палку, приветливо заулыбалась:

— Ты моего младшенького, Гришу, помнишь? Так ему же этот памятник поставили. Помнишь, как он, бывало, шутил со мной? Поднимет одну ногу и говорит: «Уйду я, мамка, от тебя. Уйду». А сам не уходит, так и стоит с поднятой ногой. Вот потеха! И теперь, видишь? И теперь не уйдет. Не-ет!

Антонина ничего не отвечала Марии, не отрывая умиленного взгляда от ласковых глаз улыбающегося ей дорогого сыночка.

К скамейкам подходили и подходили другие женщины то с почтением, то с улыбкой, то со слезами смотрели на памятник солдату, и каждая мать кланялась ему, как своему родному сыну.

Content

Шум ветра

Шум ветра Повесть

В старинном доме Повесть

Беглец Повесть

Белый негр Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Митина жизнь Рассказ

В одном купе Рассказ

Дыня Рассказ

Памятник солдату Рассказ