Рафаэль Боб-Ваксберг

Тот, кто полюбит все твои трещины

Raphael Bob-Waksberg

Someone Who Will Love You in All Your Damaged Glory

Stories

Alfred A. Knopf New York

Переводчик: Александра Ярославцева

Copyright © 2019 by Raphael Bob-Waksberg

Cover photograph © Maurizio Di lorio

Cover design by Linda Huang

© Александра Ярославцева, перевод, 2021

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

Напечатно с разрешения автора и литературного агентства Intercontinental Literary Agency

* * *

Дави, дому, где живет мое сердце

Свидание складывается

Свидание складывается. Он симпатичный, обаятельный и полностью соответствует своему описанию на сайте. Он ей нравится, решает она. Он – из тех парней, кого можно познакомить с друзьями, решает она.

После ужина он приглашает ее к себе. Он открывает бутылку вина и наполняет ее бокал. А еще протягивает ей высокую узкую банку с резиновой крышкой: «Соленых цирковых кешью?»

– Что за цирковые кешью? – спрашивает она.

– Открой, – говорит он, – и узнаешь.

Она рассматривает банку. На этикетке написано «Продукция „Компании Кешью“», а затем крупными заглавными буквами «СОЛЕНЫЕ ЦИРКОВЫЕ КЕШЬЮ», а затем шрифтом поменьше «ВКУСНЫЕ! СОЛЕНЫЕ!», а затем еще более мелким шрифтом «ИНГРЕДИЕНТЫ: КЕШЬЮ, СОЛЬ», а затем сбоку идет изображение мужчины с хлыстом – укротителя львов – вся банка оформлена в цирковой тематике – изо рта укротителя выходит облачко с текстом, в облачке написано: «ПРИВЕТ, ДРУЗЬЯ! Пожалуйста, угощайтесь этими свежими солеными цирковыми кешью от „Компании Кешью“. В этой банке только лучшие соленые цирковые кешью, изготовленные из ингредиентов высшего качества, смешанных в идеальной пропорции; в ней определенно нет игрушечных змей на пружинке, которые выпрыгнут и напугают вас, как только вы снимете крышку, если это вас беспокоит. Нет, нет, выкиньте это из головы, внутри только кешью, клянусь богом. Я ни капли не вру насчет кешью. С чего бы там быть игрушечной змее? Это бред. Смотрите: если вы откроете эту банку и оттуда выскочит игрушечная змея, разрешаю больше никогда мне не доверять, но зачем упускать возможность насладиться великолепными солеными кешью из-за мизерного шанса, что все это – хитрый план, чтобы выставить вас на посмешище? Ладно, вижу, вы так и не открыли банку. И я это понимаю. Возможно, вы не зря осторожничаете. В конце концов, вам уже врали прежде. Ваше подточенное временем сердце огрубело от шрамов, оставленных чужой беспечностью. Вы вовсе не глупы, но снова и снова спотыкаетесь о трещины превратившегося в булыжник сердца и позволяете безрассудным неприкрытым надеждам опять взять над вами верх. Возможно, внутри каждой банки кешью действительно скрывается игрушечная змея, но вы продолжаете наивно открывать их, потому что в глубине этого самого сердца все еще верите в кешью. И каждый раз, обнаруживая жестокий обман в банке с кешью, вы клянетесь себе, что в следующий раз будете чуть менее доверчивы, чуть менее открытыми, чуть жестче. Это того не стоит, говорите вы. Это просто того не стоит. Вы умнее всего этого. Отныне вы будете умнее. Итак, я здесь, чтобы сказать вам, что в этот раз все будет по-другому, хотя у меня нет тому абсолютно никаких доказательств. Открывайте банку, и все будет хорошо. Соленые цирковые кешью ждут. Они такие пикантные и аппетитные. Вы будете рады, что доверились мне. В этот раз все будет по-другому; даю слово, что по-другому. Зачем мне вам врать? Зачем мне хотеть причинить вам боль? В этот раз не будет никаких змей. В этот раз все будет чудесно».

Короткие истории

1. Существует два типа людей, подумал он: люди, которых не хочешь трогать, потому что боишься их сломать, и люди, которых не хочешь трогать, потому что боишься, что они сломают тебя.

2. Она внезапно поняла, что любила идею отношений больше, чем любого человека, с которым она когда-либо в отношениях была.

3. «Ты не такая, как другие девушки», – говорил он каждой девушке.

4. Она сказала ему, что любит его и очень заботится о его счастье, а у него самого настолько кружилась голова от любви, что он не понял: их отношениям конец.

5. Он не верил ни одной девушке, которая на фотографиях выглядела лучше, чем в жизни. Он разрабатывал систему, в которой в конечном итоге ему не пришлось бы доверять вообще никому.

6. «Я никогда не думала, что буду настолько счастлива», – представляла она, как однажды скажет кому-то.

7. «Да я о тебе даже не думаю», – он не мог дождаться возможности сказать ей это, как только она перезвонит.

8. У него в арсенале был один очень крутой фокус, который он любил показывать на вечеринках: он мог за целый час ни разу не вспомнить о парализующей правде, заключающейся в том, что жизнь конечна и никогда не повторится вновь.

9. Она внезапно поняла, что любила только идею своего мужа и детей, идею всех своих друзей, своей работы и своей жизни. Она любила идею всего.

10. Существует два типа людей, подумал он: люди, которых не хочешь трогать, потому что боишься их сломать, и люди, которых ты хочешь сломать.

Самое СЧАСТЛИВОЕ И ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЕ СОБЫТИЕ

Итак, если вы хотите услышать кучу мнений о том, Как Правильно Сыграть Свадьбу, лучший способ это сделать – сказать людям, что вы собираетесь жениться, и я гарантирую, что вы окажетесь в советах по уши. Что касается лично меня, то желание выслушивать мнения окружающих не было основной причиной, по которой я предложил Дороти выйти за меня – я сделал это, потому что люблю ее, – но как только мы говорим кому-либо о женитьбе, все воспринимают это как переданную лично в руки письменную просьбу рассказать, что именно мы должны сделать.

– Вы должны выставить свечи вдоль прохода, – говорит Никки, лучшая подруга Дороти, типа, как только мы сообщаем ей о свадьбе, даже еще не поздравив нас. – И свечи в проходе должны стоять по высоте, как символ того, что ваша любовь и преданность становятся сильнее и ярче с каждым днем.

– Мы не хотим ничего большого и навороченного, – говорю я. – Мы правда не хотим, чтобы наша свадьба превратилась в какой-то сложный спектакль.

– Но, Питер, у вас должны быть свечи, – говорит Никки. – Иначе как полуслепой демон любви запишет ваши имена в Книге Вечной Преданности?

– А-а-а, – ежится Дороти. – Я и забыла о записи имен в Книге Вечной Преданности полуслепым демоном любви.

Я морщусь:

– Тебе не кажется, что это немного старомодно? У моего двоюродного брата Джереми на свадьбе не было свечей, и с его браком все оказалось в порядке, даже без записи имен демоном любви.

Дороти бросает на меня резкий взгляд, и я знаю, о чем она думает. Разве мой двоюродный брат Джереми не жаловался всего неделю назад на новые ковры, купленные его женой для второго Святилища Размахивания Руками, что они обустроили в своей наземной Молельной Хижине? Возможно, они бы лучше понимали друг друга, если бы у них на свадьбе были свечи, при свете которых демон любви смог бы точно записать имена в свою книгу. Я знаю, что эту битву не выиграю, но подчеркиваю еще раз:

– Очевидно, что мы не сможем сделать всего. Мы пытаемся не усложнять.

Никки не сдается:

– Хорошо, но неужели так сложно поставить свечи? Я не говорю, что вам нужно арендовать дирижабль или что-то типа того. Это всего лишь свечи. Их можно купить в ближайшем Rite Aid[1].

Дороти смотрит на меня своими большими орехово-шоколадными глазами, и я понимаю, что это то, чего она хочет, хотя именно она с самого начала говорила, что нам не стоит усложнять.

– Давай посмотрим, что есть в Rite Aid, – предлагаю я.

Дороти начинает светиться как Рождественский Горящий Боров, и я смиряюсь с идеей, что на нашей свадьбе вдоль прохода будут расставлены свечи по высоте.

Но главное, о чем у всех есть свое мнение, это на каком этапе церемонии приносить козлов в жертву Каменному Богу.

– Лучше сделать это как можно скорее, – говорит моя мать. – Так вы пораньше с этим закончите, и все будут знать, что Каменного Бога умилостивили, а значит, это законный и благословенный брак.

– Ты шутишь? – говорит мой младший брат. Он учится в университете на факультете заклания козлов, поэтому, естественно, у него на все есть свое мнение. – Вы знаете, сколько будет крови? Нужно проводить обряд в конце, иначе поскользнетесь на козлиных кишках во время Танца Лесного Эльфа-Рогоносца, ваши свадебные мантии будут в крови, и в итоге видео с вашей свадьбы окажется в одном из этих блогов о свадебных фейлах.

В этот момент я не нахожу в себе душевных сил сказать ему, что мы не планируем исполнять Танец Лесного Эльфа-Рогоносца, что мы, скорее всего, не будем надевать традиционные свадебные мантии и что мы точно не будем нанимать видеооператора.

Мама качает головой.

– Не так уж и много там крови, – она смотрит прямо на брата, – если нанять хорошего заклателя.

Его лицо заливается краской, как бывает всякий раз, когда ему кажется, что никто не воспринимает его всерьез.

– Даже если нанять лучшего заклателя в городе, – говорит он, – даже если нанять Джозефа Навеки Освященного…

– Я тебя умоляю, – усмехается мама. – У Джозефа Навеки Освященного запись на месяцы вперед.

– Да даже если бы не было, – говорит брат. – Я тебе говорю, будет очень много крови.

Дороти накрывает свою пасту маринара салфеткой:

– Я больше не голодна.

– Прости, – говорю я по дороге домой из Olive Garden. – Я знаю, что мои родные иногда слишком наседают.

– Я люблю твою семью, – говорит Дороти. – Они всего лишь пытаются помочь.

– Мы должны были просто сбежать вместе, – говорю я. – Мы бы обошлись без всей этой суматохи, а деньги пустили на медовый месяц. – Еще не закончив эту фразу, я уже понимаю, что это глупость, потому что а) какие деньги? Единственная причина, по которой мы вообще можем позволить себе свадьбу, это то, что отец Дороти единолично заправляет и/или ворочает делами Пророческой Рунной Компании и может проспонсировать нас из бюджета своего филиала. Поначалу я испытывал смешанные чувства по поводу корпоративного спонсорства нашей свадьбы, но все-таки это папа Дороти – не то чтобы мы продавались LensCrafters или кому-то еще, – и если это означает, что мы сможем провести свадьбу в Хорошей Церкви с витражными окнами и комфортными скамьями вместо общего зала местного дома отдыха, который, сколько бы свечей в нем ни зажгли, всегда пахнет хлоркой и творогом – как если бы кто-то попытался вывести запах творога хлоркой, но потом стало слишком пахнуть хлоркой, поэтому туда принесли еще творога, и по сей день в муках стараются добиться идеального соотношения творога и хлорки, – в общем, если нам удастся избежать всего этого бардака, может быть, это и стоит нескольких стильных баннеров Пророческой Рунной Компании и краткого упоминания в наших клятвах многих преимуществ и применений дважды освященных пророческих рун (доступных по разумным ценам). Однако далее, б) даже если бы мы могли позволить себе поехать куда-то на медовый месяц, мы оба знаем, что у меня не получится взять отпуск. Я и так планирую работать на Урожайной Неделе, потому что в каменоломне во время праздников полуторная ставка, и я рассчитываю на нее, чтобы было чем платить за квартиру, пока Дороти получает степень магистра по социальной работе.

– Честно, единственное, что не дает мне покоя, – это козлы, – говорит Дороти. – Как только мы разберемся, что делать с козлами, все остальное встанет на свои места.

Внезапно мне приходит безумная идея. Настолько безумная, что мне кажется, я даже не могу произнести ее вслух, но как только она оказывается у меня в голове, у меня возникает ощущение, что я уже не могу ее не произнести, поэтому выпаливаю:

– А может, обойдемся вообще без козлов?

Дороти замолкает на мгновение, и я уже знаю, что, как только остановлю машину, она выскочит, убежит и больше никогда не заговорит со мной, и в следующий раз я увижу ее только на обложке какого-нибудь вульгарного таблоида, лежащего на кассе в супермаркете, с заголовком «Мой жених не хотел приносить в жертву козлов!».

Но вместо этого Дороти говорит:

– А так можно?

И я говорю:

– Дороти, это наша свадьба. Мы можем делать что захотим.

Она улыбается, и я чувствую себя так же, как наверняка чувствует себя Кларк Кент[2], когда слышит, как кто-то болтает о Супермене.

Но желание делать что захотим оборачивается лютой головной болью, стоит нам обратиться за разрешением на вступление в брак.

– Сколько козлов вы собираетесь принести в жертву Каменному Богу? – спрашивает Женщина в Окне № 5.

– Мы не будем жертвовать козлов Каменному Богу, – гордо говорю я. – У нас не такая свадьба.

Женщина опускает глаза на свой бланк, затем снова поднимает на нас:

– Значит, около пяти?

– Нет, – говорит Дороти. – Ноль.

Мужчина в очереди за нами издает протяжный стон и демонстративно смотрит на часы.

– Я не понимаю, – говорит женщина. – Вы имеете в виду, один-два? Каменному Богу не понравится получить так мало козлов.

– Нет, – говорю я. – Не один и не два. Ноль. Мы принесем в жертву ноль козлов Каменному Богу.

Она морщит нос:

– Ну, в бланке нет варианта «ноль», поэтому я отмечу «пять».

Глазом моргнуть не успели, как к нам наведывается Никки, лучшая подруга Дороти:

– Я слышала, вы хотите принести в жертву всего пять козлов.

– Нет… – начинаю я, но она не дает продолжить:

– Если вы не принесете в жертву хотя бы тридцать восемь козлов, моя мама не придет. Вы знаете, она очень консервативна в таких вопросах.

– Ну, мы играем свадьбу не для твоей мамы, – отрезает Дороти. – Мы не хотим заморачиваться с козлами, и если она не может принять это – не может принять нас, – тогда твоей маме не стоит приходить.

– Вау, – говорит Никки, а затем повторяет для пущего эффекта: – Вау.

Естественно, мой младший брат убит горем:

– Что я должен сказать всем своим друзьям в классе жертвоприношений, когда они узнают, что мой родной брат не будет приносить в жертву козлов на свадьбе? Я стану посмешищем!

– Все это делается не для тебя, – говорю я. – Все это делается только для двоих людей, которые собираются пожениться.

– Ты выглядишь напряженным, – говорит мама. – Ты уверен, что тебе не полегчает, если ты просто принесешь в жертву десять козлов?

– Десять?! – возмущается брат. – Это оскорбление! Честно, если так пойдет, вам проще не жертвовать ни одного и надеяться, что Каменный Бог ничего не заметит.

– Да, – говорю я. – В этом и идея.

– Хорошо, – говорит мама, – забудем о козлах. Но я волнуюсь за вас с Дороти: вы организуете всю свадьбу сами, без помощи.

– Нет никакой «всей свадьбы», – говорю я. – В том-то и весь смысл, что нет никакой «всей свадьбы».

– Почему бы вам не встретиться с организатором свадеб? Может быть, помощь еще одного человека снимет с вас двоих часть напряжения.

– Нет у нас никакого напряжения, – говорю я чересчур громко и чересчур быстро, так что начинает казаться, что напряжение определенно есть.

– А кажется, что есть, – отмечает брат. Когда он обучится приносить в жертву козлов, ему будет полезно обучиться еще и науке не лезть в чужие дела.

– Все напряжение – снаружи, – говорю я. – Это внешнее напряжение. Между нами двумя нет никакого напряжения. Кроме того, кто заплатит свадебному организатору? Я не могу снова просить денег у отца Дороти.

– Так и не нанимай, – говорит мама. – Просто встреться с одной из них и послушай, что она скажет.

Итак, мы назначили встречу с Клариссой, что Планирует Свадьбы.

– Первое, что вам необходимо о нас знать, – говорит Дороти Клариссе, что Планирует Свадьбы, – это то, что мы правда не хотим большую сложную феерию с кучей деталей, – и я так рад, что Дороти говорит это, еще раз подтверждая, что у нас и правда ни капельки нет никакого напряжения.

– Окей, – говорит Кларисса. – Чего же вы хотите?

– Все очень просто, – говорю я. – Мы идем по проходу. Дороти выглядит великолепно. На мне костюм. Священник говорит немного о любви. Затем я немного говорю. Затем Дороти. Возможно, тетя Эстель читает стихотворение Гертруды Стайн. Затем священник говорит: «Итак, вы любите друг друга?» Я говорю: «Ага». Дороти: «Ага». Потом мы целуемся, все хлопают, а потом мы танцуем…

– Танец Лесного Эльфа-Рогоносца?

– Нет. Не Танец Лесного Эльфа-Рогоносца. Обычный нормальный танец. Под “ Twist and Shout” или “Crazy in Love”. Что-то такое. Мы делаем это еще несколько часов, а потом все расходятся по домам. Базовая универсальная икеевская свадьба.

– Но это так неромантично, – говорит Никки, лучшая подруга Дороти, которая тоже почему-то присутствует на встрече.

– Вообще-то это очень романтично, – говорю я, – потому что это только про нас. Это не имеет никакого отношения к тому, что не имеет никакого отношения к нам.

– А какое отношение к вам имеет Гертруда Стайн? – фыркает Никки.

Дороти улыбается:

– Мы оба любим Гертруду Стайн. На одном из первых свиданий мы пошли посмотреть «Доктор Фауст зажигает огни».

– Я в восторге от этой части, – говорит та, что Планирует Свадьбы. – Это так необычно, так по-вашему, и с особым смыслом. Но я бы хотела вернуться к идее не проводить большую церемонию. Насколько вы в ней уверены по шкале от одного до десяти?

– Десять, – говорю я.

– Десять, – говорит Дороти.

– Окей, то есть довольно уверены, но, может, вы допускаете хотя бы немного пространства для маневра?

– Нет, – говорю я.

– Нет, – говорит Дороти.

– Окей, мне нравится, что вы на одной волне. Просто хочу убедиться, что вы подходите к этому практически, потому что одна из причин проводить большую церемонию в том, что свадьбу в любой момент может прервать внезапный приступ Рева, Рыданий и Размахиваний Руками от Визжащего Хора. Рев, Рыдания и Размахивания Руками от Визжащего Хора могут продолжаться по меньшей мере минут двадцать – поэтому, если у вас больше ничего особенно не запланировано, вся церемония внезапно оказывается посвящена Визжащему Хору, и тогда не получится добиться той особенной интимности, которую бы вы хотели. Поверьте мне, я такое видела.

Дороти сползает по спинке стула, а я стараюсь держаться за нас обоих:

– Но это как раз то, о чем я говорю. У нас не будет Визжащего Хора.

Дороти поворачивается как луч маяка и светит мне в лицо:

– Подожди, у нас правда не будет Визжащего Хора?

– Но это половина веселья на свадьбе! – возмущается Никки.

– Нет, не половина, – протестую я, но Никки добавляет:

– Буквально пятьдесят процентов веселья на свадьбе в том, что ты никогда не знаешь, когда Визжащий Хор начнет Рев, Рыдания и Размахивания Руками. Если у вас не будет Визжащего Хора, зачем вообще устраивать свадьбу?

– Потому что мы любим друг друга, – робко возражаю я и чувствую, что если мне придется сказать это еще раз, нам не понадобится Визжащий Хор, потому что я сам начну Реветь, Рыдать и Размахивать Руками.

Дороти все еще обдумывает услышанное.

– Наверное, мне никогда не приходило в голову, что у нас не будет даже небольшого Визжащего Хора. Без него и правда нет ощущения свадьбы.

Та, что Планирует Свадьбы, делает вид, будто ей очень неловко, что мы обсуждаем это в ее присутствии, словно это первый раз, когда она видит, как пара спорит о деталях свадебной церемонии:

– Похоже, вам двоим еще есть что обсудить друг с другом, прежде чем я пойму, как мне вам помочь.

– Определенно, – гордо говорит Никки, и я думаю, что, если Никки так нравится Кларисса, может, это им стоит пожениться, и тогда они смогут пригласить такой Визжащий Хор, какой только захотят.

После такого нам обоим нужно чем-то поднять настроение, поэтому я отвожу Дороти в салон церемониальных яиц, чтобы присмотреть Яйцо Обета. Я знаю, что формально, согласно приметам, невеста не должна видеть свое Яйцо Обета до свадьбы, но становится все очевиднее, что у Дороти, возможно, есть больше Соображений по Поводу Свадьбы, чем она давала понять с самого начала, когда мы Вместе Решили, что Оба Согласны на Очень Простую, Очень Маленькую Свадьбу без Наворотов и Сложностей, и более того, становится все очевиднее, что, если я выберу Яйцо Обета без ее участия, я накосячу, и тогда оно будет находиться на витрине в нашей гостиной до конца брака как свидетельство того, как же сильно я накосячил, косячу и буду косячить вечно.

В магазине церемониальных яиц все очень дружелюбны и рады за нас.

– Поздравляю! – говорит Сабрина, Та, что Продает. – Вы, ребята, удивительная пара, я уже это вижу, и я хочу помочь вам найти идеальное Яйцо Обета. Скажите мне, что вы ищете. Просто забросайте меня словами, не сдерживайтесь.

– Что-нибудь небольшое, – говорю я, – может, полметра в высоту?

Сабрина кивает:

– Маленькие яйца сейчас в моде; у вас прекрасный вкус. Смотрим серебро? Платину? Розовое золото?

Я каким-то чудом нахожу в себе уверенность пробубнить:

– Мы думали, может быть, мы могли бы начать с медных?

Сабрина и бровью не ведет:

– Конечно! У нас есть очень милые медные яйца, это прекрасное начало. Я принесу вам несколько вариантов.

– Извините, – говорит Дороти, – я знаю, у вас, наверное, процент с продаж.

Сабрина смеется.

– Мы найдем что-нибудь изумительное, я обещаю. – Она пожимает руку Дороти и удаляется в заднюю комнату.

– Тебе не обязательно извиняться, – говорю я.

– Мне неловко.

– Мы имеем такое же право быть здесь, как и все остальные, – говорю я Дороти и самому себе.

Сабрина, Та, что Продает, показывает нам несколько медных яиц, каждое из них чуть-чуть дороже, чем я надеялся заплатить, каждое чуть-чуть не то самое Яйцо Обета, которое бы хотела Дороти. Она делает вид, что всё в порядке, но я слышу разочарование в ее голосе:

– Это похоже на Яйцо Обета моих бабушки с дедушкой.

Сабрина кивает:

– Ну, медные яйца, как правило, делают немного более… традиционными.

В другом конце магазина еще одна пара вовсю развлекается в секции платиновых яиц. Мужчина пытается поднять метровое яйцо и постоянно корчит рожи. Они выглядят так, как будто специально нарядились для шопинга, либо сразу после покупки яйца они отправятся плавать на яхте, или играть в гольф, или еще что-нибудь такое, либо они просто всегда хорошо одеваются. Я внезапно замечаю, насколько грязные у меня джинсы.

– Может быть, у вас есть что-нибудь чуть лучше этих? – спрашиваю я. До этого я бывал в домах с медными яйцами, и они всегда казались довольно неплохими, но здесь, в магазине, рядом со всеми остальными яйцами, становится ясно, насколько они невзрачные и заурядные. Я наблюдаю, как Дороти проводит пальцем по незатейливой литой бабочке на одном из яиц, и понимаю, что она думает о том же самом, хотя никогда в этом не признается.

– Может быть, хотите взглянуть на серебряные? – спрашивает Сабрина. – Я понимаю, что вы не хотите ничего слишком вызывающего, но у нас есть несколько достаточно сдержанных вариантов в серебре.

Дороти смотрит на меня, как бы спрашивая: а можно?

– Давайте посмотрим на серебряные яйца, – говорю я, и эта фраза немедленно взлетает на вершину списка Самых Тупых Вещей, Которые Я Когда-либо Говорил, с небольшим отрывом обгоняя «Можно мне поострее?» и «Мне нравилась твоя прежняя прическа».

Сабрина, Та, что Продает, отводит нас в заднюю комнату, и первое, что она нам показывает, это серебряное яйцо Феликса Вожновски из коллекции 1954 года, с редкими драгоценными камнями и религиозными сюжетами.

– Это, наверное, слишком броское, вам не кажется? – говорю я, уверяя всех в комнате, что моя основная забота – избежать показухи, а не высокой цены.

– Не знаю, – говорит Дороти, – мне кажется, оно хорошее.

– Да, – говорю я, – оно определенно хорошее, но, может, все-таки немного слишком броское?

– Как насчет этого? – спрашивает Сабрина. – Это новый тренд: оно посеребренное, поэтому выглядит элегантно, но не кажется слишком тяжелым.

Дороти кивает:

– Слышал, Питер? Посеребренное.

Я улыбаюсь и бегло смотрю на ценник: оно в девять раз дороже самого дорогого медного яйца.

– Да, это отличные варианты, – говорю я. – Нам теперь нужно много о чем подумать.

Но Дороти больше не собирается думать.

– Я хочу, чтобы это было сюрпризом на свадьбе, поэтому я подожду в машине. Питер, я уверена: мне понравится любое яйцо, которое ты выберешь.

Она направляется к выходу, а Сабрина улыбается мне и говорит:

– Посмотрим на несколько платиновых вариантов?

Меня слегка корежит:

– Видели бы вы нашу квартиру. Люди вроде нас обычно не покупают подобные Яйца Обета.

– Ну, нередко Яйцо Обета становится самым дорогим предметом в доме, – любезно делится мнением Сабрина.

– Как вы думаете, если я выберу медное яйцо, Дороти будет ненавидеть меня до конца жизни?

– Конечно нет! Она сказала, что будет рада любому яйцу, которое вы выберете, и я считаю, людям важно верить.

Я киваю.

– Но я не могу не заметить, – продолжает она зачем-то, – ее глаза загорелись, когда она увидела то яйцо Вожновски.

Я думаю о Дороти. Я думаю о нашем первом свидании, когда я хотел отвезти ее в кинотеатр под открытым небом, но моя кредитка не прошла. Я чувствовал себя идиотом, однако она предложила заехать на холм и посмотреть фильм без звука оттуда. Мы сами придумывали диалоги, что оказалось еще веселее и по-глупому романтичнее, и я пообещал себе в ту ночь, что сделаю все возможное, чтобы любить эту женщину до конца моих дней.

– Можете пока отложить Вожновски? – спрашиваю я. – Я не могу позволить его себе – сейчас, – но я хочу его купить.

Сабрина делает вид, что колеблется.

– Я не могу… но вы, ребята, кажетесь такими влюбленными… Может, я могу его куда-нибудь припрятать на пару недель. – Она подмигивает мне, на душе у меня порхают пташки, и я делаю в уме пометку написать хороший отзыв на Yelp и назвать нашу первую дочь в честь Сабрины, Той, что Продает.

Я проскальзываю в машину, и Дороти говорит:

– Не рассказывай мне, какое купил. Я хочу, чтобы это был сюрприз.

– Никакое не купил, – говорю я. – Я решил сделать яйцо сам из картона и ершиков.

– Ха-ха. – Затем: – Ты ведь шутишь, да?

– Я думал, ты хотела сюрприз.

– Здорово, наверное, здесь работать, – говорит Дороти. – Весь день проводишь со счастливыми влюбленными парочками и помогаешь им спланировать совместное будущее.

Я говорю:

– Ага, и тебе даже не нужна степень магистра по социальной работе.

Дороти бросает на меня взгляд: окей, приятель.

А я смотрю на нее: я просто сказал!

А она смотрит на меня: и что мне с тобой делать?

Хорошая новость заключается в том, что на следующий же день в каменоломне происходит несчастный случай и Фрэнки Шрафф ломает малую берцовую кость. Определенно плохая новость для Фрэнки, ведь у нее и так муж-инвалид, или для Джоуи Злотника, который теперь должен лезть на лестницу и обновлять табличку «___ ДНЕЙ С ПОСЛЕДНЕГО НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ НА РАБОЧЕМ МЕСТЕ», потому что пока он пытается управиться с гигантским нулем, он сам падает и ломает малую берцовую кость – но это отличная новость для меня, потому что это значит, что я могу взять дополнительные смены в каменоломне. Это само по себе палка о двух концах, я знаю, потому что чем больше я работаю, тем выше вероятность, что со мной самим приключится несчастный случай с последующим переломом малой берцовой, но, на мой взгляд, преимущества перевешивают недостатки. А преимущества таковы:

1. Я буду выглядеть пробивным парнем и командным игроком перед Дэвидом и Дэвидом из главного офиса.

2. Мне больше заплатят. Это главное, потому что я смогу покрывать незапланированные расходы по мере их появления, а они возникают, например, когда моя невеста внезапно решает, что она хочет Яйцо Обета от Вожновски или Визжащий Хор на свадьбе, хотя знает, что бюджет не рассчитан ни на то, ни на другое.

3. Мне больше заплатят. Этот пункт связан с предыдущим, но отличается от него. Предыдущее «мне больше заплатят» – это практический аспект, а это скорее духовный. Пока я работаю дополнительные смены, я могу думать о том, что я получаю больше денег и зарабатываю на свадьбу и на жизнь, которую я собираюсь провести со своей будущей женой. Это дает мне приятное ощущение добытчика в семье, что само себе так старомодно и неловко, и, если кто-нибудь меня спросит, я буду все отрицать, но, по правде говоря, это приятное чувство.

4. Так у меня будет меньше возможностей спорить с Дороти о свадьбе. Этот факт доставляет мне меньше радости, но правда заключается в том, что чем ближе свадьба, тем больше мы ссоримся. Наша последняя ссора была о том, будем ли мы принимать участие в традиционной Неделе Возлежания с Верховным Жрецом Кенни Соргенфреем.

– Я должна возлежать с Верховным Жрецом Кенни Соргенфреем, – говорит Дороти, – чтобы он мог доказать всей деревне, что я девственница.

– Но ты не девственница, – говорю я. – Я тоже не девственник.

– Дело не в этом, – говорит она. – Это традиция. Если Верховный Жрец Кенни Соргенфрей не скажет всей деревне, что я девственница, моя мать сгорит со стыда.

Поэтому она идет возлежать с Верховным Жрецом, а я работаю в каменоломне дополнительные часы.

Я прихожу в гости к Фрэнки Шрафф с запеканкой. Возможно, это ошибка, потому что, хоть Фрэнки и очень рада видеть друга с работы, вся ситуация вгоняет меня в печальные раздумья. Она живет в малюсенькой квартирке с мужем и тремя детьми. Мне не нравится судить, поскольку, конечно же, все мы крутимся как можем, но в раковине у них гора посуды, на стенах разводы – еще раз, это не вина Фрэнки или ее мужа, который правда отличный парень, но самое худшее – это Яйцо Обета на витрине в углу. Я узнаю его: это медное яйцо из магазина – то, что я наполовину уговорил себя купить для нас с Дороти. В магазине оно выглядело простым, неброским, даже элегантным – но в квартире Фрэнки я вижу его таким, какое оно есть на самом деле: дешевым.

Я возвращаюсь в салон и покупаю Вожновски. Снимаю деньги с двух кредитных карт. Думаю, что если я возьму все дни отпуска на рабочие дни, то смогу работать в праздники и получать сверхурочные.

Хочу ли я заплатить дополнительные пятьдесят долларов, чтобы выгравировать наши имена на яйце Феликса Вожновски коллекции 1954 года из чистого серебра? Еще как хочу. Хочу ли я также купить специальную подставку для него? Безусловно. А кто будет держать яйцо во время церемонии?

– Мы можем дать вам в аренду евнуха через Церковь Бога Вина, – предлагает Сабрина, Та, что Продает. – Они знают, что делают. Вожновски тяжелее, чем кажется, и я видела, скажем, больше чем одну свадьбу, которая была испорчена тем, что просили какого-то дядюшку подержать яйцо, а он уронил его в середине церемонии.

– Хорошо, – говорю я. – Давайте возьмем евнуха!

В эту ночь я слишком взволнован, чтобы спать, поэтому я еду к ущелью и смотрю на воду. Я думаю о Дороти, которая сейчас возлежит с Верховным Жрецом и понятия не имеет, что ее будущий муж только что сделал для нее. Я знаю, что яйцо не имеет значения; я знаю, что имеет значение только то, как сильно я люблю ее; но яйцо – это символ этой любви, и, когда я думаю о том, какой отличный символ я приобрел, я испытываю гордость, чувствую себя удачливым, чувствую себя счастливым. Я думаю о Дороти – думаю о том, как она кладет голову мне на грудь, когда мы засыпаем, – и испытываю гордость, и чувствую себя удачливым, и чувствую себя счастливым.

Потом случается худшее, что может случиться: на двойной смене в каменоломне Гэвин Качефски вырубается за механическим перфоратором, и в итоге еще пять человек ломают малые берцовые кости.

Дэвид и Дэвид собирают рабочее собрание.

– Больше никаких двойных смен, – говорит один из Дэвидов, Дэвид, который говорит. – Слишком много сломанных малых берцовых костей.

Толпа стонет, и второй Дэвид, Дэвид, который не говорит, шепчет что-то на ухо первому Дэвиду.

– Также, – говорит Дэвид, – с сегодняшнего дня мы больше не предоставляем полуторную ставку за работу на праздниках.

– Это нечестно! – кричу я. – Я рассчитывал на эти деньги.

– Я тоже! – кричит Хосе, чья кухня недавно провалилась под землю.

– Мы все рассчитывали! – кричит Дэб, чей ребенок постоянно что-то себе ломает.

– Дело не в деньгах, – говорит Дэвид. – Дело в вашей безопасности. Мы здесь одна большая семья, и если мы продолжим ломать малые берцовые на работе, ставки по медстраховке взлетят к небесам и придется начать сокращать людей. А мы очень не хотим этого делать, потому что, еще раз: мы семья.

– Значит, вы хотите сказать, что мы не можем работать по праздникам?

Дэвид, который не говорит, шепчет что-то на ухо Дэвиду, который говорит, и тот кивает.

– Нет, вы определенно можете, – отмечает он. – По правде говоря, мы были бы вам очень благодарны; мы просто не будем платить вам полуторную ставку, потому что это может вас стимулировать.

– Невероятно! – говорит Кэт Чанг.

Кэт – настоящая подстрекательница толпы, и на доли секунды кажется, что она вот-вот начнет мутить воду, но прежде, чем у нее появляется шанс, Дэвид, который не говорит, громко объявляет: «Это не обсуждается», – и мы все понимаем суровость ситуации, потому что, когда Дэвид, который не говорит, начинает говорить, ты понимаешь, что все по-настоящему серьезно.

Я возвращаюсь в магазин яиц. Сабрина, Та, что Продает, приветствует меня широкой улыбкой.

– Привет, здоровяк! Захотел еще раз взглянуть на свой шедевр?

Я не могу смотреть ей в глаза.

– Мне нужно его вернуть. Оно слишком дорогое.

Она смотрит на меня, как будто я говорю на другом языке.

– Его нельзя вернуть. На нем уже сделали гравировку.

– Хорошо, ладно, могу я хотя бы вернуть деньги за евнуха? Он нам не нужен. Мы просто поставим яйцо на стенд.

– Это было пожертвование Церкви Бога Вина. Нельзя его просто взять и забрать.

– Сабрина, вы должны мне помочь. Вы можете мне хоть чем-нибудь помочь?

Сабрина смотрит по сторонам, затем наклоняется ко мне и шепчет:

– Я могу дать вам 20 % скидку на следующую покупку.

Я взрываюсь:

– С чего мне захотеть покупать еще одно Яйцо Обета?!

Не зная, что еще делать, я бегу в Пророческую Рунную Компанию, лифт несет меня на последний этаж. Отец Дороти в своем кабинете, окна которого выходят на производственный цех, наблюдает за полировкой и благословением Пророческих Рун.

– Питер! Чем я могу помочь?

– Ну… я насчет свадьбы.

– М-м?

– Насчет денег.

– Хм.

Я начинаю бубнить:

– Бу-бу-бу Яйцо Обета бу-бу-бу не могу себе позволить.

Отец Дороти садится. Он выглядит огорченным.

– Яйцо Обета символизирует обет, который ты даешь моей дочери, – обет обеспечивать и защищать ее. Если я за него заплачу, что оно будет символизировать тогда?

– Я могу его отработать, – говорю я. – После смены в каменоломне позвольте мне приходить сюда поработать на полировке. Дороти даже не обязательно об этом знать.

Он глубоко вздыхает и смотрит на меня, как будто я салат, в котором он только что нашел дохлого жука и теперь пытается понять, имеет ли смысл звать официантку и отправлять меня обратно на кухню.

– Питер, я бы очень хотел, чтобы ты еще раз подумал насчет козлов.

Это меня ошарашивает, потому что к этому моменту я правда был уверен, что мы договорились насчет козлов.

– Что касается всех этих козлов… – начинаю я, но меня немедленно выбивает из колеи то, как странно начинать предложение с фразы «Что касается всех этих козлов». Это был неудачный выбор. Я думал, что у меня получится достойно закончить эту фразу. У меня не получилось достойно закончить ее.

– Послушай, – говорит он. – Я все понимаю. На нашей свадьбе мы тоже не хотели ничего усложнять, поэтому принесли в жертву всего двенадцать козлов. Но если не принести в жертву нисколько козлов, Каменный Бог рассердится, нашлет проклятие на ваш дом, и первенец родится статуей. Вот этого я просто не могу допустить.

– Сэр, – говорю я, и мне странно называть его сэром, потому что когда мы с Дороти объявили о помолвке, он крепко меня обнял и велел называть его Папой, но я знал, что в этот момент было бы еще страннее назвать его Папой. – Сэр, при всем уважении, это когда-нибудь случалось? Действительно ли были люди, которые не стали приносить в жертву козлов, и у них родилась статуя?

– Это случилось с Женой Кайла в двенадцатой главе, стихе восьмом Книги Кайла.

– Да, разумеется, естественно, это случилось в Книге Кайла, но я имею в виду, случалось ли такое с кем-нибудь, кого вы знаете, в вашей жизни?

Он долго затягивается сигарой, все время глядя мне прямо в глаза.

– Все, кого я знаю, – говорит он, – приносили жертву Каменному Богу.

Он достает ручку, которая, возможно, стоит больше, чем я получаю в год, и быстро пишет в чековой книжке.

– Вот что я тебе скажу, – говорит он. – Ты хочешь принести в жертву козлов, я заплачу за козлов – я заплачу за столько козлов, сколько ты хочешь, и я даже накину неплохие чаевые заклателю. Ты попросишь своего брата забить козлов и используешь деньги на что-нибудь еще, на что – твое дело…

– Я ценю это, но все, чего я прошу, это только…

– Это довольно разумное предложение, – говорит он.

Я киваю, чувствуя себя неловко из-за того, что попытался торговаться с человеком, который, по сути, руководит местным отделением Пророческой Рунной Компании.

– И я предпочитаю считать себя разумным человеком. Современным, утонченным, здравомыслящим человеком. Но моя дочь не выйдет замуж без жертвоприношения.

Я еду в дом Соргенфрея. Кенни открывает дверь в халате.

– Привет, брат.

– Мне нужно поговорить с Дороти.

– Оу-у, не получится, приятель. Жених не должен видеть невесту, пока она возлежит с Верховным Жрецом.

– Я должен с ней поговорить. Скажи ей, что это срочно.

Кенни Соргенфрей надувается, прищуривается, глядя на меня, затем закрывает дверь. Через несколько минут выходит Дороти в халате.

– Что такое? Что случилось?

– Во-первых, привет. Ты выглядишь великолепно.

– Питер, что происходит?

– Я думал о свадьбе, и я считаю, что мы должны устроить жертвоприношение.

Дороти мгновенно превращает слово «бешенство» в глагол и прямо-таки бешенствует на меня:

– Это срочно?

– Ну, свадьба через две недели, и мне нужно сделать заказ в оптовом магазине козлов…

– Окей, значит, когда я хочу возлежать с Верховным Жрецом, это глупо и старомодно, но из-за того, что твой брат забивает козлов, внезапно…

– Дело не в этом.

– Разве не ты выступал за то, чтобы не устраивать ничего большого?

– Вообще-то, – говорю я, – это ты не хотела ничего большого. Но мы можем забить всего десять козлов. Что тут такого? Это многих обрадует.

Она затягивает свой халат.

– Если сегодня мы скажем, что забиваем десять козлов, завтра их будет уже двадцать восемь, и потом мы глазом моргнуть не успеем, как наша свадьба превратится в одну из тех свадеб, где две сотни козлов и бо́льшая часть церемонии уходит на то, чтобы их забить.

– Я просто говорю, что, если Каменный Бог действительно наложит проклятие на наш дом и первенец родится статуей, это тебе придется его рожать.

Она делает глубокий вдох, и на секунду кажется, что на этом будет все, но затем она говорит «Послушай», и если я хоть что-то знаю об отношениях, так это то, что ни одно хорошее предложение не начинается со слова «послушай». Никто никогда не говорит «Послушай, это отличная мысль! Ты прав! Давай перестанем спорить!».

– Послушай, – говорит она. – Я много думала. Отчасти сама, отчасти… в беседе с Верховным Жрецом Кенни Соргенфреем.

– В беседе? Какой беседе?

– В одной из многих бесед, Питер.

– Почему ты много беседуешь с Кенни Соргенфреем? Предполагается, что ты просто возлежишь с ним – не обязательно с ним беседовать.

– Иногда после возлежания мы беседуем.

– Это не обязательно. Это не входит в ритуал. С каких пор это надо делать?

– Некоторые парни, – говорит она с надрывом в голосе, – любят поговорить после, вместо того чтобы просто засыпать. Вообще-то это довольно мило.

– Окей, вы беседуете. И о чем же вы беседуете?

– Как ты знаешь, Кенни возлежит со многими невестами – типа, с большинством невест, – и он говорит, что обычно не встречает невест с таким количеством… сомнений.

Итак, есть еще одна вещь, которую я знаю об отношениях: когда тебе говорят «У меня есть сомнения», это даже хуже, чем когда тебе говорят «Послушай».

– У тебя есть сомнения?

– Да, у меня есть некоторые сомнения.

Внезапно у меня появляется ощущение, что я говорю с какой-то другой Дороти – с новой, непохожей на прежнюю, Дороти, с которой я не умею разговаривать. Я пытаюсь посмотреть ей в глаза, но она не смотрит на меня.

– Ты беседуешь, у тебя есть сомнения – что с тобой происходит?

– Последнее время ты так много времени проводишь в каменоломне. Мне кажется, я тебя совсем не вижу, и… Я думаю, что это не знаменует ничего хорошего для нашего брака.

– Это «не знаменует ничего хорошего»? Кто вообще говорит «знаменует хорошее»? Это Кенни Соргенфрей сказал?

– Ну, он это сформулировал, но я сама уже думала, что знаменование из этого всего и правда не слишком хорошее.

– Я из кожи вон лезу в каменоломне, чтобы сделать идеальную свадьбу для тебя.

– А мне так не кажется. Мне кажется, что ты работаешь допоздна, потому что не хочешь проводить время со мной.

– Ты думаешь, я не хочу проводить время с тобой?

– Я просто говорю, что мне так кажется!

– Так если я не хочу проводить с тобой время, почему я вообще на тебе женюсь?

– Я не знаю! – кричит она. – Какие у тебя на то причины?!

В голову немедленно приходит сотня Ужасных Мыслей, но у меня не получается призвать хотя бы одну Хорошую Мысль, даже если бы моя жизнь зависела от этого. Поэтому вместо этого я выкрикиваю самую не-Ужасную Мысль из всех Ужасных Мыслей, пришедших мне в голову, которая звучит как: «У меня на то нормальные причины!»

Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь говорил что-то с таким презрением, с каким Дороти выплюнула мне в лицо:

– У тебя на то нормальные причины?

– Да, – говорю я. – Нормальные. Типа я люблю тебя и хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Ну вот все эти тупые клише, что, даже когда я злюсь на тебя, я люблю тебя и что лучший момент каждого дня – это просыпаться рядом с тобой. И меня убивает, что это все – нормальная, типичная фигня влюбленных, потому что я хочу верить, что наша любовь особенная – что она больше и интереснее всех остальных, – но жестокая правда в том, что моя любовь к тебе именно такая – последовательная, предсказуемая и скучная.

Я вижу, как Дороти немного смягчается, что хорошо, потому что я не знаю, что еще сказать.

– Ты поэтому хочешь козлов на нашей свадьбе?

– Что касается всех этих козлов… я пообещал твоему отцу, что они у нас будут. Мне пришлось попросить у него еще денег, потому что я купил Яйцо Обета от Феликса Вожновски, а я не мог его себе позволить.

Дороти подносит руку ко рту. Ее глаза расширяются.

– Ты купил Вожновски?

– Да, – говорю я. – Это глупо. Все это глупо, но… Я люблю тебя.

Дороти улыбается.

– Ну, в этом нет ничего глупого, – говорит она отстраненным тоном, который, как я знаю, она использует в те моменты, когда хочет выглядеть невозмутимой, но, поскольку ее голос дрожит, а глаза блестят от слез, это выглядит так искренне, как только может быть.

– Нет? – спрашиваю я, и она качает головой.

– Ты шутишь? – она говорит мягко и нежно. – Я, блин, в восторге.

Так, позвольте сказать, если раньше я считал Дороти красивой, то теперь, когда я стою у алтаря и вижу, как она входит в Хорошую Церковь в свадебной мантии – а за спиной у нее виднеются витражи, – тут уж хоть до ста лет доживи, а все равно ничего прелестнее не увидишь. И в этот момент я думаю: это самый лучший из всех возможных способов отпраздновать свадьбу, потому что это свадьба с Дороти.

Мой младший брат сам проводит жертвоприношение – мы останавливаемся на пятидесяти козлах, хорошее круглое число, – и все проходит без сучка и без задоринки, однако спустя полчаса, пока тетя Эстель читает стихотворение Гертруды Стайн, оказывается, что один из козлов не умер до конца, он сваливается с жертвенного алтаря и начинает волочиться по проходу туда-сюда, блея, визжа и разбрызгивая кровь повсюду. Младший брат вскакивает с места и пытается справиться с ним, но этот скользкий паршивец отлично смазан кровью и кишками остальных сорока девяти козлов. Кровь брызжет повсюду, а моя мать наклоняется ко мне и шепчет: «Именно поэтому надо было нанимать профессионального заклателя».

Естественно, один из парней в Визжащем Хоре не выдерживает. Он начинает Реветь, Рыдать и Размахивать Руками. А затем его сосед начинает Реветь, Рыдать и Размахивать Руками. Не успели оглянуться, как все двенадцать лезут через скамьи с закатившимися глазами – и все Ревут, Рыдают и Размахивают Руками.

Тем временем тетя Эстель все еще читает стихотворение Гертруды Стайн, она не знает, что делать, поэтому просто читает все громче и громче.

Моя мать наклоняется ко мне и шепчет: «Бога ради, поможешь ты уже своему младшему брату или нет?»

Я выбегаю в проход, и мой брат загоняет козла прямо ко мне в руки. Я поскальзываюсь на крови и падаю на задницу, но крепко держу извивающееся существо, чтобы оно не сбежало. Брат дрожит, и я слишком поздно понимаю, почему большинство пар ждут окончания свадьбы, прежде чем отдать церемониальный нож для заклания самому младшему кузену, чтобы тот выбросил его в ущелье. Это мне всегда казалось очень блеклым окончанием церемонии, поэтому мы отправили маленького Такера домой пораньше, но теперь я все понимаю. Нож нельзя было уносить слишком рано.

– Что теперь? – спрашивает брат.

– Я не знаю! – кричу я, стараясь получше обхватить бьющееся в конвульсиях животное. – Ты у нас главный эксперт по козлам!

Затем Дороти выкрикивает что-то, что я не могу расслышать поверх всего этого хаоса и голоса тети Эстель. Дороти кричит снова и показывает на евнуха в конце зала, и я ору брату: «Яйцо!»

Он бежит туда и пытается вырвать большую серебряную штуку из рук евнуха. Евнух поклялся Богу Вина защищать яйцо до конца церемонии любой ценой, поэтому он не отдает его без боя, однако брат бьет его кулаком по лицу, и тот отшатывается. Меня передергивает от мысли, как это все выглядит со стороны родственников Дороти – не говоря уже о Боге Вина, если Он действительно существует, – и я уверен, мама считает, что хорошо воспитывала детей и им никогда не опуститься до такого, но иногда отчаянные времена требуют двинуть евнуху по лицу и стащить у него гигантское серебряное яйцо, чтобы пристукнуть им козла.

К этому моменту Визжащий Хор занимает Рыданиями и Размахиванием Руками весь проход, поэтому у брата остается иного выхода, как обежать весь зал, чтобы вернуться к нам с козлом.

Я ложусь на спину и пытаюсь расположить извивающееся животное таким образом, чтобы брат смог быстро проломить череп. Он замахивается яйцом, но козел судорожно вглядывается ему в лицо, и внезапно брат тает.

– Давай! – кричу я, пока козел брыкается у меня в руках и пинает живот. – Чего ты ждешь?

– Я не могу, – говорит мой брат. – Я не могу этого сделать.

Он падает на колени и обнимает яйцо как младенца. Мне жаль его, но еще я не могу не думать обо всех тех деньгах, которые мои родители спустили на ветер, отправив его в университет учиться на факультете жертвоприношений.

– Да пошло оно, – говорит Никки, лучшая подруга Дороти. – Я это сделаю.

Никки протискивается в проход и выхватывает яйцо, но, увлекшись, опрокидывает одну из свечей, что расставлены вдоль прохода по высоте, – пламя задевает подол платья, и оно тут же вспыхивает, как Рождественский Горящий Боров. Никки бросает яйцо и бежит к алтарю, объятая пламенем. Она вопит, козел тоже, а потом и все остальные присоединяются – разве что кроме тети Эстель, у которой, Господь ее храни, есть важная миссия, и она во чтобы то ни стало дочитает Гертруду Стайн.

Я смотрю на невесту, замершую у алтаря с раскрытым ртом – широко раскрытым ртом – серьезно, клянусь, вы никогда не видели, чтобы кто-то так широко раскрывал рот.

Она смотрит на меня большими глазами цвета лесной чащи: ты можешь в это поверить?

А я смотрю на нее: ну а чего мы ожидали?

Козел бьется в судорогах у меня в руках, и Дороти начинает смеяться. Затем она поднимает руку и выпячивает подбородок, как будто вот-вот пустится в Танец Лесного Эльфа-Рогоносца, и я начинаю смеяться. Она смеется, и я смеюсь, и, клянусь Богами, я самый счастливый мужчина на свете. Я смотрю на нее, освещенную огнем, измазанную кровью, оглушенную Визгами Хора и воем умирающего козла, и жалею, что не могу жениться на ней еще раз. Я хотел бы жениться на ней еще сто тысяч раз.

Пропущенная пересадка[3], [4] – М-Ж

Я увидел тебя в метро на маршруте Q, в поезде Манхэттен – Бруклин.

Я был в футболке в голубую полоску и бордовых штанах. Ты – в винтажной зеленой юбке и топе кремового цвета.

Ты зашла на станции «Декалб» и села напротив, наши глаза на мгновение встретились. Я немножко влюбился, так по-глупому, когда создаешь в голове полностью вымышленную версию человека, смотришь на нее и влюбляешься. Но я все равно думаю, что это было неспроста.

Несколько раз мы смотрели друг на друга и отводили глаза. Я пытался придумать, что тебе сказать – может, притвориться, что я заблудился, и спросить дорогу, или сказать что-нибудь о твоих сережках в форме сапожек, или просто заметить «Жарко сегодня». Это все казалось таким глупым.

В один момент я поймал твой долгий взгляд, и ты сразу же потупила глаза. Затем достала из сумки книгу и стала читать – биографию президента Линдона Джонсона, – но я заметил, что ты ни разу не перевернула страницу.

Мне нужно было выходить на «Юнион-сквер», но я решил остаться, подумав, что на 42-й улице я мог бы пересесть на 7-й маршрут, но на 42-й улице я опять решил не выходить. Ты, должно быть, тоже пропустила свою станцию, потому что, когда мы доехали до самого конца маршрута на 96-й улице, мы оба просто сидели в вагоне и ждали.

Я вопросительно посмотрел на тебя, наклонив голову. Ты пожала плечами и подняла перед собой книгу; ты пропустила свою станцию, потому что отвлеклась, вот и всё.

Мы сели на обратный поезд – вниз по Верхнему Ист-Сайду, петляя по Среднему Манхэттену, от Таймс-сквер через Геральд-сквер до Юнион-сквер, под Сохо и Чайна-тауном, вверх по мосту обратно в Бруклин, мимо Беркли и Проспект-парка, мимо Флэтбуш и Мидвуд и Шипсхед-Бей, до самого Кони-Айленда. И когда мы добрались до Кони-Айленда, я знал, что должен что-то сказать.

Но я не сказал ничего.

И мы поехали обратно.

Из одного конца ветки Q в другой, снова и снова. Мы попадали в толпу пассажиров в час пик и видели, как она редеет. Мы наблюдали, как солнце садится над Манхэттеном, когда пересекали Ист-Ривер. Я ставил себе сроки: я заговорю с ней до Ньюкерка; я заговорю с ней до Канала. Но по-прежнему хранил молчание.

Долгие месяцы мы сидели в поезде, не говоря ни слова. Мы выживали на пакетиках Skittles, купленных у детей, собирающих деньги для своей баскетбольной команды. Мы слышали, наверное, миллион ансамблей мариачи[5], чуть не получили по лицу от сотни тысяч брейкдансеров. Я давал деньги попрошайкам, пока у меня не кончились однодолларовые купюры. Когда поезд поднимался из-под земли, я получал сообщения и голосовую почту («Где ты? Что случилось? У тебя всё в порядке?»), пока мой телефон не сел.

Я заговорю с ней к рассвету; я заговорю с ней ко вторнику. Чем дольше я ждал, тем сложнее становилось. Что я вообще могу сказать тебе сейчас, когда мы проезжаем одну и ту же станцию в сотый раз? Возможно, если бы я мог вернуться во времени к тому первому разу, когда на выходные наш состав перевели с маршрута Q на локальный маршрут R, то я бы сказал «Как неудобно», но я не могу сказать это сейчас, правда? После каждого твоего чиха я по несколько дней кусал локти: почему я не мог сказать «Будь здорова»? Этого шажка навстречу хватило бы, чтобы начать разговор, но вот мы все еще сидим в глупом молчании.

Были ночи, когда мы оставались единственными живыми душами в вагоне, а возможно, и во всем поезде, и даже тогда мне было неловко тебя беспокоить. Она читает, думал я, она не хочет со мной разговаривать. И все равно были моменты, когда я чувствовал связь между нами. Кто-нибудь кричал что-то безумное об Иисусе, и мы немедленно бросали взгляды друг на друга, чтобы увидеть реакцию. Пара подростков покидала поезд, держась за руки, и мы оба думали: первая любовь.

Шестьдесят лет мы сидели в вагоне, едва притворяясь, что не замечаем друг друга. Я узнал тебя так хорошо, пусть и видел всегда лишь краешком глаза. Я запомнил изгибы твоего тела, очертания твоего лица, ритм твоего дыхания. Однажды я увидел, как ты заплакала, взглянув на газету сидящего рядом пассажира. Мне было интересно, заплакала ли ты из-за чего-то конкретного или из-за общего хода времени, такого незаметного, пока его внезапно не заметишь. Я хотел успокоить тебя, заключить в объятия, заверить, что все будет хорошо, но это казалось слишком фамильярным; я сидел, словно приклеенный к своему сиденью.

Однажды, в середине дня, ты встала, когда поезд подъезжал к Авеню Джей. Тебе с трудом далась эта простая задача – встать, ведь ты не делала этого уже шестьдесят лет. Держась за поручень, ты подошла к дверям. Там ты немного поколебалась, возможно, ожидая, что я что-то скажу, давая мне один последний шанс остановить тебя, но вместо того, чтобы излить на тебя целую жизнь, прожитую среди этих несостоявшихся почти-что-разговоров, я не сказал ничего и только наблюдал, как ты проскользнула между закрывающимися дверьми.

Прошло еще несколько станций, прежде чем я понял, что тебя действительно больше нет. Я продолжал ждать, что ты вернешься в вагон метро, сядешь рядом со мной и положишь голову мне на плечо. Ничего не будет сказано. Ничего не нужно будет говорить.

Когда поезд вернулся на «Авеню Джей», я вытянул шею, как только поезд подъехал к станции. Возможно, ты была там, на платформе, все еще ждала меня. Возможно, я увижу тебя, светящуюся от счастья и улыбающуюся, твои длинные белые волосы будут развеваться на ветру от надвигающегося поезда.

Но нет, тебя не было. И я понял, что, скорее всего, больше никогда тебя не увижу. И я подумал: как удивительно, что можно знать человека шестьдесят лет и все же совсем его не знать.

Я просидел до «Юнион-сквер», там вышел и пересел на ветку L.

Гид по достопримечательностям Нью-Йорка

В восточной части Пятой авеню, между 50-й и 51-й улицами, возвышается величественный собор Святого Патрика, историческая ценность которого объясняется тем, что именно здесь вы с Эриком сидели на ступенях и ели замороженный йогурт.

Случись вам наткнуться на эту неоготическую-все-еще-действующую-Римско-католическую церковь, вы мысленно сразу же перенесетесь в те древние дни, то есть на несколько лет назад, когда вы наконец-то снова начали ладить, впервые, казалось, за целую вечность. Эта вылазка на Манхэттен напоминала о старых добрых временах, и ты улыбалась, не замечая, как сладкая липкая смесь банана и лесного ореха тает и стекает по твоей руке.

В какой-то момент Эрик посмотрел на тебя, широко улыбаясь, и со словами «У тебя тут…» потянулся к твоему лицу, а ты инстинктивно отпрянула от его руки. Ты ничего не хотела этим сказать – плечо дернулось само по себе, – но это мгновенье перечеркнуло весь день.

Вы с Эриком посмотрели друг на друга в тени того собора, и ты заметила, как вытянулось его лицо. Оно вытягивалось так часто, очень по-эриковски.

«Что мы делаем?» – спросил Эрик, а ты покачала головой и сказала: «Я не знаю».

После этого вы очень долго сидели на ступенях собора, не говоря ни слова. Затем вернулись в квартиру Эрика и занялись сексом. Но было уже слишком поздно. Что-то сломалось.

Нью-Йорк насквозь пропитан историей. Взять, например, Waverly Diner в Гринвич-Виллидж. Именно там вы с Китом проболтали всю ночь за блинчиками, улизнув с вечеринки, которую Эмили устраивала на свое двадцатишестилетие.

Вам с Китом хотелось обсудить всё на свете. Это было сразу после расставания с Эриком, а Кит был так на него не похож. Кит был полной противоположностью всему, что олицетворял Эрик.

Если бы ты тогда мыслила здраво, то наверняка догадалась бы, что в итоге напрасно причинишь Киту боль. Но в ту ночь все было идеально. Ты хотела Кита, и тебе казалось, что ты каким-то образом его заслужила. Тебе казалось, что вся твоя жизнь была последовательной подготовкой ко встрече с этим мужчиной.

Ты до сих пор иногда проходишь мимо Waverly Diner в Гринвич-Виллидж, на авеню Америк, но редко бываешь там и тем более не заказываешь блинчики.

Есть ли другой город, столь же испорченный своей историей, настолько же замаранный кровью прошлых сражений? Однажды, шатаясь по Restoration Hardware[6] на перекрестке Девятой и Тринадцатой авеню, убивая время перед прогулкой по Хай-Лайн с родителями Бориса, ты лениво взяла попавшуюся под руку лопатку – и она внезапно напомнила о ссоре, произошедшей два года назад на кухне у Кита.

Разговор начался довольно невинно, с того, что Кит спросил: «С чем ты хочешь омлет?» – и каким-то образом закончился через два часа, когда он выкрикнул: «Я не думаю, что ты на самом деле меня любишь; я думаю, ты просто до смерти боишься остаться одна», а ты, воинственно размахивая лопаткой, на одном дыхании выпалила: «Я и так одна; ты не представляешь себе, насколько я одна», будто утверждая победу в споре.

Лопатка, попавшая тебе в руку в Restoration Hardware, выглядела точно так же как та, ее форма казалась неожиданно знакомой, а вес в руке ощущался угрожающе мощным, и, когда ты объяснила Борису жутковатое значение этого артефакта, он поморщился и сказал: «Если мы хотим вместе двигаться вперед, тебе рано или поздно придется перестать оглядываться назад».

Ты уже встречалась с Шоном, когда Борис позвонил среди ночи, пьяный, и спросил, не хочешь ли ты на Статен-Айленд. Ты никогда не была на Статен-Айленде, и он никогда не был там, и поскольку Борис должен был вот-вот переехать в Филадельфию, казалось, это было идеальное время для посещения Статен-Айленда.

Борис звал тебя переехать в Филадельфию вместе с ним, но это было слишком далеко, слишком быстро, слишком похоже на Бориса и попросту слишком. Вместо этого ты выбрала Нью-Йорк. Ты рассталась с Борисом, сняла квартиру в Бушвике и начала встречаться с Шоном, симпатичным барменом из Union Pool. Ты не думала, что когда-нибудь увидишь Бориса вновь, но в свою последнюю ночь в Нью-Йорке он, пьяный, позвонил тебе на ночь глядя, чтобы позвать в приключение.

Правда заключается в том, что на Статен-Айленде смотреть особо нечего, тем более после полуночи. Плыть туда на пароме ужасно романтично, но как только путь окончен… ну, есть лифт на последний этаж терминала, и, если станет скучно, можно проехаться на нем обратно вниз.

В здании парома стоит аквариум, а на нем табличка, информирующая обо всех трудностях, сопряженных с установкой аквариума в здании терминала Статен-Айленда. Это очень большой аквариум и тяжелый настолько, что пол пришлось укреплять металлическими балками. «Этот аквариум – серьезное дело; в его установку было вложено немало сил, – сообщает табличка, если память тебе не изменяет (ты с тех пор ни разу там не была). – Мы поставили его для вас, гости Статен-Айленда, так что было бы здорово, если бы вы это ценили!»

Ты помнишь, как стояла рядом с Борисом и читала табличку. Можно было подумать, что в последнюю совместную ночь захочется сказать друг другу гораздо больше, но оказалось, что к тому моменту вы и так уже сказали все что могли. И вместо второго круга объяснений вы стояли рядом молча и читали табличку на основании аквариума.

«Добро пожаловать на Статен-Айленд, – скорее всего, говорилось там. – Надеемся, вам у нас понравится! Возможно, если бы все было по-другому, если бы один из вас не уезжал из города навсегда, вы могли бы как-нибудь прийти сюда снова. Возможно, это место могло бы стать особенным для вас, чем-то большим, чем точка на карте, где вы однажды побывали, просто потому что а почему бы и нет? Но, с другой стороны, наверное, не стоит слишком сильно об этом задумываться. Просто наслаждайтесь моментом. У вас впереди обратная поездка в Манхэттен, и если вы слишком загрузите себя всякими „если бы да кабы“, паром просто потонет».

Эта земля, Нью-Йорк, известный голландским поселенцам как Новый Амстердам и коренным алгонкинам[7] как Ланапехокинг, переполнена своим толком не погребенным прошлым. Туннели метро уже почти непригодны для движения, их завалило грудой похожих друг на друга воспоминаний. Если тебе случится пронестись по ветке L мимо станции «Лоример» в Уильямсберге, на платформе ты увидишь молодую женщину с растрепанными волосами и размазанным макияжем, ждущую поезда, – это ты в одну из тех шести недель, когда в три часа ночи возвращалась домой от Шона нетвердой походкой, держа в руке туфли на высоком каблуке, потому что не хотела быть девушкой, которая остается на ночь.

Город кишит триггерами, и чем дольше ты здесь живешь, тем больше наземных мин за собой оставляешь. GAP на Астор Плейс, туалет в Crocodile Lounge – шансы наткнуться на дымок от погасшего пламени прошлой любви рекордно высоки, и они продолжают возрастать с каждым важным мгновением, проведенным с еще одним важным для тебя человеком.

Но из всех мемориалов павшим героям и трагическим жертвам твоего капризного сердца – список их поспорит размерами и утомительностью с густонаселенным кварталом – существует лишь одно место, куда ты точно никогда не сможешь вернуться.

Ты знаешь, где оно, и изо всех сил стараешься избегать его, чтобы ничто не могло напомнить, что же там произошло. Это место – уже перебор. Оно проглотит тебя целиком, этот вакуум, эта яма, это непритязательное двухэтажное здание в Кэррол Гарденс, где расположена квартира с одной спальней, которую гораздо более юная ты и мужчина, теперь записанный в твоем телефоне как «НЕ ЗВОНИ ЕМУ», однажды по глупости назвали «домом».

Иногда ты представляешь, как НЕ ЗВОНИ ЕМУ тоже туда не идет. Ты воображаешь, как вы вдвоем не идете туда в одно и то же время и не встречаетесь на улице рядом с домом; как ты не пользуешься возможностью сказать ему о том, как он тебя ранил, как не объясняешь ему, что, хотя сейчас тебе уже все равно – абсолютно, абсолютно все равно, – ты просто хотела убедиться, что он не будет вести себя так же дерьмово со следующей девушкой, ради ее же блага.

– Потому что ты ебаная гуманистка, – не скажет он, и ты задумаешься, зачем вообще надо было с ним не встречаться.

А еще есть Бронкс, где люди решают пожениться – если конкретнее, то та часть Бронкса, где находится зоопарк, конкретнее, та часть зоопарка, где находится обезьянник, еще конкретнее, твои бабушка с дедушкой, которые посетили обезьянник в зоопарке Бронкса через шесть недель ухаживаний и решили пожениться.

– Как вы приняли такое серьезное решение всего через шесть недель? – однажды спросила ты свою бабушку. – Вы едва друг друга знали.

– В то время люди долго не тянули. Если ты кого-то любила – ты выходила за него.

– Но как именно вы решились?

– Это было легко, – ответила она. – Я спросила твоего дедушку: «Как думаешь, нам стоит пожениться?» И он сказал: «Давай спросим обезьян. Эй, обезьяны! Как думаете, нам стоит пожениться?» Обезьяны начали смеяться, и он сказал: «Я думаю, это значит да».

– И это все? Вы поженились, потому что обезьяны засмеялись?

Твоя бабушка пожала плечами:

– Я подумала, это знак.

Однажды ты отвела Алекса в зоопарк в Бронксе – или это был Энтони? – посмотреть, подадут ли приматы и вам какой-нибудь знак, но обезьянника больше не было. Его снесли в 2012-м.

Ты решила, что это тоже знак.

В Астории, что в Куинсе, есть маленькая квартира-студия, где Карлос, любовь всей твоей жизни на текущий момент, работает над заявкой в аспирантуру. Во время затишья на работе или долгих поездок по маршруту N ты начинаешь представлять себе, как Карлоса в итоге принимают – и ты едешь за ним – куда-нибудь далеко-далеко.

Ты представляешь себе, как проведешь остаток жизни с этим мужчиной, как представляла это с каждым из них – не потому что думаешь, что это обязательно произойдет, а просто потому, что тебе любопытно.

Ты представляешь ваших детей, семейные поездки и ужины на годовщину, то, как вы будете помогать друг другу с посудой, перебивать и поправлять истории и шутки, то, как вы дадите обещание никогда не ложиться спать обиженными, даже если это означает – как это часто и бывает – ссориться всю ночь.

Но чаще всего ты представляешь себе, как вы будете жить где-то еще, на расстоянии многих миль от этой тесной и многолюдной некогда процветающей столицы двадцатого века. Ты думаешь, что это могли бы быть Остин или Миннеаполис. Ты слышала, что Сиэтл прекрасен, а вы там ни разу не были.

Однажды утром за завтраком с чаем и субботним номером Seattle Times в вашем просторном новом лофте в центре города (или где там живут люди в Сиэтле) Карлос улыбнется тебе, а ты улыбнешься ему, и он так по-карлосовски почешет свой лохматый затылок и скажет: «Эй, а почему бы нам не спланировать поездку в Нью-Йорк как-нибудь? Посмотрим шоу на Бродвее, встретимся со старыми друзьями…»

Карлос уберет со стола недоеденные хлопья в мисках из нового набора – вы купили его, как только переехали, – и по дороге к раковине нежно поцелует тебя в лоб, тот самый лоб, что так нежно целовало так много мужчин, еще одно надгробие на кладбище тысяч поцелуев.

Ты улыбнешься ему и подумаешь, станет ли он тоже, как те многие, что были до него, когда-нибудь сладко-горьким воспоминанием, погубит ли его та же самая глупая ошибка – знать тебя чересчур хорошо и одновременно каким-то образом недостаточно.

– Что скажешь? Хочешь поехать в Нью-Йорк, посмотреть достопримечательности?

– Нет, – говоришь ты. – Там слишком много призраков.

Мы, ученые мужи[28]

Моя жена в то время была на одиннадцатом месяце беременности, что казалось мне ужасно поздним сроком.

Это нормально? – спрашивал я,

а Джессика говорила: Доктор говорит, это нормально.

а я говорил: Мне так не кажется.

а она говорила: Ты доктор, Йони?

а потом я говорил: Да. Вообще-то доктор. И ты тоже. Формально мы оба – доктора.

а она говорила: Может, оставим эту тему?

Я получил докторскую степень в космической инженерии, но моей страстью всегда была молекулярная биофизика. Когда мне позвонил мой друг и наставник доктор Карл Хесслейн, я читал лекцию по философии науки полупустому классу ленивых второкурсников, которые надеялись, что мой курс будет легким способом набрать необходимое количество часов общего курса в заурядном по большей части и ничем не примечательном университете. Я не хочу быть невежливым по отношению к упомянутому университету или его студентам; это просто факты.

Я показал классу этот слайд:

(я нарисовал эту картинку сам)

Сначала хорошая новость, – сказал я. – Мы обречены. Наша планета умирает. Наша вселенная умирает. Наши друзья, наша семья, все, кого мы когда-либо знали и будем знать, все наши далекие потомки, которые родятся еще только через тысячи поколений, все мы медленно-медленно умираем умираем умираем.

Я показал им этот слайд:

А затем сказал: Ой, извините, я сказал ХОРОШАЯ новость?

В этом месте мой план лекции велел мне: [СДЕЛАТЬ ПАУЗУ ДЛЯ СМЕХА].

Никто не засмеялся.

Я все равно сделал паузу.

Но есть и хорошая новость, – продолжил я. – И она заключается вот в чем: наука будет жить после нашей смерти. Наука выживет вне зависимости от попыток понять ее или их отсутствия; науке все равно.

Как бессердечная бывшая, наука не будет скучать по вам, и, конечно, это немного грустно, но разве в то же время не здо́рово?

Мой телефон зазвонил. Я сразу понял, что это доктор Хесслейн, из-за рингтона, помпезной и навязчивой «Ах, Вена-городок» Бетховена.

Я ответил на звонок: Доктор Хесслейн! Я сейчас на занятии.

Студенты продолжали печатать в ноутбуках и телефонах. У меня промелькнула мысль, что они конспектируют мой личный телефонный разговор, но принцип бритвы Оккама подсказывал мне, что они не вели конспекты с самого начала.

Речь Карла состояла из перекрывающих друг друга обрывков, словно Карл, как и сама наука, абсолютно не желал быть понятым: Йони! Грант! Совет директоров! Под руководством! Был основан! Наконец-то! Я не могу! Это происходит!

Наконец-то – это про Анти-Дверь, проект, о котором мы с ним мечтали бо́льшую часть нашей сознательной жизни. Сейчас он внезапно становился реальностью благодаря щедрому гранту от Фонда Фрэнка и Фелисити Филдингов.

Я впервые заинтересовался исследованием Карла несколькими годами ранее, после того как увидел Нечто Ужасное в Метро.

Я читал новую книгу Милтона Хилтона, размышления над уровнями скорости частиц – ничего революционного. Внезапно я отчетливо услышал, как происходит Нечто Ужасное.

Нет! Пожалуйста, перестань!

Я не поднял глаз.

Помогите, – услышал я. А затем, на случай, если я не расслышал: – Пожалуйста, помогите мне. Пожалуйста!

Я старался не слушать.

Я сосредоточился на словах в книге. Я перечитывал один и тот же абзац снова и снова. Вот что там было написано:

Частицы, частицы, частицы повсюду. А еще, Дебра, я люблю тебя; ты выйдешь за меня?

На ужин мы с Джессикой взяли китайскую еду. Моя жена не любила готовить – звучит так, будто она должна была готовить, будто это ее обязанность, извините, – мы с женой не любили готовить. Мы часто заказывали доставку. В тот вечер мы остановились на китайской кухне.

Я спросил: Как твой день?

а она сказала: Долбаные плодовые мушки…

а я сказал: Ага…

Она спросила: Как твой день?

а я сказал: Милтон Хилтон попросил Дебру выйти за него.

а она сказала: Здо́рово. А потом: кто такая Дебра?

а я сказал: Не знаю.

В ту ночь я лежал в кровати и смотрел на звезды (у нас тогда шел ремонт; в спальне не было потолка) и думал о том, что так ничего и не сделал, происходило Нечто Ужасное, а я бездействовал, интересно, была бы лучшая версия меня менее трусливой.

Следующие несколько дней, месяцев и лет я часто размышлял об этом не-я, том не-я, который был бы нежен с женой, когда я был черств, который был бы терпелив с моими студентами, когда я раздражался. Я думал об этом человеке каждый раз, когда хотел сказать Я люблю тебя, но вместо этого говорил Не трогай это. Каждый раз, когда я хотел сказать Да!, но вместо этого говорил …Да? Каждый раз, когда я хотел сказать Все будет хорошо, но вместо этого не говорил ничего.

Когда я говорю вам, что не могу сосчитать, сколько раз принимал неверное решение, выбирал неверные слова, шел по неверному пути, пожалуйста, знайте, я говорю это не потому, что скромничаю насчет своих математических способностей, которые, я вас уверяю, более чем соответствующего уровня. Но если бы существовал другой я, моя полная противоположность, который делал бы все правильно – ну, я полагаю, этот парень был бы хоть куда.

Доктор Хесслейн подробно описал анти-вселенную, которая совсем не напоминала нашу; уравновешивая и нейтрализуя ее, она получала излишки нашей энергии и превращала их в анти-энергию. Более храбрый, мудрый, лучший не-я жил бы там, так же как и не-все остальные, кто когда-либо существовал. Всё, чем является анти-вселенная, аккуратно дополнило бы то, чем мы не являемся, как вторая половинка английской булочки. Она стала бы решением наших проблем и вдохновила бы нас стать лучшими не-нами.

И теперь, наконец-то получив грант, доктор Хесслейн собирал команду физиков и инженеров, чтобы разработать и построить дверь в ту вселенную. Он спросил меня, хочу ли я стать частью истории, если только я не слишком занят забрасыванием слов в кучку скучающих студентов. Мне даже не понадобилось время на раздумья.

Работа над Анти-Дверью началась осенью. Мы исходили из предположения, что, пока велась разработка двери, которая открывалась бы наружу, ученые в противоположной вселенной работали над той же дверью, которая открывалась бы вовнутрь, потому что: логика.

В первый день на новой работе Джессика настояла на том, чтобы проводить меня до метро. Она сказала: Будь осторожен со всеми этими сложными теоретическими уравнениями, хорошо? У некоторых из них острые углы.

а я сказал: Обязательно надену перчатки.

Серьезно, ты играешь с основами времени и пространства. Не создай ненароком какую-нибудь парадоксальную карманную вселенную, в которой ты никогда не рождался, потому что я все еще рассчитываю на то, что ты приберешься в гараже.

а я сказал: Ты так трогательно обо мне заботишься.

а она сказала: Я пошутила! Извини; я нервничаю.

а я сказал: Не надо; это вредно для ребенка. Я поцеловал ее в лоб.

Она сказала: Кстати, я серьезно: когда вернешься, приберешься в гараже?

Конечно, вселенная не черно-белая, и противоположности оказались более неустойчивыми, чем мы ожидали. Противоположностью собаки может быть кошка, а может быть другая собака или вообще ничто, отсутствие собаки.

Я должен повторить, что это всего лишь математическое упрощение, но оно передает основной принцип. Вот еще несколько примеров:

Заметьте, что в последнем примере в трех случаях из четырех противоположностью молчания будет молчание. Мы с большой помпой объявили о наступлении новой эры равновесия и понимания, но чем больше тестов мы проводили, тем меньше были уверены в том, что ждет нас по ту сторону двери, на строительство которой мы потратили восемь месяцев.

Что, если ты зайдешь в Анти-Дверь, а гравитация поднимет тебя над землей и отправит в открытый космос? Что, если кислород по ту сторону двери окажется ядовитым? Что, если в комнате, из которой ты выходишь, нет никаких пираний, а ты войдешь в помещение, битком набитое зубастыми рыбами? И самое ужасное – что, если мир по ту сторону двери не лучше и не хуже нашего, а просто другой? Что, если в нем так же много войн, голода, беззакония и трусости?

Но Фрэнка и Фелисити Филдингов, а также их фонд, не интересовали все эти «что, если», их интересовали конкретные результаты, а поскольку у нас их не было, они урезали финансирование, и я вернулся к малопривлекательной роли мелкого раздражителя для подростков, страдающих от похмелья, мужа и, рано или поздно, предположительно, отца.

Однажды днем после особенно провальной лекции «Материя – это тонкая материя» я вернулся в свой скромный кабинет на четвертом этаже отделения естественных наук и обнаружил, что тесное, плохо освещенное помещение, которое университет счел достойным меня, стало еще теснее.

На моем стуле сидел, положив ноги на стол, не кто иной, как Карл Хесслейн, а за ним стояла Анти-Дверь, загораживая выходящее на аллею окно (единственный источник естественного освещения в комнате).

Почему она здесь? – спросил я,

а доктор Хесслейн сказал: Ты думаешь, я собирался просто отдать ее Филдингам? Они бы даже не знали, что с ней делать!

а я сказал: Мы тоже не знаем, что с ней делать.

а он сказал: Просто подержи ее здесь, пока я не найду место получше, хорошо?

а я сказал: Но что, если кто-нибудь ее увидит? Что, если кто-нибудь из студентов захочет зайти в приемные часы?

а он сказал: Это когда-нибудь случалось?

а я сказал: Пока еще нет, но мне нравится думать, что кто-нибудь может меня удивить.

а он сказал: Просто подержи ее здесь несколько недель. Обещаю, ты забудешь, что она вообще здесь стоит.

Что сказать, я не забыл. Дверь была у меня за спиной, пока я проверял работы студентов. Дверь была у меня за спиной, пока я обедал у себя в кабинете – чередой унылых салатов из университетской столовой. Каждый день комната казалась все меньше, а Анти-Дверь – все больше.

Дверь была у меня за спиной, когда мне поступил звонок от Джессики: она возвращалась от врача, у которого надеялась узнать, почему ребенок так и не вышел на свет за полтора года.

Доктор думает, это может быть психосоматическое, – сказала она. – Он думает, что, возможно, я подсознательно не готова к ребенку.

а я сказал: Серьезно? А ты как считаешь?

а она сказала: Ну, я считаю, что готова… Может быть, я чувствую, что ты не готов.

В смысле я не готов? Я готов.

Потом была пауза, и она сказала: Мне кажется, ты еще не примирился с мыслью, что все изменится, как только появится ребенок. Он повлияет на нас, нашу независимость, нашу карьеру, на все, что для нас важно…

а я сказал: Почему ты думаешь, что я не готов к этому?

она вздохнула и сказала: Я не знаю, Йони.

а я сказал: Обещаю тебе, ребенок родится, и это будет самое удивительное, что когда-либо с нами случалось, мы будем прекрасными родителями, но, пока этого не произошло, почему бы нам не попробовать насладиться оставшимся у нас временем, прежде чем все изменится.

а она сказала: Видишь, это как раз то, о чем я говорю: ты не готов.

а я ничего не сказал,

а она сказала: Извини, Йони.

а я сказал: Мы поговорим об этом, когда я вернусь домой.

а она сказала: Хорошо, Йони.

Я положил трубку – дверь была у меня за спиной,

затем я развернулся, чтобы посмотреть на нее,

затем взялся за ручку,

затем ее повернул,

затем открыл Анти-Дверь

и прошел через нее.

Едва переступив порог, я оказался в луже воды. Я упал на четвереньки и выплюнул кровь изо рта; я проглотил зуб. Пришлось зажмуриться, поскольку глаза еще привыкали к новому освещению. Насколько я понял, это был тот же самый тесный кабинет, из которого я только что вышел, но на полу стояла вода, глубиной сантиметров в пятнадцать. Невероятно красивый мужчина в темно-синем вельветовом костюме уставился на меня. Я увидел табличку на двери кабинета.

Ты Йонатан Бекерман, – сказал я,

а он сказал: Без базар-р-р-р-р-ра. Не знаю, как ты очутился в моем кабинете, чувак, но, может, хочешь посмотреть видос, где я бросаю мяч? У меня круто получается.

Я сказал: Ты – моя противоположность.

а он сказал: Заткнись, это ты – моя противоположность.

а я сказал: Да, оба эти факта верны.

а он сказал: Заткнись, оба эти факта неверны.

Потом он сказал: Слушай, я не знаю, что у тебя на уме, но, может, хочешь сегодня поужинать с нами? Моя жена офигенно готовит; а еще она нереальная красотка.

Мы дошли до его дома. Улицы были затоплены, и второй Йонатан подтрунивал надо мной за то, что я не взял с собой сапоги. Люди повсюду кричали и выкидывали крупногабаритные электронные приборы из окон. Наводящие ужас летучие мыши перелетали от фонаря к фонарю.

Йонатан жил в подтопленном особняке посреди реки. Он открыл входную дверь с ноги и крикнул в сторону кухни: Джека, смотри, кого я нашел! Он хочет поужинать.

а я сказал: Меня зовут Йони; я работаю в университете с вашим мужем.

Первое, что я заметил в Джеке Бекерман, – то, насколько она не была беременна. Она вытерла руку о фартук и, широко улыбаясь, протянула ее мне. Очень приятно с вами познакомиться, – сказала она. – Ужин будет готов через минутку.

Это был лучший ужин, что я ел за много лет. Джека рассказала нам об исследовании четырехкрылых колибри, над которым она работала. Формально они не настоящие птицы, – сказала она. – Мы не знаем, что они такое. Но гляньте на эти миграционные потоки… Я с трудом мог за ней угнаться, она говорила так быстро. Джека с бешеной скоростью перескакивала с одной мысли на другую, опрокидывая в себя бокалы вина. Если полевые испытания провалятся, я умру. Буквально упаду замертво и буду лежать мертвой до конца жизни. Но если они пройдут успешно, о, Йони, если они пройдут успешно… Я об этом даже не могу мечтать.

Пока Йонатан мыл посуду, я наводил скуку на его жену рассказами о собственной карьере. В определенный момент я, должно быть, о чем-то ей напомнил, потому что она прикусила нижнюю губу и спросила: Вам нравятся землетрясения?

а я сказал: Конечно (что правда). Землетрясения, торнадо, ураганы – мне нравятся любые ситуации, где все внезапно меняется и прежние правила перестают работать. Люблю хорошую чрезвычайную ситуацию.

а Джека сказала: Хотите секрет? Я тоже.

Я пешком вернулся в кампус, где работал Йонатан, прошел через Анти-Дверь в свой кабинет и поехал на метро домой. Моя жена была в гостиной, я горячо поцеловал ее в губы и сказал: Эй, красотка! Расскажи мне что-нибудь интересное о плодовых мушках.

Джессика посмотрела на меня и сказала: Йони, это просто долбаные плодовые мушки.

Я стал забегать в мир по другую сторону Анти-Двери ежедневно между уроками, неизменно выплевывая по новому зубу и запихивая его в карман, чтобы Джека потом вставила его мне обратно. Я безупречно ориентировался в районе, где жили противоположности Бекерманов, и каждый раз старался как можно быстрее добраться от кампуса к ним домой. Тридцать минут. Двадцать минут.

Эта новая вселенная, как я обнаружил, была волнующей, пугающей и романтичной: если что-то обладает одним из этих качеств, то и двумя другими тоже. Ты проходишь через Анти-Дверь и внезапно становишься другим человеком. Что-то теряешь, а что-то находишь. Что-то забываешь, а что-то вспоминаешь. Ты запускаешь руку в карман, достаешь часы, которых там раньше не было, фотографию девушки, которую не узнаёшь, и визитную карточку мужчины, которого никогда не встречал.

На мой день рождения Джека испекла мне землепеченье, кондитерскую катастрофу, усеянную маленькими зелеными конфетными человечками, пытающимися укрыться под разверзшейся сдобной земной корой.

Мы сидели вместе на одном из баскетбольных матчей Йонатана. Корт был расположен на возвышении, чтобы не пришлось играть в воде. Я близко наклонился к женщине, которая была противоположностью моей жены, и прошептал: Он и правда очень хорош.

Джека улыбнулась: Правда же? Я собиралась напечь кексиков, но… Почему-то решила не печь.

Я сказал: Ничего страшного; у меня никогда не получается есть кексики без чувства вины.

а она сказала: Йонатан такой же, – и я знал, что кто-то из нас точно врет.

Я спросил Джеку про ее полевые исследования. Она потупила взгляд, но потом ее глаза замерцали и она спросила меня, что я делаю на Новый год. Йонатан должен будет остаться в офисе, чтобы проверить работы. Может, придешь? Не хочу быть одна.

Когда я сказал Джессике, что буду вынужден остаться в офисе и проверить работы в новогоднюю ночь, она напряглась.

Не заставляй меня идти на ту вечеринку одной, – сказала она,

а я сказал: Ты справишься.

Она сказала: Но угадай что – я испеку пирог. Я ведь никогда не пеку!

а я сказал: Оставь мне кусочек.

Джессика часто говорила Угадай что, потому что:

1. она думала, это мило, а еще

2. она была ученой, а ученые, утверждала она, всегда должны угадывать что.

Когда она была в игривом настроении, она говорила: Угадай что – ты мой муж; угадай что – я тебя люблю; угадай что – ты такой милый, что я хочу заехать тебе по лицу.

А когда она думала, что меня нужно приободрить, она говорила: Угадай что.

а я говорил: Что?

а она говорила: Я считаю, что ты великолепен. И я так тобой горжусь.

Но чаще всего она использовала эту фразочку, когда на что-то жаловалась: Угадай что – ты забыл помыть посуду или Угадай что – кое-кто оставил свои ботинки посреди гостиной, чтобы его беременная жена о них споткнулась.

На Новый год мы с Джекой стояли на кухне, пили вино и слушали радио (Йонатан выкинул телевизор в окно). Передавали новости о войне в какой-то стране, которой, я был почти уверен, в моей вселенной не существовало. Джека оперлась на раковину и прикусила нижнюю губу – она часто так делала, прежде чем задать мне вопрос.

Когда ты понял, что хочешь быть ученым? – спросила она, и я поведал ей свою историю «Как я заинтересовался наукой».

Йони Бекерман

Как я заинтересовался наукой

Когда я был в четвертом классе, Питер Вайс вернулся из семейной поездки в Германию с ужасающим кашлем и какой-то заразой, разлетевшейся по классу, как пятна на картинах Джексона Поллока.

Как оказалось, не заразились только евреи. Все светловолосые Смиты и Вандервильты исчезли, а Розенберги и Коэны каким-то образом оказались сильнее, словно их подпитывало отсутствие наших одноклассников, будто они сад, внезапно освобожденный от сорняков.

В итоге врачи выяснили, что Питер Вайс отравился остаточными токсинами во время экскурсии в концентрационный лагерь, а все евреи в классе, внуки выживших, унаследовали иммунитет, выработавшийся за годы воздействия.

Именно тогда я понял, что наука – вокруг нас.

Все остальные предметы неизменны: Брут всегда будет убийцей Цезаря, один плюс один всегда будет равно двум, ЖИ-ШИ всегда будут писаться с буквой «и». Но в естественных науках постоянно происходят новые открытия.

Мы – последние пионеры.

Джека посмотрела на меня и прикусила нижнюю губу. Было ясно, что она хочет о чем-то спросить, поэтому я сказал: Что?

а она сказала: Когда ты проходишь через Анти-Дверь, это делает тебя счастливее?

Я всегда счастлив видеть тебя, – сказал я.

а она сказала: Да, но я подумала… Предположим, что я счастлива на треть от всего возможного счастья. Если бы я прошла через дверь, стала бы я внезапно счастлива на две трети?

Наверное, – сказал я. – В два раза счастливее, чем сейчас!

а она сказала: Но в этом вся проблема; я не знаю, насколько я счастлива. Кто знает, я могу быть счастлива на 75 %, и, если бы я прошла через дверь, меня бы внезапно отбросило до 25 %.

Не знаю, что было бы печальнее: знать, что я была бы лишь на треть счастливее, чем сейчас, или знать, что мое нынешнее состояние – это три четверти от всего счастья, что я только могу испытать.

Что, если бы уровень моего счастья был на нуле, я прошла бы через дверь и поняла, что сто процентов счастья все равно не делают меня такой уж счастливой?

И что тогда?

Я начал отвечать: Это не совсем так, – но она уже разошлась, внезапно оказалось, что уже почти полночь, и я сказал: Счастливого Нового – на моих часах вдруг задрожала минутная стрелка, полночь наступила внезапно, и вот мы уже целуемся. Люди по радио радовались Новому году, я услышал взрывы вдалеке, открыл глаза, пока целовал ее, и увидел четырехкрылую колибри за окном – все было слишком, слишком красиво.

Затем, внезапно, полночь осталась позади и мне стало нестерпимо стыдно. Прошла одна секунда после полуночи, что так далеко от полуночи, как только может быть, пока не начнешь двигаться в обратном направлении. Я сказал: Ну, мне пора…

а она сказала: Нет, пожалуйста. Останься со мной. На чуть-чуть.

Возможно, лучшая версия меня поступила бы правильно и ушла бы, а худшая версия вообще бы об этом не беспокоилась и просто с радостью нарушила все запреты, но я ничуть не лучше себя и мог сделать только то, что человек ничуть не лучше меня мог сделать.

Статуя не строится с основания – она вытесывается из цельного куска мрамора, – и я часто задаюсь вопросом, не формируют ли нас качества, которых нам недостает, словно мы все окружены пустотами, которые раньше занимал мрамор. Я могу сидеть в поезде. Могу лежать в кровати без сна. Могу смотреть фильм; могу смеяться. И вдруг, совершенно внезапно, меня поразит цепенящая правда: нас определяет не то, что мы делаем. Нас определяет то, чего мы не делаем.

Я доехал на метро до кампуса Йонатана и плавно вставил свой ключ в дверь его кабинета. Когда я вернулся в свою вселенную, комната была затоплена; должно быть, я оставил Анти-Дверь открытой. До дома я добирался долго. Когда я заполз в постель, Джессика в полудреме сказала: Привет.

Я сказал: Привет-привет.

Она указала пальцем на свою щеку, я поцеловал ее

и спросил: Как вечеринка?

а она сказала: Скучно. Хотела бы я, чтобы ты там был.

а я сказал: Извини.

Она сказала: Я не умею разговаривать с людьми. У меня во рту слишком много зубов; из-за этого я неправильно выговариваю слова. И у меня продолжают расти новые зубы – это очень странно. Как думаешь, это побочный эффект беременности?

а я сказал: Не знаю.

Мы лежали в постели и смотрели на звезды (мы обрабатывали дом от насекомых; кровать стояла на улице) и Джессика сказала: Я скучала по тебе.

Я сказал: Ты когда-нибудь задумывалась о том, каково это – пройти через Анти-Дверь?

Она пробормотала: Иногда.

И уснула.

На следующее утро нас рано разбудил мой телефон, и Джессика прокричала: Выключи его нахрен! Это была ассистентка доктора Хесслейна, и в качестве рингтона стояла «Последняя электричка в Лейпциг», быстрый марш Малера.

Она сказала: Йони, Карл… мертв.

а я сказал: О господи, с ним всё в порядке?

а она сказала: Ну, он мертв, так что… нет.

Карл оставил кран открытым на всю ночь. Вода заполнила здание, и он захлебнулся во сне.

Мы отправились на похороны и шиву[8]. Я произнес неплохую и точную речь. Джессика с любовью сжала мою руку. Но все это время я думал только об одном: Анти-Дверь у меня в кабинете, и теперь никто, кроме меня, о ней не знает.

Я снова ходил к Джеке. Мы занимались любовью в кровати, которую она делила с мужем; это была противоположность той кровати, которую я делил с женой, и поскольку каждый из нас был полной противоположностью супруга другого, я позволил себя убедить – нет, я сам убедил себя, – что с точки зрения математики это был нейтральный акт.

Однажды после такого нейтрального акта я вернулся через Анти-Дверь в свой кабинет. Комната была уже наполовину заполнена водой, доктор Хесслейн сидел на моем столе, положив ноги на стул; он указал на дверь и сказал: Йони! Я хочу дверь, чтобы с тобой спрятать. До того как это не случился, я найду место похуже.

а я сказал: Здесь что-то не так. Это уже происходило. Ты мертв. В этой вселенной ты мертв.

Доктор Хесслейн скорбно кивнул: Это боялось, как я и случился.

Я тоже скорбно кивнул, притворившись, что понимаю чушь, которую он несет.

Он схватил блокнот и набросал диаграмму. Я бы не соврал, если бы не сказал, что я не обеспокоен. Он сделал паузу, затем сконцентрировался на словах: Когда я оставлю Анти-Дверь с тобой… Нет. Когда я оставил Анти-Дверь с тобой, я надеялся, что ты ею воспользуешься. Но я думал, ты сможешь путешествовать между вселенными, как луч света, отражающийся между двумя параллельными зеркалами.

Вместо этого ты провалился между ними, как свет, отражающийся между двух зеркал по диагонали и бесконечно скачущий между ними. Ты понимаешь? Ты возвращаешься не в ту вселенную, из которой пришел!

В поиске доказательств я схватил знакомую книгу – Милтона Хилтона. Я открыл страницу, которую хорошо помнил, ту, на которой Хилтон просил руки Дебры. Теперь там было написано:

Частицы, частицы, частицы повсюду. А еще, Дебра, я люблю тебя, но, я думаю, мне нужно какое-то время побыть одному.

Отношения с Джекой стали сложнее. Чем чаще я ее навещал, тем сложнее нам было общаться. Она была в депрессии. Она ненавидела мужа. Я пытался сказать ей Все будет хорошо, но получалось Ничего не стало плохо. Однажды за едой, заказанной из ресторана, она сказала мне, что не любит меня. Не знаю, имела она в виду именно это или прямо противоположное. Она сказала мне, что беременна. Все, что я мог сказать, – WOW, вверх ногами это выглядит как МОМ.

Я перешел улицу и прополз через Анти-Дверь. Доктор Хесслейн стоял на потолке моего кабинета, он плакал и смеялся одновременно. Слезы заливались ему в глаза. Он прокричал мне: Йони! Все всегда было ошибкой! Ты так чудесно не оправдываешься! Можешь ли ты никогда меня не прощать?

Я выплюнул зуб.

Мой дом был так далеко, дождь лил всю дорогу. Джессика сидела в гостиной, уставившись на нашего новорожденного сына. Я сказал: Он такой красивый.

Она ничего не сказала.

Поэтому я сказал еще раз: Он красивый.

Она сказала: Я не могу перестать готовить. Не знаю почему. Я не могу перестать готовить еду и не могу закрыть рот из-за всех этих новых зубов, и я не знаю, что со мной происходит, что с нами происходит, и мне никогда не было так страшно.

Я хотел сказать: Все будет хорошо, – но вместо этого не сказал ничего.

Она сказала: Ты мне изменяешь.

а я ничего не сказал,

а она сказала: Это был вопрос. Ты мне изменяешь?

а я ничего не сказал,

а она сказала: Если ты мне изменяешь, ничего не говори.

и я ничего не сказал.

Угадай что, – сказала она. – Я тебя ненавижу.

а я сказал: Наверное, я мог и сам догадаться.

Я почти ушла, – сказала она. – Я почти забрала ребенка и ушла, но я слишком тебя люблю.

а я сказал: Ты почти ушла?

а она сказала: Да, но не ушла.

Я бежал, казалось, несколько часов по затопленным улицам мимо перевернутых машин, омерзительных птиц и билбордов, рекламирующих новую книгу Милтона Хилтона «Дебра, прости меня, давай всё вернем».

Ключи не подходили к двери моего кабинета, поэтому я вышиб дверь и нырнул через Анти-Дверь прямо в кухню Бекерманов, где Йонатан пил молоко и пялился на стену.

Что случилось? – спросил я,

и он показал мне записку: Я чуть не осталась. Но не осталась.

Я сел рядом с ним, и никто из нас некоторое время ничего не говорил.

Я сказал: Ты помнишь, несколько лет назад, в метро… Я начал еще раз: Ты когда-нибудь был свидетелем Чего-то Ужасного?

Он кивнул.

Ты что-нибудь – в смысле, как ты – в смысле… Я начал сначала: Что ты сделал, чтобы это остановить?

Он покачал головой.

Он ничего не сделал, прямо как я. Он вспомнил крики, свой страх – мы хором повторили по памяти абзац из книги Милтона Хилтона, который перечитывали снова и снова. Частицы, частицы, частицы повсюду. Насколько нам удалось определить, единственная разница в нашем опыте заключалась в том, что он не лежал в кровати без сна, думая, что бы сделала его противоположность.

Я еще раз подумал о том, о чем мы говорили в лаборатории: что, как правило, противоположностью молчания является молчание.

Я сказал: Что я здесь делаю?

Это был риторический вопрос, но я не рассчитывал на познания Йонатана в области того, какие вопросы являются риторическими, а какие нет, поэтому удивился, когда он не ответил.

Есть старый анекдот о раввине и его ученике, его мне часто рассказывала мама:

Что фиолетовое висит на стене и поет? – спрашивает раввин,

А ученик говорит: Я не знаю. Так что фиолетовое висит на стене и поет?

А раввин отвечает: Дохлая селедка!

Но раввин, дохлая селедка не фиолетовая.

Ну, ее можно покрасить в фиолетовый.

Но раввин, дохлая селедка не висит на стене.

Ну, ее можно повесить на стену.

Но раввин, дохлая селедка точно не может петь!

А, не может? Это я добавил, чтобы тебя запутать!

[ПАУЗА ДЛЯ СМЕХА]

Мне пришло в голову, что, возможно, я попытался слишком сильно раздвинуть границы моей вселенной. В конце концов, мы живем в реальном мире, а в реальном мире можно покрасить дохлую селедку в фиолетовый и повесить ее на стену, но, как ни старайся, петь ее не заставишь.

А я представлял себе, что если бы я был в другой, лучшей вселенной, то кто-нибудь сказал бы мне Всё в порядке или У тебя обязательно получится в следующий раз. Кто-нибудь сказал бы мне, что все глупости, которые я совершил, все мои ошибки не имели значения. Эта кто-нибудь сказала бы мне, что независимо ни от чего она гордится мной, что я наполняю ее сердце теплом и что это на самом деле самое большое, на что можно надеяться в жизни – всего на мгновение сделать другого немного счастливее. Она сказала бы мне – угадай что! – всё будет в порядке.

Но в этой вселенной была только эта пустая комната в этом уродливом доме в этом ужасающем городе, в ней было два Йонатана, и один из них повернулся к другому и глухо спросил: Хочешь покидать мяч?

Мы немного поиграли, у меня получалось лучше, чем я ожидал. Он, естественно, меня обыграл, но ненамного. Несколько раз я смог увести у него мяч и успешно забить из-под кольца, чем удивил сам себя. В какой-то момент мы наблюдали, как солнце садится за рекой, подсвечивая горизонт. Йонатан был поглощен этой необыкновенной красотой, отделившей уродливый день от ужасающей ночи, мне очень повезло, я забил трехочковый, пока он плакал.

Правила табу

• У тебя такое знакомое лицо; мы раньше не встречались?

• Я пью не больше двух (о напитках).

• Забавная история: я действительно умею быть в отношениях.

• Это просто умора.

• Это так интересно.

• Это так смешно.

• Это правда очень смешно.

• [смех]

• На самом деле мой максимум – пять (о напитках).

• У меня, по сути, две специальности.

• Я практически управляю этим местом.

• Я знаю, о чем ты.

• О да, кажется, я где-то читала об этом.

• Я обожаю эту песню.

• Это я обожаю эту песню.

• Это реально самое безумное, что я когда-либо слышал.

• Я реально больше не смогу ничего съесть из этого.

• Мне утром рано вставать…

◆ Мне надо на работу…

• Извини, что не звонил; столько всего навалилось.

• Я не могу в пятницу. У меня дела.

◆ Просто друзья. Встречаюсь с парочкой ребят.

• Я написал эту песню минут за пять. Получилось не очень.

• Я больше о нем не думаю, честно (о Блейке).

• Больше десяти, но меньше двадцати (о женщинах).

• Это всего лишь тупой корпоратив – если не хочешь идти, я не обижусь.

• Не, звучит довольно интересно.

• Ты был там самым красивым парнем.

◆ Я серьезно.

• Ага, выглядят клевыми (о друзьях с работы).

• Я… тоже тебя люблю.

• Я раньше никогда такого не чувствовал.

• Этот момент, здесь и сейчас, самый счастливый в моей жизни.

• Да.

• Ага.

• Нет.

• Определенно.

• Мне нравятся (о сережках).

• Очень вкусно (о супе).

• У меня такое чувство, что мы понимаем друг друга так, как большинство пар не могут.

• Да, я тоже это чувствую.

• Я правда слушала.

• Я ее даже не заметил.

• Просто парень с работы.

• Ты много надумываешь.

• Он мне как брат!

◆ Это было бы странно.

• Я никогда не думал о ней в таком ключе.

• Ну, это просто чудесно.

◆ Нет, я не веду себя пассивно-агрессивно.

◆ Я правда думаю, что это чудесно.

◆ Не понимаю, какой такой «тон» ты имеешь в виду.

Говорю тебе, это чудесно.

• Мне нравятся твои друзья.

◆ Ты знаешь, что мне нравятся твои друзья.

• Ну о чем ты? Ты настоящая душа вечеринок.

• Я даже не заметил (о набранном весе).

◆ Нет, говорю тебе, для меня ты выглядишь так же, как раньше.

• Я сказала красное (о вине).

◆ Я точно сказала красное.

• Я проверил погоду перед выходом.

• Я прочитала твое сообщение уже на пути домой.

• Они хотят, чтобы это была чисто мужская тусовка, без девушек.

◆ Лично я думаю, что это тупо, но что поделать?

◆ Я им передам.

• Тебе не нужно передо мной извиняться.

• Я считаю, самое важное – это честность.

◆ Всё в порядке.

• Хорошо.

• Всё правда в порядке.

• Я же сказала, всё в порядке.

• Я в порядке.

• Конечно, я рада за тебя! (о повышении)

◆ Я в восторге!

• Я могу слушать и проверять почту одновременно.

• Я, в отличие от тебя, счет не веду (о выигранных спорах).

• Я тебе доверяю (о Блейке).

• Хорошо, ты прав.

◆ Нет, я не говорю это, чтобы ты заткнулся, ты понимаешь, насколько это унизительно?

• Она кажется очень милой.

◆ Мне она нравится.

• Меня это не волнует.

• Просто делай что хочешь; меня устроит любой вариант.

• Это был просто кофе!

• Я думаю, ты принимаешь это слишком близко к сердцу.

• Прости меня.

• Мне пришлось работать допоздна.

◆ Я же сказала, я была на работе.

◆ Зачем мне врать, что я была на работе? Я не понимаю.

◆ Понятия не имею, о чем ты.

◾Честно.

→ Серьезно.

◆ К чему ты ведешь? Ты это все сам придумал.

• Ты совсем меня не знаешь.

• Я не это имела в виду.

• Я этого не заслуживаю.

• Я просто думаю, как будет лучше всего для тебя?

• Все, чего я хочу, чтобы ты была счастлива.

◆ Это все, чего я хочу.

• Возможно, проблема в том, что я люблю тебя слишком сильно. Может же быть, что проблема в этом?

• Как только на работе все устаканится, у нас все тоже станет лучше.

• Если ты вернешься домой, мы сможем поговорить об этом как взрослые люди.

• Это так грубо; нет, я не собираюсь уйти в любую минуту.

• Черт возьми, у нас получится!

◆ Я хочу, чтобы у нас получилось.

◆ Я все сделаю для этого.

• Думаю, та ссора пошла нам на пользу.

• Я больше никогда не сделаю тебе больно.

• Я люблю тебя.

• Я тоже тебя люблю.

Таковы факты

Вест разъебал себе ногу в первый же день на пляже. Ебаный ты в рот, естественно, отличное начало ебаной недели!

Он даже ничего такого не делал; просто, блядь, отвисал там, стоя по колено в воде, и пытался расслабиться, как самый настоящий турист. Он только начал входить во вкус, может быть, впервые за всю его пиздецовую жизнь, когда непонятно откуда взявшаяся волна вывалила гору камней, ракушек и, возможно, даже немного битого стекла прямо ему на ногу и ободрала ее ко всем чертям, оставив всевозможные ссадины и синяки, сделав ее похожей на топографическую карту бог знает чего, где каждая рана и порез представляли собой реку, или ее приток, или горный хребет, или что там, блядь, сейчас рисуют на топографических картах.

Это была пятница, или, как говорят в Пуэрто Вальярта, Friday, потому что все в отеле говорят на английском. Вест даже не пытался воспользоваться своим уже девять лет как проржавевшим школьным испанским, хотя иногда, когда бармен наливал ему una cerveza[9], он говорил “Merci beaucoup” – так он представлял себе юмор. Это и правда было смешно, потому что бармены все равно продолжали говорить на английском, и знаешь что, если надо объяснять, значит, не надо объяснять.

Хорошая новость заключалась в том, что даже с разъебанной ногой Вест все равно мог делать то, что хотел, а именно сидеть на пляже, весь день пить пиво и смотреть на воду. В самом деле, нет худа без добра: благодаря травме он мог не делать ничего, что не хотел. Его отец или нынешняя жена его отца могли спросить: «Эй, хочешь поехать в город?», или «Хочешь посмотреть на руины?», или «Хочешь покататься на лодке?» А Вест поморщился бы и сказал: «Да я бы с радостью, но… нога».

А еще она постоянно становилась темой для разговоров; привлекательные американские chicas подходили к нему и спрашивали: «Привет, что случилось с твоей ногой?» А он отвечал: «У меня вопрос получше: что случилось с нашим обществом, почему мы стали воспринимать сломанные вещи как что-то неполноценное? Лично я считаю, что именно наши недостатки делают нас цельными». А потом он мог с ними переспать.

Конечно, этого ни разу не случалось, по крайней мере в твоем присутствии, но, как Вест неоднократно тебе говорил, это просто потому, что ты была рядом. «Ни одна девушка не станет подходить ко мне поболтать, когда со мной сидит другая девушка. В смысле, это же логично». Ты спрашивала, хочет ли он, чтобы ты ушла, а Вест пожимал плечами и говорил: «Это свободная страна», – а потом, вспоминая, что находится в Мексике, добавлял: «Погоди. Или нет?»

Ты приехала в отель только в субботу. Сказала родителям, что не сможешь вылететь вместе с ними в пятницу, потому что в этот день выпускной у Меган Доэрти, но на самом деле ты не пошла к Меган Доэрти. А осталась дома. И набрала себе ванную, что на тот момент казалось так утонченно и так по-взрослому. Ребенком ты часто мылась в ванне, но в этот раз ты набрала ванну, ванна была набрана, и, будто этого недостаточно, ты зажгла свечу (свечу!), притащила родительский проигрыватель в ванную и поставила запись Джони Митчелл (неважно, какую – Blue – неважно), сейчас ты над этим смеешься, но тогда это казалось таким значительным. Ты навсегда распрощалась со старшей школой – скоро тебя отправят в колледж в Бостоне, где ты забудешь обо всех друзьях и врагах из старшей школы, обо всем, что было так важно, обо всех ваших общих шуточках.

Каждые семь лет все клетки в наших телах обновляются, и мы становимся полностью другими людьми. Сидя в ванной и слушая California, ты думала о своих нынешних клетках, думала о том, как однажды изменишься; проснешься утром как-то раз, и внезапно все будет по-другому, и то, что заставляло тебя плакать, вызовет лишь желание закатить глаза, а то, от чего ты закатывала глаза, заставит плакать. Но, конечно, это будет через много, много лет.

Кстати, о новых клетках каждые семь лет. Это ФАКТ, и если бы ты поискала, то нашла бы его в своей личной книге фактов, которую никому никогда не показывала, – синий блокнот на спирали – на первой странице ты вывела неровной рукой «Таковы факты». В ней скрывались сотни секретов, столь же будничных и правдивых, как «ФАКТ: львов называют королями джунглей, но они не живут в джунглях; львы живут в саванне».

Твой сводный брат вызвался встретить тебя в аэропорту в субботу. Мама считала, что лучше поехать всей семьей, но отец убедил ее, что вам, детишкам, захочется поболтать. В конце концов, сколько времени уже прошло? Разве не ради этого все затевалось?

Вест нацарапал «ХЕЗЕР» большими печатными буквами на листке из желтого блокнота в линейку и поднял его над головой в зоне выдачи багажа, где ждал твоего прибытия. Вест сделал это на 80 % ради шутки, но на 20 % из-за беспокойства, что может тебя не узнать, так много времени прошло.

Забрав багаж и пройдя таможню, ты увидела его: очень волосатый нескладный парень в шортах с кучей карманов, в солнечных очках-авиаторах и футболке с необъяснимо длинным рукавом, будто на улице не стояла сорокаградусная жара. Ковыляя туда-сюда и теребя бороду, этот загадочный отпрыск твоего отца казался одновременно старше и моложе своих двадцати шести. ФАКТ: он немного напоминал бездомного.

– Да вы только посмотрите, – сказал Вест.

И ты сказала:

– Это вы только посмотрите.

А Вест сказал:

– Нет, вы только посмотрите. Вы только, блядь, посмотрите.

Поездка в Пуэрто Вальярта была идеей твоей матери. Через стену спальни ты слышала, как родители спорили об этом.

– Предполагается, что это будет отпуск, – сказал твой отец. – Я люблю Веста, но ты же знаешь, он будет занозой в заднице всю неделю.

– Я хочу, чтобы Хезер лучше узнала своего брата.

И вот он, эта тщедушная макаронина, несет твой багаж из лифта в номер. Это было почти чересчур – увидеть его снова спустя все эти годы. Один его запах был для тебя почти чересчур.

– Я занял кровать у ванной; надеюсь, ты не против. Подумал, ты захочешь спать у окна.

– Отличный вид, – сказала ты. Окно в номере выходило на стройку. Отель Crown Imperial расширялся. Кран поднимал балку, перемещая ее из одной кучи балок в другую. Однажды все это станет отелем.

Вест нахмурился и, пытаясь преодолеть дискомфорт, перенес вес с одной ноги на другую.

– Номер довольно буржуйский; это подбешивает. Хочешь, пойдем на пляж, возьмем чего-нибудь выпить? А, бля, ты, наверное, хочешь повидаться с родителями, да?

Ты пожала плечами:

– Я постоянно с ними вижусь. Предполагается, что это будет отпуск, ведь так?

Вест посчитал это уморительным.

Ты нашла пару шезлонгов в песке под большим деревянным зонтиком и кинула на них полотенце. Твой вроде-как-брат схватил блуждающего официанта и заказал два пива и банановый дайкири.

– Они очень стараются втюхать ананасовые напитки, – сказал он, – но я думаю, что они делают их из смеси, а в банановые идут настоящие бананы.

– Ой, а я не пью, – выпалила ты, будто он спросил тебя об этом, будто кому-то было до этого дело.

– А, хорошо, – слишком громко сказал Вест. Он подмигнул тебе (зачем?) и обратился к официанту: – Леди будет безалкогольный дайкири. – Вест ухмыльнулся, будто это была какая-то их личная шутка. – Ты, наверное, совсем меня не помнишь, – сказал Вест, прикуривая сигарету. – Сколько тебе тогда было, лет шесть?

Ты кивнула. Ты его не так чтобы помнила, а то, что помнила, возможно, и не помнила на самом деле, а просто выдумала, сотворила брата из туманных рассказов родителей и встревоженных взглядов, которыми они обменивались всякий раз, когда речь заходила о нем.

– Крики, – сказала ты, – я помню много криков.

– Ага, – засмеялся он. – Я тоже.

Ты зажмурилась от солнца, отражающегося в воде.

– Хочешь в океан?

– Не, ты иди, – сказал он между затяжками. – А я посмотрю.

И ты пошла.

И он смотрел.

Ты встретилась с родителями на ужине в ресторане отеля.

– Похоже, ты уже немного загорела, Хезер, – сказал твой папа. – Надеюсь, ты мажешься кремом от загара…

– Как нога? – спросила твоя мама.

А Вест ответил:

– Ну, ей пиздец, Джун.

Твой папа скрестил руки на груди и сказал:

– Нам попросить людей со стойки регистрации вызвать врача?

И Вест сказал:

– Не, пап, все будет в порядке, но все заметили, что ты продемонстрировал отеческое сострадание.

Твоя мать сочувственно сдвинула брови.

– Ну, я надеюсь, это не испортит тебе всю поездку.

После ужина ты проводила маму в ее номер. Она взяла тебя за руку и тепло улыбнулась, и ты задалась вопросом, сколько еще раз за следующие несколько месяцев, оставшиеся до колледжа, она возьмет тебя за руку и тепло улыбнется.

– Ты же не против делить номер с Вестом?

И ты сказала:

– Нет, мам, – как ни в чем не бывало. Почему она вообще спрашивает?

Ты умылась и залезла в кровать. Достала книгу из сумки.

– Что читаешь? – спросил Вест.

– А, просто тупая книжка про старшеклассниц в Нью-Йорке.

– И как она тебе?

Ты покраснела.

– Не очень, но интересно, что будет дальше.

– Так, мне скучно, – сказал он. – Я собираюсь спуститься вниз и чего-нибудь выпить. Пойдешь со мной?

В баре отеля Вест развлекал тебя историями о своих приключениях: про то, как однажды нашел достаточно мебели на обочине, чтобы обставить целую комнату; про то, как испортил вечеринку, переспав с девушкой гитариста; про то, как у него каким-то образом завелись клопы. Когда Вест почувствовал, что бар «внезапно стал очень буржуйским», он повел тебя ковылять по пляжу.

– Итак, введи меня в курс дел. У тебя есть парень?

Ты помотала головой.

– Почему? Ты симпатичная девушка.

– Н-не знаю, – сказала ты. – Мне кажется, были парни, которые видели меня своей девушкой. Просто я еще не встречала парня, который бы этого стоил.

– Стоил чего? – спросил он, и ты пожала плечами.

– Не знаю. Этого. Всего этого.

– На самом деле, я думаю, это правильная мысль, – сказал он. – Не торопись. Многие подростки сейчас слишком стараются вырасти побыстрее.

Ты рассмеялась.

– Серьезно? Это реальный факт о подростках?

Он неловко улыбнулся.

– Я не знаю; ты у нас подросток, ты мне и скажи.

– Наверное, ты прав, – сказала ты. – Но я не думаю, что, типа, быть в отношениях и заниматься сексом – то же самое, что становиться взрослой, понимаешь? Типа, «становиться взрослым» может много чего значить.

– Вот, это проницательное наблюдение – а еще оно объясняет, почему у тебя никогда не было парня.

– А это что еще значит?

– Ты слишком умная для пацанов из старшей школы. Мозги у тебя наверняка от мамы.

– Наверняка, – сказала ты. – Уж точно не от отца, клинического психолога.

– Не-е, не ведись на его крутую работу, Хезер; я клянусь, этот мудак тупой как пробка.

На мгновение ты засомневалась, не ткнуть ли его в рану на ноге, а потом задумалась, не унаследовала ли ты желание тыкать людей в раны от своего отца, клинического психолога.

Потом Вест сказал:

– Это что еще за херь?

Ты подняла голову. На пляже, примерно в десяти метрах от вас, в песке дергался и бился пес – какая-то помесь терьера. Вест побежал вперед, чтобы рассмотреть его получше.

– Вот дерьмо.

– Он в порядке?

– Эй, приятель, ты в порядке?

Собака проскулила.

– Вот черт. Псу пиздец. Думаю, у него припадок или типа того.

– Не трогай его, – сказала ты, в то время как Вест сгреб пса и поковылял обратно к отелю. – Осторожно, – прокричала ты. – У него может быть бешенство или еще что!

Ты последовала за своим братом в лобби Crown Imperial.

– Сэр, вы не можете пронести это животное внутрь. Сэр? Пожалуйста!

Вест вывалил собаку на стойку регистрации.

– Мы нашли его на пляже; думаю, ему очень больно, – сказал он. – Вы должны что-нибудь сделать.

Пса перестало трясти, и теперь он просто лежал на стойке, скуля и истекая слюной. А консьерж повторял:

– Сэр? Сэр!

А Вест сказал:

– Отъебись со своим сэром. Этой собаке нужна ебаная медицинская помощь.

И мужчина спросил:

– Это ваша собака?

Вест вскинул руки вверх и злобно зашагал кругами.

– Нет, это не моя собака. Я же вам сказал. Здесь вообще кто-нибудь говорит на ебаном английском?

Люди начали пялиться. Группа студентов, одетых как сынки богатых родителей. Пожилая пара. Мужчина с ребенком.

Ты сказала: «Успокойся, Вест», – и консьерж посмотрел на тебя и сказал: «Вы не могли бы попросить его успокоиться?» – как будто ты не этим сейчас занималась.

– Есть какой-нибудь собачий доктор, которому вы можете позвонить? В Мексике есть ебаные доктора для животных или как?

Консьерж тоже пытался сохранить спокойствие:

– Сэр, в отеле есть правила…

Вест закричал:

– Вы можете хотя бы дать ему какой-нибудь ебаной воды или типа того? Господи Иисусе!

Теперь закричал мужчина с ребенком:

– Эй, почему бы тебе не последить за языком?

– За языком? Эта собака сейчас, мать ее, умрет! – Затем сразу же: – Извините. Вы правы. Извините за выражения.

К этому моменту начальник консьержа вышел к нам и сказал:

– Сэр, мы позвонили в службу надзора за животными. Они уже едут. Вы хотели бы подождать их вместе с собакой?

Вест выдохнул.

– Да. Спасибо большое, я вам очень благодарен.

– Хорошо, но он не может здесь оставаться. Нам придется вынести его наружу, ладно?

– Ага. Слушайте, мне жаль, что я спросил, говорит ли здесь кто-нибудь на английском.

– Все в порядке.

– Все здесь отлично говорят на английском. Но вы ведь не обязаны это делать; это ваша страна. Но на английском все здесь говорят просто прекрасно. Я вел себя как мудак, это все сгоряча, понимаете?

Мужчина покачал головой.

– Я понимаю, что вы расстроены. Это не проблема, сэр.

Вест посмотрел на его бейджик.

– Хорхе? Ты охуенный парень; не позволяй никому говорить, что это не так.

Хорхе кивнул.

– Хорошо, сэр.

Двое сотрудников отеля осторожно завернули собаку в полотенце с эмблемой Crown Imperial и понесли ее к главному входу. Вы пошли за ними мимо мужчины с ребенком.

– Эй, послушай, – сказал мужчина. – Я понимаю, ты очень расстроился из-за собаки, но это семейный отель. Как думаешь, сможешь сделать мне одолжение и быть поаккуратнее с матерными словами?

– Ага, могу, – сказал Вест. – Извини. Я просто… бля! Извини.

Двое посыльных положили собаку на ступеньки перед зданием. Вест сел рядом и почесал ей живот.

– Держись, приятель, – сказал он. И затем посмотрел на тебя: – Не замерзла?

Ты покачала головой. Не замерзла, не особенно.

Подъехало такси, из него выпрыгнула пьяная парочка. «О господи, это твоя собака?» – спросила женщина, а ее муж сказал: «Давай, Эми, пойдем».

Вест помотал головой.

– С этим псом все нормально? – спросила Эми.

Вест сказал:

– Он просто устал.

Муж Эми повел ее в Crown Imperial, и, пока они заходили, было слышно, как Эми хихикает: «А я такая, типа, а откуда у этого парня собака?»

Вест вертел в руках незажженную сигарету.

– Ничего себе первая ночка, – сказала ты. Вест посмотрел на тебя, и ты грустно улыбнулась ему, но он не улыбнулся в ответ.

– Это отстой, – сказал он, его глаза покраснели. – Это, блядь, полный отстой.

ФАКТ: в воскресенье Вест начал пить рано. Ты провела с ним практически весь день, просто сидя на пляже и глядя на воду.

В какой-то момент твоя мама подошла и спросила, можно ли ей к вам присоединиться, а Вест сказал:

– Ну, я не знаю, Джун, тут довольно многолюдно. Может, тебе стоит поискать местечко у бассейна.

А она сказала:

– Окей, я понимаю намеки, – и ушла с натянутой улыбкой.

Вест посмотрел на тебя и поморщился.

– Ты, наверное, думаешь, что я настоящий мудак.

Ты так и думала, отчасти, но в то же время:

– Нет, я все понимаю.

– Дело даже не в ней. Это он меня бесит.

– Конечно, это логично, – соврала ты. Это не было логично. ФАКТ: твой отец был самым добрым, самым бесконфликтным человеком, которого ты знала, и было трудно представить, чтобы он хоть кого-то мог бесить. Иногда, когда ему приносили неправильный счет в ресторане, он все равно его оплачивал, потому что для него легче потратить деньги, чем ругаться.

– Я хочу сказать, то, что папа сделал со мной и моей мамой… нельзя искупить это дерьмо бесплатной поездкой в Мексику.

– А что он сделал?

– Он был мудаком, вот что он сделал.

– Ну а конкретно…

– Люди перерастают меня, – сказал он тем же безразличным тоном, каким можно сказать «Это высокое здание». Он поднял палку и швырнул ее в воду. – Все, кто любит меня, однажды меня перерастают.

Было непонятно, отвечал он на твой вопрос или пытался сменить тему, но в любом случае у тебя возникло ощущение, что тебе нужно что-то сказать ему, поэтому ты сказала:

– Я тебя не перерасту.

И он сказал:

– Перерастешь, а если нет – это будет означать, что ты такая же ебнутая, как и я. – Он тихо усмехнулся своим мыслям, посмотрел на тебя и одарил кривоватой улыбкой, такой, какую ты раньше видела только у отца и у себя самой; в тот момент твое сердце практически растаяло и ФАКТ: тебе никогда в жизни ничего так сильно не хотелось, как немедленно и навсегда стать такой же ебнутой, как твой брат.

– Почему ты не снимаешь футболку на пляже? – спросила ты.

Вест покачал головой.

– Я легко сгораю. Становлюсь суперрозовым.

– Ты знал, что фламинго становятся розовыми из-за еды, которую едят? Они едят много креветок, из-за этого их перья приобретают такой цвет.

– Чего? – Вест повернулся к тебе в яростном замешательстве. – Вот дерьмо. Это потому что я вчера сказал, что ты умная, и теперь тебе надо постоянно быть умной? Знаешь, в этом и проблема подростков: вы решаете, какие вы, а потом можете быть только такими.

– Нет, это не…

– Когда я был пацаном, именно такой образ мышления меня и угробил: я убедил себя, что я алкоголик, поэтому лет пять вообще не пил, а если пил, то пил много, понимаешь, все равно ведь уже начал, я мог навсегда остаться «тем типом», которым меня и так уже все считали, но однажды я подумал: «Какого хуя я делаю?» И теперь я просто пью, и в этом нет ничего особенного, понимаешь?

А ты сказала:

– Извини, мне просто нравятся факты.

– Да? – Вест взглянул на тебя поверх своих солнечных очков, прищурившись, и ты немедленно обнаружила в себе новые уголки, в которых можно спрятаться. Он сделал последнюю затяжку и выкинул окурок в песок. – У меня есть для тебя факт. Знаешь про слонов?

И ты сказала:

– Ага, – будто он спрашивал, знаешь ли ты о существовании слонов.

– Ну, у слонов очень чувствительные ноги, ты это знала?

Ты покачала головой.

– Они могут почувствовать чье-то приближение на расстоянии многих километров. Они могут почувствовать движение стада или типа того через вибрацию земли, и они на самом деле общаются друг с другом таким образом, даже находясь у черта на рогах, через вибрацию земли. Мне нравится об этом думать, когда я оказываюсь далеко от людей. Понимаешь, типа каждый раз, когда теряешься, просто не забывай стоять на ногах.

– Это очень мило, – сказала ты, – но я тебе не верю.

А он рассмеялся и сказал:

– Почему нет?

Ты отхлебнула безалкогольный дайкири и сказала:

– Я думаю, ты обманщик.

– Давай спросим у нее, – сказал Вест, кивая на стройную, при этом пышнобедрую девушку в полосатом красно-белом бикини, прогуливающуюся по пляжу.

Ты уже замечала в отеле эту стройную, при этом пышнобедрую девушку. Прошлым вечером в баре она сидела одна за столиком неподалеку от вас, пока Вест читал тебе лекцию о гранже начала 1990-х. Ты ощущала, как она на тебя смотрит, – ощущала, как она старается на тебя не смотреть, – и сейчас ты чувствуешь себя так же, как наверняка чувствовала себя Эрин Тайлер на той вечеринке с ночевкой, где она рассказала, как ездила к своей двоюродной сестре в Сан-Франциско, шла Неделя военно-морского флота, и она дала моряку потрогать себя за грудь на парковке Whole Foods. Само по себе это событие не было ни захватывающим, ни романтичным, но оно производило иное впечатление из-за завистливого хихиканья остальных девчонок. Хотела бы ты, чтобы девчонки сейчас поменялись местами с этой стройной, при этом пышнобедрой девушкой и увидели, как ты общаешься на равных с мужчиной на восемь лет тебя старше – с этим бьющим через край ералашем в теле взрослого мужчины.

И сейчас стройная, при этом пышнобедрая девушка проходила мимо вас и совершенно очевидно (тебе, по крайней мере) старалась не выдать, как отчаянно ей хотелось в ваш закрытый клуб. Вест встал и подбежал к ней, судя по всему, забыв, как сильно должна была болеть нога, и ты прокричала со смехом:

– Не разговаривай с ним, он обманщик!

Вест сказал девушке:

– Можно тебя на пару минут?

– Я слышала, ты обманщик, – сказала она.

Он пожал плечами и сказал:

– Это риск, на который тебе придется пойти. Эй, а вообще, сколько тебе лет?

– Сколько мне лет?

– Ага, в смысле, ты что, не знаешь?

Она смерила его взглядом и сказала:

– Мне восемнадцать.

Вест сказал:

– Отлично. Идеально.

Ее звали Джордан. Она приехала из Денвера с бабушкой, дедушкой и младшими братьями-близнецами, которых она ласково называла отрядом козявок. Дома у нее был парень Кларк, и она никогда ничего не слышала о слоновьих ногах.

– Богом клянусь, я думала, что в отеле нет никого моего возраста, – сказала она Весту, хотя одного возраста с ней была именно ты. – Я исходила весь пляж, здесь везде либо дети, либо старики.

Ты попыталась охарактеризовать Джордан, в качестве примеров взяв девочек из школы. Она была немного похожа на Кэти Коннор, только с нервным смехом Стефани Пирсон и очевидной неспособностью Сары Стоун перестать рассказывать всем о начале учебы в Северо-Западном колледже.

– Северо-Западный мне идеально подходит, потому что он типа в городе, но это не совсем город-город, поэтому вроде как получаешь лучшее от обоих миров.

Вест закатил глаза и затянулся сигаретой.

– Круто. Удачи тебе в колледже.

– А что не так с колледжем? – спросила Джордан.

Он покачал головой.

– Ничего. Много очень богатых и с виду успешных людей ходили в колледж.

Тебе это показалось по-идиотски уморительным, и ты, к собственному удивлению, прыснула от смеха. Тебе было непонятно, смеялась ты над ним или над ней, но ты знала, что они тоже этого не поняли, и это показалось тебе еще более странновато уморительным.

И когда Вест пошел отлить в океан (потому что «Эти дети так и напрашиваются, чтобы на них нассали»), Джордан спросила:

– Что с твоим сводным братом?

А ты сказала:

– В смысле?

А она сказала:

– Ну, он всегда такой?

А ты сказала:

– Вообще-то у нас общий отец.

А она сказала:

– Ой. Извини.

Понедельник вы провели на пляже.

Джордан нашла вас после завтрака.

– Отряд козявок все утро был просто геморроем, – сказала она, открывая «Корону».

– Ага, – сказал Вест. – Младшие – полный отстой, – и подмигнул тебе.

Джордан прищурилась, глядя на горизонт.

– Хотите в воду?

– Ага, – сказала ты.

– Идите вдвоем, – сказал Вест. – Я посмотрю.

Джордан побежала вперед и нырнула в волну; ты побрела за ней.

– Не брызгайся, – сказала ты и немедленно почувствовала себя глупо. – В смысле, не брызгайся специально.

Джордан погрузилась в воду с головой и вынырнула обратно.

– Ты видела тех пацанов из колледжа, которые здесь остановились? Что за ребята?

Ты пожала плечами.

– Думаю, они в каком-то братстве[10] или типа того.

Она задумчиво кивнула, принимая информацию и тщательно обдумывая ее, будто это был ключ к какой-то загадке.

– Некоторые из них довольно симпатичные. Мы должны свести тебя с одним из них.

– Не знаю. Они кажутся какими-то туповатыми.

Джордан злобно хихикнула.

– Ага, но ты же не замуж за них собралась. Если они тупые, то даже лучше: так вы меньше будете разговаривать и больше кувыркаться.

Ты посмотрела назад на берег. Вест, верный своему слову, наблюдал за вами.

– Кроме того, – сказала она, – у меня уже есть парень, так что мне осталось только радоваться твоим победам.

В четверг семья отправилась в веревочный парк. Вест приглашение не принял, поскольку у него все еще болела нога, но, даже если бы не болела, он бы все равно не пошел, потому что а) нахуй это дерьмо и б) ты что, блядь, прикалываешься? Поездка получилась веселой, но дурацкой. В этих джунглях снимали «Хищника», гласила табличка, поэтому все маршруты были названы в честь фильмов с Арнольдом Шварценеггером.

Что касается Веста, он в основном страдал херней на пляже, но не то чтобы тебя это волновало. Была ли с ним Джордан? Может, и была, а еще там была куча людей, кому какое дело?

Он встретился с тобой и родителями на ужине, в ресторане, расположенном в городе, твоя мать слышала, что он «очень аутентичный». Еда была вкусной, но ты чуть не умерла от неловкости, когда мама настойчиво пыталась сделать заказ на испанском языке.

После того как официант ушел, ты наклонилась к ней и прошептала:

– Мам. Этот парень, возможно, говорит по-английски лучше тебя.

– Ну, раз уж я в Мексике, я хочу попрактиковать испанский.

– Нельзя говорить с мексиканцами по-испански; это расизм.

Отец закатил глаза:

– Да ладно, какой это расизм?

– Ну, мне кажется, это расизм.

– Она права, Джун, – сказал Вест с полным ртом бобов. – Это суперрасизм.

Мама сказала:

– Если бы мы были в Париже, я бы говорила с официантами по-французски.

– Ага, но это не то же самое.

– Почему это? – спросил отец.

Ты не знала.

– Просто это звучит, как будто ты относишься к ним свысока.

Отец сказал:

– Мне кажется, что ты привносишь в беседу предположения, которые не вполне справедливы.

Вест повернулся к тебе:

– А он прав. Может, это ты ведешь себя по-расистски, – сказал он с полным ртом бобов.

Ваш официант вернулся, и мама спросила его:

– Серхио? Вам было неприятно, когда я говорила с вами по-испански?

Лицо Серхио стало очень серьезным.

– Неприятно? Нет.

– Вы бы предпочли, чтобы посетители говорили с вами по-английски?

– Английский, испанский – без разницы. Оба подойдут.

После ужина твоя мама хотела посмотреть историческое шоу – цирковое представление в соседней деревне.

Вест откинулся на стуле.

– Ну, я не фанат всего этого туристического дерьма.

А твой папа сказал:

– А разве сидеть на пляже и пить коктейли – не туристическое занятие?

Вест засмеялся – «Ха!» – а затем сказал:

– Нет, серьезно, не хочу идти ни на какое тупое историческое шоу.

– Я без сил после веревочного парка, – сказала ты. – Может, посижу в отеле с Вестом.

Твоя мать метнула взгляд на отца, но он даже не заметил.

– Ты уверена, дорогая? – спросила она. – Если верить брошюре, шоу не такое уж и туристическое. Думаю, это может стать очень аутентичным культурным опытом.

Вест сказал:

– Нет значит нет, Джун. Оставь эту тему.

А ты сказала:

– Вообще-то, знаешь что, может, я и пойду.

Это было масштабное представление с сотнями актеров на старом деревянном стадионе. Все шоу было на испанском, но понять, что происходит, не составляло труда: это был краткий пересказ всего, что когда-либо происходило в стране, от майя и других ранних поселенцев до сегодняшнего дня. Тебе понравилось. Ты была рада, что пошла. Мама казалась счастливой, потому что ты пошла с ней, и это уже стоило того.

В такси по дороге в Crown Imperial ты думала о том, каково было бы расти в Пуэрто Вальярта. Ты представляла, как ходила бы на историческое шоу, если бы была мексиканским ребенком – это делали здесь все дети, как в Штатах ездят в Six Flags[11] или музей Холокоста. Ты бы постоянно туда ходила; помнила бы практически все наизусть. Ты представила, как пошла бы туда в последний раз перед отъездом в колледж.

– Да ладно, Елена, – сказала бы ты своей красивой и обаятельной мексиканской лучшей подружке. – Это будет весело.

А она бы сказала:

– Историческое шоу? Ты прикалываешься?

Вы двое сидели бы на задних рядах и все время отпускали шуточки.

– А, ацтеки подружились с испанцами? Ну-ну, именно так все и было. – Однако в конце представления, когда огни подсвечивают сцену в цвета мексиканского флага и все зрители начинают петь, вы бы заткнулись.

После шоу твоя мама спросила бы тебя, где ты была.

– Мы с Еленой ходили на историческое шоу.

Она бы не поняла, что вы сделали это типа ради шутки, но все же всерьез, как восемнадцатилетние делают вообще всё, она бы обняла тебя и прошептала на ухо:

– О, Хезер, – или какой там мексиканский эквивалент твоего имени, – пообещай мне, что никогда не забудешь, кто ты.

В ту ночь перед сном ты думала о своей воображаемой лучшей подруге Елене и своей воображаемой мексиканской маме и о том, как ни одна из них не могла бы понять, что же такого душераздирающего было в шоу, посвященном истории Мексики. А еще ты думала о том, как, несмотря на то что этот сценарий был полностью вымышленным, что-то в нем было таким правдивым, потому что ФАКТ: самыми важными вещами не делятся; они важны только для нас.

То, как мама закатывает глаза, твое внезапное решение больше не есть красное мясо, внезапная необъяснимая грусть, которую ты почувствовала, увидев отцовскую рубашку, наброшенную на спинку стула. Ты можешь это все записать, можешь включить в книгу фактов, но правда в том, что никто никогда не сможет по-настоящему понять то хитросплетение переживаний и чувств, которое и делает тебя тобой. Это твоя частная коллекция, личный секретный язык, камешек в кармане, с которым ты играешь, когда тебе тревожно, тяжелый, как геометрия, гладкий, как мыло.

Даже тот поцелуй, украденный за кулисами школьной премьеры «Продавца музыки». Подглядывая через занавес, Гарольд Хилл прошептал тебе, Жене мэра: «Я так волнуюсь». А потом он сказал: «Мы будем помнить этот момент вечно, правда?» И прежде чем ты смогла ответить, он поцеловал тебя в губы, быстро и деликатно, – он поцеловал тебя так нежно, будто ты была бумажным журавликом, будто ты была сложена из салфеток и могла рассыпаться на ветру. После этого он посмотрел на тебя и прошептал: «Ой».

Даже этот общий опыт – по крайней мере, его истинный смысл, то, что он на самом деле значит – принадлежит исключительно тебе.

– Ш-ш, разбудишь Хезер. – Это была Джордан, в твоем номере: она ненадолго разбудила тебя среди ночи, но, услышав ее голос, ты не могла понять, как такое вообще возможно. Ты была уверена, что тебе все приснилось.

—

Наступила среда, ты проснулась, а в ванной шумела вода. Вест был в своей постели, ты была в своей, а в ванной шумела вода. На полу был лифчик, и он был не твоим, еще валялась какая-то одежда и клатч, а Вест спал в футболке с длинным рукавом, шумела вода, ты встала и подошла к ванной, шум прекратился, Джордан вышла в полотенце, улыбнулась тебе и прошептала:

– Привет.

– Почему ты здесь? – спросила ты, а она состроила смешную рожицу и сказала:

– Извини, неловко вышло.

А ты сказала:

– Нет. Почему ты здесь, Джордан?

– Я не знаю, мы вчера вечером развлекались, и Вест спросил, хочу ли я подняться с ним в номер, и я сказала да. А где ты была вчера?

– А как же Кларк? – спросила ты, а она сказала:

– Я знаю, чувствую себя довольно виноватой перед ним, но мы, наверное, все равно расстанемся, когда я уеду в Северо-Западный. Кроме того, не то чтобы я изменила ему. Мы с Вестом ничего такого не делали. Просто обнимались и немного целовались. – Когда она это сказала, ты, должно быть, изменилась в лице, потому что потом она добавила: – Не понимаю, почему ты так докопалась до меня. У нас с Вестом настоящая связь. Извини, если это заставляет тебя ревновать или типа того, потому что ты на него как-то по-странному запала.

А ты сказала:

– Фу, он мой брат, – а она сказала:

– Вот именно, фу.

А ты сказала:

– Я не могу – я не…

А Вест всхрапнул, перевернулся в кровати и посмотрел на вас двоих в дверном проеме, он улыбнулся и поморщился одновременно, а потом сказал:

– Это же две мои любимые барышни.

В этот момент ты поняла, что если немедленно не выйдешь из номера, то можешь случайно/специально выцарапать кому-то глаза, поэтому ты схватила ключ-карту и спустилась в столовую. Там ты встретила маму; она нахмурилась, увидев тебя, и сказала:

– Тебе правда стоит переодеваться перед завтраком, а не приходить сюда в пижаме.

В то утро вы с отцом отправились плавать с масками (Вест вежливо отклонил приглашение накануне), а днем ехали два часа в автобусе, чтобы посмотреть на какие-то руины.

Как тебе развалины? Они в достаточной степени развалились. Все развалилось. «Поужинаешь сегодня без нас», – сказала мама, и ты съела буррито из кафе у бассейна.

В ту ночь Вест не вернулся в номер. Ты читала свою тупую книгу о старшеклассницах в Нью-Йорке. Она была глупой и примитивной, но тебе хотелось узнать, что будет дальше.

На четверг у тебя был план.

Джордан весь день будет на лодочной экскурсии с бабушкой, дедушкой и отрядом козявок, поэтому Вест будет в твоем полном распоряжении. Ты будешь сидеть с Вестом на пляже, как если бы все было нормально, только все не было нормально, и он об этом точно узнает.

Вест постарается снять напряжение каким-нибудь тупым комментарием, а потом ты скажешь что-нибудь умное, а Вест попытается уклониться от ответа чем-то вроде «Тсс…» или «Пф». А ты не отступишь так легко, а скажешь «Серьезно? Пф?». А Вест простонет и скажет: «Еще слишком рано. Я недостаточно пьян, чтобы быть обаятельным». А ты скажешь: «Ты недостаточно обаятелен, чтобы вечно быть пьяным». А Вест нахмурится и скажет что-то нелепое, например: «Не надо так умничать, это вредно для кожи». А ты просто отопьешь дайкири и скажешь «Окей», тоном одновременно беспечным и убийственным. И это действительно заставит его чувствовать себя глупо. Это его просто уничтожит.

ФАКТ: ты не видела Веста весь четверг.

В какой-то момент отец нашел тебя за чтением книги у бассейна и спросил:

– Где Вест?

А ты пожала плечами и пробормотала:

– Откуда мне знать? Мы с ним едва знакомы.

А твой отец сказал:

– Понятно.

Он начал уходить, но ты продолжила:

– И, кстати, суперстранно, что вы заставляете меня делить номер с незнакомым двадцатишестилетним мужиком.

И твой отец сказал:

– Брось, ты знаешь Веста. Вы выросли вместе.

– Он съехал, когда мне было шесть.

Твой отец закатил глаза.

– Значит, ты хочешь отдельную комнату, как дома? В этом все дело?

– Нет, пап…

– Вообще-то многие люди делят комнаты с братьями и сестрами. Я жил в одной комнате с сестрой, пока не уехал в колледж…

– Нет, дело не в этом. Я просто думаю, это довольно пиздецово, что этот отпуск – первый раз, когда я его вижу.

– Это не первый…

– Первый раз с шести лет.

– Прежде всего, пожалуйста, последи за языком, – сказал он. – Во-вторых, ты вряд ли это понимаешь, но Вест сильно изменился за последние десять лет. Мы с твоей мамой поступили тогда так, как было лучше для тебя. Если бы ты познакомилась с ним раньше, не думаю, что он бы тебе сильно понравился.

А ты сказала:

– Ну, он мне и теперь не особенно-то нравится.

– Ну, мне жаль, что ты так чувствуешь, но у тебя все равно не будет отдельной комнаты. Номера здесь очень дорогие.

ФАКТ: твой отец был немного мудаком.

В пятницу утром ты проснулась и обнаружила Веста, лежащего лицом вниз на кровати в боксерах и футболке с длинным рукавом, простыня наполовину сползла с матраса. Ты собиралась уйти, ничего не сказав, потому что, ну правда, что тут скажешь?

Но затем он перевернулся на кровати, и ты не могла понять, это он так просыпается или это просто газы выходят из раздувшегося трупа. И как больное животное, которое ищет, где бы умереть, из его рта выполз вопрос:

– Пойдешь на пляж сегодня?

А ты сказала:

– Где ты был? – Ты пыталась звучать буднично, но затем немедленно возненавидела себя за попытку звучать буднично. Как будто ты должна была.

И он простонал:

– Да, знаешь, то тут, то там. Приходи на пляж.

– Джордан тоже там будет?

– Господи, понятия не имею.

А ты сказала:

– Где ты был? – но на этот раз ты сказала это очень серьезно, чтобы он понял, что ты очень серьезна.

А он сказал:

– Типа если мы несколько дней потусили вместе, значит, мы теперь должны никогда не разлучаться?

А ты сказала:

– Да что с тобой? Зачем ты вообще сюда приехал?

А он сказал:

– Я приехал сюда сидеть на пляже и бухать. А ты зачем приехала?

А ты сказала:

– Я приехала сюда повидаться с тобой.

Ты думала, что это его заткнет, но ты начинала открывать для себя, что ФАКТ: мужчины в твоей семье не затыкаются.

– О, правда? Это поэтому ты постоянно ездишь везде с родителями?

А ты сказала:

– Ты знаешь, это мои родители тут за нас платят. Эти номера очень дорогие…

А он сказал:

– Отлично, ну, видимо, тогда все нормально. Видимо, они не угробили мне все детство, поскольку теперь разрешили присоединиться к их недешевому отпуску.

– Я не знаю, почему ты вымещаешь это на мне. Я в этом не виновата!

– Думаешь, мне охота в это лезть? Я просто хотел пойти на пляж!

И ты уперла руки в бедра и сказала:

– Хорошо. Пошли на пляж.

А он сказал:

– Нет, сейчас ты ведешь себя как соплячка. У тебя что, пять разных менструаций одновременно или что-то типа того?

Вы пошли на пляж. И Джордан ждала там. Вест взял себе пиво, и Джордан взяла себе пиво, и каждые несколько минут они начинали хихикать, казалось, безо всякой причины, и ты говорила:

– Что смешного?

А Вест говорил:

– Ничего. Это глупо.

А Джордан говорила:

– Это шутка для тех, кто в теме.

Затем твоя мать проходила мимо и спросила, не хочешь ли ты сходить на массаж в спа при отеле, и ты сказала «ДА».

Как массаж? Нормально, пофиг, отлично. Спасибо, мам.

Позже ты нашла Веста в баре у бассейна: он разговаривал с женщиной, которая вышла из такси со своим мужем в ту первую ночь, та пьяная женщина, которая думала, что так забавно увидеть собаку.

Вест улыбнулся тебе.

– Эй, Хезер, помнишь Эми? Это моя мелкая сестра Хезер.

– Оу-у, – сказала Эми. – Как мило.

Вест подмигнул тебе.

А ты сказала:

– Мне пора идти.

В тот вечер вы все встретились в маленьком ресторанчике, который твоя мать нашла в интернете. У Веста на лице красовался зеленый синяк, который выглядел как первая стадия фингала.

– О господи, что случилось с твоим лицом? – спросила твоя мать.

– Подрался с чайкой, – сказал Вест в своей фирменной невозмутимой манере, по которой становилось ясно, что он шутит, но неясно, в чем именно заключалась шутка.

– Я не понял, – сказал твой отец. – Как именно ты подрался с чайкой?

Вест пожал плечами:

– Мы поссорились. Не сошлись во мнениях, но сейчас уже все в порядке.

Ужин был вкусным, ты взяла кесадилью. В определенный момент твои родители вместе отошли, и Вест сказал:

– Как понять, что ты слишком долго с кем-то живешь? Вы начинаете ходить в туалет в одно и то же время.

Ты посмотрела на него:

– Это муж Эми тебе в глаз заехал?

А он сказал:

– Почему тебе вечно нужно до всего докопаться, Хезер? Почему нельзя просто оставить людей и их дерьмо в покое?

А ты сказала:

– О господи.

А он сказал:

– Весь вечер на меня пялишься; знаешь, каково это?

А ты сказала:

– Ты бесишься, потому что я на тебя смотрела?

А он сказал:

– Пожалуйста, не начинай. Поверь мне, я достаточно наслушался от Джордан всего этого тупого подросткового дерьма. Иисусе, с вами двумя будто в старшую школу вернулся.

А ты сказала:

– Это ты с ней переспал – никто не просил тебя этого делать. Я даже не знаю, что ты в ней нашел, честно; она полная тупица, и бедра у нее широкие.

Вест рассмеялся.

– Господи, вы обе одинаковые. Притворяетесь подругами, но поливаете друг друга дерьмом за спиной.

Ты почувствовала, как кровь прилила к лицу. Тебе не приходило в голову, что они могли говорить о тебе, когда тебя не было.

– Я не знаю, чего ты от меня хочешь, – сказал он, и ты начала:

– Я хочу, чтобы ты… – Но он не стал ждать, пока ты закончишь:

– Ты такая же, как твоя мать, ты в курсе? Думала, что приедешь сюда и получишь какой-то аутентичный опыт? Кто мы, по-твоему, друг другу? Ты меня не знаешь. Мы ужинаем вместе и все притворяются, что мы какая-то семья, но мы не семья. Мы ебаные туристы.

Ты откинулась на спинку диванчика.

– У тебя еда на лице.

Он вытер лицо салфеткой.

– Убрал?

– Ага.

Твои родители вернулись за стол.

– Мы с твоим отцом подумали, что было бы здорово пойти танцевать сальсу сегодня, всем вместе. Мы нашли место в городе, где есть инструктор.

– Не думаю, что пойду, Джун, – сказал Вест, гоняя кусок мяса по тарелке кукурузной чипсиной. – Понимаешь, из-за ноги и все такое.

– Да нормально у тебя все с ногой, – сорвался отец. – Черт возьми, мы купили тебе билет, чтобы побыть одной семьей, а не чтобы ты весь день в одиночку набирался на пляже.

Вест поднял взгляд на отца, и на секунду показалось, что он может схватить тарелку и метнуть ее ему в голову, но вместо этого он сказал:

– Хорошо. Пойдем танцевать сальсу.

Сальса оказалась недостаточно уединенным мероприятием, чтобы тебе понравилось или не понравилось. Инструктор постоянно говорил вам менять партнеров, поэтому ты потанцевала немного с Вестом, немного с отцом и немного с незнакомцами. Ты танцевала в основном с незнакомцами.

– Это было весело, – сказала твоя раскрасневшаяся мама. – Мне кажется, было весело.

Пока родители обсуждали, сколько чаевых дать инструктору, вы с Вестом побрели наружу подышать свежим воздухом и/или сигаретным дымом. Вы стояли в молчании на обочине с минуту. Вест кашлянул и сказал:

– Хезер?

А ты сказала:

– А?

И он сказал:

– Иногда мне кажется, что мне не нужно тебе ничего говорить, потому что мне кажется, что, когда ты на меня смотришь, ты и сама все понимаешь.

В тот раз ты ничего не сказала, потому что, по правде говоря, у тебя уже не было сил с ним ссориться, но позже ты поняла, что это была его лучшая и единственная попытка извиниться.

Итак, суббота.

Когда ты проснулась, полуголый Вест спал в своей кровати. Это был первый раз, когда ты видела его без футболки; его спина и руки, как оказалось, были покрыты малопонятными татуировками, поблекшими и плохо зажившими: еще одна тайна, которая никогда не будет раскрыта.

После завтрака родители обсуждали счет на стойке регистрации («Сколько напитков заказал мой сын в номер?»), Вест вынес твой багаж на обочину. Его рейс был позже; сначала Вест думал провести последние несколько часов на пляже, но теперь он уже не был в этом уверен. «Че-то мне надоела вся эта отельная тема, – сказал он. – Может, я оставлю здесь чемоданы и помаюсь херней в городе».

Ты думала о своем возвращении домой, думала о надвигающемся лете. Вы с Кэти Коннор устроились на работу спасательницами в городской реабилитационный центр. Ты была уверена, что у Кэти накопился недельный запас сплетен, которыми она поспешит с тобой поделиться и ни разу не спросит о твоей поездке в Пуэрто Вальярта.

Потом ты подумала о колледже, о том, какая у тебя будет соседка, какие предметы ты выберешь, обо всех тех приключениях, что ждали тебя впереди, таких же масштабных и запутанных, как история Мексики.

И Вест сказал: «Эй, не пропадай, хорошо?» И он посмотрел на тебя. И слабо улыбнулся, пожал плечами, будто говоря: «Ну…» И почему-то этой мелочи хватило, чтобы окончательно тебя довести. Ты начала плакать прямо там перед отелем, пока посыльные загружали твой багаж в шаттл до аэропорта. Ты начала плакать не из-за того, что Вест что-то сказал или сделал, правда, – ты просто начала плакать.

И Весту стало очень неудобно, он вроде как игнорировал тебя какое-то время, а потом начал оглядываться по сторонам, будто там был какой-то его знакомый, перед которым ты его позорила. Он сказал: «Эй, хватит. Не нужно… Хватит». Ты постаралась перестать, но из-за этого стала плакать еще сильнее, и он сказал: «Эй, серьезно, хватит, а? Ты меня пугаешь. Эй, я серьезно, прекращай. Прекрати. Прекрати. Пожалуйста, прекрати. Пожалуйста. Пожалуйста?» Это последнее «пожалуйста» было уже слишком, ты помотала головой и подняла на него глаза, он этого не сказал, но было видно, что он думает:

«Ага. Я знаю».

Ужин с человеком, который тебя бросил

Вы получаете письмо по электронке от экс-или-как-еще-это-назвать с приглашением на ужин. Тон письма дружелюбный, будничный, хоть и немного строгий. Вы отвечаете согласием, отправив тоже дружелюбное, будничное, хоть и немного строгое письмо, и вот день назначен. Но какой ужин вас ждет? Сделайте глубокий вдох и КРУТИТЕ БАРАБАН!

Ужин-без-обид

Пожалуй, лучший вариант. Вы можете снова быть друзьями и оставить все это безобразие позади.

«Между нами нет никаких недоговоренностей, ведь так?»

Вы согласитесь: то, что было у вас, это замечательно, независимо ни от чего, но время было неподходящим, вы хотели разного, в конце концов, вы разные люди; это была Just One of Those Things, как пела Элла Фицджеральд, но без полета на луну на тонких прозрачных крылышках.

Вы по очереди выступите с неубедительными заявлениями о том, что среди вас нет отъявленных злодеев (потому что их правда нет, ну, не то чтобы), а также обменяетесь нерешительными заверениями в том, что вы не перемывали со своими приятелями косточки друг другу, что не было долгих жарких обсуждений того, насколько же ваш партнер отстойный. Однако, что самое важное, между вами присутствует негласное понимание, что вы оба – люди, слабые, ранимые, хрупкие, заслуживающие прощения люди, которые делают все что могут в тех невыносимых обстоятельствах, которые и представляют собой повседневное существование.

По большому счету, это просто ерунда, эта рана – бритвенный порез, ободранная коленка, и если вы скажете это достаточное количество раз с достаточной страстностью и улыбкой, становящейся шире с каждым повторением, может, вы даже сможете убедить себя в этом. В конце концов, на что вы надеялись, ну правда? Если смотреть на вещи трезво, чем эти отношения должны были стать? Разве случилось не лучшее, что могло случиться – ведь хорошо, что это закончилось сейчас, пока никто по-настоящему не пострадал?

Так гораздо лучше. В этом хотя бы есть смысл.

Все хорошо, вы можете заверить в этом друг друга и самих себя. Все всегда будет хорошо.

Ужин-во-всеоружии

Вы готовы к этому? У вас уже есть список со множеством пунктов, похожих на дробь?

Расставание было внезапным. Возможно, вы не сказали друг другу всего, что хотели; возможно, сейчас, по прошествии времени, вы начали понимать, где именно с вами обошлись нечестно. Я надеюсь, в своей голове вы уже растите праведное негодование, формируете его, вытачиваете. Какая фраза острее всего, как ввернуть ее побольнее?

Когда спарринг начинается, не лезьте на рожон, порхайте как бабочка, позвольте противнику израсходовать весь пригодный материал и только затем наносите удар. Запомните, хорошо смеется тот, кто смеется последним, поэтому убедитесь, что последним смеяться будете именно вы, а когда время наступит – смейтесь от души, но с отстраненным хладнокровием в стиле «ничего-из-этого-не-имеет-больше-значения-я-не-лежал-без-сна-ночами-вглядываясь-в-потолок-пытаясь-извергнуть-всю-эту-боль». Этот ужин определит раз и навсегда, кто победитель, а кто проигравший в расставании. Это тот момент, к которому вы готовились, судный день, на котором наконец-то свершится правосудие. Толпа ревет. Судья стучит молотком. О Славное Возмездие, как сладок твой вкус, как горек твой яд.

Этот ужин будет не из приятных, и после него вы оба будете чувствовать себя ужасно – он совсем не принесет то чувство завершенности, на которое вы оба рассчитывали, – но если в этом и есть что-то хорошее (правда, вы в этом не уверены), так это убежденность в том, что ваши отношения, чем бы они ни были, имели вес. Они оставили свой след. Вы можете перестать бояться, что в жизни другого человека они были лишь краткой вспышкой, сноской в конце страницы. То, что произошло, было важным. Вы ранили кого-то, а кто-то ранил вас.

Ужин-примирение

Ужин-с-поджатым-хвостом. Слезный ужин-я-скучаю-по-тебе-я-совершил-ужасную-ошибку-можем-мы-пожалуйста-снова-быть-вместе.

Скорее всего, это не он, но, наверное, лучше иметь план и на этот случай, просто для подстраховки.

Потому что если это он, если ваш экс и правда решил, что пустошь ваших отношений предпочтительнее пустоши одинокой жизни, у вас есть несколько вариантов, и стоит обдумать их заранее.

Вариант А – это да, да, да. Вы можете произнести это «да» с отчаянным пылом, слепо отдаться этому романтическому истерическому чувству. Выбросьте гордость, переведите часы назад и притворитесь, что этого расставания никогда не случалось. Вы оба были дураками – вы были другими людьми тогда, просто детьми. В этот раз у вас все получится, потому что теперь вы знаете, что именно вы чуть не потеряли. В этот раз вы правда постараетесь, вы клянетесь, что отныне будете раскрашивать ваши отношения не оттенками серого и бежевого, а яркими, смелыми, сияющими, великолепными ЦВЕТАМИ.

Опять же, возможно, вы много размышляли с тех пор, как разошлись. Возможно, теперь вы поняли, как глупо и безрассудно бросаться с головой в омут, которым и является, по сути, другой человек. Возможно, это был для вас холодный душ, в котором вы нуждались. То есть давайте, в конце концов, будем реалистами.

Но это все пока под вопросом, и у вас должен иметься план: вы принимаете свою любовь обратно с распростертыми объятиями или же, руководствуясь голосом разума, разбиваете сердце этому человеку, как он однажды разбил ваше?

У вас должен быть план, однако особо не надейтесь. Вполне вероятно, что ужин будет вовсе не таким. Есть много разных сценариев этого ужина, но он почти наверняка не будет таким.

Ужин-как-в-старые-добрые-времена

Если вы встречаетесь рядом с квартирой одного из вас, ужин может быть прелюдией к еще одному перепихону. Знаете, как в старые-добрые. Ну, в память о былых временах. Ради тех старых времен, которые будут очень разочарованы, если вы снова не покувыркаетесь, ведь вы у них в долгу.

У тех времен.

Старых.

Это не примирение, и не дурачьте себя мыслью, что это расставит все точки над i. Это что-то между. Является ли это вообще чем-то? Возможно, только в самом общем значении слова «что-то». Это не совсем что-то, но все-таки чуть больше, чем ничего.

Это как экранизация вашего любимого романа, как аттракцион на тему любимого фильма. Это фотокопия с фотокопии, тень привидения.

Это хлеб без глютена.

Но, по крайней мере, это хлеб.

Ужин-забери-свои-вещи

Что еще остается сказать?

Мир, как оказалось, продолжил существовать.

Потоп отступил. Пожар превратился в пепелище.

Вы знали, что этот день настанет, но не хотели в это верить.

Шрамы зажили, вселенная остыла, дикобраз вашего сердца развернулся из клубочка, прижал иголки и продолжил движение в случайном направлении. А свитер сидел в чужом шкафу, едва заметное напоминание о чем-то не особенно важном.

Вы были твердо намерены быть в депрессии до конца времен, но, как оказалось, работу нужно работать, еду – есть, дела – делать, а фильмы – смотреть. Вы хотели пребывать в состоянии развалины постоянно, ваша скорбь – это памятник, незаживающая рана на теле земли, но, честно говоря, у кого есть на это время?

Вместо этого вы выжили – судя по всему, вы оба, – и всё поразительно нормально. Но свитер все еще сидит в шкафу. Возможно, книга или вязаная зимняя шапка.

Память о той искре, что между вами была, проржавела, плохо сохранилась и едва ли вам еще понадобится. Это не было великим романом. Это не было трагическим расставанием. Это была просто одна из ситуаций в длинной цепочке событий, которые с вами происходили.

Вот твои вещи. Всего хорошего.

Руфус

«Руфус» – это звук, который может много чего означать. Иногда, когда ЧелоМонстр издает звук «Руфус», он имеет в виду «Иди сюда». Иногда «Руфус» означает «Прямо сейчас я глажу тебя по голове». Иногда «Руфус» означает «Я рад тебя видеть», а иногда – «Мне грустно». Я различил много значений звука «Руфус». Я очень сообразительный.

Время от времени ЧелоМонстр издает звуки с другим ЧелоМонстром, и среди многих других раздражающих бессмысленных звуков ЧелоМонстра иногда вдруг звучит «Руфус», тогда я смотрю на ЧелоМонстра: почему ты издал звук «Руфус»? И ЧелоМонстр видит, что я смотрю на него, и смеется. Я не знаю, почему это так радует ЧелоМонстра, но я счастлив его радовать.

ЧелоМонстр издает много звуков, и часть моей работы как Компаньона ЧелоМонстра состоит в том, чтобы разбираться в звуках и понимать их смысл. Сначала я не собирался разбираться в звуках, потому что почему я вообще должен напрягаться? Я – существо с богатой внутренней жизнью; неужели я должен тратить время на расшифровку похрюкиваний и повизгиваний ЧелоМонстра? Но теперь мне ясно, что ЧелоМонстр совершенно не способен распознавать смысл моих звуков, поэтому если мы вообще хотим понимать друг друга, именно я должен распознавать смысл, и раз уж мы живем в одном Доме, будет лучше для всех, если хотя бы кто-то будет хоть кого-то понимать. Так что да. Мы – компаньоны, а я распознаю смысл.

Вот один пример: когда ЧелоМонстр расстроен, он издает звук, похожий на «Плахопес». Это худший звук, который ЧелоМонстр только может издать. «Плахопес!» звучит, когда сама вселенная намеревается сделать жизнь ужасной и никакой надежды нет. Часто ЧелоМонстр бывает очень расстроен из-за чего-нибудь и «плахопесничает» на меня, будто это я виноват, что вселенная несправедлива. Мне очень страшно видеть ЧелоМонстра таким взбудораженным, ведь я такой маленький, но я знаю: ЧелоМонстр – глупый зверь и не понимает, что это не я виноват в «Плахопес».

Иногда виноват я. Иногда, когда ЧелоМонстра нет, я нахожу МалоМягкое, чтобы поиграть с ним, и все выходит из-под контроля, и каким-то образом МалоМягкое уже уничтожено. Я знаю, это не порадует ЧелоМонстра, поэтому, когда ЧелоМонстр возвращается в Дом, я убегаю в ещеКомнату, так что ЧелоМонстр не знает, что это я уничтожил МалоМягкое. Я в ещеКомнате занимаюсь своими делами, когда ЧелоМонстр заходит в переднеКомнату и издает звук «Онет!»

Я захожу, не подавая вида, типа: почему ты сказал «Онет»? Я был в ещеКомнате, не знаю, почему должно быть «Онет». Я чувствую себя чуть-чуть виновато, что обманул ЧелоМонстра, но это для его же блага. ЧелоМонстр уже и так расстроился из-за уничтоженного МалоМягкого. Что, если ЧелоМонстр узнает, что МалоМягкое уничтожил я, хороший друг ЧелоМонстра? Это будет очень плохая ситуация.

ЧелоМонстр все еще очень расстроен, издает звук «Плахопес!». Издает звук «Даштоэтатакое?». Я чувствую себя плохо в этой ситуации, может, и правда я – причина неудовольствия ЧелоМонстра. Может, в этот раз я и есть «Плахопес». Это заставляет меня очень раскаиваться из-за ситуации с МалоМягким, потому что в тот момент я не думал о ЧелоМонстре, но как только МалоМягкое было уничтожено, я знал, что ЧелоМонстру это не понравится.

Но затем я думаю о том, как одурачил ЧелоМонстра. ЧелоМонстр не знает, что из-за меня уничтожилось МалоМягкое, и это очень хорошо. ЧелоМонстр не знает, что на этот раз я – причина для «Плахопес». ЧелоМонстр думает, что я – «Харошипес»; думать, что я «Харошипес», делает ЧелоМонстра счастливым, поэтому хорошо, что он так думает. Может, заставляя его так думать, я становлюсь «Харошипес»? Это вопрос, над которым я часто размышляю. Лучше быть честным? Или лучше поддерживать видимость, чтобы другие хорошо о тебе думали, знали, что могут на тебя положиться? Эти вопросы слишком большие для маленького существа вроде меня. Может, и нет правильного ответа?

Мы с ЧелоМонстром ходим на утренний и вечерний моцион. Это хорошо – видеть соседей, чувствовать много запахов, изучать других существ, делать отходы, это важно. Когда я был моложе, я делал отходы в Доме, но, по правде, это не так приятно, потому что потом отходы сидят в Доме с тобой. Лучше делать отходы за пределами Дома, теперь я об этом знаю. Теперь я делаю отходы во время утренних и вечерних моционов с ЧелоМонстром. Так гораздо лучше.

Это знак большой сообразительности, что я могу учиться чему-то. Я очень горд этой способностью. ЧелоМонстр не так умен, не может учиться. ЧелоМонстр делает отходы в Доме, специальной комнате для делания отходов. ЧелоМонстр думает, если закрыл дверь, то я не знаю, что он делает отходы, но я знаю. Я очень сообразительный.

Иногда мне кажется, если я немедленно не сделаю отходы, я взорвусь, но я знаю, всегда будет время пойти наружу и сделать отходы попозже, и это время всегда приходит. ЧелоМонстр не знает, что надо ждать, когда мы пойдем наружу. Но ничего. ЧелоМонстр не знает того, чего не знает.

Во время моциона я изучаю многих существ, больших и маленьких. У одних существ много запахов, очень интересно. У других существ меньше запахов, не так интересно. В любом случае изучение доставляет много удовольствия всем существам. Я изучаю существо спереди. Затем изучаю существо сзади. Если существо маленькое, как я, оно может изучить меня сзади в то время, как я изучаю сзади его. В противном случае мы делаем это по очереди. Иногда, когда я изучаю, ЧелоМонстр тянет за ограничитель и издает звук «Лааааднапайдемуже».

Это очень нецелесообразно, очень утомляет. Возможно, ЧелоМонстр думает, я закончил изучать? Если так, то это очень нелогично, потому что, когда я заканчиваю изучать, я ухожу, и нет причин тянуть за ограничитель. Если еще есть что изучить, я продолжу изучать, и снова нет причин тянуть за ограничитель. Но ЧелоМонстр этого не понимает. Иногда мне кажется, что, если бы я был ЧелоМонстром, а ЧелоМонстр был существом, я бы сильно больше старался понять желания существа. Но также есть некоторые вещи, которые ЧелоМонстр делает, а я в них не столь преуспел, например открывание дверей, так что, возможно, я бы не был достаточно хорошим ЧелоМонстром? Возможно, так лучше, что я – существо, а ЧелоМонстр – ЧелоМонстр.

Однажды во время вечернего моциона я изучаю издалека существо, очень странный опыт. У существа нет ЧелоМонстра и нет ограничителя. Это большое существо, коричневое, и оно смотрит на меня через большое расстояние. Я смотрю на КрупноКоричневоеСущество с большим интересом. Где ограничитель для КрупноКоричневогоСущества? Где ЧелоМонстр для КрупноКоричневогоСущества? Есть ли у КрупноКоричневогоСущества Компаньон? Есть ли у КрупноКоричневогоСущества Дом для поспать? Кто открывает двери для КрупноКоричневогоСущества? Кто кладет еду в миску? Мне интересно, думает ли КрупноКоричневоеСущество, смотря на меня, что я глупый, потому что меня ограничивает ЧелоМонстр. Возможно, КрупноКоричневоеСущество считает, что в ЧелоМонстре нет необходимости. Возможно, КрупноКоричневоеСущество думает, что я очень неумен. Это меня сердит, и я шумлю на КрупноКоричневоеСущество. КрупноКоричневоеСущество сбегает, ничем не ограниченное, а ЧелоМонстр издает звук типа «Пшли Руфус. Падем».

На следующий день у еды в миске другой вкус. Не хуже. Просто другой.

Однажды, намного позже, во время утреннего моциона, я изучаю существо – маленькое, как я, с белой шерстью; запах сильный, существо много где бывало – и я замечаю, что в этот раз ЧелоМонстр не тянет за ограничитель. Вместо этого ЧелоМонстр издает звуки с другим ЧелоМонстром, держащим ограничитель МалогоБелоШерстяногоСущества. Этот второй ЧелоМонстр высокий, худой и пахнет большим количеством телесного движения. Оба ЧелоМонстра смеются и издают много жизнерадостных звуков. Я смотрю на ЧелоМонстра, типа: окей, я закончил изучать существо и теперь готов изучать другие ситуации. Но ЧелоМонстр не обращает внимания. ЧелоМонстр смеется, издавая много восторженных звуков и шумов для ВысокоХудого.

Позже ВысокоХудой появляется в Доме. Это очень хорошо, потому что на ВысокоХудом запахи МалогоБелоШерстяногоСущества, что мне очень интересно. Я прыгаю на него и изучаю все запахи. ВысокоХудой издает звук, похожий на «О! Приветыщерас!», и ЧелоМонстр издает звук вроде «Руфус! Сдеть!» ЧелоМонстр и ВысокоХудой шумят друг на друга и покидают Дом через дверь. Я пытаюсь пойти рядом, но ЧелоМонстр закрывает дверь, когда я еще не успел выйти. ЧелоМонстр часто забывает, что я не умею открывать дверь, поэтому, если он закрывает дверь, когда я внутри, я остаюсь внутри. Я пытаюсь напомнить ЧелоМонстру, что я внутри, издавая много громких звуков, но ЧелоМонстр отвлечен на ВысокоХудого и не возвращается, чтобы выпустить меня через дверь.

В ту ночь ЧелоМонстр не возвращается в Дом допоздна. Это не плохо, что ЧелоМонстр возвращается в Дом так поздно. Просто наблюдение.

Дальше ВысокоХудой появляется в Доме много раз. Иногда ВысокоХудой появляется и оба ЧелоМонстра уходят. Иногда ВысокоХудой остается и оба ЧелоМонстра сидят на БольшеМягком, смотрят на Шумный плоскоЯщик и смеются. Если я что-то и узнал о ЧелоМонстрах, так это то, что ЧелоМонстры обожают смотреть на Шумный плоскоЯщик и смеяться.

Иногда ВысокоХудой приходит с МалымБелоШерстянымСуществом, и ЧелоМонстр издает звуки типа «Двайноэсвидане! Двайноэсвидане!». ЧелоМонстры смотрят на Шумный плоскоЯщик, пока мы с МалымБелоШерстянымСуществом бегаем из переднеКомнаты в ещеКомнату. Это очень предусмотрительно со стороны ЧелоМонстра – проводить время с ВысокоХудым, чтобы я мог бегать из комнаты в комнату с другим существом. Я думаю: как мило! ЧелоМонстр нашел Компаньона своему Компаньону! Я знаю, что ЧелоМонстру непросто, когда в Доме так много всех, потому что иногда ЧелоМонстр становится очень раздраженным на ВысокоХудого и возникает много криков. В иной раз они борются и покусывают друг друга, и я не могу распознать, играют они или дерутся.

В одну ночь, когда ЧелоМонстр и ВысокоХудой смотрят на Шумный плоскоЯщик, МалоеБелоШерстяноеСущество идет в ещеКомнату и прыгает на БольшеМягкое. Это очень невежливо. Я это знаю. Я шумлю на МалоеБелоШерстяноеСущество, чтобы подсказать: эй, может, тебе не стоит там быть? Может, ЧелоМонстрам не понравится? Я бегу в переднеКомнату, чтобы предупредить ЧелоМонстра о ситуации. Я издаю много звуков, чтобы объяснить: в ещеКомнате существо сидит на БольшеМягком! Я знаю, что существа не должны быть на ещеКомнатном БольшеМягком, только на переднеКомнатном БольшеМягком. Но ЧелоМонстр не обеспокоен. Он издает звуки типа: «Шшшш Руфус!» Я смотрю на ЧелоМонстра. Я смотрю на ВысокоХудого. Оба сидят на переднеКомнатном БольшеМягком и смотрят на Шумный плоскоЯщик.

Я возвращаюсь в ещеКомнату. МалоеБелоШерстяноеСущество зарывается в БольшеМягкое. Я думаю: может, ничего? Может, в этот раз существам можно на БольшеМягкое? Я прыгаю на БольшеМягкое. Хорошо. Мягко. Везде запахи ЧелоМонстра. Я лежу. Великолепное ощущение. Ощущение, как будто меня всегда окружает объятие ЧелоМонстра. Ощущение как Дом внутри Дома. Я много радуюсь и смотрю на МалоеБелоШерстяноеСущество и также на БольшеМягкое и вижу КАТАСТРОФУ. МалоеБелоШерстяноеСущество сделало отходы. На БольшеМягком. Я знаю, это плохие новости.

Сначала я не могу пошевелиться от страха. Что делать? Предупредить ЧелоМонстра или нет? Я – Компаньон ЧелоМонстра, и я знаю, что должен предупреждать обо всех ситуациях внутри Дома, но это новость, которая ЧелоМонстру очень не понравится. Это новость из разряда «Плахопес». Мне приходит в голову: может быть, если я не предупрежу, ЧелоМонстр найдет это позже, не будет знать, кто оставил отходы на БольшеМягком. Может, ЧелоМонстр подумает, что это он сам сделал отходы на БольшеМягком и забыл? Но минус в том, что, может, он подумает, что это я сделал отходы на БольшеМягком! Это худший возможный сценарий, очень не хочу себе представлять. Теперь я понимаю: я должен предупредить.

Я забегаю в переднеКомнату, издаю много громких звуков.

ЧелоМонстр издает звук: «Руфус! Нет!»

Я бегу назад в ещеКомнату, затем возвращаюсь в переднеКомнату, всю дорогу издавая звуки, словно говоря: иди! Посмотри в эту комнату!

ЧелоМонстр издает звук: «Руфус! Шшшш!»

ВысокоХудой издает звук: «Шшшш, Руфус!»

Из-за этого я еще больше расстраиваюсь, потому что теперь ВысокоХудой думает, что может говорить мне «Руфус»? Мы не Компаньоны. Я не знаю этого другого ЧелоМонстра.

Давайте повторим: ВысокоХудой приносит другое существо в мой Дом. Компаньон ВысокоХудого производит отходы на БольшеМягком моего ЧелоМонстра. Сейчас я пытаюсь предупредить ЧелоМонстра, потому что я сообразительный, и теперь за это я считаюсь надоедливым. Я считаюсь «Плахопес». Это меня очень расстраивает. Я очень встревожен, что так теперь будет всегда. Я продолжаю издавать звуки.

ЧелоМонстр встает с БольшеМягкого в переднеКомнате, чтобы я знал, что он серьезен. Он издает звук: «Руфууууус…»

Я убегаю в ещеКомнату, чтобы ЧелоМонстр шел за мной. Но вместо этого ЧелоМонстр закрывает дверь между комнатами. Это плохо. ЧелоМонстр знает, что я не умею открывать двери!

На данном этапе ситуации я очень вне себя из-за того, что ЧелоМонстр меня не понимает. Я очень стараюсь распознавать смысл звуков ЧелоМонстра, но ЧелоМонстр даже не пытается распознать смысл моих звуков! Почему должно быть так? Все было бы много проще, если бы я мог издать звук ЧелоМонстру, а ЧелоМонстр подумал бы: «О, я понял. Мой Компаньон хочет сказать мне, что другое существо сделало отходы на моем БольшеМягком. Как чудесно, что у меня есть Компаньон, который может мне рассказать о таком, и как чудесно, что я могу понять!» Вместо этого я издаю звуки, а ЧелоМонстр думает: «Я не понимаю. Я не люблю шум. Шум – плохо. Наверняка у Компаньона нет причин издавать шум. Наверняка он издает шум, потому что не знает, что мне не нравится. Я должен его наругать! Это лучшее решение!» Меня это выматывает.

Позже я думаю об этом и чувствую себя плохо. Не вина ЧелоМонстра, что он не понимает. ЧелоМонстр не может распознавать смыслы. Только я могу распознавать смыслы. Я сообразительный. ЧелоМонстр не такой сообразительный. Это не вина ЧелоМонстра.

Но теперь я заперт в ещеКомнате с отходами другого существа. Это ужасная ситуация. Я издаю много звуков. Я царапаю дверь. МалоеБелоШерстяноеСущество тоже издает звуки. Я много рад, что МалоеБелоШерстяноеСущество решило внести свой вклад, но я также знаю, что это изначально вина МалогоБелоШерстяногоСущества, так что МалоеБелоШерстяноеСущество все еще у меня на плохом счету.

ЧелоМонстр открывает дверь. ЧелоМонстр в ярости. Он хватает ограничитель и сильно тянет. Он издает звук вроде: «Руфус! Што!» Иногда, когда он издает звук «Руфус», я знаю, что это хорошо, но это не хороший «Руфус». Я очень боюсь того, что ЧелоМонстр может со мной сделать, когда такой злой. Но затем ЧелоМонстр нюхает, и я вижу, что он изучает. Он подходит к БольшеМягкому. Он видит отходы. Издает звук, похожий на: «Джоооооо!»

ВысокоХудой заходит, изучает отходы на БольшеМягком и издает звук вроде: «Оу! Ктоэтасделл?»

ЧелоМонстр издает звук вроде: «НеРуфус. ЯдумаюЛедибаг».

ВысокоХудой издает звук вроде: «Ледибаг? Тысделла? Айяй».

Теперь ЧелоМонстр очень огорчен: «Айяй? Айяй?!»

ВысокоХудой пожимает плечами: «Спакойсяанаслучайн. Четакова. Расслабся».

А ЧелоМонстр издает звуки вроде: «ЯнизлюснаЛедиба. Атебеможнабылабыиизвиница».

«Тсерьезна? Хочешштобыяубрал? Видешсякакрбенок».

«Яневидусякакрбенок кагдахчу штоптыубралзасваейжсбакой!»

ВысокоХудой делает очень серьезный вид. Он издает звук вроде: «Пчемуты нсамамделезлишся?»

После этого события ВысокоХудой ЧелоМонстр не так много заходит в Дом. МалоеБелоШерстяноеСущество не так много заходит в Дом.

В принципе, это не так плохо. Больше времени для меня и ЧелоМонстра. Больше времени для долгих моционов. Больше времени, чтобы ЧелоМонстр кидал мяч, а я приносил.

Но ЧелоМонстр не хочет ходить на долгие моционы. ЧелоМонстр не хочет бросать мяч, чтобы я его принес. Все, чего хочет ЧелоМонстр, – сидеть на БольшеМягком в переднеКомнате и смотреть на Шумный плоскоЯщик.

Раньше Шумный плоскоЯщик делал ЧелоМонстра много жизнерадостным, но теперь ЧелоМонстр очень погрустнел. Я думаю, ЧелоМонстр все еще расстроен из-за того, что существо сделало отходы на БольшеМягком в ещеКомнате, но при более продолжительном изучении это не соответствует действительности. Отходы были убраны с БольшеМягкого в ещеКомнате уже очень давно, и ЧелоМонстр все еще спит на БольшеМягком в ещеКомнате, поэтому это не может быть причиной беспокойства. Иногда ЧелоМонстр даже позволяет мне спать на БольшеМягком в ещеКомнате, что раньше всегда было нельзя. Очень явно, что ЧелоМонстр больше не расстроен из-за испорченного БольшеМягкого. Так в чем причина такой долгой грусти ЧелоМонстра? Тайна.

У ЧелоМонстра есть друг – ЧелоМонстр женского пола, она иногда приходит в Дом, приносит еду ЧелоМонстру, ведет меня на моционы. ЧелоМонстр женского пола дружелюбен, имеет много хороших запахов, но не такой же, как ЧелоМонстр.

Иногда ЧелоМонстр и ЧелоМонстрЖенщина очень долго сидят и издают приглушенные звуки. ЧелоМонстрЖенщина издает звук вроде: «Тыдожн устроицвичиринку. Натвой деньражденя».

ЧелоМонстр трясет головой, издает звук вроде: «Настраэнянет».

ЧелоМонстрЖенщина чешет спину ЧелоМонстра, издает звук вроде: «Анопоаявица. Чесна».

Однажды ночью собирается много ЧелоМонстров. Сначала весело. Все хотят погладить. Я прыгаю на ЧелоМонстров, они смеются и танцуют со мной. Многие вкусные кусочки еды падают на пол, и я могу их съесть.

Но затем скапливается больше и больше ЧелоМонстров. Вскоре шум становится невыносимым. Нет места бродить: везде чужие ноги ЧелоМонстров. Незнакомые ЧелоМонстры поднимают меня и тянут за лапы. Я издаю звук: Поставь Меня На Землю, но Незнакомый ЧелоМонстр не понимает. Я брыкаюсь и царапаюсь, и незнакомый ЧелоМонстр меня роняет. Я ищу главного ЧелоМонстра, моего ЧелоМонстра, но не могу найти. Я думаю: о нет, он ушел навсегда, – и делаюсь очень грустным и напуганным. Я ищу ЧелоМонстраЖенщину, Компаньона ЧелоМонстра, но не нахожу. Я даже ищу ВысокоХудого ЧелоМонстра, но не нахожу. Такой моя жизнь будет всегда? В переполненном Доме, окруженным ЧужимиЧелоМонстрами, которых я не знаю? Я становлюсь довольно уверен, что такой моя жизнь теперь будет всегда.

Теперь, когда я об этом думаю, происходит худшее из худшего. Я делаю отходы в Доме. Это очень маловероятное событие, потому что я не из тех, кто оставляет отходы в Доме – все это знают обо мне, – но для меня это чересчур, так много ЧелоМонстров. Когда это происходит, я, правда, об этом еще не знаю. Я смотрю вниз и вижу отходы и думаю: кто сделал эти отходы в Доме? Затем я знаю: это я сделал отходы в Доме.

Один из ЧелоМонстров – друзей ЧелоМонстра видит меня и выкрикивает много звуков. ЧелоМонстр подбегает ко мне: «Онетнетнетнетнетпачимуууу!». Я очень рад, что ЧелоМонстр, как оказалось, не исчез навсегда, но в то же время мне очень стыдно.

ЧелоМонстр тянет меня за ограничитель к двери. ЧелоМонстр открывает дверь и отводит меня наружу, предполагая, что я хочу сделать еще отходов. Я не хочу. Отходы уже сделаны. Это очень очевидно. ЧелоМонстр заходит обратно внутрь. Закрывает дверь. Я царапаю дверь, чтобы ЧелоМонстр вспомнил, что я не умею открывать дверь, и ему нужно вернуться и открыть мне дверь, но дверь не открывается.

Я смотрю на небо.

Я слышу вой далекого существа.

Я думаю о МаломБелоШерстяномСуществе, которое сделало отходы в Доме и больше не возвращалось в Дом. Я думаю о том, что после того как МалоеБелоШерстяноеСущество произвело отходы в Доме, ВысокоХудой не возвращался в Дом. Мне интересно, куда они ушли. Мне теперь нужно идти туда же? Я знаю, если так, это справедливо. Я это заслуживаю. ЧелоМонстр уже был очень расстроен. ЧелоМонстру не нужно было, чтобы самый главный Компаньон оставлял отходы в Доме. Это – предательство в худшее время из возможных. Теперь я понимаю, каково быть истинной причиной для «Плахопес».

Я думаю о КрупноКоричневомСуществе, у которого не было ЧелоМонстра-Компаньона и не было Дома. Когда я видел раньше, через много расстояния, я думал, каково это быть КрупноКоричневымСуществом без ограничителя. Теперь мне стыдно за свое любопытство. Теперь я знаю. Не хорошо. Не очень счастливо себя так чувствовать.

ЧелоМонстр открывает дверь, к моему большому облегчению. Он садится на ступеньку рядом со мной. Он издает звук типа: «Эхехех…» Мне очень стыдно, что я сделал отходы в Доме – я знаю, когда я это сделал, я был не хорошим Компаньоном, – но я также не хочу быть существом, которому нельзя обратно в Дом. Я смотрю на него с выражением: пожалуйста, не изгоняй меня из Дома. Я могу быть очень хорошим Компаньоном с сегодняшнего дня. Я буду очень хорошо к тебе относиться с сегодняшнего дня. Я знаю, что у ЧелоМонстра не всегда получается распознавать смыслы, но я надеюсь, что в этот раз он распознает.

ЧелоМонстр чешет мне спину и издает звук типа: «Руфус руфус руфус». И я знаю, что «Руфус» может означать много чего. Иногда «Руфус» означает «Я рад тебя видеть», а иногда – «Мне грустно», а в этот раз я распознал, что это означает обе эти вещи одновременно. Каким-то образом в этот раз, когда ЧелоМонстр издает звук «Руфус руфус руфус» – это как все остальные «Руфусы» вместе взятые. Это имеет все смыслы. Это означает «Что ж, вот мы и здесь». Означает «Ага» и означает «Почему?» и «Что теперь будем делать?». Это значит «Харошипес» и «Плахопес» и «Давай почешу спину».

ЧелоМонстр издает звуки «Руфус руфус руфус» и чешет мне спину, и я люблю его. Я люблю его всем своим существом. Я люблю его, как будто он часть меня.

Правила табу

Вытяни карту. Слово сверху – это слово, которое должен назвать твой напарник. Остальные слова – это СЛОВА-ТАБУ, которые ты не можешь использовать, пытаясь помочь напарнику угадать слово. Твоя задача – объяснить напарнику слово, НЕ ИСПОЛЬЗУЯ слова-табу.

Например:

Если твое слово – НИЗКИЙ, тебе НЕЛЬЗЯ говорить ВЫСОКИЙ, МАЛЕНЬКИЙ, РОСТ, ДАВЛЕНИЕ или ГОЛОС, но тебе МОЖНО сказать: «–30 °C – это очень такая температура», или «Твоя мама без каблуков», или «Вчера вечером на вечеринке у Кристен ты больше получаса разговаривал с симпатичной студенткой с юридического, на ней было коктейльное платье, она была поразительно не такой, и когда я сказала тебе, что хочу домой, ты сказал „Дай мне еще двадцать минут“, а я сказала „Я правда очень хочу уйти“, а ты сказал „Можешь, пожалуйста, проявить немного терпения?“. И я подумала, что это был очень такой поступок. Правда, очень такой поступок, Стив».

Если твое слово – КРОВАТЬ, тебе НЕЛЬЗЯ говорить ОДЕЯЛО, ПОДУШКА, СПАТЬ, СПАЛЬНЯ или ИЗГОЛОВЬЕ, но тебе МОЖНО сказать: «У нас на этом голубые простыни», или «По воскресеньям мы снимаем с этого голубые простыни и меняем их на персиковые». Еще ты можешь сказать: «Иногда, Джиллиан, если я слишком много думаю о нас перед тем, как отправиться в это, мне снится, что я толкаю машину сквозь пургу. Как думаешь, что это значит, Джиллиан? Наверное, это значит, что мне не нужно так много думать о нас, перед тем как отправляться в это, но у меня не получается, тем более когда мы делим это, когда ты лежишь в этом рядом со мной, но при этом ты будто бы так далеко».

Если твое слово ЗАВТРАК, тебе НЕЛЬЗЯ говорить ПРИЕМ ПИЩИ, УТРО, БЛИНЧИКИ, КЛУБ или ТИФФАНИ, но тебе МОЖНО сказать: «Во время этого в Skylight Diner на 34-й улице мы с тобой решили съехаться. Мы только вернулись из Ронконкомы, где живут твои родители, наш поезд прибыл на Пенн-стейшн засветло. Ты ел омлет, Стив, а я – фруктовый салат. Ты сказал: „Так глупо нам обоим платить аренду за разные квартиры“, а я улыбнулась и покраснела. Будущее представлялось нам бесконечной сетью возможностей, как ветвистая схема линий Лонг-Айлендской железной дороги».

Если твое слово – ПАРК, ты можешь сказать: «Мы были в этом под названием „Форт Грин“, когда я понял, что люблю тебя, Джиллиан. Стоял август, мы взяли в это номер воскресной газеты, чтобы почитать вслух, и ты вздремнула под красным дубом, а когда тень сдвинулась и солнце осветило твое лицо, ты вздрогнула, а затем улыбнулась. И я понял: вот чего я хочу. Именно так. Навсегда. И я понял прямо тогда в этом, что окончательно в тебя влюбился. Я по уши влюбился в женщину, которая два месяца назад проскользнула мимо меня на вечеринке, пьяная, и невнятно проговорила мне в ухо, будто уже знала меня: „Ты заслуживаешь кого-нибудь, кто полюбит все твои трещины“».

Если твое слово – МЕНЯТЬСЯ, ты можешь сказать: «Это – то, что я делала постепенно, незаметно. Я не могу сказать как именно, но я уже не тот человек, в которого ты влюбился в парке Форт Грин в то воскресное августовское утро. Есть старое клише о том, что женщины расстаются с мужчинами, потому что думали, что те будут делать это, а они это не делают, а мужчины расстаются с женщинами, потому что думали, что те никогда не будут делать это, а они это делают, но есть ли клише о том, почему мужчины и женщины остаются вместе?» Конечно, ты можешь сказать так, но зачем тебе так говорить? Может, было бы лучше пропустить ход. Ты можешь сказать «СЛЕДУЮЩЕЕ», и твой напарник застонет, а ты можешь сказать: «Извини, Стив, это слишком сложно. Кроме того, – можешь сказать ты, – эта игра – тупая. Ненавижу эту тупую игру. В следующий раз играем в „Дженгу“».

Если твое слово – ЗАВТРА, тебе НЕЛЬЗЯ говорить ДЕНЬ, СЕГОДНЯ, ВЧЕРА, ПОСЛЕ или БУДУЩЕЕ – очень много чего нельзя говорить, – но тебе МОЖНО сказать: «Это пугает меня, и я не знаю почему. Может, я просто слабая. Может, мы оба такие ужасно слабые».

Если твое слово – ГЛАЗА, тебе НЕЛЬЗЯ говорить ЛИЦО, НОС, ОЧКИ, ВИДЕТЬ или ДУША, но тебе МОЖНО сказать: «Вчера вечером я посмотрел в твои эти и наткнулся на стену. Я ничего не увидел за ними, и я понял, что глубокая неутолимая тоска, которую, как мне казалось, я замечал в тебе, на самом деле была моей собственной. Как глупо с моей стороны. Как глупо со стороны нас обоих».

Ты можешь пропустить слово, а затем твоя напарница может пропустить слово, а затем вы можете поблагодарить гостей за то, что пришли, и за чизкейк, который они принесли, и, убирая бокалы из гостиной, ты можешь сказать «Было весело» тем отсутствующим тоном, благодаря которому становится понятно, что на самом деле ты так не считаешь, но в то же время не то чтобы ты так вообще не считаешь. И прежде чем уползти в свою кровать с голубыми простынями, ты можешь убрать игру в коробку и положить ее обратно на полку в шкаф, где она будет оставаться вплоть до следующей вечеринки, где тебе даже не придется обо всем этом думать.

Подающие надежды

– Ты не думаешь, что надумываешь? – спросила Лиззи.

Мы завтракали вместе, как часто это делали, наутро после очень долгой ночи, какие у нас часто бывали. Под глазом у нее наливался фингал, как это часто с ней случалось, и мы обе пытались справиться с похмельем, что мы обе делали почти постоянно, а еще мы обсуждали парня, который пригласил меня на свидание, и взвешивали плюсы и минусы того, чтобы с ним пойти.

– Я и правда думаю, что надумываю, – сказала я. – Мне все время так кажется. Но потом я думаю: а что, если я не надумываю? Что, если я просто нормально думаю, а потом думаю, что надумываю, потому что подсознательно хочу сбежать от ответственности?

Лиззи подлила водку себе в кофе.

– Возможно, ты надумываешь.

Я пожала плечами типа «Ну, может…» и сказала:

– Ну, может…

– Знаешь, что я думаю, Отбивная? – Лиззи недавно начала звать меня Отбивной из-за какой-то нашей внутренней шутки, и мне было уже слишком стыдно признаться, что я ее не помню. – Я думаю, ты боишься открыться, потому что боишься, что тебе сделают больно, потому что ты – и я уверена, что это точный медицинский термин – ебаная трусиха.

– Окей, так, во-первых, я не трусиха. Только на этой неделе я спасла мир от подземных биотеррористов.

Лиззи сморщила лицо в свою фирменную сердитую гримасу «кому-не-похрен».

– Ага, но это для тебя как за хлебом сходить. У тебя есть суперсила и фотонные пушки. Серьезно, не пойми меня неправильно, круто, что ты это сделала, но когда в последний раз ты делала что-то, что тебя на самом деле пугает?

Это история о супергероях, ну, типа того. Я хочу сказать, наверное, это то, что всем интересно – невероятные суперспособности и колоритные злодеи, и то, как мы работаем сообща, чтобы искоренить зло и все такое, – но на самом деле это история о рок-группе. Когда все еще не полетело к херам, Клэй часто говорил, что не собирался становиться супергероем; он просто хотел быть рок-звездой. Ну, то же самое можно сказать и про меня, наверное, хотя я даже рок-звездой не хотела становиться. Я просто хотела бухать.

Мне было двадцать три, я жила в районе Мишен[12] и сводила концы с концами, работая хостес в ресторане, который специализировался на блюдах с оливками. У меня была пара летних платьев, в которых я выглядела не так уж ужасно, и все было в порядке, типа по-депрессивному в порядке, типа все было настолько в порядке, что я хотела убить себя. Я каким-то образом привыкла играть на клавишных в одном альт-фолк/фузз-панк/шугейз-кор-квинтете под названием «Подающие надежды», и, наверное, у нас что-то получалось, раз мы получали кучу лайков в инстаграме, а люди обращали на нас внимание и писали хорошие рецензии в блогах об инди-музыке, изданиях типа SF Weekly и так далее, и мы поговаривали о том, чтобы поехать в тур.

У Клэя (барабаны, каубелл[13]) были друзья в Портленде, и он думал, вдруг они смогут организовать нам выступление там, и тогда мы могли бы устроить что-то вроде целого тура по северо-западному побережью. Я никогда не была в Портленде, и у меня в запасе было несколько выходных в Why not Take Olive Me[14], и все как-то сошло на нет с той девушкой, с которой я встречалась (чем меньше я о ней скажу, тем лучше), поэтому я была всецело за, даже несмотря на то что я часто задумывалась, может, «Подающие надежды» были не так уж хороши – в смысле, может, они вообще не были хороши.

«Меня так достала вся эта тема с туром, – сказала Джоэлла (солистка, в каждой бочке затычка). – Я часто гастролировала с предыдущей группой. Вы тратите кучу денег на бензин, постоянно играете в пустых барах, а потом возвращаетесь домой, и никто вас уже не помнит. Мы должны сосредоточиться на создании фан-базы в Заливе, пока здесь есть какая-то движуха. Кроме того, – добавила она, – в Орегоне отстойно».

Поэтому мы не поехали в Портленд.

Вместо этого мы остались в Сан-Франциско и играли на разогреве у группы «Срал-ебал Карате» в Brick & Mortar Music Hall, опять, и я пыталась понять, как я на самом деле хочу жить, потому что я была вполне уверена, что так я жить точно не хочу. Почему-то мне всегда казалось, что я особенная и была послана в мир, чтобы сделать что-то важное и великое, но чем дольше я жила, тем яснее становилось, что не-а, я вроде как обычный человек, такой же, как и все.

В это же время Матт Вонг рассказал нам о Битве групп, которая проходила неподалеку от озера Тахо. Матт был знакомым Лиззи по колледжу; он называл себя нашим менеджером, но в основном это выражалось в том, что он приходил на наши выступления в галстуке и покупал нам выпивку.

У нас вроде как уже была своя постоянная публика – Кэтлин, девушка Лиззи, странный дядя Айрис, который постоянно носил капитанскую фуражку и просил называть его Моряком (добро пожаловать в Сан-Франциско), и примерно с полдесятка парней, каждый из которых был уверен, что встречается с Джоэллой, – но иногда единственным слушателем на концерте был Матт: он сидел на диване в самом конце зала и тупо улыбался, когда мы играли «Сильно вряд ли», будто он никогда раньше не слышал эту песню. Больше всего нас поражало то, насколько он был славным: он всегда первым спрашивал, не замерзла ли ты и не хочешь ли одолжить его пальто, а еще – может ли он купить тебе выпивку.

– Вам правда стоит поучаствовать в этой Битве групп, – сказал Матт. – Я считаю, нам стоит мыслить масштабнее, не ограничивать себя только Заливом.

– Ой, неужели? – сказала Джоэлла. Она, как вы можете себе представить, не пришла в восторг от этой идеи, но у семьи Айрис (соло-гитара, голос разума) был домик неподалеку от озера, где мы все могли остановиться. Возле домика раскинулся старый заброшенный правительственный испытательный полигон, так что все это казалось клевым поводом выбраться из города.

Мы загрузились в фургончик Клэя (все кроме Матта, который – и он сделал все, чтобы мы об этом знали, – хотел поехать, но у него были срочные дела по работе, что нас полностью устраивало, поскольку – и Джоэлла сделала все, чтобы он об этом знал – Матт не был членом группы). Мы добрались до домика довольно поздно и сразу же принялись пить у костра.

После нескольких бутылок пива я заметила, что Лиззи ушла в дом. Я нашла ее на кухне: опершись на столешницу, она отдирала этикетку с бутылки пива.

– Что происходит? Каждый раз, когда ты пьешь, ты становишься такой странной и мрачной, – сказала я. – Не будь странной и мрачной, Лиззи.

Она покачала головой и отвела взгляд. Затем поморщилась и махнула рукой – жест в духе «Я не хочу напрягать тебя своими проблемами», который ты обычно демонстрируешь лучшему другу, который, как тебе известно, ничего не хочет больше, чем напрягаться из-за твоих проблем.

– Лиззи, что?

– Мы с Кэтлин расстались.

– О боже, ты в порядке?

– Все нормально, – сказала она, явно показывая, что все ненормально. Достала еще одно пиво из холодильника.

– Что произошло?

– Не знаю. Просто я все думаю и думаю, это не должно быть так сложно, понимаешь? Но я вечно все усложняю. Но, опять же, она сама виновата, что нарушила первое правило рок-н-ролла.

– Что за правило?

Я долго наблюдала за тем, как она теребит щеколду на сетчатой двери. Затем Лиззи прокричала мне, вываливаясь в ночь: «Никогда не влюбляйся в басистов!»

Я пошла за ней обратно к костру. Джоэлла подняла бровь:

– И где вы были?

– Ну, – сказал Клэй. Он взял акустическую гитару Айрис и начал говорить нараспев под аккомпанемент собственного бренчания: – Где-э-э вы-ы-ы-ы бы-ы-ы-ли-и-и?

– Просто болтали, – сказала я.

– Ну, я рада, что вы вернулись, – сказала Айрис, – потому что я кое-что хотела вам всем подарить.

Она схватила рюкзак и достала из него самодельные конопляные ожерелья, в каждом по голубой бусине, – она раздобыла их у странного шамана, который жил в квартире этажом ниже и постоянно прованивал весь дом жуткими благовониями, а еще делал чучела из животных, которых сбили на дороге (добро пожаловать в Сан-Франциско).

Итак, мы все надели ожерелья, но это в очередной раз запустило целую дискуссию о том, Какая Мы Группа. К тому моменту мы уже становились экспертами в разговорах о том, Какая Мы Группа, и могли начать разговор об этом, пожалуй, с чего угодно.

– Итак, кто мы теперь? Группа в одинаковых ожерельях?

– Да ладно, Джоэлла.

– Что, никто больше не думает, что это суперсентиментально?

Все еще бряцая на гитаре, Клэй пропел:

– Оу, я-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а не понимаю, почему мы вообще начали этот разговор об ожерельях, когда мы все еще играем песни, которые написали три года назад.

– Группы исполняют свои старые песни, Клэй. Группы правда это делают. Даже такие, как «Абба».

– Ага, а все слышали, как Айрис только что сказала «какабба»?

– Да, но я не хочу, чтобы мы были просто очередной группой, понимаете? Разве вы никогда не мечтали о чем-то боль…

Внезапно в безоблачном черном небе сверкнула молния и ударила прямо в ожерелье Лиззи, затем срикошетила в наши пять голубых бусин, отбросив нас в лес и раскидав по палой листве, как крошки стирательной резинки по странице.

– Все живы? – прокричала я.

– Вроде как, – сказала Айрис, поднимаясь и сразу же спотыкаясь. Она оперлась рукой на камень, и вся земля под нами задрожала, и потом где-то в паре метров упало маленькое дерево.

– С ударением на «вроде», – сказала Джоэлла. Она висела в воздухе в метре над землей. Ее глаза будто горели огнем.

Итак, я не знаю, было ли дело в молнии, или в бусинах шамана, или в нашей близости к старому заброшенному правительственному испытательному полигону, или в том, что мы все были пьяны, или в том, что такие вещи иногда просто случаются, но в ту ночь у нас всех появились суперспособности. Еще раз, я очень не хочу подчеркивать этот момент с суперспособностями – мне не хотелось бы, чтобы мое умение использовать кулаки как фотонное оружие стало самым интересным, что во мне есть, и затмило бы, я не знаю, мою выдающуюся личность, – но касаемо суперспособностей было два основных правила: 1) чтобы они работали, на нас должны быть надеты наши ожерелья с синими бусинами, и 2) мы должны быть пьяны. И чем больше мы напивались, тем сильнее становились.

Когда мы вернулись в город, начались разговоры, что, может, надо собрать какую-нибудь супергеройскую команду, но, по правде говоря, это все казалось слишком напряжным.

– На мой взгляд, вся эта тема с тем, чтобы использовать-наши-силы-во-благо, уже стала каким-то клише, – сказала Джоэлла (солистка, глаза-лазеры, умение летать). – Типа что мы должны делать – просто бродить по улицам, пока не увидим, что кого-то грабят? Это не кажется мне лучшим использованием нашего времени.

Но затем Айрис (соло-гитара, кинетическая вибрация, телепортация) толкнула очень воодушевляющую речь о, типа, ответственности и всем таком, о том, что значит быть гражданином вселенной, об общественном договоре или чем-то вроде этого. Хотела бы я запомнить ее получше, потому что, когда я пересказываю ее своими словами, это звучит супернеискренне, но это правда была довольно-таки клевая речь, очень вдохновляющая, и она абсолютно точно заставляла тебя почувствовать, что все произошло не просто так, и в полотне твоей судьбы всегда была эта благородная нить, и, просто существуя в этом мире, ты уже была частью чего-то чудесного. Но я не знаю; может, вам просто надо было быть там.

Ну, потом мы на какое-то время стали супергероями, и это была целая история.

Я не помню всей этой супергеройской фигни, потому что ее было типа довольно много, к тому же в самые важные моменты я была фантастически пьяна, но те ночи возвращаются ко мне флешбэками. Это были ночи с разбитыми бутылками в подворотнях, а также трехдневные выходные, которые оборачивались расквашенными носами при падении с пятнадцатиметровой высоты. Это были ночи, полные спотыканий, падений, смеха, криков, ударов, ползанья, визгов, плача, прыжков, полетов, жизни, алкоголя, пения, алкоголя – мы сражались с ангелами, настоящими, богом клянусь, падшими ангелами, объебанными амфетаминами, мы бились с морскими чудовищами высотой с «Трансамерику»[15], всю ночь не спали и трепались обо всякой хуйне, трахали поклонниц, останавливали ограбления банков, давали интервью, в которых журналисты задавали вопросы в духе «Правда ли, что вы непробиваемы?», и Джоэлла наклонялась очень близко к диктофону и, не отводя глаз от журналиста, говорила: «Не могу говорить за других, но меня пробивали уже сотни раз».

Нас толпой окружали репортеры, пихая микрофоны нам в лица, ослепляя нас взрывами фотовспышек, мешая нам спасать мир. «Как вам удается оставаться такими скромными?» И, утирая виски с губ, мы, пошатываясь, отправлялись в полет или типа того навстречу какому там следующему приключению и кричали прессе «Да никак».

Гарем почитателей Джоэллы разросся с полдесятка до нескольких сотен, казалось, за одну ночь. Красивые девушки налетали на Клэя в барах и забегаловках и говорили: «Эй, разве ты не один из „Подающих надежды“?», а Клэй (барабаны, каубелл, молекулярное поглощение энергии и физической плотности объектов) ухмылялся и говорил что-нибудь суперпошлое и дурацкое вроде «Ну, я даю, но только не Надеждам».

Но хуже всех была Лиззи. Она подходила прямо к ним, этим женщинам, сидящим в одиночестве или с друзьями, или со своими девушками, или даже парнями, мужьями – не имело значения. Она подходила и говорила: «Эй, зачем ты теряешь время с этим чуваком? Смотри, какое дело: я очень хороша в постели, играю на басу и у меня есть сила жутких шестиугольников. Не хочешь прогуляться?»

Тем временем у нас всегда находился злодей, которого нужно было победить, судебная тяжба, которую надо было уладить, лицензионное соглашение, которое надо было согласовать, – Матт Вонг ушел с работы и стал нашим коммерческим директором на полную ставку. Я не знаю, что бы мы делали без Матта, правда. Типа, как супергероям не уходить в минус? Особенно супергероям, которые вечно бухие и постоянно крушат здания. Матт снял нам помещение в центре города, которое мы могли бы использовать как штаб-квартиру, и в свое свободное время Айрис сделала из него межпространственную гелиосферу.

Ну, знаешь, когда твоя любимая группа подписывает договор с большим лейблом, и это здорово, ты радуешься за них, но потом они выпускают новый альбом, и он кажется слишком попсовым, искусственным, и ты вроде как подзабываешь: а что изначально делало их особенными? Очень не хочу это говорить, потому что это уже такое клише, но это вроде как раз то, что случилось с нами после создания межпространственной гелиосферы.

Внезапно мы начали путешествовать на далекие планеты и в параллельные миры – бороться с ужасными ребятами с червями вместо голов и руками вместо ног, с чуваками, существующими внутри измерений внутри других измерений, но, даже несмотря на все это сумасшествие вокруг нас, мы старались стоять обеими ногами на земле (или, если не получалось на земле, на одном из жутких шестиугольников Лиззи) и не забывать, кто мы такие.

Однажды Клэй, настолько пьяный, что чуть не падал, и избитый до полусмерти Дорджаком Разрушителем, выблевал на рытвины Земли-12 целую бутылку малинового мохито и, поглощая кинетическую энергию окаменевшего сердца древнего инопланетного короля-воина, повернулся ко мне, тупо улыбнулся и сказал: «Эй, как думаешь, кто из нас женится первым?»

Оказалось, что это будет Джоэлла, разбившая своим объявлением о свадьбе несколько тысяч сердец: «Не могу отвести от тебя своих глаз-лазеров». У нее даже была довольно милая свадьба, за исключением того, что диджей отказывался ставить песню «Джо Ватный Глаз»[16], сколько бы раз мы с Лиззи его ни просили, и того, что Человек-Тень напал на нас прямо во время разрезания свадебного торта, что, с моей точки зрения, было супер по-мудацки. Ну, мы все очень быстро накидались и победили Человека-Тень и его армию леммингов еще раз, но свадьба была более-менее испорчена, и муж Джоэллы, Сэм, был очень расстроен.

«Я просто хотел провести один-единственный день, который не был бы посвящен тебе и твоим супергеройским друзьям, – один день только для нас».

Что мне больше всего запомнилось о том времени, так это разговоры. Долгие беседы с Айрис о Правде, Справедливости и Обществе и заседания стервсовета с Джоэллой, посвященные тому, какие суперзлодеи были вообще-то довольно клевыми, а какие – уебками, ленивая бессвязная болтовня с Лиззи, когда мы отсиживались в закусочных и барах до трех, четырех, пяти, шести, семи, восьми, девяти часов утра, гремучая смесь из шуток, горько-сладких фантазий о бывших, обсуждений философских дилемм и невнятных бормотаний себе под нос о том, что же нужно сделать, чтобы тебя в этом заведении уже, блин, обслужили.

Лиззи была первым человеком, которому я рассказала, что Матт Вонг пригласил меня на свидание.

– В смысле, Матт? Мой Матт? – Лиззи хохотнула с полным ртом кукурузных хлопьев. – И что ты ему ответила?

Я пожала плечами.

– Сказала, что подумаю.

Лиззи глубокомысленно кивнула:

– Тебе точно стоит встречаться с ним, Отбивная. Твоей жизни не помешает стабильность.

– О, то есть мне нужна стабильность? Может, нам копнуть поглубже твою личную жизнь?

– Это не имеет отношения к теме.

– Значит, ты испытываешь глубокое эмоциональное удовлетворение от парада сексапильных дурочек, которых водишь домой?

– Они не сексапильные дурочки.

– Извиняюсь, парад искрометных собеседниц, воплощенного остроумия и интеллигентности…

Лиззи сложила руки на груди:

– Самое отвратительное в женщине – это ненависть к другим женщинам.

Я закатила глаза и изобразила жест, во всем мире обозначающий дрочку:

– Я ужасно расстроена из-за того, что ты не находишь меня привлекательной. Правда. Я теперь даже спать не смогу.

Лиззи улыбнулась:

– Серьезно, тебе стоит пойти на свидание с Маттом. Тебе он нравится.

– Ты не знаешь, кто мне нравится.

– Я знаю о тебе все. Кроме того, когда ты в последний раз встречалась с парнем? Если ты не сделаешь хоть что-нибудь с пенисом в ближайшие, – она посмотрела на часы, – полторы недели, я думаю, у тебя отберут би-лицензию.

Я рассмеялась:

– Это так работает? Потому что это суперциснормативно.

– Не переводи тему.

– Какую тему?!

Она подалась вперед:

– Возможно, ты – настоящая лесбиянка, Отбивная.

– А ты что, в приемной комиссии?

– Шутишь? Мне и так приходится конкурировать с Айрис. Я пытаюсь выкинуть тебя с рынка.

– А, теперь я вижу, в чем дело.

– Я на все сто процентов пекусь о собственных интересах, разве это не понятно?

– Окей, но что, если я схожу на свидание с Маттом, и это будет суперстранно, при этом он останется нашим менеджером и мне придется его постоянно видеть? А что, если не будет странно – что, если будет здорово, – но потом станет странно?

Лиззи достала фляжку из моей сумки и подлила немного водки себе в кофе.

– Ты не думаешь, что надумываешь?

Итак, я сходила на свидание с Маттом. Он отвел меня в супермодное место в округе Марин. Я рассказала ему, как сама научилась играть на гитаре, и он спросил, может ли зайти ко мне в гости и послушать, что мне показалось довольно смелым шагом. Я специально не прибиралась перед свиданием, думая, что, если у меня будет дома бардак, я не захочу вести Матта к себе, приемчик в духе «я специально не буду брить ноги», но в итоге я все равно привела его домой, что показывает, насколько хорошо я себя знаю.

Я написала одну туповатую романтическую песню, не то чтобы для кого-то конкретного, но я не была готова сыграть ее кому-либо, кроме того, мне казалось, что, если я сыграю ее для Матта, это будет что-то значить, а мне этого не хотелось. Вместо этого я сыграла ему песню Fleetwood Mac. Я думаю, у меня получилось довольно паршиво – я пропустила, наверное, полдесятка аккордов, – но Матт, похоже, этого не заметил или сделал вид, что не заметил, что мне показалось довольно бесячим в любом случае, потому что если он не заметил, то нужен ли нам вообще такой менеджер, а если он просто притворялся, чтобы не обидеть меня, то я не нуждалась в его снисхождении. Но затем, как бы там ни было, мы с Маттом занялись сексом.

На следующее утро Лиззи немедленно зажала меня в углу на гелиосферической кухне.

– Как секс? – спросила она.

Я подавилась йогуртом.

– Тебе Матт рассказал?

– Нет. Ты рассказала.

Я закатила глаза:

– Если бы ты допрашивала приспешников злодеев хотя бы наполовину так же хорошо, как меня…

Лиззи улыбнулась:

– Поздравляю, Отбивная. Тебя основательно отбили. Я горжусь тобой.

Я постаралась максимально похоже изобразить фирменную кому-не-похрен-гримасу Лиззи:

– Так, а как насчет тебя? Ты собираешься найти себе кого-нибудь?

– Я постоянно кого-нибудь нахожу.

– Да, но это потому что на самом деле тебе все безразличны. Я бы хотела увидеть тебя с девушкой, которая тебе действительно нравится. Держу пари, ты будешь самой большой, блядь, идиоткой на свете.

Она ничего не сказала. Просто посмотрела на меня и отхлебнула кофе.

Итак, потом мне целый год было двадцать четыре, и это была целая история.

Сначала мне казалось это веселым – быть двадцатичетырехлетней, в том смысле, в каком все кажется сначала веселым, но с определенного момента я начала осознавать, что мы играли все реже и реже и набухивались вусмерть все чаще и чаще; казалось, что чем дольше мы этим занимались, тем больше алкоголя требовалось нашим суперспособностям; каждый раз, когда мы побеждали то одного свергнутого инопланетного наместника, то другого чем-то недовольного дельфина-мутанта, всегда оказывалось, что нас поджидала еще какая-то фигня, готовая к бою, и становилось все менее понятно: ради чего мы вообще в это ввязались?

Однажды Клэй спросил меня, думала ли я когда-нибудь о том, чтобы все бросить. «В смысле, нам всем за двадцать. У тебя нет ощущения, что мы слишком взрослые, чтобы все еще страдать херней, надираться каждый день и сражаться с психованными монстроящерицами? Типа, будем ли мы все еще этим заниматься, когда нам будет по сорок?»

Я вынуждена была признать, что он в чем-то прав, но, честно говоря, у меня ничего другого делать не получалось.

– Кроме того, – сказал он, будто шутя, – сколько раз можно навалять кому-то, прежде чем у тебя от этого начнутся беды с башкой? – Он улыбнулся сам себе – грустно и неловко.

– Клэй, – сказала я, – ребята, которым мы навешиваем, – плохие ребята.

И он сказал: «Я знаю…» И неловко потеребил бусину на ожерелье.

Но когда я беседовала с Маттом – который, видимо, теперь был моим парнем – о том, чтобы притормозить со всей этой супергеройской фигней, он с большим энтузиазмом говорил, что это мое призвание или типа того, и что немногим дается возможность делать то, что делаю я, и что надо быть ненормальной, чтобы от всего этого отказаться. «И к тому же, – говорил он, – чем мне прикажешь заниматься, если вы вдруг перестанете быть супергероями?»

Не знаю, была ли я уверена в этом, точно не на сто процентов, но мне казалось, что он действительно о нас заботился, и, наверное, я поняла, что быть в отношениях – значит, делать то, с чем ты не совсем согласна, потому что так ты делаешь твоего партнера счастливым.

«А еще, – говорил он, – подпиши, пожалуйста, эти бумаги. Это стандартное лицензионное соглашение».

И я любила Матта, как любишь, когда хочешь хоть что-то любить, и вот это что-то наконец-то находится. И у меня все еще была та тупая маленькая песня о любви, написанная мной, я разучивала ее на гитаре, но так никому и не сыграла. Иногда я репетировала ее, пока Матт был в душе, и, выходя, он спрашивал «Что ты сейчас пела?», а я говорила «Ничего», и мне нравилось иметь что-то, что было только моим и ничьим больше.

Состоять в группе было здорово, и мне казалось важным то, что мы делали, но все чаще и чаще кто-то из нас терял осмотрительность, неправильно рассчитывал количество выпитого и загонялся. Мы могли драться с Осмонавтом, и в разгаре битвы Клэй вдруг начинал проверять сообщения на телефоне, и это было типа: эй, может, сконцентрируешься на драке?

Иногда вечером, вместо того чтобы идти домой, Джоэлла напивалась и засыпала на диване в гелиосфере, а на следующее утро, когда кто-то из нас спрашивал, все ли в порядке между ней и Сэмом, она говорила «Все нормально, просто… я все равно провожу здесь столько времени, а мы с Сэмом живем в Беркли, и через мост всегда так муторно ехать», что, в принципе, было логично, но, с другой стороны, Джоэлла умела летать, поэтому я не совсем понимала, почему пробки в час пик были для нее такой проблемой.

Потом еще был тот случай, когда мы с Лиззи прятались в вентиляции здания, принадлежащего «КиберКорп», пытаясь придумать, как победить Безумную Богиню Суспиру, которая только что собрала все Кристаллы Протовселенной в непобедимый Скипетр Мощи. Лиззи внезапно стала очень мрачной и молчаливой, она только смотрела себе под ноги и бубнила:

– Какой в этом смысл? То есть какой вообще в чем-либо смысл?

И я сказала:

– Лиззи, сейчас не время. Ты пила красное вино? Тебе же нельзя красное; ты становишься сонной и грустной.

– Я виделась с Кэтлин, – пробормотала она. – Ты знаешь? Что я виделась с Кэтлин?

Я покачала головой.

– Пыталась выйти с ней на связь, какое-то время она меня просто игнорировала. Но после того как я спасла на прошлой неделе ту маленькую девочку из экспресс-поезда, вдруг ставшего разумным, Кэтлин согласилась встретиться.

– Лиззи, это же отлично. – Через решетку вентиляции мне было видно, как Суспира загружает свой Скипетр Мощи в Лазер Временной Вибрации компании «КиберКорп».

– В общем, мы встретились вчера вечером. И я сказала ей, ну, ты знаешь, «Кэтлин, я все еще люблю тебя». Я не хотела этого говорить, я не планировала этого, но оно просто…

Она входила в раж, и я жестом попросила ее говорить тише.

Она не стала говорить тише.

– Я сказала ей: «Знаю, что не всегда была рядом, когда была тебе нужна, но у меня был такой сумасшедший период в жизни, и я очень много работала», понимаешь, «Я изменилась». Но она ответила мне в духе «Ты не изменилась, в этом и вся проблема. Ты такая, какая есть, Лиззи».

Все здание тряслось по мере того, как заряжался Лазер Временной Вибрации.

Я сказала:

– Эй, как думаешь, мы могли бы обсудить это попозже? Мне очень интересна эта история, и я определенно хочу узнать, что произошло дальше, но, знаешь, тут лазер и все такое…

– И знаешь, что самое ужасное?

Кристаллы на скипетре Суспиры начали загораться один за другим, а Лиззи наклонилась ко мне и прошептала сквозь пары мерло:

– Самое худшее, что она права.

– Господи Иисусе, Лиззи. Я понимаю, что ты расстроена, но я не могу быть твоей гребаной нянькой сейчас. У нас есть проблемы посерьезнее. Если мы не покончим с Лазером Временной Вибрации, он может разрушить планету.

– Пф. Ты имеешь в виду планету, где живет Кэтлин? Драгоценную планету Кэтлин?

Я закатила глаза:

– Тебе это совсем не идет.

Она пожала плечами:

– Чего ты от меня хочешь? Я не герой. Я просто Лиззи.

– Ага, да. Ты Лиззи. И я считаю, что ты охуенная. Лично я обожаю Лиззи, считаю, что она просто отвал гребаной башки. Но если ты не соберешься и не поможешь мне дать отпор Безумной Богине Суспире, чтобы она не выстрелила из своего заряженного Кристаллами Лазера, то это будет означать, что Кэтлин права насчет тебя.

– Что-о-о-о-о-о-о? Нет.

– Ты не понимаешь? Если все человечество будет уничтожено в огненном хронохолокосте, который ты не смогла предотвратить, – Кэтлин окажется права!

– Это пиздец! – Взорвав вентиляцию, Лиззи одним быстрым движением прервала зарядку Скипетра Мощи и пригвоздила Суспиру к стене своими жуткими шестиугольниками.

Позже, уже на земле, когда Айрис объясняла прессе, что именно произошло, Лиззи немного протрезвела и робко пожала плечами, как бы говоря «Спасибо», «Извини» и «Еще раз спасибо», а я покачала головой, как бы говоря «Без проблем».

Матт протолкнулся сквозь толпу зевак и схватил меня за руку. «Слава богу, с тобой все в порядке». Он заключил меня в объятья и поцеловал так, как это обычно делают в фильмах. Мне было немного неудобно целовать Матта вот так перед камерами и всеми присутствующими, но Матт сказал, что демонстрировать личную жизнь – это хорошо. Это нас очеловечивает, сказал Матт.

После той битвы мы все пребывали в воодушевлении, но, когда мы вернулись в гелиосферу, мы встретили там мужа Джоэллы.

– Сэм! – сказала Джоэлла так, как говорят имя, которое давно не произносили.

А Сэм покачал головой:

– Нет, не подходи ко мне. Так нельзя. Ты напиваешься с друзьями, а потом приходишь домой…

Джоэлла посмотрела на нас:

– Ребят, можно нам остаться наедине на минутку?

– Стойте, где стоите, – сказал Сэм. – Я больше не хочу оставаться с тобой наедине. После всего того, что ты сделала.

– Что я сделала? Сэм…

– Ты знаешь. Или забывчивость – еще одна твоя суперспособность?

– Клянусь, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Хочешь, чтобы я это сказал? Не заставляй меня это говорить.

– …Мы можем это спокойно обсудить?

– Хочешь, чтобы я сказал это перед всеми твоими друзьями? Наверное, так и надо сделать. Наверное, мне стоит пойти прямо к журналистам, рассказать всему миру. Ты этого хочешь? Ты правда хочешь, чтобы я сказал?

Джоэлла нервно сглотнула:

– Нет. Я… я знаю. Я знаю, что сделала.

Лицо Сэма вытянулось, как будто тот факт, что Джоэлла призналась вслух, внезапно сделало это еще более правдивым.

Затем Джоэлла начала что-то говорить, но Сэм ее перебил:

– Я хочу, чтобы ты держалась от меня подальше. Понимаешь? Ты должна держаться от меня так далеко, как только сможешь. Не звони мне. Не звони моим друзьям. Поняла? Все. Кончено.

Он снял обручальное кольцо. Его трясло.

– Сэм…

– Скажи мне, что ты понимаешь.

– Я… понимаю.

– Тогда мне больше нечего сказать.

И он ушел. Повисла долгая пауза, которую прервал Клэй, сказав «Не-е-е-е-е-ело-о-о-овко-о-о-о-о», и мы все крикнули «Заткнись, Клэй».

Мы наблюдали за тем, как Джоэлла побрела на кухню, достала бутылку джина из-под раковины и начала пить большими глотками.

– Джоэлла, это вряд ли хорошая…

– Не сейчас, Айрис. Я не в состоянии сейчас слушать очередную твою ебаную лекцию. Мне просто нужно… Мне нужно выйти подышать воздухом.

Она качнулась в сторону окна.

– Джоэлла, я правда не думаю, что тебе стоит сейчас быть одной.

– Нет, мне просто нужно подышать воздухом, вот и все. Мне нужно немного воздуха.

И мы все видели, как она выпала из окна, а затем пронеслась мимо него вверх.

Айрис уже вытащила собственный джин из-под диванной подушки, но Лиззи сказала:

– Оставь ее. Ей просто нужно выпустить пар. Я уверена, с ней все будет в порядке.

И я сказала:

– Ага. С ней все будет в порядке.

Ну, в общем, она умерла.

Было много противоречащих друг другу сообщений о том, что же на самом деле произошло. Джоэлла прошлась по всем барам Беркли, и после ее смерти изо всех щелей повылезали алкаши, каждый из которых утверждал, что был последним, кто видел ее живой. Одни говорили, что она выглядела депрессивно и несла что-то бессвязное; другие – что пребывала в эйфории, покупала выпивку всему бару, подкидывала бутылки в воздух и взрывала их своими глазами-лазерами. Однако мы все-таки знаем, как она провела свои последние минуты – вскрытие это подтвердило: она полетела прямо в ночное небо, так далеко, как могла, так далеко от всего, как только была способна, а затем воздух стал слишком разреженным, чтобы дышать, она потеряла сознание, и гравитация утянула ее обратно на Землю.

Вы наверняка думаете, что смерть Джоэллы стала моментом прозрения для нас, но мы все так же бухали на ее похоронах, передавая друг другу мерзавчики со шнапсом за церковными скамьями.

Теперь Родительский Комитет по Благонравию или Что-то Типа Того внезапно пытался взять нас за жопы, потому что мы вроде как не служили хорошим примером детям, поскольку постоянно пили, но, блин, чуваки, мы и не пытались быть образцами для подражания, мы просто пытались делать мир более безопасным. Мои родители звонили каждую неделю и спрашивали: «Ты правда пьешь столько, сколько говорят в новостях?» И мне постоянно приходилось убеждать их: «Не, мам, ты же знаешь, что они просто выдумывают, чтобы репортаж получился интереснее».

В это время появлялись все новые супергерои, о которых хорошо писали в прессе, такие как Мужик и Серебряные пули, Капитан Бу с Планеты Гу – ребята помоложе, которые творили дерьмо даже безумнее нашего, – видимо, люди начали думать о «Подающих надежды» как о каком-то старье. Мы с Маттом лежали в постели и смотрели какое-то тупое ночное шоу («Вам не кажется, что им пора переименоваться в „Предающих надежды“?»), когда Матт сказал: «Нам нужно переломить ход истории. Дать прессе что-то позитивное, на чем они могли бы сфокусироваться».

– Типа чего?

– Может, нам пожениться?

Мы были рядом с Чайна-тауном и сражались с ордами злобных андроидов мэра, когда я мимоходом обмолвилась, что Матт сделал мне предложение. Все были очень счастливы за меня, кроме Лиззи.

– Нет. Ты не можешь выйти за Матта. Это бред.

– Случались вещи и побредовее, – сказала я, вырывая металлическое сердце пролетавшего мимо громилы с помощью суперсилы, полученной от мистической бусины. – К тому же именно ты изначально посоветовала мне с ним встречаться.

– Да, но не выходить же за него. Я имею в виду, Матт – отличный парень, но явно не тот, кто тебе нужен.

И Клэй сказал:

– Эй, ребята, как думаете, мэр на этот раз и правда стал злым или это его очередной клон?

Но Лиззи, вся такая надменная на своих жутких шестиугольниках, не позволяла себя отвлечь:

– Ты его не любишь, Отбивная. Говорю тебе, это не то, чего ты хочешь.

– Да что с тобой? Почему ты никогда не можешь просто порадоваться за меня? – спросила я, держа одного андроида в удушающем захвате и пиная другого в лицо. – Почему ты всегда типа лучше знаешь, как мне жить?

И Айрис сказала:

– Ребята, мы можем сосредоточиться?

А Лиззи сказала:

– Отбивная, я просто пытаюсь…

– Я не знаю, почему ты, блядь, постоянно зовешь меня Отбивной. Меня не так зовут, и это вообще не мило.

Лиззи на мгновение перестала стрелять в андроидов своими жуткими шестиугольниками и посмотрела на меня.

– Окей, извини. – Но это не было «Извини» в смысле «Я виновата, прости меня», это было «Извини» в смысле «Не могу поверить, что ты заставляешь меня извиняться».

– Нет, – сказала я. – Это ты извини. Извини, что ты не в состоянии разобраться с собственной жизнью, так что постоянно пытаешься контролировать мою.

– Какого хуя? Я не пытаюсь ничего контролировать! Я просто пытаюсь быть хорошей подругой, тупая ты задница, потому что я о тебе охуенно высокого мнения и хочу, чтобы ты была счастлива.

И я сказала:

– Ну, отлично, спасибо за твою дружбу, ты всегда была мне великолепной опорой и поддержкой.

Последний еще не уничтоженный андроид сказал «ПРИГОТОВЬТЕСЬ К ГИБЕЛИ!», а потом Айрис разорвала его на куски, просто телепортировавшись внутрь него.

Мы спустились на улицу и принялись махать руками аплодирующим туристам и китайцам – владельцам магазинов, а Лиззи пробормотала:

– Знаешь, вообще-то это довольно логично, что ты выходишь за Матта. Конечно, ты выйдешь за него, ведь этого хочет Матт, а ты никогда в жизни не приняла бы самостоятельного решения.

– Ты нарываешься.

– Ну что, так и будешь плыть по течению всю свою жизнь? Такой у тебя план? Господи Иисусе, ты стала ебаной занудой.

Я пустила в нее фотонный луч, который отбросил ее на прилавок с рыбой.

Она встала и закатила глаза:

– Оу, как это по-взрослому.

– Зато ты ведешь себя по-взрослому, – сказала я.

– Отлично! – сказала она. – Наслаждайся своей ебаной семейной жизнью со своим ебаным муженьком и ебаным домом в ебаном пригороде со своим ебаным блядь белым заборчиком вокруг блядь дома блядь блядь блядь.

Она вскинула руки вверх и начала уходить, я прокричала ей вслед:

– Ага! Ну извини, что пытаюсь построить свою жизнь вместо того, чтобы использовать всю эту супергеройскую тему как повод напиваться и подкатывать к фанаткам, это, блядь, просто клише про всех басистов!

Она обернулась и выстрелила в меня своим жутким шестиугольником, а потом я выстрелила в нее фотонным лучом, и вот посреди Чайна-тауна мы стреляли друг в друга жуткими шестиугольниками и фотонными лучами. А потом боролись, хватая друг друга за горло, швыряя друг друга по Стоктону, сметая магазины и рестораны, создавая месиво из дешевых вентиляторов, пластмассовой обуви и китайских йо-йо. Клэю и Айрис пришлось нас буквально растаскивать, мы были в бешенстве.

В лимузине по дороге в мэрию, где нас должны были представить к очередному комплекту медалей за нашу доблесть, я пробормотала себе под нос:

– Слушай, не срывайся на мне из-за того, что все еще влюблена в какую-то бабу, которая никогда не полюбит тебя в ответ.

Лиззи покачала головой.

– Господи Иисусе, – сказала она. – Ты правда совсем меня не знаешь.

Потом мы с Лиззи не разговаривали, типа, очень долго. Мы вроде как вежливо общались друг с другом на пресс-конференциях или когда надо было работать вместе, чтобы спасти дочь президента или типа того, но мы не прям разговаривали-разговаривали.

И это была целая история.

Однажды мы сидели, не разговаривая друг с другом, на кухне в гелиосфере, когда Матт буквально приволок Клэя за ухо.

– Скажи им, – велел Матт. – Скажи им, что ты наделал.

Клэй закатил глаза.

– О господи, – сказала Айрис. – Что ты на этот раз натворил?

– Слушайте, иногда я становлюсь агрессивным, окей? Прежде всего, можно мне сказать, что это ненормально, то, что мы делаем – то, что от нас ожидают…

– Ты собираешься им рассказать или мне это сделать?

– Да блин, я же подбирался к этому. Ну, все последние годы я специально привожу себя в это состояние, знаете, завожусь, поглощаю всю эту кинетическую энергию, чтобы делать то, чего все от меня хотят… и у меня появляется эта… агрессия.

– В интернете появилось видео, – сказал Матт, – на котором Клэй поглощает бутылку рома и разбивает свой стеклянный кулак об голову какого-то парня, который влез перед ним в очереди в продуктовом.

– Господи, Клэй!

– Что? Кто знает, может, им управлял Фантомный Чревовещатель? В смысле, мы этого точно не знаем, так ведь?

– Нельзя просто взять и… – начала я, но Матт меня перебил:

– Это была бутылка Bacardi.

– И?..

– Клэй впитал в себя бутылку Bacardi. А у нас эксклюзивный рекламный контракт с Captain Morgan; кто-нибудь из вас вообще читает договоры, которые подписывает?

Клэй отмахнулся:

– Это не такая уж большая проблема.

– Это большая проблема. Они их главный конкурент, а это видео повсюду. О чем ты думал?

Лиззи подняла палец:

– Эм-м, кого-нибудь, кроме меня, беспокоит здоровье того парня из очереди больше, чем последствия для нашей сделки с Captain Morgan?

– Дело не только в Captain Morgan, – выплюнул Матт. – Вам платят за то, что вы – лицо бренда; это источник нашего дохода. Если бренды перестанут вам доверять… я имею в виду, что для этого вы и нужны.

Обычно на этом моменте Айрис начинала говорить что-нибудь очень умное и помогала нам понять, как правильно поступить, но вместо этого она побрела в угол, где лежали инструменты, взяла свою гитару и начала перебирать струны.

Она играла «Сильно вряд ли». Лиззи взяла свою гитару и тоже начала играть. Затем Клэй сел за барабаны, а я – за клавишные, и вот «Подающие надежды» играли вместе впервые за, казалось, целую вечность. Было немного жутковато играть песню без Джоэллы на вокале, особенно когда Айрис и Лиззи подскакивали и выкрикивали свою часть бэк-вокала, все эти «О, да, о, да» и «Это правда, это правда», но было что-то невероятно мощное в том, что все заткнулись хотя бы на секунду и стали играть вместе.

Отыграв, мы просто стояли молча, а затем Айрис сказала, очень буднично:

– Ну, я пойду.

– В смысле, пойдешь? Куда пойдешь?

Айрис отложила гитару и положила руки на бедра, что означало подготовку к телепортации.

– Беззаконие нашего мира слишком систематично, чтобы его можно было исправить отслеживанием только самых возмутительных преступлений, – заявила она. Она всегда любила использовать пафосные слова, когда напивалась. – Думаю, существуют более целесообразные способы использовать наше время и ресурсы, чем драться с пришельцами.

Ее глаза помутнели.

– Но куда ты собираешься?

– Не знаю… – И затем, растворяясь в небытии, она добавила: – Может, в аспирантуру.

Клэй покачал головой:

– Очень в духе Айрис так просто от нас свалить. Дерьмо собачье. Вся эта гребаная тема – просто гора собачьего дерьма. – Он поглотил мраморную столешницу, пробил кулаком дыру в стене и направился в сторону тренажерного зала.

Матт тут же переключился в режим компенсации потерь.

– Ладно, – начал он, постепенно говоря все более уверенно, – пресс-релиз. Если Клэй не извинится, нам нужно от него дистанцироваться, обезопасить организацию. Основные тезисы – его действия не отражают бла-бла-бла «Подающих надежды», наши идеалы…

Я сняла ожерелье, источник моей силы, и положила его на стойку.

– Думаю, с меня хватит, – сказала я. – Думаю, с «Подающих надежды» хватит.

Матт покачал головой:

– Дорогая, нет. Ты – настоящая супергероиня. Это твое призвание.

– Это того не стоит, – сказала я.

– И что теперь мне делать? – Матт достал из портфеля контракт и указал на подчеркнутую строчку, написанную на юридическом. – Если вы прекратите осуществлять «постоянные акты публичного героизма», это будет нарушением контракта. Ты этого хочешь? Чтобы мы поженились и немедленно ушли в долги? Ты и я, без работы, изо всех сил стараемся остаться на плаву, как и все остальные ебаные неудачники на планете? Это та жизнь, которую ты хочешь?

– Нет, – сказала я. – Не та.

Я сняла обручальное кольцо. Попыталась раздавить его пальцами, но у меня больше не было моей суперсилы. Поэтому вместо этого я просто положила его на стойку рядом с моим ожерельем и ушла.

– Подожди, – сказал Матт. – Ты не можешь просто взять и уйти.

Но, как оказалось, я была способна на многое.

Лиззи вышла из здания вслед за мной.

– Эй… – сказала она, и я обернулась.

– Ты была права. Ты это хочешь услышать? Я не должна была обручаться с Маттом. Ты была права. Ты всегда права. Ты хочешь, чтобы я это сказала?

Лиззи покачала головой:

– Разве ты еще не поняла – я никогда не знаю, что за хрень я несу.

Я рассмеялась.

– Знаешь, ты могла сказать мне это три года назад и сэкономить нам обеим кучу времени.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Думаю, да, – сказала я. – В смысле, самое сложное позади, ведь так?

И она сказала:

– Ага. Самое сложное позади.

Ну, последующие шесть месяцев были невероятно сложными, со всеми этими исками и встречными исками, нарушениями контрактов и всем таким. Думаю, за эти шесть месяцев я провела больше времени, давая показания, нежели занимаясь чем-либо еще.

Я потеряла свою квартиру и переехала ненадолго к родителям в Талсу, чтобы встать на ноги. Было здорово какое-то время побыть вдалеке от всего этого, провести время с семьей и немного просохнуть. Я поработала у папы в офисе, побыла волонтером в детском театре, подыгрывая на пианино всевозможным «Мальчикам и куколкам» и «Чертовым янки».

Как говорила Лиззи, «у времени есть тупая привычка ковылять вперед. Время тупо плетется вперед, оно так привыкло».

Было кое-что, по чему я скучала. Например, по блинчикам в Boogaloos и походам в Lands End. А еще я ностальгировала по тому, что могла взлететь с помощью фотонных лучей и наблюдать за закатом. Иногда казалось, что, если я взлечу достаточно высоко, солнце никогда не зайдет за горизонт, но, конечно, оно всегда заходило.

Больше всего я скучала по Лиззи и нашим глупым разговорам в забегаловках: когда я находилась рядом с ней, мне нравилась не только она – я сама себе нравилась.

Лиззи вообще-то приехала навестить меня несколько недель назад. Она перегоняла машину своей тети в Северную Каролину и остановилась в Талсе, мы пошли выпить кофе в Foolish Things. Было здорово снова увидеть Лиззи. Тусуясь с ней, я странным образом вернулась назад – это как будто заставило меня почувствовать себя одновременно и моложе, и старше. Было очень странно думать, что совсем недавно самым важным в мире мне казалось не дать Доктору Мучителю разблокировать космическую энергию Пояса Превосходства. Типа, казалось, что, если бы мы только смогли сделать это, тогда все было бы в полном порядке. Типа, блин, как же молоды мы были, да?

После кофе у Лиззи было несколько свободных часов до собрания анонимных алкоголиков, поэтому я привела ее в дом родителей.

– С каких пор ты играешь? – спросила она, кивая на гитару в комнате.

Я подняла ее.

– Вот видишь, ты думаешь, что знаешь обо мне все, но на самом деле есть еще много того, чего ты не знаешь.

Лиззи плюхнулась на мою кровать и улыбнулась.

– Естественно, ты держала это в секрете. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты невероятная?

Я закатила глаза:

– Никто, кроме абсолютно всех.

– Сыграй мне что-нибудь.

Я начала настраивать гитару.

– Что ты хочешь, чтобы я сыграла?

– Почему бы тебе не сыграть что-нибудь твоего авторства?

– Не, не хочу.

– И как так вышло, что ты не написала ни одной песни для группы? Ты их от нас скрывала?

Я сконцентрировалась на настройке гитары.

– Мне не нужно было писать; все остальные писали песни.

– Это правда, – сказала она. – Я писала песни, Джоэлла писала… Почему ты никогда не приносила своих песен?

– Не знаю. Просто не приносила.

– Уверена, ты написала несколько клевых; просто никогда не приносила их нам.

– Нет…

Лиззи откинулась на кровати и закрыла глаза.

– Сыграй мне одну из своих песен, Лорен…

Помню, как однажды спросила Айрис, боится ли она умереть. Это было, когда мы оказались в ловушке Человека-Свиньи, находящейся в измерении «К», и казалось, что мы можем не выбраться. Айрис сказала, боишься или нет, это не имеет значения. Особенность смерти в том, что она пугает и ошеломляет и может произойти в любой момент. И когда мы сталкиваемся со смертью, мы можем быть трусами или храбрецами, но в любом случае мы умрем, так что…

И я подумала тогда: ух ты, это мрачно.

Но вот я сидела в своей детской комнате с гитарой. С «Подающими надежды» было покончено, остались только мы с Лиззи, в Талсе стояло лето, Лиззи лежала на моей постели и выглядела такой спокойной и красивой, какой я ее никогда не видела, и она попросила меня сыграть ей что-нибудь, что я написала.

И я подумала, что то же самое, если угодно, можно сказать и о жизни. Что жизнь пугает и ошеломляет, и она может произойти в любой момент. И когда ты сталкиваешься с жизнью, ты можешь быть либо трусом, либо храбрецом, но в любом случае тебе придется жить.

Поэтому с тем же успехом можно попробовать быть храброй.

Переедь на другой конец страны

Переедь на другой конец страны и надейся, что Печаль не найдет тебя, не побежит за тобой, как бездомная собака, от одного побережья к другому. Надейся, что Печаль – это не тучка на поводке, которую ты везде за собой таскаешь. Надейся, что Печаль не может быть настолько же прыткой, как ты, надейся, что Печаль, в отличие от тебя, пустила корни поглубже. Возможно, у Печали есть друзья, семья, она не может просто так взять и уехать. Посмотри на все, чем Печаль обзавелась здесь, в Сан-Хосе, или Чапел-Хилле, или где ты там сейчас живешь. Как Печаль выживет без всего этого? Надейся, что это не ситуация из разряда «Мой дом там, где моя шляпа»[17] и Печаль уже повесила свою шляпу на тебя. Надейся, что ты не стал домом для Печали, а то вдруг, куда бы ты ни отправился, неважно, насколько далеко, и неважно, насколько быстро, Печаль будет по-прежнему жить в тебе. Моли бога, чтобы это было не так.

Переедь на другой конец страны и начни заново. Создай абсолютно новую жизнь, купи новую мебель, модное осеннее пальто. Отвлеки себя чем-нибудь. Запишись на курсы, научись играть на музыкальном инструменте, сходи в библиотеку и найди там одну из сестер Бронте, с которой тебе всегда хотелось познакомиться поближе, да делай что угодно, лишь бы дни проходили быстрее, лишь бы нарастить дистанцию и быть как можно дальше от дня отъезда.

Переедь на другой конец страны и наблюдай за тем, как дорожная разметка стелется по асфальту. Наблюдай, как в просвете между коробками, заклеенными скотчем и загораживающими зеркало заднего вида, город становится все меньше. Осядь где-нибудь в плодородном месте, пересади себя в новую почву и наслаждайся цветением. Теперь ты едва ли сможешь вспомнить старого себя, того, кто жил в том другом месте и был Печальным. Тот старый «ты» был вовсе не ты; теперь это – настоящий ты. Тот ты, которым ты хочешь быть.

Теперь у тебя есть друзья, распорядок дня, своя кофейня – куда ты заходишь, а тебе улыбаются и говорят: «Как обычно?» Однажды в баре ты подбираешь себе человека-хобби, который каким-то образом становится человеком-привычкой, – человека, чьи недостатки идеально дополняют твои; человека, которому удается узнать не только внешнего тебя, но и самого настоящего внутреннего тебя; человека, который – пока ты не видел – подкинул тебе в карман куртки обнаженное раненое сердце, с бантиком и запиской «Обращаться бережно».

Однажды ночью ты резко проснешься в постели этого человека, обнаружишь себя в его тесных объятиях, выпутаешься в сотый раз, в сотый раз оденешься и постараешься уйти, но уже на выходе обнаружишь стикер на ручке двери с надписью: «А что, если бы в этот раз ты остался?»

Ты развернешься и залезешь обратно в постель к этому человеку, заберешься в его объятия и останешься там на полтора года. И научишься быть очень, очень аккуратным с его обнаженным раненым сердцем.

А когда Печаль однажды догонит тебя, выследит… когда ты однажды вернешься домой с полными пакетами продуктов и обнаружишь, что Печаль сидит за кухонным столом, непринужденно читает газету, как будто никуда и не уходила, ест маффин, делая вид, что все нормально… когда Печаль посмотрит на тебя и скажет: «А ты как думал, дружище? Думал, что все так и будет?»… когда Печаль ухмыльнется и скажет с ироничной настойчивостью, которая уничтожит тебя в секунду: «Вот где настоящая история любви, приятель, между мной и тобой»… когда Печаль еще раз подчеркнет, дескать, это маленькие печали со временем утихают, но эта Печаль, та самая Печаль знает тебя от начала до конца; эта Печаль, та самая Печаль никогда тебя не покидала, по крайней мере по-настоящему, и с чего бы тебе хотеть, чтобы это воплощение стабильности в этом непредсказуемом мире исчезло?.. когда это все произойдет, ты можешь оставить продукты, вернуться к двери и закрыть ее за собой.

Можешь сесть в машину, ехать всю ночь, позвонить в дороге тому человеку и сказать «Прости меня».

Можешь не останавливаться, пока не наткнешься на знак «ТРЕБУЮТСЯ СОТРУДНИКИ», торчащий с другого конца материка. Можешь устроиться на новую работу и попросить, чтобы твои вещи перевезли, или выбросили на свалку, или утопили в реке, или сожгли в костре, или сдали в комиссионку.

Отправься в поход к воде и вдыхай свежий морской воздух.

Переедь на другой конец страны и начни все заново.

ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, НА ЧТО ПОХОЖИ СПЕКТАКЛИ?

Вот мое впечатление от спектакля:

Так, сначала тебе надо представить гостиничный номер, хорошо? Просто обычный скучный номер в отеле, скорее хороший – насколько вообще может быть хорошим номер в отеле. И вот теперь заходят зрители, они занимают места в этом маленьком невзрачном театре на нижнем Манхэттене, размером чуть больше дома на колесах, стулья в нем по ощущениям такие, будто кто-то приклеил шмат тонкой ткани к куску железа. Самое главное в театре – вся его суть – в том, что там надо очень долго сидеть, так что разумно предположить, что театр вложится в удобные стулья. Вот тебе совет: если они даже этого сделать не могут, а не могут они это сделать в абсолютном большинстве случаев, тогда пристегни, блядь, ремни, потому что уже сейчас могу тебе сказать, что впереди у тебя тяжелое испытание.

Как бы то ни было, люди идут вдоль прохода, пытаясь найти свой ряд, что практически невозможно: несмотря на то что в театре всего три ряда, они будут названы типа как ряд А, ряд ИИ и ряд 2А1/2, и все будут смотреть на свои билеты, типа: «У меня место в двенадцатом ряду. Где, черт возьми, двенадцатый ряд?» Но в любом случае все идут вдоль прохода – и на ковре обязательно есть странная кочка, о которую нужно постараться не споткнуться, – люди садятся на места, смотрят на сцену, видят на ней кровать, стул и мини-бар и говорят: «Ага, видимо, действие происходит в номере отеля».

Действие примерно половины всех когда-либо написанных пьес происходит в номере отеля, поэтому это никого не шокирует, и в половине из этих пьес парни в командировке изливают душу проституткам, а они, в свою очередь, оказываются очень милыми девчонками. Эта пьеса не об этом, но на секунду кажется, что может быть и об этом. Когда зрители приходят и видят гостиничный номер, им приходится проверять программку, мол: «О, черт, это будет еще одна из тех пьес про печального парня и сентиментальную проститутку, где парень не хочет заниматься сексом, а просто хочет поговорить? Но потом они все равно занимаются сексом, но проститутка даже не берет с него денег, потому что оказывается, что это любовь? И, конечно, девушка снимает лифчик, стоя лицом к зрителям? Господи, это же не одна из этих пьес, ведь так?»

Поэтому все тут же смотрят в программку, да? Чтобы понять, не одна ли это из тех пьес про проститутку. В ней они видят приветственное слово от худрука или типа того, краткие биографии актеров, и такие: «О, а ты видел, что эта актриса однажды играла труп в сериале „Закон и порядок“?» А еще в конце обязательно написано о том, как важно, чтобы вы жертвовали театру деньги, о Невероятном Значении Театра, будто вы уже не потратили деньги на билет. Как будто они делают вам одолжение, показывая спектакль. Как будто родители драматурга уже не потратили тысячи долларов, чтобы отправить его в модный гуманитарный колледж, где он должен был научиться хорошо писать пьесы.

Как будто его старшая сестра не приехала сюда из самого Сиракьюса, оставив детей со своим непутевым бывшим мужем, который, ты просто уверена, обязательно скажет какую-нибудь тупую херню, которая их травмирует, или покажет им дохлую кошку в подворотне, или старые видео про рестлинг, или еще что, и, когда она вернется, ей позвонят из школы, потому что дети теперь постоянно устраивают одноклассникам «гарпуны» и «стены Иерихона».

Итак, спектакль. Свет гаснет, и стильный конферансье выходит, чтобы сделать объявление. Объявление, в сущности, такое: «Эй! Тупицы! Выключите свои телефоны! Вы на спектакле!» Но, может, будет еще о том, какие в этом театре еще ожидаются постановки, и если вам нравятся такие развлечения, может, вам стоит купить билеты и посмотреть еще несколько! И это воспринимается как «Господи, Театр, можешь хоть на секунду перестать мне втюхивать спектакли; если я захочу еще больше времени провести здесь, то я знаю, как это сделать, но в любом случае я же даже не местная; просто пытаюсь быть хорошей старшей сестрой моему придурковатому брату-драматургу – который, кстати, даже не смог достать мне проходку на спектакль». Это еще один доподлинный факт о спектаклях: вдобавок ко всему ты должна заплатить за билет, потому что, видимо, это и означает поддерживать театр. Потому что, видимо, если ты не купишь билет, то кто тогда купит? Мама с папой? Ага, конечно. Пока стильный конферансье идет обратно по проходу (спотыкаясь о странную кочку на ковре), ты разглядываешь других зрителей в полупустом зале и задумываешься: вполне возможно, успех всех театральных пьес обеспечивают исключительно друзья и родственники, желающие «поддержать».

Итак, спектакль начинается, и первое, что происходит, – две дамы врываются в номер. Эти дамы, должно быть, сестры: если спектакли не о проститутках, в девяноста процентах случаев они о сестрах. Но, естественно, поскольку это спектакль, сестры ни капли друг на друга не похожи. Одной из них лет пятьдесят, другой – лет двадцать, потому что, когда нанимаешь актеров на спектакль, судя по всему, невозможно найти двух женщин схожего возраста.

Старшая идет прямо к мини-бару и достает оттуда бутылку белого вина, но поскольку это спектакль, вместо белого вина на самом деле вода, если в бутылке вообще хоть что-то налито, обычно – внимание, спойлер – там ничего нет. Младшая дама скидывает обувь и прыгает на кровать. И они начинают разговаривать в этом очень быстром бубнящем стиле типа «я-персонаж-в-спектакле», который почему-то кажется реалистичным ребятам, пишущим пьесы, хотя никто на самом деле так не разговаривает, разве что кроме людей, которые в первый раз попробовали кокаин.

– Ладно, ладно, но давай… Ладно, но давай это обсудим? – говорит женщина на кровати.

– Выпей сначала, потом обсудим.

– Вирджиния, давай все-таки обсудим. Давай обсудим, Вирджиния?

Люди в спектаклях постоянно называют друг друга по именам. Это, типа, первое, что происходит в спектаклях: люди просто вклинивают имена посередине предложения.

– Ты думаешь, я не хочу это обсуждать, Мэгги? Я прекрасно понимаю, что нам есть что обсудить.

– Она хорошенькая.

– Я что, уже напилась?

– Но она хорошенькая. В этом ей не откажешь.

– Ну, само собой, она хорошенькая, Мэгги. Мы же говорим о Деннисе. Думаешь, он станет встречаться с каким-то старым опоссумом, который свалился с грузовика, загруженного ботинками?

Это вызывает громкий смех у зрителей. Почему? Я скажу вам почему. Потому что требования к юмору в спектаклях очень низкие. Если бы вы услышали, как кто-то говорит это в фильме, вы бы спросили: «И где здесь шутка?» Но, видимо, так как это спектакль и ребята стараются как могут, мы все готовы пойти им навстречу и посмеяться над некоторыми словами из пьесы.

Тем временем абсолютно неясно, сколько лет должно быть сестрам, но, если бы тебя спросили об этом, ты бы сказала, что им, наверное, по двадцать с чем-то, потому что, судя по всему, старшая сестра – это ты, а младшая – Шеннон, поэтому было бы довольно странно, если бы младшей героине было бы больше двадцати шести, ведь именно столько лет было Шеннон, когда она умерла.

Как только ты понимаешь, что, скорее всего, сестры – это вы с Шеннон, у твоего сердца отваливается дно и все его содержимое выливается в нижнюю половину тела. Сначала ты думаешь, может быть, персонажи только опираются на определенные черты, твои и Шеннон, но чем дольше ты смотришь, тем больше понимаешь, что нет, старшая сестра – это ты, едкая, черствая и жестокая, а младшая сестра – это Шеннон, такая, какой была настоящая Шеннон, умершая от передозировки шесть лет назад.

А «Деннис», о котором говорят сестры, – это твой младший брат Дасти, драматург, а «хорошенькая девушка» – его бывшая невеста Тини, и пьеса о том, как вы все вместе поехали на Ниагару на годовщину родителей, о чем, кстати, Дасти тебе не говорил, но, честно говоря, он отправил тебе ссылку на сайт, и ты по ней не прошла, так что, вероятно, тут ты сама виновата.

В любом случае «Деннис» вскоре заходит в номер со своей девушкой «Трейси», и до конца спектакля действие происходит только в этом гостиничном номере, потому что боженька запрещает использовать часть денег, полученных от «уважаемых спонсоров» (типа агентства недвижимости, где работает отец одного из актеров), на оплату декораций для еще одной сцены.

Героиня, основанная на тебе, громкая и циничная, а героиня, основанная на Шеннон, милая, чудаковатая и жизнерадостная. А герой, основанный на Дасти, неловкий и невротичный, гораздо более неловкий и невротичный, чем настоящий Дасти, однако персонаж невротичен по-милому, чего о Дасти сказать нельзя. Как, например, милым кажется человек, который не может двух слов связать при девушке, потому что планирует сделать ей предложение. А вот человек, пишущий пьесу о своей семье и не говорящий ей об этом, милым не кажется. Также совсем не мило заставлять сестру ехать пять часов в Нью-Йорк, снимать номер в отеле (потому что, видит бог, она не собирается еще раз спать на его мерзком диване) и покупать билет, чтобы посмотреть его спектакль, а там СЮРПРИЗ – а еще, КСТАТИ, героиня, основанная на тебе, – алкоголичка. А героиня, основанная на Шеннон, сидит на таблетках, что, видимо, должно быть продемонстрировано тем, как она постоянно глотает таблетки. Как будто тогда это было очевидно, как будто любой разумный человек заметил бы это, сказал бы что-нибудь – но, конечно же, это не было очевидно, потому что если бы было, ты что-нибудь сказала бы, что-нибудь сделала бы. Конечно, ты сделала бы что-нибудь.

И по мере того как ты смотришь эту странную зеркальную версию вашей семейной поездки на Ниагару и слышишь, как люди вокруг смеются над «шутками» и обсуждают тебя пренебрежительным шепотом, ты начинаешь чувствовать себя очень, очень незащищенной и уязвимой. Ты чувствуешь себя как магазин пластинок, полный незнакомцев; вот они неторопливо ходят по рядам, бегло просматривают стопки. Музей Тебя открыт для посетителей, каждая часть тебя вывешена на стену, разложена по столам, грубо подсвечена и снабжена неловким описанием. Это похоже на один из тех снов, вот каково это. Знаете, о каких снах я говорю? Ну, о вот таких.

Так себя иногда чувствуешь, когда ходишь на спектакли.

В общем, после целого акта этого свет загорается, наступает антракт, и у тебя есть возможность перевести дух перед еще одним целым актом этого, и твой брат поворачивается к тебе и говорит: «Ну, как впечатления?»

И ты говоришь: «Я все еще перевариваю», – иногда так говорят о спектаклях, что означает «Мне не нравится».

И Дасти говорит: «Ага, я знаю, там есть что переваривать».

И ты говоришь: «Пойду в туалет».

Ты выходишь в фойе, и уже там виднеется очередь в женский туалет, тянущаяся на тысячу километров, но как это возможно, когда на спектакль пришло почти ноль человек? И, разумеется, в мужской туалет очереди нет, и, наверное, театры уже могли бы как-то решить эту проблему, учитывая, что это происходит постоянно. Ты решаешь просто пойти в мужской туалет, а если кто-нибудь начнет на тебя наезжать, можно просто сказать, что человек, написавший эту пьесу, твой брат. Если кто-нибудь начнет наезжать, ты можешь сказать: «Видели пьяную сестру? В спектакле? Это я».

Но никто не начинает на тебя наезжать.

После туалета ты решаешь, что тебе нужен бокал вина и немного M&M’s с арахисом, но очередь в буфет такая же длинная, и на секунду ты думаешь, что можно влезть без очереди и устроить сцену, – в конце концов, что они тебе сделают, вышвырнут? – но ты не хочешь позорить Дасти (даже несмотря на то что он тебя позорит без угрызений совести), поэтому вместо этого ты выходишь на улицу и звонишь своему непутевому бывшему мужу.

– Как дети? – спрашиваешь ты.

– Дети отлично… Коди, не трогай паяльник!

Ты бы закатила глаза, если бы их еще было куда закатывать – если бы за пять лет вашего брака у тебя они уже не были закачены до упора.

– Ты очень смешно шутишь, но лучше бы мне получить их обратно со всеми пальцами.

– Конечно, конечно. И, если тебе повезет, я накину сверху еще пару пальцев, просто потому что ты мне нравишься.

– Ты же не даешь им пить газировку, да?

Разумеется, твоя естественная реакция на проявление симпатии – критика. Конечно же. Разве это не так похоже на твою героиню? Разве не так поступила бы «Вирджиния»?

Ты слышишь, как твой бывший муж напрягся. Возникает пауза, достаточно длинная, чтобы вместить подразумевающееся «Только не начинай», а потом он говорит: «Как спектакль?»

Потому что, разумеется, его естественная реакция на критику – смена темы.

– Он про нас, – говоришь ты. – Он целиком про нас.

– В смысле, о нас? О нас с тобой?

– Да не о тебе, идиот, обо мне, Дасти и Шеннон.

– Вот дерьмо, правда? А о чем именно?

– Да я не знаю. О том, какие мы все мудаки?

– Господи, – говорит твой непутевый бывший муж. – Естественно, очень в духе Дасти, блядь.

– Ага.

– А ты знала?

– Нет, блядь, не знала – ты шутишь, что ли? Думаешь, я бы приехала тогда?

– Знаешь, это очень в его духе. Он отталкивает людей. А потом удивляется, когда, типа, ваши родители не хотят…

– Сейчас антракт. Мне надо вернуться, пока он не кончился.

– Нет, Дакота. Иди-ка в отель или сходи в бар или еще куда-нибудь. Ты не обязана все это терпеть.

Но ты, конечно, так не делаешь.

По дороге обратно ты берешь бокал вина. Театр не может легально продать тебе алкоголь, потому что у него нет лицензии на это, но «рекомендованное пожертвование» составляет семь долларов. Ты принимаешь рекомендацию к сведению, но в итоге решаешь не жертвовать ничего, потому что разве быть здесь – уже не достаточная жертва?

Второй акт начинается, и две сестры снова врываются в комнату, и героиня, основанная на Шеннон, снова скидывает туфли, и в этот раз одна из них улетает слишком далеко и ударяется об искусственную стену номера, и вся декорация типа немного качается, и зрители смеются, но ты приходишь в бешенство. Ты представляешь себе брата на репетициях с этой актрисой, как он показывает ей, как именно скидывать туфлю, ровно так, как это делала Шеннон каждый раз, заходя в комнату. И не то чтобы это было каким-то большим семейным секретом или типа того, но тебе кажется, что воссоздание того, как Шеннон скидывает туфлю, каким-то образом умаляет ценность этого воспоминания. Типа, в следующий раз, когда ты вспомнишь о том, как Шеннон скидывала обувь, ты будешь представлять Шеннон? Или эту актрису?

Вторая часть спектакля гораздо более странная, чем первая: некоторые эпизоды могут быть сном, но это довольно сложно определить. В определенный момент свет становится красным и актеры поворачиваются к зрителям и начинают по-странному бубнить в унисон. Это то, что иногда случается на спектаклях, когда режиссер беспокоится, что зрители могут заскучать, поэтому он заставляет актеров смотреть прямо на людей, чтобы тем стало неуютно и они были бы вынуждены внимательнее следить за происходящим. Появляются стробоскоп и дым-машина, ближе к концу спектакля со стола сбивают чашку, и она укатывается со сцены, и одному из актеров приходится доставать ее из зрительного зала, такое тоже случается на спектаклях.

В конце свет гаснет, и твой брат начинает тут же хлопать, даже не дав никому перевести дыхание, как будто он боится, что, если он не начнет хлопать, никто больше хлопать не станет. А вдруг, мол, никто не поймет, что спектакль закончился. Вдруг вы бы все просто сидели в темноте, думая: «Что случилось? Спектакль еще продолжится? Это так задумано?»

Лично ты была бы не против посидеть в тишине и темноте – чтобы подумать о том, что ты только что увидела, подумать о том, что ты скажешь, решить, хочешь ли ты, чтобы брат увидел тебя заплаканной или нет. Большинство спектаклей, наверное, воспринимались бы лучше, если бы была возможность собраться с мыслями в конце, но большинство спектаклей такого не предусматривают, и этот в том числе.

Свет загорается снова, актеры выходят на поклон, и самое странное, что ты им хлопаешь. Ты вдруг обнаруживаешь, что аплодируешь этой кукольной пародии на твою жизнь, как если бы действительно посчитала все это изумительным представлением. В следующие месяцы ты будешь часто думать об этом вечере, и это вопрос, который не даст тебе покоя: почему ты хлопала?

После спектакля твой брат предлагает тебе пойти поужинать с ним, актерами и остальной командой. Судя по всему, в Нью-Йорке «ужин» – это когда ты ешь в одиннадцать вечера. Наверное, когда ты художник, то можешь позволить себе толковать определенные концепции на свой творческий вкус, особенно если у тебя нет работы на следующее утро, нет семьи или каких-либо угрызений совести по поводу того, чтобы заявиться на «ужин» почти в полночь и заказать вафли.

В любом случае все люди из театра очень рады познакомиться с сестрой Дасти.

– Значит, вы – настоящая Вирджиния, – говорит актриса, игравшая Вирджинию.

– На самом деле я Дакота, – говоришь ты. – Я почти уверена, что Вирджиния основана на нашей другой сестре, по имени Массачусетс.

– О, это та, что умерла? – спрашивает актриса.

А Дасти говорит:

– Это она шутит. У нас нет сестры по имени Массачусетс.

Затем некоторое время все тебя не замечают, поскольку это люди театра, а в представлении людей театра хороший разговор – это когда каждый из них по очереди рассказывает свои веселые истории на протяжении получаса. Это, честно говоря, очень жестоко: после того как ты два с половиной часа отсидела на их представлении, они отвезли тебя в новое место, чтобы показать тебе еще одно представление.

Когда люди театра устают говорить о себе, они, наконец, готовы послушать, как ты будешь говорить о них, вот один из них поворачивается к тебе и спрашивает:

– Дакота, что думаешь о спектакле?

Ты допиваешь свое пиво и сообщаешь:

– Мне показалось нереалистичным, что в конце они все серьезно говорят с сестрой по поводу таблеток. Это было как будто не по-настоящему.

Всем становится очень неловко. Актриса, которая играла Трейси, смеется, потому что думает, что ты шутишь, но, когда она видит, что больше никто не смеется, она говорит «Извините», встает из-за стола, и ты больше не видишь ее никогда в жизни.

Твой брат качает головой:

– Господи Иисусе, Дакота, это же пьеса.

– Я просто говорю, что это было нереалистично.

Потом режиссер говорит что-то вроде:

– Я вижу, в чем проблема. Понимаешь ли, Дакота, в художественном произведении события могут происходить контрфактуально – не так, как в реальной жизни, и эта разница – как раз то, что придает художественным произведениям динамизм.

А ты говоришь:

– Ух ты, правда? Художественные произведения так работают? Я, блядь, не знала, что художественное произведение может быть контрфактуальным и все такое. Спасибо, что просветили меня о том, что такое художественное произведение.

И твой брат говорит:

– Дакота, успокойся.

– Почему? Я тебя позорю?

– Вообще-то, да.

– Так, просто для ясности, разве это позорно? Вся эта пьеса, все это грязное белье, это что, по-твоему, художественное произведение? Вот это по-настоящему позорно.

Все люди театра отводят глаза, потому что им очень некомфортно, что хотя бы на секунду не они оказались в центре внимания, и Дасти говорит:

– Мы можем поговорить снаружи?

Итак, вы идете на улицу, ты прикуриваешь сигарету, а сотрудник ресторана говорит «Извините, мэм, запрещено курить на расстоянии меньше пяти метров от веранды», и если это не самая херовая часть всего происходящего, то тогда я даже не знаю.

– Что происходит? – говорит Дасти.

Ты качаешь головой, потому что если он еще не понял, что происходит, то какого хуя вообще?

– Послушай, – говорит он. – Я понимаю, что смотреть это было непросто, но как, по-твоему, я должен себя чувствовать? Я работал над этим спектаклем последние полтора года.

Ты фыркаешь. Блин, это просто потрясающе.

Мимо проезжает автобус с афишей спектакля – настоящего спектакля, бродвейского, – и тебе становится любопытно, является ли каждая пьеса, каждое «художественное» произведение просто способом автора полить кого-нибудь дерьмом.

– Кто тебе сказал, что так можно? – спрашиваешь ты. – Кто разрешил тебе включать это все в свой спектакль?

Дасти смотрит себе под ноги.

– Понимаешь, когда ты художник, все идет в ход.

– Не. Я не твой рабочий материал. Шеннон – тоже. Тебе нужно разобраться со своим дерьмом.

– Я пытаюсь. Это и есть мой способ с ним разобраться.

Ты не можешь сейчас на него смотреть, потому что, если посмотришь, наверняка заплачешь. Тебе, наверное, лучше всего было бы закончить разговор, но вместо этого ты говоришь:

– Да? А еще ты разбираешься с тем, что я плохая мать? И алкоголичка? С этим тебе тоже нужно разбираться в своей пьесе?

– Когда я говорил, что ты плохая мать?

– Ты думаешь, что я плохая мать, потому что однажды уронила Тейлор на голову.

И вот ты уже плачешь, и, пожалуй, это – забудь, о чем я говорил раньше – самая херовая часть происходящего.

– О чем ты?

– Ты засунул в свою пьесу, как я роняю Тейлор, и это типа шутка, и все смеются, а я сижу такая и думаю: эти люди считают меня плохой матерью.

– Ты уронила Тейлор на голову? Я это просто выдумал, это было не о тебе.

– Но все это целиком было обо мне. И о Шеннон. О тебе, маме, папе. И о том, какие мы все плохие, что ее не спасли.

А потом ты видишь, что Дасти хочет что-то сказать, но потом передумывает, но после недолгого молчания не выдерживает и все равно говорит:

– Ну, мы ведь и правда ее не спасли, разве нет?

О, я забыл упомянуть до этого: есть еще один тупой момент в спектаклях, когда они используют звуковой эффект, типа звонит телефон, но звук продолжается еще доли секунды после того, как актер берет трубку. Довольно забавно, когда такое происходит.

Так, о чем я рассказывал?

Ах да, на выходе из ресторана. Окей.

Да.

– Дасти, – говоришь ты, – мы не знали. Мы ничего не могли сделать.

И теперь уже он начинает злиться:

– Правда? Ты не знала? Когда мы поехали на Ниагару и она все выходные бегала в ванную? Когда она постоянно засыпала за ужином, когда по полчаса хихикала и трогала всех за лица, ничего из этого не казалось тебе подозрительным?

– Я просто думала, что она придуривается, что ведет себя как типичная Шеннон.

– Да, она вела себя как Шеннон. Потому что Шеннон была наркоманкой.

– И ты считаешь, что, если бы я не пила, я бы заметила. Считаешь, что у Шеннон была передозировка, потому что я…

– Я просто говорю, что это было очевидно. Все выходные Тини говорила: «А что происходит с твоей сестрой?»

– Ну простите, что я не такой замечательный специалист по человеческому поведению, как Тини. Если тебе это было настолько очевидно, почему ты сам ничего не сказал?

– Я не знаю, – говорит он и давится следующей фразой, как будто она повисает на крючке в его горле, – и никогда этого не узнаю.

Тебе становится его жалко, но потом ты начинаешь злиться на него за это, ведь это он должен чувствовать себя виноватым после того, что сделал, поэтому ты говоришь:

– Шеннон – не твоя история. Я – тоже не твоя история.

И он говорит:

– Мне жаль, что ты так думаешь.

Ты киваешь. Это, в принципе, максимум, на который способен Дасти; непонятно, почему тебе казалось иначе.

– Я иду в отель, – говоришь ты. – Сколько я должна за ужин?

А он говорит:

– Забей.

А ты говоришь:

– Да ладно, дай мне заплатить.

А он говорит:

– Не беспокойся об этом.

Окей, ну хорошо. Одним поводом для беспокойства меньше.

Ты начинаешь уходить, а Дасти кричит тебе вслед:

– Видимо, хорошо, что мама с папой не приехали, да? Им бы пьеса точно не понравилась.

Ты поворачиваешься:

– Да я не знаю. Я вообще не понимаю, что у них в голове.

Если в бочке дерьма, которым был сегодняшний вечер, и была ложка меда, она заключалась в том, что, по крайней мере, в пьесе не рассказывалось о том, что случилось после смерти Шеннон, о том, как твои родители ушли в себя, самоустранились, как когда ты пыталась им позвонить и твоя мать сказала «Извини, Дакота, не могу разговаривать с тобой… сейчас для нас это все слишком тяжело», и когда она это сказала, твое горе утроилось. Ты не думаешь, что смогла бы вынести спектакль об этом.

– Я отправил им письмо по электронке, но… не знаю, почему я считал, что они придут.

Ты смотришь на него. Твоя театральная версия обняла бы его. Театральная версия сказала бы:

– Дасти. Что бы ни происходило с ними, я клянусь тебе, это не твоя вина.

Но реальная версия тебя просто смотрит на него и предлагает лишь сочувствующее пожимание плечами, которое каким-то образом должно сказать все, что необходимо сказать.

И он говорит:

– Ну, спасибо, что пришла.

Ты возвращаешься в свой номер в отеле, одна, направляешься прямиком к мини-бару и достаешь бутылку вина, которую купила заранее.

В номере две кровати, потому что у тебя не получилось взять номер только с одной кроватью, и тебе хотелось бы, чтобы Шеннон была здесь. Весь сегодняшний день тебе хотелось, чтобы она была рядом. Ты бы хотела послушать, что она скажет про пьесу – хотя бы ради этого.

Ты знаешь, что пьеса бы не задела ее так, как тебя, и это тоже ужасно раздражающе: почему ты вечно должна быть той, кого все задевает? После ужина с Дасти вы пошли бы выпить, только вдвоем, а после этого направились бы в гостиничный номер, который взяли напополам, и Шеннон скинула бы свою обувь.

– А мне понравилось, – сказала бы она, что, конечно, выбесило бы тебя.

По крайней мере, Шеннон пришла бы в восторг от того, что актриса, которая ее играла, однажды снималась в «Законе и порядке». «Роскошно», – сказала бы она. И посмотрела бы на тебя так свысока, будто это какое-то ее личное достижение. В тот момент тебя бы это разозлило, но, оглядываясь назад, ты бы подумала, что это очень смешно. Даже месяцы спустя ты бы возвращалась к этому моменту – Шеннон говорит «Роскошно» и выпрямляет спину, как чертова герцогиня Уэльская, – и каждый раз ты бы улыбалась.

Так что это стоило бы того.

Стихи поэзии[18]

«О чувствах любые слова мне кажутся странными,

Когда раз в году продаются открытки с чужими

признаньями.

Айлавью-индустрия гамбургер страсти грызет

на обед

И все усредняет, желать заставляя того, чего,

в общем, и нет.

Но я не о том, что в любой парикмахерской всех

чешут одной лишь гребенкой —

Думаю, ты, как и я, за миражами давно

уж пресытилась гонкой.

Я боюсь, как и ты, что любовь низведет нас

до полостей, жаждущих соединиться,

Но если развязка известна еще до того, как

начнем, так к чему же стремиться?

Ты права, что не веришь дежурным словам

о сердечном влеченье,

Ведь вся эта патока – путь к пораженью

и опустошенью.

Я не исключаю, что это посланье однажды оставит

нас под расставанья дождем.

Так что же еще? Ты сводишь с ума меня, Венди.

С Валентиновым днем».

Холодный взгляд Венди скользнул и коснулся

открытки едва.

Фернандо подумал, что, видимо, выбрал не совсем

те слова.

Он хотел объяснить, что хорошо понимает все

ее опасенья,

Но также заверить, что его не страшат

ее предупреждения.

«Эй, чур, не влюбляться», – сказала она,

и Фернандо заверил: «Нет-нет!»

Он думал, она на крючке, но совсем не такой

получился ответ.

«Ты сводишь с ума» – ясна этой фразы теперь

неуместность;

Бесстрастность стиха раскололась о глупую

честность.

Ждал шанса годами он, теперь остается лишь

сдаться.

Его сердце в открытке, но ей ни к чему, легко

догадаться.

«Умно, – говорит она, пряча картонку в карман. —

Я вижу, ты умный».

И он улыбается, он позабыл, что планировал быть

хитроумней.

Когда позвонила она сообщить, что разорвана

с Джоном помолвка,

Услышал намек и аванс он в ее формулировках.

А поездка из Бруклина в Квинс, только чтоб с ним

повидаться?

И залезла в постель к нему тут же. Так в чем

же ему сомневаться?

Его не смутило, что она пробыла две недели,

не сообщив, надолго ли в гости.

Он завтрак в постель подавал ей с фужером вина

на подносе.

Он быстро привык быть мужчиной ее и спать

рядом с ней на боку,

За ручку держать, когда она маме кричит

в телефон: «Нет-нет, в этот раз не смогу!»

Прошлое – крах, настоящее – хлам, с будущим

лишь перспектива ясна,

Не считая того, что уже на носу, – Валентинова

дня.

Он знал, что быть надо нежным, но сантиментов

не гнать чепухи.

Почувствовав действия жажду, он сочинил

ей стихи.

Решил он добавить ехидства, но не доходить

до сарказма,

Затем лишь, чтоб гостье сказать, как она

невозможно прекрасна.

Чтоб хрустнуло сердце ее, а он бы помог

ей осколки собрать.

«Ведь мы обсуждали, просила же не поздравлять».

Фернандо подумал: ведь это другое,

антивалентинка, по типу прикола.

И что дарить девушке, которая хочет лишь

трахаться и диетической колы?

Циничные стихи о любви, горькие, но с капелькой

меда.

И все же решил он, что лучше бы не объяснять

вещи такого ей рода.

Вместо этого он извинился, мол, да, вышло совсем

неудачно.

Венди, увидев, как он расстроен, пообещала себе

быть с ним помягче.

«Мне понравилось», – соврала она, хотя на самом

деле ее это очень пугало:

Не успела сбежать из одной западни, как в другую

почти что попала.

Фернандо красивый и добрый, был рядом, когда

это так нужно было,

Но Венди боялась того, что случайно его

охмурила.

Он нравился ей, и, по правде, такого бойфренда

мечтала она отыскать,

Но не сомневалась, что будет ошибкой сейчас

продолжать.

Сбежав от венца, она поняла, что ей нужен покой,

а не гром,

Но «оставьте в покое» звучит странновато, когда

ворвалась в чужой дом.

Ты спишь под его одеялом – ведь это же что-

нибудь значит

С учетом годов ожиданий, надежд и сомнений

в придачу.

Прибавьте полмесяца пьянства, бесед о былом

и без дела,

В сердце его она ненароком залезла, хотя

не хотела.

Пусть даже они могут быть счастливы вместе,

Но не стоит сейчас затеваться вчерашней невесте.

Допустим, их мелкие дрязги вполне примиримы,

Однако с чего он вдруг взял, что ей нравятся

рифмы?

И если Фернандо почувствовал связь с ней,

почему же не смог догадаться,

Что этот прием – совершенно не то, за что стоило

браться?

Стихи у него недурны, но слащавы, он слишком

берет широко.

И были они для нее или же по существу для него?

Фернандо так близок ей, но он же такой

отчужденный.

(К тому же тут снова до гроба любовь – могла

просто выйти за Джона.)

«Прости», – так думал Фернандо, но не говорил,

вспоминая свою неудачу.

«В порядке он», – думала Венди, но понимала:

едва лишь не плачет.

С этим стихом сентиментальная дрочка вышла

хитро.

Стать Арлекином веселым хотелось Фернандо,

но получился Пьеро.

Сидели они и молчали, тишины их окутала

плотность.

Казалось лишь черствостью то, что, по сути,

сплошная жестокость.

Подумал он: есть еще шанс выступить по существу

откровенно,

Но вышло: «Вся суть была в том, что

ты великолепна».

«Ну нет…» – она начала, осеклась, а Фернандо

сказал: «Все ок, я не смог утерпеть.

Решил, что уж лучше вот так, чем смолчать,

а потом пожалеть».

Вдруг вспомнил: друзьям рассказал он о ней,

и ответил приятель-юнец:

«Я жду не дождусь, чтоб узнать, каков

все же будет конец».

Ему говорила сестра: «Берегись, бродячим

сердцам суждено в этом мире блуждать».

Он не был почти удивлен, когда Венди сказала:

«Вообще, мне пора уезжать».

Фернандо молчал: что тут скажешь? Отсчет уже

дан.

Две страстных недели рассеются в воздухе вскоре,

как будто туман.

Он простыни в стирку швырнул, скорее

растерянный, чем удрученный.

Венди в метро в ожидании поезда успела послать

сообщение Джону.

Стихи сочинять нелегко, даже если слова

накопились и хором трубят.

Человека читать нелегко, но еще тяжелей

ощущать, как читают тебя.

Максимально среднестатистическая

Люсинда, максимально среднестатистическая, крайне обыденно проснулась в своей ничем не примечательной квартире. Она надела нормальную одежду, взглянула в стандартное, насколько это возможно, зеркало, посмотрела на свое вполне заурядное отражение и подумала: «Ага, пойдет».

Она села в машину (нормальную) и поехала на работу (нормальную). Все было бежевым, отштукатуренным и вполне ок. Это был очень обычный день, как, в принципе, и любой другой, единственной примечательной деталью было то, что один раз она не смотрела на телефон целых восемь минут подряд.

Она пообедала за рабочим столом. «Цезарь» с кейлом и газировка.

Термостат был выставлен на 21,5 градуса.

В тот вечер она вернулась в ничем не примечательную квартиру. На ужин разогрела пасту, которую приготовила вчера, – паста не была выдающейся, но и совсем плохой тоже не была. Люсинда съела порцию приемлемого размера, затем два с половиной часа смотрела передачи о ремонте, пока отвечала на рабочую почту, и пошла спать.

Сначала у нее не получалось уснуть, поэтому она посчитала от трехсот до нуля семерками, затем восьмерками, затем девятками. В 3:32 она проверила, не было ли у нее новых сообщений – но их, естественно, не было, потому что на часах было 3:32 ночи. Было довольно нормально не получать сообщения в 3:32 ночи. Это было нормально, обычно и это то, чего Люсинда заслуживала.

Люсинда проснулась утром с ноющей шеей, что было тоже вполне заслуженно.

Пробки по дороге на работу были нормальными. На автостраде была жуткая авария, что статистически соответствовало обычному положению дел. По радио прозвучали восемь очень популярных песен, Люсинде нравились они все, но ни одна из них не была ее любимой, и она на минуту задумалась, а вдруг она больше не сможет ничего полюбить, это было очень нормально – на секунду задумываться о таких вещах.

Когда она приехала на работу, у нее не было новых сообщений.

На почте висело тридцать одно новое письмо, но они все были или по работе, или просто рассылки, от которых ей было лень отписаться. Она на секунду задумалась: что, если через сотни лет после того, как ее похоронят и окончательно забудут, ее последним сохранившимся наследием станет никогда не проверяемый почтовый ящик, который продолжит получать с десяток сообщений в день от почтовых ботов, которые понятия не имеют, что она давно умерла, и поэтому не интересуется двадцатипроцентной скидкой на вторую покупку в Sephora.

Она обедала в одиночестве. «Цезарь» с кейлом и газировка.

– Любишь ты эти «цезари» с кейлом, – сказала секретарша Дебби, передавая Люсинде ее «Цезарь» с кейлом.

– Ага, ну, мне нравится лишний раз вспоминать, что, если получить достаточное количество ударов ножом в сердце, рано или поздно в честь тебя назовут салат.

Это была средняя шутка, но Дебби рассмеялась так, будто она была смешнее среднего, что было очень мило с ее стороны. Все были Очень Милы с Люсиндой последнее время, что только все ухудшало, потому что это означало, что они знают. Конечно, вряд ли они могли прям-таки знать, потому что никто на самом деле не знал, ну, почти. Тот факт, что никто не знает, был неотъемлемой частью происходящего, одновременно и хорошей, и плохой. Но все равно каким-то образом люди узнали что-то, и поэтому они вели себя Очень Мило. На кухне шли Разговоры о том, Что Нам Всем Надо Быть Помягче с Люсиндой, потому что у нее сейчас Сложный Период, хотя у Люсинды был не такой уж сложный период, у нее был обычный период в жизни, как у любого другого. Все было нормально, скучно и обычно, и довольно отстойно, но и это было неплохо.

Ровно в 14:18 к ней в кабинет заскочил Гэвин, чтобы спросить, закончила ли она собирать в один отчет все обращения в техподдержку за сорокапятидневный период, обозначенный в групповом иске как «Период взрыва Bluetooth-наушников». Люсинда сказала, что еще нет, но она сможет все отправить до конца часа, и она не сказала, что эта работа заняла у нее больше времени, чем обычно, поскольку новая большегрудая помощница по правовым вопросам, которую нанял Гэвин, имела очаровательное свойство путать код города и индекс; с учетом всего это было очень достойно – не говорить об этом.

Гэвин улыбнулся, что было Очень Мило, и Люсинда подумала, что со стороны Гэвина ужасно жестоко быть Очень Милым, и Гэвин сказал: «Большое спасибо, Люсинда».

«Без проблем», – сказала Люсинда, Гэвин еще раз улыбнулся и вышел.

Люсинда открыла отчет, над которым работала, и подумала о том, как Гэвин сказал «Большое спасибо»: он не сказал «Большое спасибо, Люси». Он сказал «Люсинда», ее и правда так звали, но, когда он это сказал, фраза прозвучала странно, хотя не должна была, потому что Люсинда, в конце концов, ее имя, и было бы гораздо более странно, если бы он сказал «Люси», потому что так ее зовут только бойфренды, а Гэвин на данный момент не был ее бойфрендом.

Люсинда достала телефон и набросала сообщение Гэвину: «Работаю над отчетом прямо сейчас. Извини, что это заняло столько времени, но ты же знаешь, коалы спят по двадцать часов в день».

Она посмотрела на текст и, слава богу, решила его не отправлять, а вместо этого отправила: «Извини, если это было странно».

После отправки сообщения она увидела три точки, означавшие, что Гэвин работает над ответом, но над чем бы он там ни работал, он так ничего и не отправил, и три точки исчезли. Люсинда отложила телефон в ящик стола и начала работать над отчетом. В 14:42 она все закончила, но не хотела ничего отправлять, не проверив сначала, не ответил ли Гэвин на ее сообщение. Он не ответил. Она подождала ровно до трех, затем отправила отчет во вложении к письму, в котором было написано «Держи».

Через восемнадцать минут он ответил письмом, где было написано «Спасибо».

Она не проверяла телефон все время, пока ехала домой, но, когда она приехала домой, Гэвин все еще не ответил на сообщение «Извини, если это было странно». Она подумала, не написать ли ему снова: «Извини, если то сообщение о том, было ли странно, было странным», но не написала, слава богу.

Вместо этого она пошла в кино одна, что было нормально для женщины, не состоящей в отношениях. Однако ей было сложно сконцентрироваться на фильме, потому что она думала о том, как же хорошо, что она не может сейчас проверять телефон, и как к концу фильма, вероятно, сможет посмотреть на несколько новых сообщений от Гэвина или кого угодно другого, кто захотел ей написать. Как только фильм закончился, она достала телефон, и там не было ни одного нового сообщения.

В ту ночь она положила телефон рядом с кроватью, но перевела его в режим «Не беспокоить», чтобы он не разбудил ее, если ей придут новые сообщения, но потом ближе к полуночи подумала, что это глупо, поэтому она выключила телефон, но затем в 2:14 она подумала, это глупо, поэтому включила телефон обратно, и, естественно, оказалось, что в 12:41 ей пришло сообщение от Гэвина со словами «Это не было странно».

И Люсинда подумала: окей. Значит, не было странно.

На следующий день Люсинда была в офисе, она выполняла свою работу надлежащим образом, когда ей пришло сообщение с незнакомого номера, в котором говорилось: «У меня для тебя кое-что есть».

Когда Люсинде приходили сообщения с незнакомых номеров, ей нравилось продолжать переписку как можно дольше, не спрашивая, кто это, чтобы посмотреть, получится ли у нее угадать. Это очень нормальное поведение для непримечательных людей: так как их жизнь недостаточно захватывающая, они вынуждены создавать маленькие тайны сами для себя, и поскольку Люсинда была очень непримечательна, было вполне логично, что она так поступала.

– Что у тебя для меня есть? – ответила Люсинда.

– Это сюрприз, – сказал незнакомый номер.

– Можно подсказку?

Затем Люсинда наблюдала три точки, означающие, что человек набирает ответ. Три точки оставались на месте ровно одну минуту и тридцать четыре секунды, а затем пришел ответ: «Нет».

Люсинда положила телефон в верхний ящик стола и принялась за работу.

В двенадцать минут двенадцатого Гэвин заскочил в кабинет Люсинды по дороге в переговорную «Н». Он кивнул, проходя мимо двери, и сказал «Люсинда».

Люсинда кивнула в ответ, затем вышла в туалет и проплакала восемнадцать минут.

В обед Дебби занесла «Цезарь» с кейлом и газировку и задержалась ненадолго.

– Спасибо, Дебби, – сказала Люсинда.

– Без проблем, – сказала Дебби.

Она продолжала задерживаться.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь? – спросила Люсинда.

– Разве ты не хочешь увидеть свой сюрприз?

Люсинда попыталась скрыть свое разочарование от того, что таинственным незнакомцем, с которым она переписывалась, была всего лишь секретарша Дебби.

– Ага, – сказала она. – Что за сюрприз?

Дебби достала коробку хлопьев из своей сумки.

– Я подумала, тебе может понравиться эта коробка Взрывных Овсяных Кубиков с Корицей и Сахаром.

Люсинда посмотрела на коробку Взрывных Овсяных Кубиков с Корицей и Сахаром:

– Почему?

– С ней идут бесплатные часы с миньонами.

– Оу, – сказала Люсинда. – Как мило.

Люсинде на секунду стало любопытно, сколько Дебби лет. Если бы ее попросили угадать, Люсинда сказала бы двадцать два, но она также поверила бы, если бы ей сказали, что Дебби была не по годам развитой четырнадцатилеткой или пятидесятивосьмилетней женщиной с хорошей кожей.

– Миньоны очень забавные, – сказала Дебби.

И Люсинда сказала:

– Мне нужно вернуться к работе.

– Ага, – сказала Дебби.

Дебби вышла из кабинета, оставив коробку Взрывных Овсяных Кубиков с Корицей и Сахаром и бесплатные часы с миньонами на столе Люсинды. Люсинда отодвинула коробку туда, где лежал карандаш, и открыла фейсбук с телефона. Не дав ему даже прогрузиться, она снова его закрыла и удалила приложение. Затем она открыла фейсбук на компьютере и посмотрела на свой профиль. Она все еще не поменяла фото на своей странице, что было тупо, но ей казалось, что поменять его значило бы Признать Что-то – не что отношения закончились (они, конечно, закончились, хочет Люсинда признавать это или нет), но что ей было Не Все Равно.

Там стояла ее фотография с Гавайев: она широко улыбалась, на ее талии лежала рука. Чья это была рука? По фотографии было непонятно. По фотографии нельзя было сказать, что Люсинда отправилась на Гавайи в рождественские каникулы со своим парнем. Нельзя было сказать, что Люсинда встречалась с кем-то. Нельзя было сказать, что Гэвин на самом деле не поехал навестить свою семью на Рождество. Нельзя было сказать, что пять месяцев и восемь дней двое людей делили между собой что-то восхитительное, сокровенное и настоящее. Не было никаких доказательств, что это когда-либо происходило. Никто не знал. Но все же на ее талии лежала рука – рука мужчины, который больше никогда не будет любить Люсинду, не будет будить ее милыми поцелуями и врать о том, что поехал навестить семью, в то время как сам проводил неделю, обнимая талию Люсинды на Гавайях. Не то чтобы Люсинде Было Все Равно.

Люсинде было очень важно, чтобы все в фейсбуке понимали, что у нее все еще не дошли руки поменять фотографию, потому что вот как мало ее это заботит, а не потому что она была зациклена на этом или типа того. В конце концов, у них с Гэвином не было какой-то трагической истории любви, о таких романах не пишут великие оперы. Это была история, о которых пишут обычные оперы, на постановку которых приходят в основном друзья парня, написавшего оперу, а потом все просто тусуются в лобби, пытаясь придумать, что бы хорошего ему сказать, а потом автор выходит и они все такие: «Эй! Только посмотри на себя! Ты написал оперу! Ух ты!»

Больше всего Люсинду раздражал тот факт, что им все еще приходилось работать вместе. Гэвин продолжил существовать в этом мире, что казалось Люсинде крайне невежливым.

Если бы вы были детективом под прикрытием, наблюдающим за перемещением людей в офисе Weissman, Zeitman & Kinsey, вы могли бы заподозрить, что Люсинда когда-то была влюблена в Гэвина, но вы бы никогда не угадали это по тому, как он говорил с ней, как она себя вела, когда говорила с ним, потому что сейчас они едва ли могли вообще друг с другом разговаривать. Каждый разговор, словно знаками препинания, был окружен долгими неловкими молчаниями – но сделано это было как в испанском языке, поэтому за каждым разговором следовало долгое неловкое молчание и ему предшествовало то же самое долгое неловкое молчание, но вверх ногами.

И когда он с ней заговаривал, он называл ее Люсиндой, что разрезало и выворачивало ее каждый раз, несмотря на то что она понимала, как это глупо: ну а как еще ему ее называть? Люси? Нет уж. Коала? Нет. Он раньше называл ее коалой из-за того, как она обхватывала его руками и ногами в кровати, как коала – ветку. Как коала оборачивается вокруг ветки, она обернула вокруг него всю свою жизнь. И теперь ветка исчезла и Люсинде нужно было как-то справляться с тем, что ее жизнь была обернута вокруг ничего – что, конечно же, было абсолютно нормальным. Вся боль, которую теперь чувствовала Люсинда, была нормальной. Пустота была нормальной. Суровое сжигающее скучнейшее ужасное грубое бесплодное одержимое тупое пятисотвольтовое небытие, которое теперь ее полностью поглощало, было абсолютно обычным.

Люсинда посмотрела на телефон, просто чтобы проверить время. Она заметила, что новых сообщений не было, и положила телефон обратно в ящик стола. Затем она поняла, что на самом деле не посмотрела на время, поэтому достала телефон снова. Она отметила, что с тех пор, как она положила телефон в ящик стола, новых сообщений все так же не появилось. Она снова положила телефон в ящик стола. Затем вспомнила, что на компьютере тоже были часы. Было семь минут второго. Она заметила, что на компьютере все еще была открыта ее страница в фейсбуке, и ей стало интересно, сколько человек прошли мимо ее офиса по пути в переговорную «Н» и заметили ее гавайскую фотографию с рукой таинственного мужчины на талии.

Проблема с кабинетом Люсинды заключалась в том, что стены были сделаны из стекла, он находился в самом центре офиса, поэтому невозможно было не посмотреть на него по пути на кухню, или в туалет, или в переговорную «Н». Ей раньше нравилось находиться в центре всего: это придавало ей ощущение собственной важности. Но теперь она чувствовала себя как рыба в аквариуме, постоянно на виду. Просто симпатичной картинкой, на которую людям нравится смотреть.

Она удалила свой профиль в фейсбуке.

И решила, что не будет проверять телефон еще час.

За этот час она сделала много работы, а также много размышляла о том, как много она работает и как же хорошо, что она больше не встречается с Гэвином, потому что теперь она может сконцентрироваться на работе. Когда она встречалась с Гэвином, то приходилось тратить значительную часть дня на придумывание причин, как бы зайти к Гэвину в кабинет, но теперь она об этом не думала и поэтому могла быть по-настоящему продуктивной.

Она часто зависала в дверном проеме кабинета Гэвина после того, как лично отдавала ему какой-нибудь отчет, и каким-то образом превращалась из скучной Люсинды, которой она всегда была, в какую-то другую Люсинду, восхитительно остроумную и обаятельную, которая может выстроить полноценный разговор вокруг таких искрометных тем, как Над тем отчетом было очень весело работать, или Как Гэвину Колорадо-Спрингс?, или Поскольку она здесь выросла, то, может, дать ему совет, чем заняться в Колорадо-Спрингс? и (когда он разгадал ее задумку и подыграл: «Так чем лучше всего заняться в Колорадо-Спрингс?») Оу, блин, м-м-м… поехать куда-нибудь еще?

И когда она поцеловала Гэвина однажды поздно вечером в копировальной комнате, пока вся команда во внеурочное время построчно редактировала какую-то фигню, чтобы отправить ее к полуночи, и когда он ответил на поцелуй, а все люди мира находились по ту сторону двери толщиной с лист бумаги и ели пиццу толщиной с лист бумаги, работая над документами толщиной с кирпич, Люсинда почувствовала себя сексуальной, смелой, красивой и бесконечно интересной.

И когда она поехала к нему домой и вернулась в офис на следующий день в той же самой одежде, и все, кто проходил мимо ее аквариумного офиса по дороге в переговорную «Н», могли это видеть, она тоже чувствовала себя очень сексуальной, смелой, красивой и бесконечно интересной.

И на протяжении следующих пяти месяцев и восьми дней, когда они с Гэвином топили друг друга в цунами сообщений – все эти общие шутки и маленькие наблюдения, а также периодические признания в духе «Боже, я не могла сконцентрироваться на презентации Андреа о сексуальных домогательствах, потому что все это время думала о том, как сильно хочу, чтобы ты сорвал с меня одежду и трахнул меня в своем офисе», – одно осознание того, что эти сообщения передавались во время Важных Собраний, перелетая над головами ничего не подозревающих коллег, всех этих коллег, живущих своими скучными, обычными коллегскими жизнями, заставляло ее чувствовать себя сексуальной, смелой, красивой и бесконечно интересной.

Но теперь она понимала, что это все было неправдой, потому что Люсинда не была сексуальной, смелой, красивой и бесконечно интересной. Она была обычной, среднестатистической, скучной и нормальной.

И теперь она все это знала, хотя, если честно, тайная часть ее вроде как знала это с самого начала.

Куда бы она ни пошла, всюду были маленькие напоминания о том, какой же Люсиндой она была, как она была недостойна любого опыта, приближающегося к неординарному. Она пыталась открыть маленькую коробочку апельсинового сока и не смогла оторвать тупую маленькую фигню в нужном направлении, да и вообще, на кой черт нужны эти дурацкие маленькие коробочки апельсинового сока, что, в этой фирме не слышали о бутылках? А затем она нечаянно вылила апельсиновый сок на рубашку и подумала: «Я этого заслуживаю».

В конце дня Дебби спросила, не остается ли Люсинда работать допоздна и не понадобится ли ей ужин, и Люсинда ответила «Нет».

Она прошла мимо кабинета Гэвина, что напомнило ей о Гэвине.

Она зашла в лифт, в котором целовала Гэвина по меньшей мере сотню раз, и подумала, как жестоко со стороны лифта напоминать ей об этом. Ебаный лифт, как он посмел?

На парковке она прошла мимо BMW Гэвина, припаркованного на парковочном месте Гэвина.

По дороге домой она проехала мимо магазина с вывеской «МЫ ПРОДАЕМ КОРОБКИ», что напомнило ей о том, как однажды она разозлилась на Гэвина, потому что он вечно подлизывался к Гарольду Вайсману и смеялся над всеми его шутками.

– И кстати, – сказала Люсинда, – ты никогда не смеешься над моими шутками.

И Гэвин сказал:

– Это потому, что твое чувство юмора – это пойти в магазин с большой вывеской «МЫ ПРОДАЕМ КОРОБКИ» и спросить парня за прилавком: «Извините, а вы продаете коробки?»

– Ага. Это же очень смешно.

– Это было более-менее смешно в первый раз.

– Нет же. Это становится все смешнее с каждым разом, странно, что ты этого не понимаешь.

Люсинда приготовила себе нутовую поленту на ужин, а затем нарочно представляла себе Гэвина в самом идиотском и несексуальном виде, например, как в тот раз, когда они шли после обеда к машине Гэвина и он сказал: «Только посмотри на этот симпатичный магазин растений», – а Люсинда подумала: «Он что, назвал цветочный ларек магазином растений?»

Люсинда представляла, как однажды включит эту историю в свое выступление, и все будут смеяться. Почему она должна была выступать? Где выступать? Это не имело значения.

– Знаете, – продолжила Люсинда в своей воображаемой речи, – Гэвин – один из тех парней, которые считают, что ненависть к бранчу делает их уникальными.

Толпа засмеялась. Это были коллеги из офиса, вместе со всеми друзьями Гэвина и Люсинды.

– Гэвин – тот парень, который с удовольствием пошел бы в поход, он с удово-о-о-о-ольствием пошел бы в поход, но только не в те выходные, когда ты его приглашаешь пойти с тобой в поход, но да, ему очень нравится идея похода, он определенно готов пойти с тобой в поход, со дня на день, если, конечно, сможет взять с собой дорогущий ортопедический матрас и усыпляющий генератор белого шума.

Воображаемая толпа взорвалась смехом, а Гэвин вымученно улыбался, чтобы показать, что он не против того, чтобы над ним шутили, но Люсинда знала, что на самом деле он был вне себя, он всегда молча злился, когда она подкалывала его перед друзьями.

Люсинда наслаждалась его болью, но, прежде чем она загнала шпильку еще глубже, Гэвин поднял брови и ухмыльнулся, типа «Ну что я могу сказать? Ты меня уделала, Люси», и за один миг Люсинда простила ему все. Она поняла, что на ней было надето свадебное платье. Почему? О нет! Она произносила речь на своей свадьбе, свадьбе с Гэвином! Что за ужас! Почему ее сознание так с ней поступает?! Она немедленно прекратила что-либо воображать.

Люсинда заползла в постель и подумала, когда лучше уволиться. Она знала, что не может уволиться сейчас, потому что тогда Гэвин будет считать, что она ушла из-за расставания, а она не хотела давать ему такое право.

Она подумала о том, что можно было бы унизить Гэвина перед уходом: распечатать все грязные письма, которыми они обменивались с рабочих аккаунтов, и облепить ими стеклянные стены своего стеклянного кабинета, чтобы все всё увидели.

«Что это, черт возьми, такое?» – скажет Гэвин, пока его коллеги и кураторы будут собираться вокруг кабинета Люсинды и погружаться в чтение их эпистолярного романа.

Люсинда посмотрит на стены своего кабинета, залепленные распечатками, и притворится, что ничего не понимает. «Оу, я просто хотела немного уединиться в своем кабинете, поэтому заклеила стены; я даже не обратила внимания, что печатаю. Ну, в любом случае я увольняюсь».

«Это не смешно, Люсинда», – прокричал бы Гэвин, и Люсинда была бы вынуждена согласиться, что это было не смешно, ну, не особенно. Возможно, Люсинда больше не могла быть смешной. Возможно, Гэвин был прав – она с самого начала не была смешной.

Люсинда представляла, как Гэвин врывается в ее кабинет, чтобы сорвать распечатанную переписку, и осознала, что это стало бы самым долгим временем, которое Гэвин когда-либо провел в ее кабинете. Люсинду осенило, что за все время их романа, а также за все время, что они работали вместе, все их главные разговоры происходили в его кабинете. Гэвин обожал просовывать голову в дверь Люсинды, чтобы попросить отчет, или кивать ей через стеклянную стену по пути в переговорную «Н», но все важные события в их сексуальных и/или рабочих отношениях проходили на его территории.

Но еще раз, ее расставание с Гэвином не было причиной, по которой она хотела уволиться, поэтому она не могла сделать это прямо сейчас; она не могла уволиться любым образом, который подразумевал бы, что на ее решение хотя бы чуть-чуть повлиял Гэвин.

Она думала о том, чтобы уйти из Weissman, Zeitman & Kinsey, с тех самых пор, как компания сделала Карен Глассман младшим партнером. А еще Люсинда с самого начала не хотела там работать; она просто попала на эту работу, так же, как она, казалось, вечно попадала во все подряд. Такой непримечательный человек, как Люсинда, не живет свою жизнь, жизнь скорее разливается вокруг нее, занимая любое пустое пространство, которое может занять. На самом деле она даже не была уверена, что хотела быть юристом: она просто пошла в «Боулт Холл»[19], потому что вокруг нее ничего больше не происходило, и она подумала, что если продолжит обучение, то сможет не принимать важные решения еще хотя бы несколько лет.

Гэвин всегда думал, что это было очень смешно – пойти в юридический вуз и сдать экзамен на получение права адвокатской практики просто ради интереса, – и, когда Люсинда пыталась объяснить: «Я не говорила, что это было просто ради интереса», Гэвин говорил: «Нет, нет, я понимаю».

А потом они сделали Карен Глассман младшим партнером.

По пути на работу Люсинда думала о повышении Карен Глассман. Она много думала об этом. Ей на самом деле нравилась Карен Глассман, и она была рада ее успеху. Не было серьезных оснований так много думать о ее повышении, кроме того, что Люсинде было проще думать о повышении, нежели о результате этого повышения – о том, как Люсинда и Гэвин из-за этого сильно поссорились.

Она спросила Гэвина, рассматривали ли партнеры хотя бы возможность сделать ее младшим партнером, а Гэвин сказал:

– Ты же знаешь, я не могу ответить на этот вопрос.

– Бу-у, – сказала Люсинда. – В чем вообще смысл состоять в тайных отношениях, если мы не будем шпионить друг для друга?

Гэвин обиделся на обвинение, хотя формально никакого обвинения не было – Гэвин просто всегда во всем слышал обвинения, что ему явно стоило бы обсудить со своим психотерапевтом, если бы он также не считал обвинением предложение Люсинды начать ходить к психотерапевту.

– Единственная причина, по которой мы состоим в секретных отношениях, – пробормотал он, – в том, что ты не хотела идти в отдел кадров.

– Да, но это только потому, что я хотела продолжать работать с тобой. Если бы мы пошли в отдел кадров, мне бы пришлось работать на Гарольда или Джоэла, и тогда я бы, наверное, убила себя, и это стало бы для меня новой уже юридически обоснованной головной болью.

Теперь Люсинда проводила утро, пытаясь не думать о том разговоре. Это было очень продуктивное утро: ей удалось много о чем не думать.

На обед она съела «Цезарь» с кейлом.

После обеда она переключилась на то, чтобы не думать о другом разговоре о Карен Глассман, том, который случился спустя три дня, потому что она не могла оставить эту тему в покое. Тема Карен Глассман вызывала у Люсинды зуд, она продолжала разнюхивать ситуацию, подходила вплотную к лесу имени Карен Глассман и разбивала там лагерь, разводила костер и жарила бобы, пока однажды Гэвин (который с удовольствием сходил бы как-нибудь в поход) не взорвался: «Люси, хватит об этом говорить, ты бы никогда не получила повышение Карен».

– Почему нет?

– Да брось, ты не можешь сравнивать себя с Карен. Она действительно относится к работе как к карьере: она верит в то, что мы делаем.

– Я тоже верю!

– Люси, ты знаешь, что я имею в виду. Карен ужинает в офисе и работает допоздна каждый день.

– Я иногда тоже работаю допоздна!

– Нет, не работаешь! Ты раньше работала допоздна, но только для того, чтобы пофлиртовать со мной.

– Ты никогда мне не говорил, что я должна это делать!

– Я и не собираюсь говорить своей девушке, что она должна работать допоздна. Кроме того, ты даже не особо хочешь быть юристом.

– Конечно, хочу, наверное!

– Да ладно. Это все для тебя просто шутка. Ты постоянно пишешь шуточные отчеты о всяких The Barenaked Ladies или типа того.

– Окей, прежде всего, группа называется Barenaked Ladies, без артикля.

Это правда, Люсинда однажды потратила несколько часов личного времени, составляя отчет о канадской рок-группе Barenaked Ladies, в котором пыталась выяснить, специально ли главный вокалист Стивен Пейдж имитировал американский акцент в их хите 1998 года “One Week”.

Она заметила, что песня начинается со слов “IT’S BEEN”, но слово «been» произносится как “bin”, очень по-американски, в отличие от более канадского “bean”. Еще более заметно, что часто повторяемое в песне слово “sorry” произносится на американский манер как “sawry”, вместо более округлого канадского “soary”.

После прочесывания интернета в поисках видео– и аудиоинтервью со Стивеном Пейджем она обнаружила, что в повседневном общении он произносит “been” по-канадски, а значит, он (намеренно или нет) использовал фальшивый американский акцент, когда записывал песню.

Люсинда не смогла найти источники по этой теме, поэтому ей пришлось создать свои собственные теории, такие как:

a) Стивен Пейдж подавил свой канадский акцент, потому что кто-то сказал ему, что он будет более успешным на международной сцене, если будет звучать более по-американски,

b) он неосознанно подавил свой акцент, потому что сам был согласен с этой мыслью, или

c) песня поется от лица героя, живущего в Соединенных Штатах, и на самом деле является сатирой на американскую культуру.

Поэтому да, Люсинда составила отчет о Barenaked Ladies и отправила его нескольким другим юристам в офисе, но это не означает, что она относилась к своей работе несерьезно.

– Плюс, – продолжил Гэвин, – ты постоянно поливаешь дерьмом Джоэла, говоришь, что он распускает руки.

– Это не значит поливать дерьмом…

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– А ты думаешь, Карен Глассман никогда не жалуется на Джоэла?

– Я просто говорю, что у вас с Карен разные цели.

– Ты этого не знаешь.

– Люси, будь честна с собой. Если бы мы завтра поженились и я сказал бы, что тебе больше никогда не надо работать, ты бы все равно хотела строчить отчеты для Weissman, Zeitman & Kinsey?

Видимо, воздуху стало невероятно неловко и он покинул комнату, потому что Люсинде внезапно стало нечем дышать.

– Это что еще за херня? Предложение руки и сердца?

– Нет, я просто предположил.

– Предположил, что из меня не получится партнер, потому что на таких, как я, обычно женятся?

– Ты знаешь, что я не это имел в виду.

– Правда? Знаю?

– Хватит. Ты устала. Давай ложиться.

Спустя два дня, одиннадцать часов и четыре минуты после этого разговора Люсинда сидела в кабинете и работала над отчетом, посвященным тому, законно ли предлагать суп на курином бульоне бездомным-вегетарианцам, и вдруг пришло сообщение от Гэвина: он просил заглянуть к нему в кабинет.

– Закрой, пожалуйста, дверь.

Она закрыла.

– Я должен перед тобой извиниться, – сказал он.

– Нет…

– Вероятно, у меня было неверное представление о том, чего ты хочешь от этой работы. Думаю, наши отношения не давали мне мыслить ясно.

Люсинда подумала, что это было довольно зрело с его стороны, учитывая все обстоятельства, поэтому она сказала:

– Спасибо.

– Еще я думаю, что, если ты так серьезно относишься к работе, возможно, нам не стоит больше этим заниматься.

– Не стоит чем заниматься?

– Люсинда. Пожалуйста, не делай вид, что не понимаешь.

– Я не делаю вид, – сказала Люсинда. – Я реально не понимаю. Ты что, расстаешься со мной? Или увольняешь меня?

Гэвин рассмеялся и сказал:

– О боже, нет!

Люсинда облегченно выдохнула и сказала:

– Оу, окей.

– Ты не уволена. Мы просто расстаемся.

Люсинда быстренько вдохнула обратно все то, что только что облегченно выдохнула, и прокричала:

– Что?!

– Пожалуйста, только не устраивай сцену, – сказал Гэвин. – Я делаю это, потому что забочусь о тебе.

– Ты расстаешься со мной на работе? Кто так поступает?

Но Люсинда знала, кто так поступает. Люди, которые не хотят, чтобы женщина, с которой они расстаются, устраивала сцену.

– Нам не обязательно расставаться некрасиво. Правда в том, что ни один из нас никогда по-настоящему не понимал, чего ищет другой.

Люсинда кивнула и отправилась к себе в кабинет, она думала о том, как невероятно, что в одном разговоре Гэвину удалось расстаться с ней, а также не дать ей повышение, а также сказать «Я должен перед тобой извиниться», так по-настоящему и не извинившись.

—

Но теперь у Люсинды довольно неплохо получалось не думать ни о чем из этого. На самом деле в ту ночь она долго не могла уснуть, потому что была полностью поглощена недуманием.

Люсинда проснулась, была пятница, и она не могла поверить, как много времени должно было пройти, чтобы наступила пятница. Каждый прошедший день казался невероятно долгим, но при этом невероятно пустым. Эта неделя была бесконечной чередой моментов, каждый из которых был до упора набит пустотой.

В конце дня Дебби появилась в дверном проеме Люсинды.

– Тебе взять ужин? – спросила она.

– Не сегодня, спасибо. Я скоро пойду.

Дебби оглянулась по сторонам и затем зашла в кабинет Люсинды.

– А можно с тобой поговорить? О Взрывных Овсяных Кубиках с Корицей и Сахаром?

И Люсинда сказала:

– Знаешь, я надеялась, ты захочешь поговорить об этом.

– Наверное, это выглядело довольно странным. Просто я хотела подарить тебе только часы, но Келли проверяет чеки на еду, и я подумала, что это выглядело бы не очень, а так как Взрывные Овсяные Кубики с Корицей и Сахаром – пищевой продукт, формально все в порядке.

Люсинда посмотрела на изображение бесплатных наручных часов с миньонами на коробке.

– Почему ты хотела подарить мне часы, Дебби?

– Ну, иногда я смотрю на тебя, когда прохожу мимо твоего кабинета в переговорную «Н», и…

– Смотришь на меня?

– Ну, не в плохом смысле – я хотела сказать, что я тебя вижу.

– Так.

– И я вижу, что ты часто проверяешь телефон, и каждый раз твое лицо делается таким сердитым. Мне так тебя жаль, что мне каждый раз хочется зайти и обняться, но я знаю, что это неуместно, поэтому подумала: может, если я подарю ей часы, ей не придется так часто проверять телефон?

Люсинда снова посмотрела на коробку, затем снова на Дебби. Она подумала о том, как же Дебби была чиста, молода и неиспорченна. Она подумала о том, как грустно, что однажды Дебби влюбится в кого-то, кто сначала будет дорожить всем тем особенным, что в ней есть, но со временем научится относиться к ней как к должному. Она подумала о том, что этот человек явно не заслуживает Дебби, ведь он даже не понимает, какая это большая редкость – любовь столь нежного человека.

– Знаешь, ты гораздо лучше, чем наша предыдущая секретарша.

Дебби покраснела.

– Оу, я просто стараюсь как могу. Каждое утро я напоминаю себе: Дебби, ты стараешься как можешь, и это все, что ты можешь делать, и этого достаточно!

Люсинда осознала, что это, возможно, самый долгий разговор, который у них когда-либо был.

– Я буду по тебе скучать, когда ты отправишься на юридический факультет, – сказала она. – Когда ты подаешь заявление?

Дебби рассмеялась.

– О боже, нет, я не… нет. У меня бы никогда не получилось поступить на юридический. Я просто рада помогать людям в компании вроде этой. Я думаю, что работа, которую здесь делают все эти парни, очень важная и нужная.

– Только парни?

– Извини. И женщины тоже. Я не хотела никого обидеть.

Люсинда улыбнулась.

– Я думаю, из тебя получился бы хороший юрист. Ты очень наблюдательная. Тебе стоит сдать LSAT[20].

– Да я сдавала, – сказала Дебби. – Три раза.

– Оу.

– Все в порядке, – сказала Дебби. – Знаешь, сначала я была очень расстроена, но суть в том, что все можно пережить, если пройдет достаточное количество времени. А это второй смысл, который я заложила в подарок с часами. Первый заключался в том, что теперь тебе не надо так часто смотреть на телефон. А второй – в том, чтобы напомнить тебе, что время идет. В большинстве случаев единственное, что можно сделать, – это дать времени идти вперед.

– Ну, спасибо еще раз, – сказала Люсинда.

Дебби кивнула.

– Знаешь, я всегда думала, что буду изучать законы, но теперь я вроде как живу свою жизнь по одному закону: эй, если этому не суждено случиться… понимаешь?

– Ага, – сказала Люсинда. – Мне кажется, я как-то готовила отчет об этом законе.

Дебби рассмеялась.

– Ты очень смешно шутишь.

Окей, подумала Люсинда, значит, я смешно шучу.

Нет, она подумала: я очень смешно шучу. Я шучу выше среднего.

В понедельник Гэвин зашел в офис Люсинды, чтобы узнать, как у нее продвигается отчет о том, может ли хорек считаться служебным животным в Колорадо.

И Люсинда сказала:

– Все продвигается хорошо, спасибо.

На самом деле у нее и правда все продвигалось хорошо. В масштабах вселенной это, конечно, было не прям хорошо-хорошо, но гораздо лучше, чем плохо.

– Клевые часы, – сказал Гэвин. – Миньоны.

– Ага, – сказала Люсинда. – Миньоны.

Она перевела взгляд на экран компьютера и вернулась к работе.

Еще больше тебя в тебе

Быть президентом Соединенных Штатов, по существу, самая простая работа в мире. Главное – приходить вовремя. Я знаю это, потому что однажды пришел типа минуты на три позже, чем нужно, что практически все еще вовремя, и мистер Гупта чуть не оторвал мне голову.

Он такой: «Шесть пятнадцать – значит шесть пятнадцать».

И я такой: «Извините, пробки», – что не было настоящей причиной моего опоздания, но я решил сказать именно это, потому что один раз, когда я опоздал в Quiznos[21], где я тогда работал, я сказал боссу, что это случилось из-за Рамоны, и сначала он отнесся к этому вроде как с пониманием, но на самом деле его это высадило, и потом где-то через неделю меня уволили, потому что моя «ситуация в семье» якобы мешает «качеству моей работы», что на самом деле было вообще не так, и я все равно мог сделать суперский сэндвич, но в любом случае теперь когда я опаздываю, говорю, что это из-за пробок.

Поэтому мистер Гупта такой: «Если ты не способен сделать своей приоритетной задачей приход на работу вовремя, я уверен, что смогу найти кого-нибудь, кто сможет».

И я хочу сказать ему, типа: «Брось, чувак, я опоздал минуты на три», но я знаю, что потом он такой скажет: «А теперь посмотри, сколько времени мы потратили на споры об этом». И, конечно, я мог бы такой: «Ага, но никто не заставляет тебя спорить со мной, ты мог бы просто закрыть глаза на это», но главное, что надо знать о мистере Гупте, так это то, что он никогда ни на что не закрывает глаза, поэтому в твоих интересах просто смириться, и это, наверное, еще одна вещь, которую надо знать о работе президентом.

Поэтому вместо этого я такой: «Мне очень жаль, сэр, это больше не повторится».

Итак, потом идешь к Эмике из Гардероба, чтобы забрать костюм. По идее, ты должен показать ей свое удостоверение сотрудника парка с твоей фотографией на нем и президентским номером, чтобы она знала, какой костюм достать, но, если ты здесь пробыл дольше примерно одного дня, Эмика уже знает, кто ты, и достает твой костюм прежде, чем ты успеваешь вытащить бумажник.

Ты заходишь в комнату, Эмика оживляется и такая: «Неужели это президент Артур!» Формально она не должна так говорить, потому что, согласно правилам парка, ты не являешься президентом Артуром, пока не наденешь костюм. Правила парка очень строгие – наверное, из-за того раза, когда Томас Джефферсон[22] ходил по городу такой типа «Я Томас Джефферсон» и пытался получить на халяву всякую фигню вроде молочных коктейлей и все такое и знакомиться с девчонками, и, когда об этом узнало руководство парка, мистеру Гупте надрали задницу ребята из главного офиса, а потом мистер Гупта надрал задницы всем нам.

В любом случае Эмика очень приветливая, и у нее отличные истории, хотя вроде как ни о чем. Наверное, дело в том, как она их рассказывает. Например, история может быть такая: Тедди Рузвельт потерял пуговицу, и Эмике пришлось пришивать новую – но из-за того, как она ее рассказывала, тебе казалось, что это самая интересная история в мире, полная сюжетных поворотов, героев и злодеев. Однажды Валери работала двойную смену, потому что, по-моему, Эмике надо было пойти на свадьбу, и когда я зашел утром в Гардероб, то увидел Валери, и, наверное, это было худшим утром в моей жизни. Еще в то утро доктор сказал нам, что болезнь Рамоны распространилась на ее кости, так что это совершенно точно был очень плохой день. Я не говорю, что эти две вещи обязательно связаны – то, что Валери подменила Эмику, и то, что болезнь моей сестры проникла в ее кости, – я знаю одно: каждое утро, когда Эмика была на месте, я чувствовал себя гораздо лучше. Ничего не имею против Валери – просто мне больше нравится Эмика.

В любом случае вот ты забираешь костюм у Эмики, идешь в раздевалку, надеваешь на себя гигантскую голову, и – та-дам! – ты президент. Быть президентом Честером А. Артуром, типа, проще всего, потому что ты, по сути, должен просто стоять неподалеку от входа в Лабиринт из Живой Изгороди имени Ратерфорда Б. Хейса у Моста в Светлое Будущее через Реку Расовой Нетерпимости, иногда мимо проходит Линкольн, и тогда люди просят тебя сфотографировать их с Линкольном, и ты такой: конечно, я же Честер А. Артур, я ничем не занят.

Да, в некоторые дни бывает ощущение, мол, какой вообще смысл быть президентом, если ты Честер А. Артур? Один парень вышел на работу в один день со мной, но ему дали Франклина Рузвельта, что вдвойне классно, потому что, во-первых, все любят Франклина Д. Рузвельта, но еще лучше, что можно сидеть весь день, только во время исполнения мюзикла “1600 Pennsylvania Avenue”[23] надо встать в конце песни “New Deal”[24] секунд на пять, и это охуенно круто. Тебе хлопают просто за то, что ты встал, и тебе даже не приходится чечетку отбивать, как, например, Калвину Кулиджу. Но если ты Франклин Д. Рузвельт (и это, пожалуй, самая дерьмовая сторона работы), тебе надо зазубрить кучу фактов о Франклине Д. Рузвельте, который был президентом около века, и люди вечно подходят к тебе и задают вопросы типа «Какой угрозы мы должны опасаться?» или «Чем тебе не угодили японцы?», и если ты немного ошибешься хотя бы в одном ответе, тогда какие-нибудь придурочные родители пожалуются руководству парка, а потом, будь уверен, мистер Гупта весь мозг тебе выест по этому поводу, так что при прочих равных я бы лучше был Честером А. Артуром, честно говоря.

В некоторые дни неподалеку от меня пару часов тусуется Бенджамин Гаррисон, что не так уж и плохо, потому что, по крайней мере, есть с кем поговорить. Бенджамин Гаррисон – нормальный парень, пока разговор не заходит о его суперогромной секс-кукле, которую он купил в интернете. Можно было бы подумать, что этой темы несложно избежать, потому что как часто секс-куклы размера XL вообще всплывают в повседневных разговорах? Но Гаррисон потратил на эту фигню сотен восемь баксов, и, видимо, чем больше денег на что-то тратишь, тем больше тебе хочется поговорить об этом, даже если это что-то – большая силиконовая женщина, с которой ты занимаешься сексом.

Он такой типа:

– Обычно такие стоят тысячи долларов, но я получил свою задешево, потому что купил б/у.

И я такой типа:

– Круто, чувак.

И он такой:

– Некоторые думают, что это странно. Но я так не думаю. Это просто мастурбация. Все этим занимаются.

И я такой:

– Ага.

И он такой:

– Если бы я тебе сказал, что ты можешь получить лучший оргазм в своей жизни за восемьсот долларов, ты бы согласился?

Этот вопрос кажется мне полным бредом, потому что я даже не могу представить, что у меня одномоментно есть восемьсот долларов, просто лежат на столе и ждут, что я что-нибудь с ними сделаю. Типа можете себе представить: «Хм, что же мне сделать с этой Почти Что Тысячей Долларов? Наверное, я мог бы оплатить полмесяца аренды дерьмовой квартиры, которую делю с мамой и сестрой, или я мог бы найти хорошенькую девушку и сводить ее на ужин, куда-нибудь, где на столик кладутся тряпичные салфетки и все такое. Или как насчет того, чтобы перейти на более продвинутый пакет спутникового ТВ с этими типа модными каналами с кино, чтобы Рамоне не приходилось весь день смотреть отстойные ток-шоу? О, стойте! Я знаю! Почему бы мне не залезть в интернет и не купить искусственную пластиковую женщину, чтобы в нее дрочить?»

Я даже не знаю, где бы я ее держал. Типа нужно же еще купить для нее специальный шкафчик? У меня слишком мало места для этого дерьма. Гаррисон хранит свою в кузове фургона, но, наверное, в моем случае ее пришлось бы держать просто в гостиной?

Я уверен, что Рамона поржала бы над этим. Она бы придумала ей имя, типа Норин или еще что-нибудь в этом духе, и когда я приходил домой с работы, она бы такая говорила: «Мы с твоей новой девушкой Норин отлично провели день. Ты знал, что Норин была гением тенниса, пока инсульт полностью ее не парализовал? Удивительная женщина. Элегантная мадам».

А потом мама отвела бы меня в сторону и начала: «Тебе надо избавиться от этой штуки. Рамона весь день с ней разговаривала. Она попросила меня сделать для нее чашечку чая».

А потом я бы отнес ее обратно к себе в комнату и попытался заняться с ней сексом, но вместо этого постоянно думал бы о том, что она была гением тенниса, у которой случился инсульт. Поэтому, с учетом всего этого, наверное, лучше мне не покупать секс-куклу размера XL.

Вообще-то Бенджамин Гаррисон – неплохой парень девяносто процентов времени. И иногда у него находятся интересные темы для разговора, типа однажды он посмотрел новый фильм про Людей Икс, а потом в понедельник все мне пересказал, так что мне не пришлось самому покупать билет. Это было довольно благородно с его стороны, ведь он не был обязан этого делать. Он даже разыграл в ролях некоторые сцены боев. Еще благодаря его возможности свободно перемещаться по парку у него всегда есть в запасе свежие сплетни, иногда он может рассказать тебе какую-нибудь фигню вроде «Маленький ребенок описал Джеймса Монро с ног до головы». Это очень смешно, потому что, во-первых, если бы вы даже чуть-чуть знали Джеймса Монро, вы бы сказали: «Нахуй этого парня». Во-вторых, Площадь Отцов-Основателей расположена настолько далеко от Гардероба, насколько только может быть, поэтому просто представьте, как Монро, весь в моче, вынужден идти через парк – даже просто мысль об этом может стать настоящей отрадой.

Каждый раз, когда Гаррисон хочет поговорить о своей секс-кукле размера XL, которую он держит на заднем сиденье фургона, я хочу сказать: «Чувак, завали ебало, всем насрать», но вместо этого я такой: «Брось, чувак, тут дети». И это обычно срабатывает.

Если кто-нибудь из посетителей парка хочет с тобой поговорить, что, в принципе, случается, только когда к одному из важных президентов выстраивается длинная очередь, о Честере А. Артуре нужно знать всего две вещи: первое – я стал президентом после того, как президент Гарфилд сильно кого-то выбесил и его убили; и второе – моим главным достижением был закон Пендлтона о реформе государственной службы. Если кто-нибудь спросит, в чем заключается закон Пендлтона, ты, наверное, сможешь подпрыгнуть в воздух, улететь в Голливуд и засосать супермодель, поскольку эта ситуация определенно происходит в мире грез, ведь никто никогда не задает дополнительных вопросов по поводу закона Пендлтона о реформе государственной службы.

Затем в конце дня ты снимаешь костюм и возвращаешь его Валери в Гардероб или иногда Эмике, если Валери и Эмика поменялись сменами. Мне нравится видеть Эмику с утра, потому что тогда появляется ощущение, что будет хороший, нормальный день без сюрпризов, но если Эмика и Валери меняются сменами и я вижу Эмику в конце дня, это тоже, наверное, не худший вариант. Проблема в том, что мне неловко отдавать Эмике в чистку свой потный костюм, это, наверное, единственный минус. Мне нравится представлять, как Эмика приходит на работу с утра и достает мой костюм из сушилки, чистый и теплый, может, она даже прижимается щекой к груди Честера А. Артура, чтобы почувствовать немного этого тепла.

В любом случае был обычный день, по крайней мере, он был таким, пока все это дерьмо не началось. Естественно, дерьмо начинается в воскресенье. Дерьмо всегда начинается в воскресенье, наверное, потому что это последний день рабочей недели, поэтому, если руководство придумывает какое-нибудь дурацкое нововведение, из-за которого все слетают с катушек, люди смогут остыть за «выходные» (так мы называем понедельник) и вернуться на работу во вторник как ни в чем не бывало.

Итак, я уже в ужасном настроении (в тот день, когда все дерьмо начинается), потому что ночью накануне Рамона плохо реагирует на новые лекарства, поэтому я не сплю всю ночь, составляю ей компанию, пока ее тошнит каждые двадцать минут. Мы пытаемся сделать из этого игру: каждый раз, когда ее тошнит, я задаю ей вопрос о чем-нибудь, что она любит.

– Эй, Рамона, что ты думаешь о новом альбоме Дрейка?

– Буэ-э-э.

– Да? Тебе же нравится Дрейк. Тебе не нравятся его новые песни?

– Буэ-э-э.

– Ух ты. Бурная реакция. Похоже, мне лучше удалить все песни Дрейка с твоего телефона. Похоже, ты теперь ненавидишь Дрейка.

И Рамона улыбается, даже пока ее тошнит, типа: «Ты такой глупый».

И я рад, что мог быть рядом с Рамоной и заставить ее улыбнуться, но в итоге к началу рабочего дня я уже вымотан, а ты явно не хочешь быть вымотанным, когда начинается всякое дерьмо.

На тот момент Ван Бюрен был в отпуске за свой счет уже примерно неделю после того, как достал свою сардельку и помахал ею перед группой глухих детей во время шоу с фейерверками. Ван Бюрен пытался объяснить всем, что он не извращенец; он просто перепутал глухих детей со слепыми. Видимо, мистера Гупту не устроило это объяснение, потому что спустя неделю пошли слухи, что Ван Бюрен уже не вернется. И не только тот Ван Бюрен, утверждает Гаррисон, вообще никакой Ван Бюрен.

– Я не понимаю. У нас что, теперь просто больше не будет Ван Бюрена?

И Гаррисон такой:

– Будешь скучать по нему?

Дальше мистер Гупта устраивает после закрытия собрание всех президентов. Это серьезное дело – собрание всех президентов. В основном, летучки проходят в маленьких группах, и к тому моменту, как вызывают мою группу (группа 5), всё уже и так известно. Последнее собрание всех президентов, которое я помню, было, когда президент Мэдисон повел себя по-расистски с одним из посетителей, поэтому мистер Гупта собрал нас всех вместе, чтобы сказать: «Не будьте расистами». И Мэдисон такой: «А что, если твой президент и правда был расистом? А если у него были рабы?» И мистер Гупта такой: «Ага, ладно, но все равно – не будьте расистами».

Это собрание посвящено Ван Бюрену.

– Уверен, вам всем интересно, почему Ван Бюрена нет на работе, – начинает мистер Гупта.

И Франклин Пирс такой:

– Потому что он показал свою сардельку тем глухим детям.

И мистер Гупта весь такой разволновался:

– Нет, то есть да, но это… – Ему требуется несколько секунд, чтобы вернуть самообладание. – Я уверен, вам всем интересно, почему Томаса Джефферсона нет на работе, – продолжает мистер Гупта.

Я оглядываюсь. Я не заметил, но Джефферсона действительно нет на месте. На самом деле многих нет.

Мистер Гупта улыбается и продолжает:

– Я уверен, вы спрашиваете себя: а как же мы откроем парк на следующей неделе без Эндрю Джексона, или Джеймса Монро, или Джона Адамса, или даже… Джорджа Вашингтона?!

Я оглядываюсь. Да, довольно странно.

– Итак, – продолжает мистер Гупта, – что, если бы я сказал вам, что мы можем получить десять президентов в одном лице? И не просто людей, притворяющихся президентами, а настоящих живых президентов?

В этот момент дверь в Особый Кабинет, Куда Никому Нельзя, открывается, и к нам выходит белая дама в костюме, держа в руках длинную цепь. Она кричит туда, откуда вышла:

– Давай, давай, дружок.

Басистый рык доносится из Особого Кабинета, Куда Никому Нельзя, и мы с Бенджамином Гаррисоном переглядываемся, типа «Вот дерьмо, да?».

Белая дама смотрит на нас и улыбается, как это обычно делают белые дамы, и говорит:

– Он очень застенчивый.

Мистер Гупта уже очень раздражен, ведь он созвал собрание и все такое, и теперь, кто бы там ни был на другом конце этой цепи – в ком, полагаю, и был весь смысл собрания, – он даже не собирается выходить. И Гупта такой:

– Он выйдет или нет?

Дама не обращает внимания на мистера Гупту и просто продолжает смотреть в кабинет:

– Давай же, дружок.

Басистый рык становится громче, и на свет выходит это… существо на поводке – ужасающий трехметровый гигант, колышущийся с каждым вдохом, глаза навыкате, нижняя челюсть выпячена, нескладная тряпичная кукла, как будто сшитая из нескольких людей, запихнутая в полурасстегнутый колониальный костюм. Комната наполняется ахами и охами «ОБоже!» и «ЧтоЗаХрень?!?!», и дама, перекрикивая нас, объявляет:

– Пожалуйста, не выводите его из себя. Он очень неуравновешенный.

Мистер Гупта выкрикивает:

– Тишина! Пожалуйста, соблюдайте тишину ради нашего гостя.

И Кеннеди такой:

– Э-э-э, а-а-а, что это за херня?

И дама такая:

– Не что-это-за-херня, а кто-это-за-херня.

Мистер Гупта светится от радости:

– Знаете, многие из вас, возможно, забыли, насколько важен «Президентленд». Многие из вас думают, может быть, что все это просто веселуха. Но на самом деле «Президентленд» – это образовательный досуг для всей семьи. Многие уважаемые люди считают, что мы занимаемся здесь очень благородным делом.

Я смотрю на здоровенное антропоморфное существо. У него течет слюна, и он оглядывает комнату, будто в поиске выхода.

– Я работаю на Фрэнка Филдинга, – говорит белая дама.

И все косятся на нее, мол: «На кого?»

И она повторяет с раздражением:

– Фрэнк Филдинг? Фонд Фрэнка и Фелисити Филдингов? Инвестируем сегодня в завтрашние решения вчерашних проблем?

Я:

– А, да, почти уверен, что как-то раз слышал это в рекламе.

Дама уже улыбается до ушей:

– Фрэнк Филдинг – настоящий визионер, он меняет правила игры. Некоторые говорят, что он новый Стив Джобс, но я считаю, что он скорее как смесь Че Гевары и Ганди… если бы Че Гевара и Ганди были миллиардерами.

Президент Гардинг:

– Звучит так, будто вы запали на Фрэнка Филдинга.

Дама:

– Я не запала на него, он мой босс, и, кроме того, у него есть жена, так что это невозможно.

– Пожалуйста, не обращайте внимания на президента Гардинга, – закашлялся мистер Гупта, – он очень невоспитан.

Дама продолжает:

– Мы в Фонде Фрэнка и Фелисити Филдингов считаем, что то, чем вы здесь занимаетесь, жизненно важно и необходимо. В конце концов, кто такие президенты, если не настоящие новаторы и разрушители шаблонов?

И Гувер выкрикивает:

– Действительно, кто?

Тупые дружки Гувера начинают хихикать, а мистер Гупта делает им замечание:

– Парни, прошу вас.

Дама продолжает:

– Но зачем нам помнить, какой история была, если вместо этого вы можете испытать, какова история сейчас? Благодаря образцам ДНК дальних потомков президентов нам в исследовательской лаборатории «ФилдингКорп» удалось воссоздать с точностью до восьмидесяти восьми процентов настоящий генетический материал отцов нации. Благодаря данным ДНК и самому мощному 4D-принтеру в мире нам удалось сделать подарок парку, не облагаемый налогом, – это Вадж’м Мадж’вхт. Скажи привет, Вадж’м!

Она дергает за цепь, и чудовище издает жалобный гортанный вой.

– Вадж’м Мадж’вхт – идеальная генетическая комбинация первых десяти президентов, – гордо объявляет мистер Гупта.

– ВАДЖ’М МАДЖ’ВХТ! – повторяет дама. – Вашингтон! Адамс! Джефферсон!.. И остальные!

Мистер Гупта продолжает:

– Да, не просто ряженые мужики. Я имею в виду, что этот парень – и есть настоящие президенты. О нет, его тошнит.

Разумеется, теперь это существо заблевывает весь пол – просто-таки поливает комнату, как из пожарного шланга, какими-то ошметками. И часть меня хочет скрасить неловкость момента, спросив монстра, что он думает о новом альбоме Дрейка, но я знаю, что, наверное, не стоит этого делать при белой даме.

Она гладит его по всклокоченным волосам и говорит:

– Все в порядке. Это естественно. Люди так делают, Вадж’м. Это естественно.

Мистер Гупта:

– Пожалуйста, не обращайте внимания на рвоту. Как только мы найдем способ помочь ему контролировать рвотные позывы, Вадж’м Мадж’вхт станет любимцем детей и посетителей парка всех возрастов!

На этом собрание заканчивается.

Во вторник утром я спрашиваю Эмику из Гардероба, видела ли она последнее нововведение парка.

– Видела, – говорит она. – Как думаешь, кто сделал для него костюм?

Я сразу же понимаю всю глупость своего вопроса. Конечно, Эмика об этом знает, ведь Гардероб так близок к офису мистера Гупты и вплотную примыкает к Особому Кабинету, Куда Никому Нельзя.

Она застегивает молнию на моем костюме, и я спрашиваю:

– Что о нем думаешь?

– Думаю, это довольно клево, – пожимает плечами она. – Наука и все такое.

А я такой:

– Ага, понимаю, я, конечно же, это понимаю, но по мне это, типа, может, сбавишь обороты немного, Наука? А? У тебя что, горит, Наука?

А она:

– Ага, не, я это тоже понимаю. Хотя мне нравятся глаза.

– Глаза?

– Ну, глаза Вадж’ма. Ты их видел?

И я должен признаться, что не так уж много времени потратил на изучение глаз блюющего монстра.

– В них так много души, – говорит она. – Эти глаза многое повидали. Десять президентов, верно?

А я такой:

– Так нам сказали.

Эмика задумывается:

– Десять мужчин в теле одного; думаю, там много чего происходит, ну, когда его не тошнит.

А я говорю:

– Пожалуй, да, все же люди разные.

А она одаривает меня чудной улыбкой и говорит:

– Пожалуй.

Что мне нравится в Эмике, так это то, что она все видит как будто под особым углом, прям как сейчас. Например, может сказать, что Вадж’м Мадж’вхт не просто монстр, а десять мужчин в теле одного, а в глазах видно глубокую душу. Это забавно, а еще довольно мило. Я не разбираюсь в науке монстростроения, поэтому не знаю, действительно ли это так, но, как я и сказал, это интересный взгляд на ситуацию.

Бенджамин Гаррисон заскакивает ко мне после обеда, и я пересказываю ему мысль Эмики, что Вадж’м – это десять мужчин в теле одного и все такое, и Гаррисон находит это очень смешным.

– Слушай, чувак, – говорит он. – Я все утро провел на Площади Отцов-Основателей и могу тебе сказать, что этот парень даже за одного не работает.

А я:

– Правда?

А он:

– Чувака привязали к столбу как тетербол[25]. Он просто сидит и лупит палкой по земле. И время от времени разражается какой-нибудь фразой, например «Непоборимая блажь ультиматизма», но в основном он вроде как хрюкает и заваливается на землю.

А я:

– Звучит, будто ученые переборщили с Джеймсом Монро.

А Гаррисон такой:

– Ха-ха.

Тем временем Рамоне нужно в больницу, чтобы получить результаты анализов крови, и мама хочет, чтобы я пошел с ней, на случай, если новости будут не очень. Это в четверг, а это худший день, чтобы пропускать работу, потому что в четверг больше всего экскурсий.

Я пытаюсь сказать маме:

– Дела на работе идут как-то странно. Сейчас не лучшее время, чтобы просить выходной.

И она такая:

– Извини, что твоя сестра так не вовремя заболела; так эгоистично с ее стороны, да?

А я:

– Зачем мне идти? Если новости плохие, что я смогу сделать?

А мама:

– Рамона должна знать, что ты рядом.

А я:

– Я рядом, когда хожу на работу, благодаря которой мы оплачиваем квартиру и больничные счета.

А мама:

– Ты можешь хотя бы спросить?

И вот я, как дурак, сижу под дверью офиса мистера Гупты в среду вечером и жду, когда он закончит очередное собрание. Я сижу на одном из тех потертых стульев, что он держит в приемной, и слышу сквозь стену, как он кричит:

– Люди спрашивают: а где Вашингтон? А где Эндрю Джексон? Они не слишком довольны вашим… симулякром-основателем.

Я слышу, как белая дама говорит:

– Хорошо, спасибо за ваш отзыв, я приму его к сведению. Действительно, мы были слишком уверены в нашей пилотной программе. По всей видимости, мы слишком давим на гибрид, когда хотим, чтобы он транслировал весь шарм парней вроде Вашингтона, Джексона и всех прочих.

И мистер Гупта такой:

– Я хочу отметить, что это наши самые популярные президенты.

А она:

– Так, а что, если вы наймете обратно десять уволенных сотрудников, а мы дадим вам новый гибрид, который заменит ваших самых непопулярных ребят? Вы ничем особо не рискуете, а у нас будет возможность проработать все недостатки.

А мистер Гупта:

– Честно говоря, я уже подостыл к идее клонировать десять президентов и сделать из них одного. Может, нам просто остановиться на парнях в костюмах.

А белая дама:

– Мистер Гупта, я очень удивлена и разочарована слышать от вас такое. Вы разве не помните о соглашении, подписанном вашим начальством с «ФилдингКорп»? Оно дает нам долю в бизнесе парка, чтобы мы могли заниматься здесь бета-тестированием новых биотехнологий. Мне бы очень не хотелось тащить вас в суд из-за всего этого, особенно учитывая, что все в нашем фонде еще твердо верят в миссию «Президентленда» и в потенциал нашей работы по оживлению истории.

А мистер Гупта:

– Прошу вас, нет никакой необходимости идти в суд.

А дама:

– Полностью согласна. В этом мы определенно единодушны. Также мы единодушны в том, что имплементация Вадж’ма была преждевременной. Мы все немного увлеклись, но разве это преступление? Мы пробуем разные подходы. Мы должны позволить себе ошибку, чтобы двигаться вперед. Попробуем еще раз с другими президентами, да?

Мистер Гупта:

– Попробовать можно.

Дама:

– С непопулярными президентами?

Мистер Гупта:

– Да.

Дама:

– Замечательно. Я знала, что могу положиться на ваш здравый смысл.

Я, возможно, не самый смышленый президент в этом парке, но и не полный идиот, поэтому понимаю: это плохая новость для Честера А. Артура.

Я, согнувшись, иду через холл в Гардероб, где Гаррисон все еще выбирается из своего костюма. Я все ему рассказываю, и он такой:

– Ну, нам пиздец.

А я:

– Думаешь?

А он:

– Смотри, чувак, я Бенджамин Гаррисон, самый малоизвестный Гаррисон. Задумайся на секунду: я менее знаменит, чем даже мужик, который был президентом один месяц. А ты Честер А. Артур. Твоим главным достижением был закон Пенделя или еще какая-то фигня.

А я:

– Закон Пендлтона о реформе государственной службы.

А он:

– Кому не похер? Мы крайние, по-любому, как ни измеряй. Если они будут избавляться от десяти президентов – тебе крышка, и мне крышка.

Когда я возвращаюсь домой и мама спрашивает меня, спросил ли я об отгуле, я просто говорю, что не получится.

А она:

– Что это, блин, значит – не получится?

А я:

– Иногда вещи просто не получаются, мам.

Теперь, я так понимаю, мои дни в парке сочтены. Не поймите меня неправильно, это полный отстой, потому что нам сейчас реально нужны деньги, но не думаю, что буду сильно скучать по самому парку. Я точно не буду скучать по болванам-президентам, которые там работают.

Когда я был маленьким, я приходил в «Президентленд» и мечтал, что однажды стану президентом – да, вот каким маленьким и глупым было мое воображение. Я думал, что нарядиться в костюм, надеть большую поролоновую голову и расхаживать по парку развлечений будет, типа, вершиной совершенства. Но на самом деле все, что здесь есть, – просто кучка мудаков, и оказалось, что, если сделать мудака президентом, ты всего лишь получишь президента-мудака. Мог бы, наверное, и догадаться: должность президента не меняет тебя, ну, не так чтобы; она просто раскрывает еще больше тебя в тебе.

Однако я буду скучать по Эмике из Гардероба, и, может, мысль о том, что я больше не буду видеть ее каждый день, делает меня сентиментальным, а может, я уже отупел от долгого нахождения в костюме на жаре, или, раз уж меня скоро, вероятно, уволят, мне просто стало на все похер, но какой бы причина ни была, я решаю спросить Эмику, не хочет ли она как-нибудь выпить со мной после работы.

Как только я ее спрашиваю, я сразу же жалею об этом, потому что, во-первых, конечно же, она не хочет, а во-вторых, куда я ее поведу? Единственный бар, куда я хожу, расположен в кегельбане прямо за дорожками, и туда нельзя привести девушку, потому что там полно странных старых мужиков и все они пытаются продать тебе мыло для рук – это связано с какой-то мутной схемой, что опустошила множество карманов в прошлом году. У меня такое ощущение, что, если бы я попытался отвести Эмику в хороший бар – например, в винный бар или какой-нибудь хороший клуб или типа того, – вышибале хватило бы одного взгляда на меня, чтобы сказать: «Ты прикалываешься?» И Эмика бы посмотрела на меня и такая: «Знаешь, раньше я этого не замечала, но теперь, если подумать, этот вышибала в чем-то прав, по крайней мере, по поводу „Ты прикалываешься?“»

Но потом я обо всем этом забываю, потому что Эмика говорит: «С удовольствием».

Поэтому теперь я думаю: «Нахуй закон Пендлтона о реформе государственной службы, потому что отныне главное достижение Честера А. Артура – это согласие Эмики из Гардероба выпить с ним как-нибудь после работы».

Всю неделю я практически летаю. Типа даже когда мама говорит мне, что результаты из клиники пришли не очень хорошие, я не могу не отнестись к этому с оптимизмом. Я иду в комнату Рамоны, сажусь на краешек ее кровати и такой:

– Ох уж эти больницы. Да что они знают, да?

И Рамона смеется, кашляет и такая:

– Полные шарлатаны. Я уже сказала маме, мы больше не будем принимать советы по лечению от людей, у которых ушло семь лет на то, чтобы окончить колледж.

– Ага, кучка слоупоков! Я сам циник по части клиник.

– Циник-клиник, – скрипит Рамона, и я вижу, что она устала, поэтому я говорю еще кое-что, а именно: – Эй, самое главное, что все будет в порядке.

И она закрывает глаза и говорит:

– Ага. Все будет в порядке.

Ну, меж тем свидание с Эмикой идет наперекосяк, даже не успев начаться. Естественно! Как я мог помыслить, что заслуживаю, чтобы все, целиком и полностью, шло хорошо?

– Послушай, – начинает она, пока мы еще только садимся за столик. – Я должна тебе кое-что сразу сказать. Не знаю, почему ты пригласил меня выпить, и при этом мне не хочется показаться самонадеянной, но полагаю, что мне надо предупредить тебя: я вроде как влюблена в кое-кого.

А я:

– Оу, ничего, все в порядке. Кое-кто – это я, правильно?

Видно, что ей очень неловко, и она такая:

– Нет, извини.

А я:

– Нет, я понял, просто пытался пошутить.

И ей становится еще более неловко, и она такая:

– А, клевая шутка.

А я:

– Ну, отличное начало.

А она:

– Но ты мне правда нравишься как друг, и я очень обрадовалась, что ты захотел провести со мной больше времени.

А я:

– Ну, есть и хорошие новости: тебе потом не будет неловко на работе, потому что меня, скорее всего, скоро уволят.

А она:

– С чего ты взял?

Я рассказываю ей, что слышал, как мистер Гупта и белая дама собираются вернуть первую десятку парней и заменить другую десятку новым мегапрезидентом, и Гаррисон сказал, что мы оба обречены.

И Эмика говорит:

– Но ты ведь не можешь сравнивать себя с Бенджамином Гаррисоном. Конечно, мистер Гупта был бы очень не против от него избавиться; этот чувак – настоящий говнюк. Он вечно пялится на мои сиськи из своей гигантской президентской головы.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что вся его голова подается вперед.

– Но почему он не смотрит только глазами?

– Я не знаю! Он идиот. Но я пытаюсь сказать, что ты не такой. Ты много работаешь, и ты довольно дружелюбный, что на самом деле отличает тебя от многих других ребят здесь. Если тебе интересно мое мнение, я считаю, ты должен бороться.

Но тут я такой:

– А за что там бороться? Если он собирается заменить десять наименее популярных парней, я либо в их числе, либо нет. Я ничего не могу сделать.

А Эмика:

– Погоди, ты сказал, десять наименее популярных парней?

А я:

– Ага…

Эмика на секунду задумывается, затем наклоняется поближе.

– Слушай, – начинает она, – Я была какое-то время в Особом Кабинете, Куда Никому Нельзя…

А я:

– Да ну?

А она:

– Я знаю, что формально мне туда нельзя, никому нельзя, но я обычно первой прихожу в парк, ну, после Амира из охраны, и там такая умиротворяющая атмосфера…

И я весь такой:

– А разве не там живет тот здоровяк?

А она говорит:

– У меня, наверное, могут быть проблемы уже только из-за того, что я тебе об этом говорю. Короче, эта белая дама вроде как устроила себе там офис, поэтому они с мистером Гуптой много в нем разговаривают.

– О чем разговаривают?

– Ну, я не знаю. Как я и сказала, я просто захожу туда рано утром, а потом ухожу, пока никто не пришел. Но у них висит там большая белая доска с именами всех президентов и они постоянно переставляют их в разном порядке.

– И от чего зависит порядок?

– Не знаю, но Вашингтон и Линкольн всегда на самом верху, номер один и номер два. А низ постоянно меняется, но обычно там Хейс, Пирс, Филлмор и так далее.

– А я? Честер Артур?

Эмика хмурится и говорит:

– Я же сказала, постоянно меняется.

– Значит, нет четкого правила. Думаешь, это не основано, типа, на исторической важности?

– Честно, если бы меня спросили, я бы сказала, что это зависит от продаж сувениров.

Я тут же думаю: «Вот дерьмо, со мной не так уж много сувениров». Но затем другая часть меня такая: «Ну, значит, шанс есть».

Поэтому в автобусе по пути домой я считаю в голове, типа: «Ладно, кто точно остается? Точно все недавние президенты – все вплоть до Франклина Рузвельта, – потому что старики обожают фотографироваться с президентами, которых они застали. Еще первая десятка – не может быть, чтобы ребят вернули, чтобы потом снова уволить. Итак, это уже двадцать четыре человека, которых почти точно не уволят, и я еще даже не добрался до Линкольна».

Я начинаю паниковать, но затем понимаю, что между Тайлером и Джоном Кеннеди единственные верные кандидаты – это, наверное, только Линкольн и Тедди Рузвельт.

Потом есть еще парни вроде Гранта и Кулиджа – не уверен, что они останутся, но у них совершенно точно больше шансов, чем у меня, – и, если судить совсем строго, мы, наверное, можем кинуть Вильсона в ту же категорию. Гувер и Бьюкенен могут проскочить уже за счет того, насколько они были плохими, а, и еще, люди обожают слушать о том, как Гарфилда и Мак-Кинли застрелили.

Остается только одиннадцать президентов, включая меня. Могу ли я привлечь больше внимания, чем десять остальных? Я составил список и постоянно повторял его:

Полк

Тейлор

Филлмор

Пирс

А. Джонсон

Хейс

Кливленд

Б. Гаррисон

Тафт

Гардинг

Вот ребята, которых мне надо обскакать. Это непросто, но определенно возможно. Большинство из них, наверное, даже не понимают, что уже обречены, и если кто-нибудь из них об этом узнает, они могут рассудить, как это сделал Гаррисон: ну какой смысл стараться, если меня уже увольняют?

На следующий день я оказываюсь на работе вовремя и в полной боевой готовности. Я думаю, мне нужен трехсторонний подход к делу.

Первое – излучать профессионализм и уважительное отношение по отношению к мистеру Гупте. Доброе утро, мистер Гупта! Какой прекрасный день, чтобы рассказать нашим гостям об американских президентах, мистер Гупта!

Второе – подогреть интерес к Честеру А. Артуру у посетителей парка. Здесь мои возможности весьма ограничены, потому что большинство людей не начинают свой день с мысли «Боже, не могу дождаться встречи с Четом Артуром, может быть, даже прикуплю сувениров с ним». На самом деле тут я могу использовать в свою пользу знания о том, как устроен парк. Например, то, что Тедди Рузвельт вечно жалуется, что на него набегает толпа днем, в районе часа, потому что тогда открывается мини-Рашмор, но Линкольн не показывается до Празднования Дня Освобождения[26], а с тех пор как Вашингтона и Джефферсона заменила полуразумная пускающая слюни гора мяса, которую ради безопасности детей необходимо привязывать к столбу, ну, у Тедди Рузвельта точно прибавилось работы.

Так вышло, что Рузвельту я вроде как нравлюсь, потому что однажды он увидел, как я еду в парк на велике (когда его еще не украли), и после этого с неделю каждый раз, когда он видел меня по ту сторону Моста в Светлое Будущее, он кричал: «Эй! Велосипедист!» И я такой: «Ага! Это я!»

Поэтому сейчас с ним несложно начать разговор, где я зайду с того, что:

– Эй, чувак, думаю, я могу помочь тебе с твоей толкучкой в час дня. Я почти ничем не занят в час – моя зона полностью пустеет, – поэтому, если ты отправишь народ в мою сторону, я абсолютно точно смогу их развлечь.

И он такой:

– Конечно, но как мне это сделать?

– Вот что. Ты скажешь людям: «Было время, когда продвинуться в политике могли только жулики. Я сам дико уважаемый человек, но я бы никогда не стал президентом, если бы не закон Пендлтона о реформе государственной службы». И когда люди спросят: «А что за закон Пендлтона о реформе государственной службы?», ты скажешь: «А почему бы вам не спросить об этом Честера А. Артура?»

И он такой:

– Это правда? То, что я бы не стал президентом без той фигни, о которой ты только что сказал?

И я такой:

– Слушай, чувак, нельзя знать наверняка, что случилось бы без закона Пендлтона о реформе государственной службы. Время – это река с кучей развилок, которая течет только в одном направлении, но мы все-таки знаем, что закон о реформе был принят и что потом через несколько десятков лет ты стал президентом. Мне не кажется, что связать эти два события было бы такой уж большой натяжкой.

И он такой:

– Ладно, я уже готов к чему угодно.

– Отлично. Скажи все это, и, если люди все еще будут сомневаться, ты можешь сказать: «Возможно, никто не изменил курс президентской истории США больше, чем Честер А. Артур».

И он такой:

– Угу, я не собираюсь этого говорить.

И я такой:

– Ага, это перебор, но как насчет остального?

И он такой:

– Угу, остальное сгодится.

И третья часть моего плана – и эта часть, от которой я определенно не в восторге, – это подставить кое-кого из ребят. У нас есть анонимные анкеты «Не Спрашивай, Что Твоя Родина Может Сделать для Тебя», которые нужно заполнить, чтобы подать жалобу на других сотрудников, нарушающих правила парка. Никто не относится к ним серьезно, но, по правде говоря, куча нарушений происходит каждый день. Например, все в курсе, что Хейс покуривает вейп в парке, хотя вейпы здесь строго запрещены. В анкете «Не Спрашивай, Что Твоя Родина Может Сделать для Тебя» я сообщаю о том, что Хейс курит вейп, и в тот же вечер мистер Гупта вызывает его к себе в офис.

С одной стороны, я чувствую себя мерзко из-за этого, потому что разве Хейс вредит кому-то тем, что тайком протаскивает вейп в парк? И разве Пирс вредит кому-то своим постоянным Использованием Устаревших Источников, о которых я тоже пишу в анкете? Или как насчет того, что Филлмор разрешает троим детям сразу прокатиться на Горках Филлмора, хотя в правилах четко указано, что единовременная пропускная способность Горок Филлмора – не более двух Друзей Филлмора? Но с другой стороны, правила есть правила, и каждый сам за себя, к тому же я забочусь не только о себе – есть люди, которые от меня зависят, – и, если остальные президенты подставляют себя под удар, совершая глупые ошибки, тогда, возможно, они изначально не заслуживали быть президентами.

Единственный парень, на которого я не жалуюсь, это Бенджамин Гаррисон, даже несмотря на то что он совершенно точно постоянно нарушает правила парка, например, разговаривая с посетителями о своей коллекции мечей, причем неясно, была ли коллекция мечей у самого Бенджамина Гаррисона или он просто говорит о себе. Но он всегда был более-менее добр ко мне, и я думаю, преданность должна чего-то стоить в этом беспощадном мире, потому что иначе что мы вообще здесь делаем?

И вот через неделю реализации моего трехстороннего подхода мистер Гупта вызывает меня к себе в кабинет.

– Я очень впечатлен твоими результатами в последнее время, – начинает он.

И я такой:

– Просто делаю свою работу.

А он:

– Ребята из главного офиса тоже очень впечатлены. Продажи сувениров с тобой резко выросли. Я хочу, чтобы ты знал, что нужные люди это заметили.

А я:

– Рад слышать, сэр.

– Ты относишься ко мне с уважением, – говорит он. – Ты относишься к этой работе с уважением. Не все здесь так делают.

И я такой:

– Не все?

Он такой:

– Знаю, все здесь хотят хорошо проводить время, но это работа, и сотрудники должны это понимать.

– Да, точно. Я всегда был с этим согласен на сто процентов, это работа и все такое.

– Не то чтобы мне нравилось быть плохим парнем, – говорит он. – Я знаю, все думают, что я зануда, но на меня давят со всех сторон, понимаешь?

И я такой:

– Ага, знаю, каково это.

А он:

– Ну, ладно, продолжай в том же духе.

В автобусе по дороге домой я впервые думаю о мистере Гупте не как о начальнике, но еще и как о живом человеке со своими чувствами. Мне интересно: когда он только заступил на должность руководителя парка, знал ли он, какой кучкой придурков окажутся президенты? Я знаю, что, хорошо работая, я делаю его жизнь проще, и даже несмотря на то, что делать жизнь мистера Гупты проще – это не та причина, по которой я хорошо работаю, я совсем не против такого побочного результата. Еще приятно, что мои усилия заметили, потому что так часто жизнь учит нас тому, что вокруг одно вранье и ничто из того, что ты делаешь, не имеет значения. Клево ощущать, что хоть в кои-то веки я могу взять под контроль свое будущее, особенно с учетом того, что Рамоне стало хуже и ей нужно провести несколько дней в больнице, чтобы понаблюдаться и, возможно, сделать операцию.

На следующий день я чувствую желание прийти пораньше, просто чтобы закрепить головокружительный успех – а еще потому, что оказалось, что без Рамоны дом – это какая-то лажа. Я сажусь на первый автобус, пока еще даже не рассвело, и, когда приезжаю в парк, единственные люди там – Амир из охраны и Эмика.

– Ты рано, – говорит она.

И я такой:

– Ага, извини. Я знаю, ты любишь побыть одна по утрам.

И она такая:

– Вообще-то это идеально, потому что я хочу тебя кое с кем познакомить. Помнишь, я говорила, что влюблена?

И тут я по-настоящему жалею, что приехал пораньше, потому что теперь понимаю, что к чему.

Она ведет меня в Особый Кабинет, Куда Никому Нельзя, и я такой:

– Эмика, я уверен, что нам нельзя здесь находиться.

А она:

– Все в порядке, никто не узнает; я это каждый день делаю.

В углу кабинета – прикованный к стене цепью Вадж’м Мадж’вхт, он встречает нас свирепым угрожающим взглядом и тяжело дышит.

– Привет, малыш, – говорит Эмика, и Вадж’м Мадж’вхт продолжает вести себя в своей манере, то есть сидеть на полу со свирепым угрожающим взглядом и тяжело дышать.

Я такой:

– А, это тот парень, в которого ты влюблена?

Эмика улыбается:

– Ты понимаешь, да?

Вадж’м хрюкает:

– Продолжительное препирательство… самоочевидно… Эбигейл!

Затем он садится на корточки и начинает строгать палку.

И я такой:

– Не пойми меня неправильно, я не всегда хорошо разбираюсь в людях, но мне он кажется вроде как настоящим монстром.

– Он не монстр! Я люблю его. Я даю ему целые луковицы, а он грызет их как яблоки.

И теперь я думаю: «Если Эмике нравятся такие парни, то у меня изначально не было шансов».

И Эмика такая:

– Я знаю, это сложно понять. Я тоже сначала его боялась, но у него правда глубокая душа и сердце десятерых. Правда, Вадж’м?

Вадж’м смотрит на нас и хрюкает:

– Надругательство над свободой – это жилки и кости, Эбигейл!

Эмика говорит:

– Верно, Вадж’м.

И я говорю:

– Знаешь, мы правда не должны быть в этой комнате. У нас могут быть большие неприятности.

И почему-то Эмика начинает плакать:

– Он знает, что не принадлежит этому миру, но он не виноват, что существует. Не он себя сделал в лаборатории.

И самое стремное, что я люблю Эмику еще больше, когда вижу, как сильно она беспокоится из-за другого парня, который даже не настоящий парень, скорее странная бесформенная солянка истории. Я хочу обнять ее, погладить по волосам и сказать, что все будет в порядке, но мы на работе, в конце концов, и у нас есть очень четкие правила касаемо приемлемых и неприемлемых прикосновений с тех пор, как Эйзенхауэр ущипнул за задницу девушку у прилавка с жаренными во фритюре Oreo.

– Просто сделай кое-что для меня, – говорит Эмика. – Посмотри ему в глаза и скажи мне, что не видишь того, что вижу я.

Я смотрю в его глаза и вижу любовь. Вижу ненависть и злобу. Вижу революцию, честь и бесчестие одновременно.

И я говорю:

– Да, он кажется славным парнем.

Он блюет в ведро.

– Мне страшно, – говорит она. – Белая дама постоянно говорит о новом мегапрезиденте, которого они разрабатывают. Больше. Умнее. Лучше. Когда этот новый парень будет готов, что случится с Вадж’мом?

И я такой:

– Я уверен, что они что-то предусмотрели.

И она такая:

– Ага, предусмотрели убить его.

– Ты не знаешь наверняка.

Она дрожит:

– Нет, я знаю. Они собираются убить его. Мы должны что-то сделать, мы не можем просто позволить им…

Видя ее волнение, монстр тоже начинает волноваться: он трясется и угрожающе рычит.

И я такой:

– Эмика, тебе нужно успокоиться. – Я делаю шаг в ее сторону, и Вадж’м начинает беситься по полной: краснеет, рычит и дергает свою цепь.

– ТИРАНИЯ И УГНЕТЕНИЕ, ЭБИГЕЙЛ, – ревет он.

И я такой:

– Что, бля, происходит?

Эмика говорит:

– Все в порядке, Вадж’м. Ш-ш-ш. Все в порядке. Я в безопасности; ты в безопасности.

И Вадж’м тихо скулит.

– Видишь, – говорит Эмика. – Он хочет меня защитить. Вот что такое любовь. А мы должны защитить его.

И я такой:

– А почему мы? Я и так по уши занят тем, что пытаюсь сохранить работу. Почему я должен участвовать во всем этом?

И она такая:

– Потому что у тебя доброе сердце.

И я такой:

– Ага, не уверен насчет этого. У меня определенно нет сердца десятерых.

И она говорит:

– Нет, но, может, двоих или троих.

И она улыбается сквозь слезы, и я думаю: «Как я могу отказать этим глазам?»

– Ты очень красивая, – говорю я.

Меня передергивает, как только я это произношу, потому что «Ты очень красивая» – это одна из фраз, которые нельзя говорить коллегам, это указано в кодексе поведения сотрудников парка, ну и вообще, довольно тупо так говорить девушке, которая так сильно любит другого мужчину – нет, десятерых мужчин в теле одного.

Но Эмика улыбается и говорит:

– Конечно. Я же влюблена.

Поэтому я такой:

– Ну, давай поглядим, что будет, но пока не делай ничего безумного, хорошо?

А она:

– Ага, конечно.

Мистер Гупта вызывает меня к себе в офис в мой обеденный перерыв. Белая дама из Фонда Фрэнка и Фелисити Филдингов тоже там, сидит и широко улыбается.

– Хорошие новости, – начинает он. – Мы очень довольны твоей работой над Честером А. Артуром.

И я такой:

– И правда хорошие новости. Спасибо!

А он:

– Ага. Но мы ликвидируем персонажа.

– Что?! Почему? Как тогда люди узнают про закон Пендлтона о реформе государственной службы?!

И белая дама улыбается и говорит:

– «ФилдингКорп» создает нового гибридного президента. Мы примерно в неделе от завершения работ.

Мистер Гупта говорит:

– Когда новый гибрид приступит к работе, мы подыщем тебе другую роль. Мы думали, может быть… Джимми Картер?

И я думаю: «Божечки, я перехожу в высшую лигу. Однако я не полагал, что новый президент-монстр будет готов так скоро. Это плохая новость для нынешнего президента-монстра и любой влюбленной в него женщины».

И мистер Гупта такой:

– Кстати, пожалуйста, не говори никому о нашем разговоре. Эта информация, как ты понимаешь, требует аккуратного обращения.

И я такой:

– Да, непременно, ага.

Этим же вечером я навещаю Рамону в больнице и выкладываю ей все.

– У меня такое ощущение, что Эмика вот-вот сделает что-то необдуманное, – говорю я, – но у нее такое чистое и доброе сердце.

И Рамона такая:

– Ну, не знаю, звучит так, как будто у этой телки не все дома. Думаю, ты на нее просто запал.

А я:

– Может быть… но что, если она права и Вадж’м правда в опасности?

И Рамона такая:

– Ага, хороший аргумент, я об этом не подумала. Ладно, делай, что говорит смазливая телка.

– Но, с другой стороны, мистер Гупта – тоже хороший парень, и не хочется врать ему, особенно если он дает мне повышение.

И Рамона говорит:

– Ага, да ты в интересном положении, как говорит наш гинеколог. О, я знаю, как тебе поступить!

– Как?

И она говорит:

– Просто подумай… кого ты играешь, еще раз?

И я говорю:

– Ну, Честера А. Артура на данный момент, но на следующей неделе меня переведут на Джимми Картера.

И она говорит:

– Ух ты, окей. Просто подумай, что бы сделал Честер А. Артур и/или Джимми Картер?

– Откуда мне, блядь, знать? Им никогда не приходилось сталкиваться с таким дерьмом.

– Окей, я собираюсь ложиться, думаю, завтра меня ждет еще одна операция.

И я такой:

– Еще одна? Почему?

И она такая:

– Не знаю, я уже сбилась со счету. Может, в прошлый раз один из хирургов забыл во мне свое обручальное кольцо и теперь надеется его достать. В любом случае расскажи мне, чем все кончится.

Я думаю о совете Рамоны. На самом деле, если бы Честер А. Артур когда-нибудь оказался в такой ситуации, вероятно, он подлизался бы к начальству и рассказал мистеру Гупте, что у Эмики тайный роман с мутантом, прикованным к стене в кабинете белой дамы. Честер А. Артур всегда делал подобное дерьмо – в смысле, не точно такое же, но похожее.

С другой стороны, Джимми Картер кажется добряком, и мне кажется, что он бы скорее берег секрет своей подруги, так что, наверное, если я буду Джимми Картером, мне стоит поступать как Джимми Картер.

На следующий день я прихожу на работу, а там полиция.

– Что происходит? – спрашиваю я.

И Бенджамин Гаррисон такой:

– Вадж’м смылся.

И я такой:

– Да ну?

Гаррисон говорит:

– Амир пришел сегодня утром, а Мигель вообще не в себе. Они думают, что его чем-то накачали. Это все довольно ржачно.

– Почему ржачно? – спрашиваю я.

И он весь такой:

– Да потому что парк нормально работал до того, как все эти богатенькие технари начали играть в Бога. Так им и надо. Нельзя заменить настоящих людей искусственными.

И я такой:

– Скажи это своей секс-кукле размера XL.

И он говорит:

– Это совершенно другое.

Всех по одному вызывают на разговор с мистером Гуптой и белой дамой.

– Ты что-нибудь знаешь? – спрашивает мистер Гупта.

И я такой:

– Я никогда ничего ни о чем не знаю.

Белая дама наклоняется ко мне, такая:

– Ты понимаешь, что это была собственность компании, верно? Этот гибрид стоит сотни тысяч долларов.

И я такой:

– И он стоил своих денег, да?

И мистер Гупта такой:

– Ладно, ну, если что-нибудь услышишь, дашь нам знать?

А я:

– Ага, конечно.

Я выхожу из кабинета мистера Гупты и поворачиваю направо в Гардероб.

Эмика стоит там с натянутой улыбкой, пока полиция осматривает ее вещи.

– Эй, можно тебя на секунду?

И Эмика такая:

– Нет, не сейчас.

– Может, типа, выйдешь наружу на минутку, мне надо с тобой поговорить, – говорю я.

И Эмика такая:

– Правда, неподходящий момент, но я с удовольствием поговорю с тобой попозже.

В этот момент у меня звонит телефон. Это мама. Я выхожу, чтобы ответить.

– Где тебя носит? – начинает она.

– Я на работе, мам, у меня тут…

– Окей, ну, я просто хотела сказать, что у твоей сестры сегодня операция, а тебе плевать.

– Мне не плевать, мам. Мне вообще не плевать.

Но она не закончила.

– Тебе совершенно плевать на рак твоей сестры, – продолжает она.

И я такой:

– Не говори так. Не произноси это слово.

– Какое слово? Рак? Это то, чем она болеет, – ты это знаешь, ведь так?

– Да, мам, я знаю, но болезнь Рамоны – это как солнце, окей? Я не могу смотреть на нее прямо.

А она:

– Ну, тебе придется смотреть на нее прямее некуда, потому что она может умереть…

И я говорю:

– Она не умрет, мам. Врачи знают, что делают.

– Она может умереть, – продолжает мама, – и ты проживешь остаток жизни, зная, что не мог быть с ней, потому что тебе надо было «работать».

И я говорю:

– Почему ты говоришь это таким тоном? «Работать». Это не «работать», это работать, ясно? Это моя работа. Я не могу не ходить на работу. Сейчас все очень нестабильно. И я сталкиваюсь с проблемами, которые ты не можешь даже…

– У твоей сестры операция, и ей очень страшно.

И я такой:

– Хочешь устроиться на работу? Потому что если нет, то кто заплатит за эту операцию?

А она:

– Ты знаешь, что я не могу работать из-за того, что руки трясутся.

И я говорю:

– Я знаю, мам. Можешь, пожалуйста, передать трубку Рамоне?

Я бреду к аттракционам и задерживаюсь у Тира Мак-Кинли.

Рамона берет трубку и говорит:

– Жаль, что тебя тут нет. Мама ведет себя как ненормальная.

И я говорю:

– Мне тоже жаль. Как ты? Мама говорит, ты напугана?

И Рамона говорит:

– Не, ты же знаешь, мама любит паниковать. Со мной все будет нормально.

А я:

– Я ей так и сказал!

И я слышу, как мама на другом конце провода говорит:

– Почему ты думаешь, что неуязвима? Ты даже не понимаешь, насколько это серьезно.

А я:

– Она что, пытается тебя напугать?

И Рамона смеется:

– Ага, мам, почему ты пытаешься меня напугать?

Я встречаюсь глазами с Амиром из охраны, он стоит по другую сторону аллеи с аттракционами, а потом начинает идти на меня.

И я такой:

– Слушай, мне пора, но я тебя люблю, окей?

И Рамона говорит:

– Ага, ага, я знаю.

Я кладу трубку и такой:

– Привет, Амир, горячий денек, да?

И он такой:

– Ты вчера довольно рано пришел.

И я говорю:

– Амир, не знаю, что ты думаешь, но…

И он меня перебивает:

– Чувак, монстр был здесь, когда я ушел с работы вчера, и его уже не было, когда я пришел сегодня. Что происходит на смене Мигеля – не моя проблема, и я не собираюсь ворошить это дерьмо без причины.

И я такой:

– Я тоже не хочу ворошить дерьмо, чувак. Да вообще это мое правило номер один: не вороши дерьмо.

И Амир такой:

– Ага. Я просто говорю это, потому что ты всегда нормально со мной общался. Не знаю, в какую странную историю ты попал, но, если они не получат никаких зацепок из бесед с сотрудниками, они посмотрят записи с камер наблюдения и тогда узнают, кто в какие кабинеты ходил.

И я такой:

– Ой, бля.

– Ага. Я просто думаю, если бы я был на твоем месте, я бы сыграл на опережение и сдал настоящего виновника, пока еще можно.

—

Выясняется, что парк откроется как обычно, а полиция тем временем продолжит расследование, поэтому нам всем нужно пойти в Гардероб, а затем рассредоточиться по своим стартовым позициям. Я встаю у Моста в Светлое Будущее, но не могу сконцентрироваться.

Я пишу эсэмэску Эмике: «Что, черт возьми, происходит?»

И она отвечает: «Клянусь, я понятия не имею».

Копы все еще рыщут по территории, но мистер Гупта переодел их, чтобы не встревожить гостей. В Гардеробе есть дополнительные костюмы, потому что парк всегда готовит запасные варианты в годы выборов, на случай победы каждого кандидата. Поэтому сейчас по парку молчаливо, как призраки, скользят парни вроде Доула, Дукакиса и Ромни.

В какой-то момент ко мне подходит семья, чтобы сфотографироваться. Отец радостно взволнован: «Нам сказали подойти поговорить с вами о законе Пендлтона о реформе государственной службы».

Я понятия не имею, о чем он говорит.

В обед приходит эсэмэска от мамы. В нем говорится: «Приезжай сейчас же».

Я звоню ей, но она не отвечает.

Я звоню снова, но она не отвечает.

Я тайком выбираюсь из парка, пряча свой костюм и гигантскую голову Честера А. Артура за кустами у входа в Трамвайчик по Дороге Слез[27], и прыгаю в автобус в больницу, где встречаю врача у двери в палату Рамоны.

Я такой:

– Что происходит?

А доктор:

– Ну, у нас классическая ситуация: есть хорошая и плохая новость. Хорошая в том, что операция прошла успешно, плохая в том, что теперь она не просыпается.

А я:

– В смысле, не просыпается? Вы хотите сказать, что она умерла?

– Нет, что вы, нет! Она просто в коматозном состоянии.

– В коме?!

– Да, но я уверен, что мы устранили источник ее симптомов, так что, если она проснется, с ней все будет в порядке!

И я такой:

– ЕСЛИ?!

Потом он заговаривает меня всякими умными докторскими словами, которых я даже не понимаю, показывает мне какие-то таблицы и рентгеновские снимки и заканчивает все фразой:

– Как я уже сказал, операция прошла успешно.

– Но она в коме.

И он такой:

– Да.

– Если моя сестра в коме, я бы не сказал, что операция прошла особо, блядь, успешно.

А он:

– Вижу, что вы расстроены. Мы отслеживаем состояние вашей сестры и проинформируем вас, если будут…

Прямо в этот момент у него звонит телефон, и он такой:

– Извините, должен ответить. Моя дочь вот-вот узнает, в какой колледж она поступила, и это все очень волнительно. – Он берет трубку и такой: – Алло? Принстон?! Это потрясающе! – и уходит.

Я стучу в дверь, и мама просачивается в коридор.

Я такой:

– О чем ты думала, когда трубку не брала?

А она:

– Где ты был? Ты должен был быть здесь.

– О, ты думаешь, если бы я был здесь, доктора сказали бы «О, тогда давайте постараемся, чтобы она не впала в кому»? Думаешь, все из-за меня?

И она такая:

– Ты прав. Глупо с моей стороны. Наверное, хорошо, что ты так и не пришел.

А я говорю:

– Извини, мам. Окей? Ты права. Прости меня. Доктора еще что-нибудь сказали?

– Нет. Никаких новостей. Мне ничего не говорят.

– Ну, ты мне скажешь, если что-нибудь изменится, верно?

А она:

– Зайди в палату. Посиди с ней.

– Я не могу туда зайти, – говорю я. – Я не могу видеть ее в таком состоянии. Когда она проснется, я вернусь.

И мама такая:

– А что, если она больше не проснется? Что, если она умрет?

И я такой:

– Ну, если она умрет, тогда неважно, увижу я ее сейчас или когда она умрет, правильно?

И мама такая:

– Да что с тобой?

И я такой:

– Мне нужно вернуться на работу, мам.

Я пытаюсь тайком проскользнуть обратно в парк, но мистер Гупта меня замечает.

– Где тебя носило? – говорит он.

И я такой:

– Извините, моя сестра…

И он такой:

– Это не лучший день для этого, ты понимаешь? Вадж’ма Мадж’вхта все еще не могут найти, сейчас очень неподходящее время, я не хочу, чтобы всем казалось, что я не могу уследить за своими президентами.

И я говорю:

– Послушайте, особенность Вадж’ма в том, что он трехметровый клон-мутант, сшитый из разных президентов. У меня есть ощущение, что он вернется. Может, нам всем не стоит так сильно паниковать. Это не вопрос жизни и смерти.

– Это именно что вопрос жизни и смерти, – говорит мистер Гупта. – Меня из-за этого уволят. Я все вложил в этот парк. У меня семья. Ты должен это понимать. Если ты что-то знаешь, хоть что-нибудь, пожалуйста, скажи мне.

И я такой:

– Слушай, мужик, никто мне здесь ничего не рассказывает.

Я едва успеваю вернуться на свою позицию у Моста в Светлое Будущее, как вижу чувака с незнакомой гигантской головой на другом конце реки, жестом призывающего меня подойти поближе.

Вероятно, это Эл Гор.

Я отвечаю жестами: «Кто, я?»

И он отвечает жестами, типа: «Да, подойди сюда».

Я спешу к нему и думаю: «Блядь, теперь мне надо отвечать на кучу вопросов полиции, и это, возможно, попадет в какое-нибудь досье – моя мама отложит кирпичей, когда узнает. Может, из-за этого мне придется позвонить юристу, но ведь я не знаю никаких юристов, и я определенно не на это подписывался, когда подавал заявку на должность президента».

Но Эл Гор ничего не говорит. Вместо этого он жестом показывает, что я должен следовать за ним. Он ведет меня к Панамскому Каналу, крытому водному аттракциону – мы закрыли его пять лет назад из-за того, что некоторые роботы-персонажи оказались неуместными с этической точки зрения.

Мы проходим через черный вход, и я различаю там силуэт спящего Вадж’ма Мадж’вхта, приютившегося в кустарнике, и слышу, как он бормочет во сне:

– Двойственность… Бататы…

Я поворачиваюсь к Элу Гору и такой:

– Слушай, чувак, не знаю, как он здесь оказался, но я не имею к этому отношения.

Эл Гор снимает свою гигантскую голову. Это Эмика.

– Какого хуя? Почему ты мне написала, что не знаешь, где он?

Эмика такая:

– Ты не думаешь, что они отслеживают нашу переписку?

– Слушай, это полное дерьмище. Вадж’м – крайне ценная собственность компании.

– Он не собственность, ясно? Нельзя владеть человеком!

Я взрываюсь:

– При этом большинство Вадж’ма владело людьми!

Она закатывает глаза и говорит:

– Это было лет двести назад.

А я говорю:

– Здесь повсюду камеры. У нас обоих будет супердохуя проблем, типа, с секунды на секунду.

Эмика качает головой:

– Эти штуки не работают; их повесили, чтобы пугать народ.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я была в кабинете охраны! Единственные мониторы, которые у них есть, подключены к камерам на входе и выходе из парка, поэтому мы так и не ушли.

– Еще не поздно, – начинаю я. – Если ты признаешься Гупте сейчас, если именно он вернет Вадж’ма ребятам из «ФилдингКорп»…

И Эмика кричит:

– Вадж’м не вернется в «ФилдингКорп»!

И Вадж’м пробуждается от сна и рычит своим могучим ревом.

И я такой:

– Эй, ш-ш-ш, будь, блядь, потише. Как думаешь, как долго у тебя получится здесь его тайно держать?

А Эмика:

– Ну, я надеялась, что ты сможешь мне помочь. У тебя есть фургон, верно?

А я:

– Нет, у меня нет фургона.

А она:

– Я была уверена, что у тебя есть фургон.

А я:

– Нет, я езжу на автобусе.

А она:

– Почему я думала, что у тебя есть фургон?

А я:

– Я вообще не понимаю, почему ты думаешь то, что думаешь! – Но потом я вспоминаю и сразу же ненавижу себя за то, что говорю это вслух: – У Гаррисона есть фургон.

Глаза Эмики расширяются:

– У какого Гаррисона?

– У Бенджамина Гаррисона. Он там держит свою секс-куклу.

И она такая:

– О боже, ты поговоришь с ним? Мне нужен фургон.

– Почему бы тебе самой с ним не поговорить?

– Я с ним не дружу так, как ты! Пожалуйста, президент Артур! Ты поговоришь с Бенджамином Гаррисоном ради меня?

Мне это никогда раньше не приходило в голову, но, мне кажется, Эмика даже не знает моего настоящего имени.

И я говорю:

– Ага, я сведу тебя с Гаррисоном, но больше не вмешивай меня в это, ладно? Я не хочу иметь ничего общего с твоими планами, я не хочу о них знать и не собираюсь в них участвовать, окей?

И она говорит:

– Ага, просто помоги мне достать фургон, и я больше никогда тебя не побеспокою.

Поэтому я говорю с Гаррисоном, и сначала он такой:

– Почему я должен помогать ей? Эта высокомерная сучка всегда относилась мне как к чокнутому. А теперь ей нужен мой фургон с секс-куклой? Ну и кто теперь чокнутый?

И я такой:

– Просто представь себе, что ты в фильме про Людей Икс. И Вадж’м – мутант, на которого охотятся, а ты – супергерой и должен его спасти.

Гаррисон думает над этим, а затем говорит:

– Окей, но вот мы засунем его в фургон – и что дальше?

И я такой:

– Не знаю, поговори с Эмикой. Я не хочу в это ввязываться.

А он:

– Мне захватить мечи?

Я возвращаюсь на свое место и просто пытаюсь быть Честером А. Артуром. Думаю о том, что, чем бы это все ни закончилось, это, наверное, последний раз, когда я представляю Честера А. Артура, и, если честно, это вызывает у меня смешанные чувства. Я думаю о том, как настоящий президент Артур дерьмово, должно быть, себя чувствовал на съезде после принятия закона Пендлтона о реформе государственной службы, когда его собственная партия даже не выдвинула его на переизбрание. Я чувствую себя немного виноватым за то, что брошу президента Артура, как и все остальные до меня, но также все больше и больше я думаю, что, типа, в мире политики ты должен сам о себе заботиться, потому что не то чтобы кто-то еще будет это делать.

Внезапно с другого конца парка раздается сильный грохот и визг колес фургона. Что это, стрельба? Толпа пробегает мимо меня, но я стою как вкопанный у Моста в Светлое Будущее, потому что, как я сказал ранее, забочусь о себе сам и все такое.

Мне звонит Эмика, и я не отвечаю.

Мне звонит Гаррисон, и я не отвечаю.

В конце концов, когда ты в костюме, тебе нельзя использовать телефон. Правила парка.

Через несколько минут Бьюкенен неторопливо проходит мимо и говорит: «Эй, приятель, мистер Гупта хочет видеть тебя у себя в кабинете. Белая дама тоже».

Я собираюсь туда, но потом думаю: «Это глупо».

Поэтому я ухожу из парка.

Я сажусь на автобус в больницу и выключаю телефон.

Я не включаю телефон целыми днями и сижу с Рамоной, пока она в коме.

Я разговариваю с ней, пою ей песни, а в промежутках разговариваю с мамой. Я говорю маме, что все будет хорошо, что Рамона любит ее и ни за что не оставит, что Рамона – сильная. И я наконец-то понимаю, почему мама хотела, чтобы я был здесь.

В какой-то момент я засыпаю, и меня будит мягкий крик:

– Эй! Проснись, дурень!

Это Рамона, она слабо улыбается. И она такая:

– Ты что, собираешься весь день проспать? По коням.

– Ты давно очнулась?

И она говорит:

– Не знаю. Несколько минут назад?

Я оглядываюсь:

– Где мама?

И Рамона такая:

– Не знаю, чувак. Я только что проснулась. Мне теперь за всеми следить?

Я нажимаю кнопку сбоку ее кровати, которая вызывает доктора.

И она такая:

– Эй, кстати, что случилось со всей фигней на работе?

А я:

– М-м, не думаю, что там все срастется.

Она говорит:

– Тебе же нравилась эта работа.

И я говорю:

– Не, не так уж.

И она говорит:

– А что стряслось с девчонкой, которая тебе нравилась? И с монстром? И с новым монстром, которого они собирались привести?

И я говорю:

– Не знаю. Говорю тебе, я был здесь.

И она говорит:

– Ты был здесь все время, пока я спала? Тебе не обязательно было это делать.

– Нет, – говорю я, – я не был тут. Я приехал слишком поздно. Но мама была здесь. Все время.

Рамона улыбается и говорит:

– Ага, вот такая она сумасшедшая.

И я говорю:

– Ага.

И я думаю о том, что любить кого-то – это вроде как быть президентом, в том плане, что это тебя не меняет, ну, не так чтобы. Но это раскрывает еще больше тебя в тебе.

В пятницу 18 июля мы закрыты

В пятницу 18 июля мы будем искать близости.

Мы будем очень близки в пятницу 18 июля. Всего одну ночь я буду держать твое лицо в своих ладонях и целовать тебя быстро, а затем медленно, и снова быстро, и мы почувствуем ту самую невероятную связь, и мы расскажем друг другу всё.

В пятницу 18 июля мы будем кормить друг друга ягодами, бормотать старые полузабытые скаутские песни и будем смеяться над тем, что было время, вроде бы совсем недавно, когда мы еще даже не были знакомы, и чем мы только думали, не знакомясь друг с другом, кого мы дурачили, зачем понапрасну тратили время?

Сидя на моей кровати, вспоминая происхождение шрама в форме месяца на своей коленке, ты будешь бурно жестикулировать, а я буду наблюдать, как искры от сигареты танцуют, будто мерцающие светлячки, мечтающие поселиться в шлейфе скинутой нами одежды.

«Я хочу узнать тебя до конца», – прошепчу я в каждую трещинку твоего тела, будто это и правда возможно. Мы придумаем созвездия из родинок на наших бедрах, целые мифологии давно погибших древних цивилизаций.

«Ты знал, что я умею жонглировать?» – спросишь ты, и я скажу: «Покажи».

Все остальные ночи станут только репетицией к пятнице 18 июля, мы должны были быть готовы. Все неуловимо подталкивало нас к этому моменту – если бы я не опоздал на поезд, если бы ты не переехала по работе, только представь себе.

«Я не хочу, чтобы наступало завтра, – вздохнешь ты, и одна слезинка скатится по твоей щеке, пока ты горько смеешься над тщетностью этого чувства. – Хочу, чтобы всегда была пятница 18 июля».

И когда наступит утро, наша любовь, как кучка жучков, в страхе расползется подальше от солнечного света. Мы оденемся, стоя лицом к стене, будем в спешке искать свои телефоны, снова станем незнакомцами.

И мы поймем, что пятница 18 июля, как и все остальные дни в истории, была лишь мгновением, двадцатичетырехчасовым миражом, чем-то, что случилось однажды и больше никогда.

И эта печальная правда поглотит нас практически полностью.

Приносим извинения за ниудобства.

Слова благодарности

Прежде чем я сам написал книгу, создание книги всегда представлялось мне очень одиноким занятием, в отличие от неистовой работы над телесценариями, совместного написания пьес или амбициозного и безрассудного предприятия по созданию надписей в небе конденсационными следами от самолета. Возможно, это утверждение верно для большинства книг – ведь я написал всего одну, – но этой конкретной книги не существовало бы без помощи многих умных и добрых людей (и я говорю сейчас не о себе), которым я очень благодарен.

Прежде всего я бы хотел поблагодарить Тима О’Коннелла и Анну Кауфман из Knopf. Я не смог бы пожелать себе лучшей кнопфанды, которая подбадривала бы меня, обменивалась со мной идеями и деликатно ограждала от худших порывов время от времени, спрашивая: «А мы уверены насчет этого?»

Я бы также хотел поблагодарить нашего выпускающего редактора Риту Мадригал, литературного редактора Нэнси Тэн и корректоров Тришу Вайгэл и Лоуренса Краусера. Процесс редактирования был дорогой открытий, на которой я понял, что очень мало знаю о том, как правильно переносить слова. (Основной мотив этих благодарностей: спасибо, что помогли мне выглядеть не таким тупым.)

На момент написания этих строк еще неясно, насколько горячо я должен благодарить пиарщиц Нимру Чохан и Мэдисон Брок, а также маркетологов Джулианну Клэнси и Эмили Вилкерсон, потому что результаты их труда еще не видны, но если вы читаете сейчас эту книгу, значит, они отлично справились со своей работой, и я благодарен им!

Еще эта книга очень красивая! За это я должен поблагодарить дизайнера обложки Тайлера Комри и верстальщицу Кассандру Паппас.

Множество людей читали эти рассказы и делились со мной своим мнением. Я бы хотел особенно поблагодарить Каролин Дамон, Дэна Мойера, Стефани Стааб, Шери Нив, Джессику Хемпстед, Линдси Мейзел, Сюзанну Ричардсон, Наташу Варгас-Купер, Джули Бантин, Лоррейн ДеГраффенрейдт, Октавию Брэй, Карен Джозеф Адкок, Бэки Боб-Ваксберг и Амалию Боб-Ваксберг. Я уверен, что есть еще множество замечательных людей, которых я забыл упомянуть, как и множество ужасных людей, которых я опустил намеренно, поэтому, если вы не видите здесь своего имени, будьте уверены, что вы принадлежите к одной из этих двух групп.

Я бы хотел повести себя очень по-голливудски и поблагодарить своих агентов, особенно Молли Глик и Рэйчел Раш из CAA и Джоэла Задака из Artists First, за то, что помогли этим рассказам обрести дом.

Весной 2017 года некоторые из этих рассказов были прочитаны вслух со сцены театра Upright Citizen Brigade в Лос-Анджелесе. Если вы когда-нибудь будете работать над сборником рассказов, я очень рекомендую выступить с ними, чтобы посмотреть, что работает; это невероятно помогает. Продюсером этого события стала Лоррейн ДеГраффенрейдт, а рассказы были прочитаны невероятно талантливыми Натали Моралес, Бароном Воном, Уиллом Бриллом, Эммой Гэлвин и Кейт Берлант. Спасибо всем, кто помог мне сделать это выступление, и всем, кто его посетил.

Я в неоплатном долгу перед моими великолепными учителями, которые побуждали меня писать в старшей школе и колледже, особенно перед Джимом Шелби, Полом Данлапом, Рейчел Лури, Чиори Миягава и Домиником Тейлором.

Я хотел бы поблагодарить свою семью, ближайших родственников, дальних, а также метафорических, за годы любви и поддержки.

Наконец, я хотел бы поблагодарить свою жену. Примерно половина рассказов была написана до нашего знакомства, а половина – после, и я убежден, что, если их расположить в том порядке, в котором они были написаны, вы смогли бы точно определить момент, когда мое сердце стало целым.

Об авторе

Рафаэль Боб-Ваксберг – создатель и исполнительный продюсер сериала «Конь БоДжек», выходящего на Netflix. Это его первая книга.

Примечания

1

В рассказе упоминаются реально существующие торговые сети, рестораны, аптеки. – Здесь и далее примечания редактора.

2

Персонаж комиксов DC, альтер-эго Супермена.

3

Рассказ «Пропущенная пересадка» был впервые опубликован в разделе «Missed Connections» на сайте Craigslist 6 августа 2013 года.

4

В оригинале – «Missed Connection»: выражение обозначает не только «пропущенную пересадку», но и жанр объявления, с помощью которого пытаются найти понравившегося незнакомого человека. Впервые рассказ был опубликован в 2013 году на сайте электронных объявлений Craigslist в разделе «Missed Connections».

5

Жанр мексиканской народной музыки.

6

Магазин дизайнерской мебели и декора, в котором, в частности, продаются реплики культовых предметов разных эпох и стилей.

7

Индейский народ.

8

Шива – в иудаизме недельный траур по ближайшим родственникам.

9

Пиво (исп.).

10

Объединение студентов в американских колледжах или университетах.

11

Сеть парков развлечений.

12

Район Сан-Франциско.

13

Cowbell (англ. коровий колокольчик) – ударный музыкальный инструмент.

14

Созвучно “Why not take all of me”, строчке из популярной джазовой песни “All of Me”. Шутка про оливки также фигурирует в названии бургера дня в мультсериале «Закусочная Боба» (10 сезон, 1 серия).

15

Одно из самых высоких зданий Сан-Франциско.

16

Американская народная песня, ставшая популярной в версии группы Rednex.

17

Название популярной песни. Впервые прозвучала в мюзикле “St. Louis Woman” в 1946 году. Автор музыки – Гарольд Арлен, текста – Джон Мерсер.

18

Перевод сделан старшим лейтенантом В. П. Пидоренко.

19

Юридический колледж престижного Калифорнийского университета в Беркли.

20

Law School Admission Test – вступительный тест для юридических вузов.

21

Американская сеть фастфуда, специализируется на горячих сэндвичах.

22

Здесь и далее упоминаются президенты США.

23

Бродвейский мюзикл 1976 года, в его названии фигурирует фактический адрес Белого дома.

24

«Новый курс» – введенная администрацией Рузвельта программа по преодолению Великой депрессии

25

Игра для двух игроков с мячом, прикрепленным к шесту веревкой.

26

Праздник, посвященный освобождению рабов в США.

27

Дорога, названная в память о насильственном переселении американских индейцев.

28

Рассказ «Мы, ученые мужи» был впервые опубликован в журнале WHAT YOU DO | EAT A PEACH в 2009 году, а впоследствии – в журнале CATAPULT 10 сентября 2015 года.

Content

Рафаэль Боб-Ваксберг
Тот, кто полюбит все твои трещины

Свидание складывается

Короткие истории

Самое СЧАСТЛИВОЕ И ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЕ СОБЫТИЕ

Пропущенная пересадка, – М-Ж

Гид по достопримечательностям Нью-Йорка

Мы, ученые мужи

Правила табу

Таковы факты

Ужин с человеком, который тебя бросил

Руфус

Правила табу

Подающие надежды

Переедь на другой конец страны

ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, НА ЧТО ПОХОЖИ СПЕКТАКЛИ?

Стихи поэзии

Максимально среднестатистическая

Еще больше тебя в тебе

В пятницу 18 июля мы закрыты

Слова благодарности

Об авторе

Примечания